Дафна Дюморье

Путь к вершинам, или Джулиус

Daphne du Maurier

JULIUS

Copyright © Daphne du Maurier, 1933

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. В. Матвеева, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

© Издательство АЗБУКА®

* * *

Часть первая

Детство

(1860–1872)

Первым его побуждением было протянуть руки к небу. Белые облака казались такими близкими – бери и гладь эти создания, что так чудно́ скользят в синем просторе небес.

Они плыли прямо над головой, почти касаясь ресниц, – всего-то и надо ухватиться за лохматый край, и облака станут твоими, навеки будут принадлежать тебе. Какой-то голос нашептывал: мол, скорей хватай и тащи вниз. Он протянул к ним руки и позвал их, но облака не послушались. Они уплыли, равнодушные и бесстрастные, будто их и не было; ветер унес их вдаль, как клубы белого дыма, возникшие из ниоткуда и исчезнувшие в никуда, подобно тому, как растворяется в воздухе парок от дыхания.

Почему? Он не понимал. В его глазах отразилось капризное недоумение, личико сморщилось в извечной гримасе, которая бывает и у младенца, и у хмурого старичка, а откуда-то из глубин его существа вырвался протяжный горестный крик – отчаянный плач новорожденного, который сам не ведает, чего он хочет; старое как мир обращение земного к небесному: «Кто я? Откуда пришел? Куда иду?» Первый в жизни плач и последний в жизни стон. Вдох ребенка и вздох старика.

Белые облака исчезли, но тут же с самого края в узкий детский мирок вплыли новые; гримаска вновь сменилась выражением надежды – надо просто еще раз протянуть руки и позвать. Неудача ничему его не научила, в его взгляде читался все тот же вопрос. Едва родившись, он уже требовал ответа, который будет теперь искать до последнего мгновения жизни, подобной яркой искорке, взметнувшейся в холодный воздух.

Джулиус Леви родился в Пюто́, бывшем в ту пору маленьким городком, скорее даже деревней, на берегу Сены. Улица, на которой стоял дом Джулиуса – теперь там дымят высокими трубами огромные заводы, – во времена его детства звалась рю Жан-Жак. То была извилистая мощеная улочка, сбегающая далеко вниз по склону холма к большаку на Париж. Вдоль нее кривились, почти соприкасаясь друг с другом, серые унылые лачуги; в мрачные комнаты с трудом проникал свежий воздух.

В последнем доме, столь же скособоченном и пагубном для здоровья жильцов, как и все остальные, было две комнатушки и каморка размером едва ли больше шкафа. Этот дом принадлежал деду Джулиуса, Жану Блансару. В нем он жил со своей дочерью Луизой и зятем, Полем Леви. За домом простирался заросший бурьяном пустырь, куда жители квартала выливали помои и выбрасывали мусор. Его никогда не вывозили, по пустырю рыскали бродячие собаки и кошки – тощие, изможденные животные, которые охотились ночью и будили жителей пронзительными голодными воплями.

Днем на куче мусора играли ребятишки. Они катались с нее, копались в отбросах и нечистотах в поисках «сокровищ» и нередко натыкались на всякие съедобные остатки – пол-яблока, засохшую краюшку хлеба, сырную корку, – которые запихивали в рот, повизгивая от удовольствия, смакуя недозволенную пищу.

Научившись ходить, Джулиус тоже стал играть на этой куче. Кулачком он выбивал крышки из старых консервных банок, засовывал в них нос и слизывал с краев остатки содержимого, а потом, почесываясь, хитро косился по сторонам – нет ли рядом такого же маленького охотника до банок, который только и ждет, когда он, Джулиус, зазевается.

Постепенно, согласно естественному ходу событий, Джулиус из пугливого комка плоти и нервов превратился в маленького человечка со своими ощущениями и рассудком, умеющего пользоваться органами чувств и начинающего осознавать, что вокруг него родные лица, а лачуга, улица и сам Пюто – его дом.

Наступал час ужина, все усаживались за стол. Джулиус, с повязанной вокруг шеи салфеткой, распахивал черные глазки, когда мать ставила перед ним миску дымящегося супа. После Джулиус съедал несколько кусочков чесночной колбасы с дедовой вилки, кусочек сыра с материного пальца и, наконец, отпивал вина из стакана деда. Когда малыш, смешно качнув головой, закатывал глаза, старик хохотал так, что трясся весь стол. В понимании Джулиуса все это означало покой и изобилие – и то, что он сидит за столом, сытый и напоенный, и то, как, почти засыпая на своем стульчике, ощущает запах еды, питья, табака и, будто сквозь туман, слышит голоса матери и деда – людей, каждый из которых часть его самого и друг друга.

И вот, когда его голова уже клонилась на грудь и мать брала его на руки, чтобы отнести в постель, дверь снова открывалась и в дом входил отец – бледный, худой и молчаливый человек с такими же, как у Джулиуса, черными глазами и волосами и с длинным острым носом. Миру и покою в семье тут же наступал конец, мать и дед становились другими. Дед бранился и ворчал, вздергивая плечами, а мать принималась визгливо кричать, жалуясь на то на се; их голоса заполняли всю комнату, но звучали теперь совсем по-другому.

Отец, похожий на тощего волка, молчал, не обращая на них внимания. Он спокойно ел в углу, своей невозмутимостью приводя жену и тестя в ярость, после брал с полки флейту и какое-то время сидел, покачиваясь в кресле-качалке, – глаза закрыты, на лоб спадает прядь черных волос. Иногда он смотрел на плачущего от усталости Джулиуса в испачканном передничке и, обнажая зубы в странной улыбке, похожей на волчий оскал, бросал деду и матери:

– Хотите из него скотину тупую сделать, обжору, поросенка? Чтобы он как животное жил?

Они таращились на него, багровея от возмущения: дед от удивления едва не ронял трубку изо рта, мать, задрав подбородок, выковыривала булавкой от броши застрявший в зубах кусочек мяса.

– Чего суешься, куда не просят? – ругалась она. – Что, ему и поесть уже нельзя, бедняжке? Права, что ли, он такого не имеет? Кто за еду его платит? Скажешь, ты, что ли?

К ее голосу тут же присоединялся громогласный дедов, и на отца выливался поток грубых, язвительных насмешек:

– Сиди и помалкивай там в своем углу и отродье свое оставь в покое. Кто ж мы все, как не животные, а, дурачина? Сам-то не по-звериному, что ли, с его матерью лежал? И не оттого ли дитя народилось? Пусть научится и животу угождать, и не только ему, как его папаша в свое время.

Он разражался хохотом, вновь сотрясая стол, и заходился в кашле. Дочь хлопала его по спине, а он плевал в миску.

– Ну тебя, – махала рукой дочь, и грудь у нее колыхалась от смеха. – Старикан бесстыжий.

Они переглядывались – раскрасневшиеся великаны со светлыми волосами и голубыми глазами, до нелепости похожие друг на друга. Мать снова напихивала себе в рот чесночной колбасы, дед пил, причмокивая, – с мокрого подбородка на рубаху стекала тоненькая струйка вина.

– Жид, – ухмылялся старик, махая вилкой в сторону зятя. – Жид несчастный.

Поль Леви вытягивал ноги, снова закрывал глаза и, поднеся к губам флейту, извлекал из нее причудливый жалобный звук – тот прорезал воздух, будто крик, рожденный в лесной глуши. Джулиус, сидя на коленях у матери, полусонно таращился на отца – такого бледного и странного в свете свечи, – и ему казалось, что это его, Джулиуса, песня, его крик, которые вместе с отцовским лицом растворяются и исчезают, и сам Джулиус тоже. Музыка проникала в душу, баюкала, унося в дальние дали, что существуют лишь во сне, но исчезают с приходом дня, и он понимал, что это какое-то волшебство, понятное лишь ему и отцу. Потом Джулиуса, уже не видящего ничего вокруг, блуждающего где-то в заветном городе, переносили в постель, а когда он просыпался среди ночи, из каморки доносился оглушительный дедов храп, и никакого заветного города уже не было. Повернувшись на бок, Джулиус искал утешения у большой материнской груди – она была такой осязаемой и настоящей, в отличие от тихой музыки, растворившейся в воздухе; неподвижная, обмякшая фигура на другом краю кровати была уже не чародеем, который обращался к нему и понимал его, а всего лишь спящим отцом, горемычным евреем. Улыбнувшись, Джулиус сворачивался калачиком под боком у матери – ее привычное тепло нравилось ему больше, чем непонятный шепот из сна. Многое тогда озадачивало его детский ум, вот и отношения между этими двумя родными ему людьми казались чем-то непостижимым.

Понятнее всех был дед. Этот краснолицый широкоплечий великан присутствовал в каждом дне Джулиуса, и он был самым что ни на есть земным человеком. Он воплощал в себе торжество жизни и все разнообразие ее красок и удовольствий – еды, питья, смеха, пения. На фоне смутных образов, теснившихся в детском уме Джулиуса, он казался великолепной фигурой невообразимой величины. Даже когда его, пьяного до бесчувствия, укладывали на постель в каморке, умывали и раздевали, как гигантского ребенка, он нисколько не утрачивал своего величия. Подобравшись к кровати, Джулиус глядел на растянувшегося перед ним деда, навсегда запечатлевая в памяти его «портрет». То был не дед, а божество в заляпанной синей блузе и залатанных бархатных брюках; его огромная, крепкая ладонь розовела на белой простыне, как сочный кусок мяса, а от дыхания, вырывавшегося изо рта протяжными вздохами, пахло вином и хлебом.

Дед был богом, дед был самой жизнью.

Его храп тоже казался музыкой, но более явственной и привычной, чем жалобный стон флейты; зычный голос деда, его ругательства, смех, неуемное веселье, порожденное собственным словесным бесстыдством, были для Джулиуса что хлеб насущный. Мать тоже участвовала в этом празднике жизни. Ее смех, тепло ее тела, прикосновение рук доставляли удовольствие. Она наполняла мир красками и движениями, и все же что-то связывало ее с отцом, но что – Джулиус не понимал. Отец будто бы влек ее из мира, полного жизни, в свой заветный город – играл ей на флейте, и она послушно следовала за ним. Днем он был несчастным евреем, безродным – хуже дворняги, – ни на что не годным Полем Леви, который не мог заработать и су, жил за счет тестя, не имел родины и самим своим существованием оскорблял по-настоящему живых людей. Дед, Жан Блансар, жил, и мать, Луиза Блансар, жила, а отец, Поль Леви, не жил – он был евреем.

А вечером он брал в руки флейту. Мерцал огонь свечи, затихал смех, смолкали звон посуды, голоса, и наступала тишина.

Дед терял божественный ореол и становился Жаном Блансаром, старым дурнем, который клевал носом в своем углу, мать – растрепанной пышнотелой женщиной, а не властной хозяйкой дома, которая чуть что заходилась визгливой руганью. Отец же теперь был не евреем, Полем Леви, но тем, кто нашептывает таинственные слова, кудесником, который зовет за собой, бледным и недвижным ликом красоты, что страдает в ночи, духом, чьи невидимые руки открывают ворота в заветный город.

Эти образы никак не складывались у Джулиуса воедино: вот взгляд отца встречается со взглядом матери в странной ночной тиши, вот он, малыш Джулиус, лежит рядом с ними в постели, отец что-то тихо говорит, мать так же тихо отвечает – они словно два человека из какой-то другой жизни, а днем мать – правительница и госпожа – злится на худого и бледного горемыку-отца, который лишь молча пожимает плечами, склоняясь над книгой, беднягу, который не может постоять за себя, еврея днем и властителя мира ночью.

Джулиус стал бояться самого слова «еврей».

– Еврей, – фыркала мать, когда хотела его отругать. – Жиденок. Копия папаши. Ты не мой сын сегодня.

А когда дед был в дурном расположении духа, он хватал его за темный, гладкий локон, щипал за острый нос и хлопал по бледным щекам, чтоб разрумянились.

– Жид, – грохотал он при этом. – Вонючее еврейское отродье. Евреем зачат, от еврея рожден. Ты не Блансар никакой, ты Леви.

Заслужить звание настоящего Блансара было для мальчика пределом мечтаний, а посему он громко смеялся, подражая деду и матери, широко расставлял ноги, как дед, выпячивал грудь и, торжествующе глядя на отца, показывал ему нос и фыркал:

– Еврей. Ты еврей.

Дед подхватывал Джулиуса с пола, его широкие плечи вздымались от смеха. Он качал мальчика на ноге, а мать стояла рядом, уперев руки в бока. Рот ее был набит леденцами, которые она рассасывала, а потом давала ребенку. Тот кричал от восторга и отворачивался, чтобы не видеть странного бледного лица в углу. Отец ничего не говорил, только смотрел на него горящими черными глазами, отчего Джулиусу становилось стыдно.

Он хорохорился перед отцом, желая доказать, что он Блансар, а не Леви и не еврей, но детской своей душой понимал, что ничего у него не выйдет. Смеется и грубит он впустую, и ничего он не докажет; он сам, дед и мать – грубые, скотоподобные существа, и от стыда за поведение – свое и их – у него горели щеки, а победителем всякий раз выходил отец – отстраненный, молчаливый, презрительно раздувающий ноздри.

– Пусти, деда. Я устал. Не хочу больше, – капризничал Джулиус.

На душе у него было тяжело от стыда, в животе – от конфет. Его спускали на пол поиграть. Когда никто не смотрел, он подбирался к отцу, сидящему на лавке в углу, прижимался к его колену и ждал, что тот, как обычно, погладит его по голове. Обнимая отца за ногу, он глядел на него снизу вверх и терялся в странных глубинах темных глаз, уносясь в другой мир, куда путь Блансарам был заказан.

Временами такое настроение нападало на него без всякого повода, и тогда он сидел, упершись кулаком в подбородок и глядя куда-то перед собой.

– Чего замечтался, негодник? – сердилась мать.

– Иди сюда, поиграем, – звал дед.

Но они ничего не могли с ним поделать.

– Отстаньте, не хочу играть, – огрызался он, чувствуя свое превосходство, зная, что Блансары – обыкновенные люди, а он другой, выше их, он, как отец, смотрит на этот жалкий мир с презрением, он тот, у кого есть мечты, красота, волшебство, кто, очарованный тишиной, живет в заветном городе. Он – Леви, еврей.

После того как Джулиусу минуло четыре года, его представление о жизни стало с каждым днем усложняться. До сего времени она состояла из еды, питья, ругани, ласки, сна, но теперь ему открылся ее истинный смысл: каждый делает что-то, что можно купить и продать. Пять дней в неделю Блансары торговали на ярмарке[1], и Джулиус усвоил, что благодаря этому у него есть одежда, еда и теплая постель. Теперь ярмарка занимала самое большое место в его мыслях, она была больше жалкой лачуги в Пюто; ярмарка означала саму жизнь, мир, «страну» за мостом. Пять раз в неделю Джулиус просыпался в полночь – отец натягивал брюки, а мать что-то говорила ему шепотом, заслоняя глаза Джулиуса от света свечи; потом на улице слышался цокот копыт, стук колес повозки по булыжной мостовой и тяжелая поступь деда. Тот ходил туда-сюда, чтобы согреться, свистом успокаивал лошадь, дышал на руки и покрикивал в закрытое окно:

– Ты идешь, Поль? Пес ленивый. Лежебока – оставь уже в покое жену.

Вскоре свечу задували, отец осторожно, чтобы не споткнуться, выходил из комнаты, через какое-то время повозка с грохотом катилась вниз по дороге, а дед щелкал кнутом, покрикивая на лошадь. Джулиус снова закрывал глаза и прижимался к матери, радуясь, что она осталась с ним. Он знал, что дед с отцом поехали в Ле-Аль[2] за товаром. Ле-Аль был загадочным местом, куда Джулиуса никогда не брали, и ночью он спросонья удивлялся отсутствию отца в постели и тишине в дедовой каморке.

– Где все, мама? – шептал он.

– В Ле-Аль уехали, малыш. Спи давай, – бормотала она сонно, прижимая его к себе.

Вставали до рассвета, когда небо было холодно-серым. Мать, не умывшись, торопливо одевалась, накручивала на палец светлые кудряшки, оправляла юбки и, накинув поверх шерстяного платья теплую шаль, засовывала ноги в войлочных тапочках в деревянные башмаки. Джулиусу на платьице надевали черное пальто, а сверху плотно обматывали шарфом до самого носа, чтобы в рот не попадал холодный воздух.

Остальной его наряд составляли черные башмаки и шерстяная шапочка, натянутая на уши. Если мать замечала на лице Джулиуса грязь, то оттирала ее наслюнявленным носовым платком. Одевшись, они выходили на улицу. Одной рукой Джулиус держался за руку матери, а в другой нес кусок хлеба, который ел на ходу. Голые ноги синели от холода, как и кончик носа, но под шарфом было тепло. Стуча деревянными башмаками по замерзшей грязи, мать и сын быстрым шагом спускались с холма и выходили к большаку; от дыхания в морозный воздух поднимался легкий пар. Они переходили мост над серой бездонной Сеной и, когда Джулиус уже еле переставлял ноги в больших тяжеленных башмаках, подходили к длинным торговым рядам на авеню Нёйи. Ряды ларьков тянулись вдоль тротуара, уходя в бесконечную даль. У края дороги стояли друг за дружкой подводы; лошади зарывались носами в мешки с сеном, торговцы снимали с повозок товары и, тяжело нагруженные, ковыляли к прилавкам.

Вскоре Джулиус с матерью подходили к ларьку Блансаров. Джулиус выпускал материнскую руку и бежал погладить ноги лошади, которая помахивала хвостом и мотала головой так, что звенели бубенцы на сбруе.

Потом из-за ларька выныривал дед – рот набит какой-то снедью, рукава блузы закатаны выше локтей.

– А, это ты, чертенок! – восклицал он и, подхватив внука на руки, поднимал его повыше, чтобы тот мог потрогать лошадиные уши.

Отец раскладывал товар – невзрачная фигура в белом переднике и черной шапочке, сидящей на самой макушке, двигалась вдоль прилавка. Мать почти сразу отталкивала его и принималась ловкими и умелыми движениями перекладывать все по-своему, одновременно браня мужа за неумелость:

– Да кто ж так еду продает? Болван какой, тварь жалкая. Всему-то тебя учить надо!

Она вопила, а отец уходил в другой конец прилавка, ничего не говоря, только ноздри его раздувались. Он брал возившегося под прилавком Джулиуса на руки, сажал его на высокую бочку и набрасывал ему на ноги пальто, потом, едва заметно улыбнувшись, проводил длинным худым пальцем по щеке сына.

Джулиус сидел выше всех, подобрав под себя ноги и похлопывая руками в варежках друг о друга, чтобы согреться. Скоро все товары разложат, и он будет голодными глазами разглядывать лежащие перед ним лакомства и вдыхать аппетитные ароматы, посылающие волну приятного предвкушения по всему телу. О, этот запах ярмарки! Все здесь было чудом, навсегда оставшимся в детской памяти. Вот гладкая горка сливочного масла, огромные ломти пахучего сыра грюйер с маленькими дырочками, покрытые красным воском головки голландского сыра, желтого на разрезе, сочный камамбер, мягкие сливочные сыры с выпячивающимися из тонкой обертки краями; корзина яиц – коричневых, белых, крапчатых. На соседнем прилавке красовались пучки ароматной зелени, кочаны цветной капусты, похожие на огромные цветы, плотные вилки́ белокочанной, брюссельская капуста, морковь, рыжая и шершавая, как руки деда; белые упругие стебли сельдерея, яркие и ароматные пучки лука-порея с зеленоватыми головками и мелкие бурые картофелины, пахнущие землей.

Напротив стоял ларек с уложенными плотно друг к другу колбасами: красно-коричневыми, серыми, черными; тонкими, закрученными в кольца колбасками, толстыми сардельками, рулетами толщиной с детскую руку и тонкими рулетиками – жирными, багровыми, сдобренными чесноком. Чуть поодаль на белом прилавке сверкала чешуей рыба со скользкими мокрыми плавниками и окровавленным ртом, пахнущая соленым морем. Еще дальше на железном крюке висела говяжья туша, источающая резкий запах сырого мяса, рядом лежали красно-бурая дряблая печень и бычья голова со странно раскрытым в мертвом оскале ртом. Откуда-то пахло шелками, шерстью, коврами, мехами. На фоне толпы ярким пятном выделялась маленькая девочка с букетиками мимозы и фиалок. Пыль мощеных улиц, бледное солнце, проглядывающее сквозь серые облака, холодный ветер, несмолкающий хор голосов – все это сливалось и смешивалось воедино, превращаясь в сумятицу звуков, запахов, красок. До восседающего на бочке Джулиуса долетали одновременно и запах сигаретного дыма, и аромат грюйерского сыра, и раскатистый смех деда, размахивающего руками, и пронзительный голос матери, заворачивающей фунт масла в белую бумагу.

Дед был прирожденным торговцем; он стоял у прилавка и вглядывался в лица обступивших его покупателей. Его голубые глаза при этом хитро поблескивали, губы растягивались в ухмылке, и вот уже какая-нибудь женщина оборачивалась и улыбалась ему в ответ. У него для каждого находилось словечко. Кому-то кивнет, с кем-то пошутит, кому-то что-то шепнет. Покупатели толпились у его прилавка, покупали то, что он советовал. Он мог в шутку потеребить край шали у старушки, а та кокетливо улыбалась ему беззубым ртом, или послать воздушный поцелуй темноглазой девушке, у которой из-под нижней юбки виднелись стройные лодыжки.

Мать тоже улыбалась покупателям. У нее были мелкие светлые кудряшки, крошечные серьги, ямочки на щеках, полная колыхающаяся грудь. Заметив, что какой-нибудь молодой человек в сдвинутом набок картузе ошивается рядом и не сводит с нее глаз, она с вызовом его спрашивала:

– Ну, берете что-нибудь?

День набирал силу, крики торговцев звучали все громче, людской гомон становился оглушительным, снедью пахло все сильнее. Народ теперь почти не приценивался, а покупал спешно и беспорядочно, одни покупатели вытесняли других – сумки распухали от свертков, руки рылись в кошельках в поисках монет. Джулиуса спустили с бочки, и теперь он играл под прилавком. Временами ему попадались обрезки сыра, и он тут же засовывал их себе в рот. Он, как собачонка, вынюхивал еду, шнырял глазами по сторонам, чутко прислушивался и подмечал, что время идет, цены снижаются, что дедов голос стал хриплым и натужным, а улыбки матери – натянутыми, что волосы ее растрепались, а когда она поднимает руки, чтобы поправить шпильки в волосах, то под мышками у нее темнеют мокрые пятна.

Мальчик замерз и устал, но едва ли страдал от голода, потому что нахватался обрезков и очистков. Теперь вся эта суета и шум безмерно его утомляли, утратившая новизну картинка больше не радовала, еда казалась неаппетитной и испорченной.

Дед с матерью – эти шумные крикливые Блансары – действовали ему на нервы. Он топал вглубь ларька, где отец пересчитывал деньги, и дергал его за штанину, просясь на руки. Тщательно завязав мешочек с монетами, отец относил Джулиуса в повозку, и тот засыпал на старом пальто, положив голову на ящик.

Просыпался он в полдень. В морозном воздухе странно и гулко раздавался звук церковного колокола, его звон подхватывали колокола в других церквях. Джулиус подползал к краю повозки и высовывался наружу.

От рынка через авеню тянулся ручеек последних покупателей – закутанные в шали, втянувшие головы в плечи, они казались черными жуками, разбегающимися по мощеной мостовой. Торговцы уносили остатки товара, разбирали прилавки, сворачивали навесы.

Куда-то, звонко щебеча, спешила стайка разрумянившихся мальчиков в пальто и картузах. Движение замыкал толстый угрюмый священник с выпирающим из-под рясы животом и шныряющими по сторонам маленькими глазками.

С неба падали мягкие белые снежинки. Они таяли на ладонях Джулиуса, а он подставлял им лицо, чтобы почувствовать на щеках мокрое и пушистое прикосновение. Небо полнилось снегом. Он падал из тяжелых облаков, похожий на клочки бумаги, в странной тишине покрывая улицу и неразобранные ларьки, заслоняя авеню, один конец которой вел к мосту, а другой – расширялся и уходил за холм к дальним воротам.

Джулиус смотрел, как падают снежинки, слушал мерный звон колокола; вереница мальчишек и священник окончательно исчезли на боковой улочке, лошадь нетерпеливо переминалась с ноги на ногу у края булыжной мостовой, мимо прогрохотала чья-то повозка. Джулиус все еще чувствовал запахи ярмарки, усталость прошла, но ей на смену пришел голод.

– Мама! – кричал Джулиус. – Мама, я домой хочу.

И вот – собрана последняя корзина, закрыт последний короб, все усаживаются в повозку, готовые к возвращению в Пюто. Джулиус восседает на ко́злах рядом с дедом, позабыв про голод, нетерпеливо стуча ногами по передку и выпрашивая кнут.

– Кнут, деда, кнут, деда! – кричит он.

Лошадь тяжело трогается с места, и повозка катится к мосту, туда, где сквозь падающий снег смутно виднеется лента Сены.

Когда Джулиус немного подрос, ему позволили торговать на рынке. Он был сметлив и умел убеждать покупателей.

Зорким взглядом он сразу же подмечал сомнение на лице проходящей мимо покупательницы и трогал ее за руку.

– Зачем идти дальше, мадам? У нас хороший товар – не прогадаете.

Женщина улыбалась, глядя на бойкого мальчугана.

– Слишком дорого. Мне такое масло не по карману, – качала она головой, плотнее запахиваясь в шаль.

Джулиус пожимал плечами и с презрением отворачивался.

– Все, что дешевле, – вообще не масло, а дрянь. Хотите отравиться – пожалуйста.

Женщина снова качала головой, с сожалением глядя на огромный кусок ярко-желтого масла.

– Даже нищий найдет двадцать сантимов детишкам на еду, – бормотал Джулиус, и женщина начинала выуживать из кошеля монеты.

– Ну ладно, ладно, давай фунт.

– Благодарю, мадам, благодарю.

Джулиус заворачивал масло, уже забыв о ней, и снова пытливо вглядывался в лица покупателей.

– Подходите, подходите! – кричал он. – Уснули все, что ли? Одного су жалко?

Стоявший за его спиной дед давился от смеха, а потом принимался ворчать:

– Теперь так и будет. Пожалей глотку, мой бедный мальчик. Никому с деньжатами расставаться неохота, все из-за этой войны чертовой.

– Но есть-то всем надо, война не война, а желудок еды требует, – нетерпеливо замечала мать.

Раскрасневшись, она стояла за прилавком, уперев руки в бока, – ее донимали жара, пыль и мухи.

Торговля шла плохо. Люди боялись тратить деньги, покупали по чуть-чуть и старались побольше сэкономить. И все из-за вшивых пруссаков. Никто не знал, когда кончится война и что вообще происходит. Во времена Республики[3] жилось чуть лучше, чем при императоре.

Продавцам на рынке хотелось только, чтобы цены стали прежними, качество и количество товаров были привычными, а самое главное – чтобы покупатель отбросил недоверие и увереннее раскрывал кошель.

– Да пусть все эти правительства к чертям катятся, – усмехался Жан Блансар. – Во всем они виноваты. Людям есть надо, чтобы жить, важнее этого нету ничего. Ну же, мадам и месье, подходите, кошельки опустошайте, брюхо набивайте. Грядут добрые времена. Ха! Смеетесь? Вот вы, прелестница в алой нижней юбке. Над чем смеетесь? Вам разве маслица не надобно хорошего, чтоб оставаться кругленькой да пухленькой? Надо? Так идите сюда, подешевле продам, больно уж улыбаетесь хорошо. Что? Не хотите? И сыра не надо? А чего вы хотите, душечка, цветочек мой? Ну, подите вон в овощной ряд, купите морковки. – Он стоял, скрестив руки на груди и гордо подняв голову, – вся его огромная фигура выражала уверенность и превосходство: у него и цены сходные, и товар – лучший на рынке. А те, кому что-то не нравится, пусть идут куда хотят и травят себя чем угодно. Все равно потом к нему вернутся. Вон как та крошка в красной юбке ему улыбается…

– Передумали, красавица? Сыр – это вам не морковка. Вот, берите полфунта. Чего вам еще показать? О, уж я-то знаю чего…

Девушка чуть ли не убегала, зардевшись, а он гоготал, подмигивая приятелю-мяснику из лавки напротив.

– Все они одинаковы, так ведь? Знаю я их. Эх, до чего торговля плоха нынче, что за жизнь пошла! Подходите, мадам и месье, подходите и поглядите. Ничего лучше не найдете. Что, рук у вас нет, что ли? Ртов нет?

Джулиус поглядел на деда и улыбнулся. Какой же он сильный и важный! Возвышается над всеми. Да все остальные продавцы на рынке в сравнении с ним жалкие карлики, а от него так и веет силой и здоровьем. Седые волосы, голубые глаза, румяное лицо… Не верится, что ему уже шестьдесят пять. Сидящий в углу ларька худой и поникший отец с ним уж точно не сравнится. Джулиус выпятил живот и скрестил руки на груди. Он же Блансар, ну и что, что ему всего десять лет.

– Подходите, подходите! За погляд денег не берут. А вы, месье, чего голодными глазами на корзину с яйцами смотрите? Вас что, паралич разбил, что вы даже руку в карман сунуть не можете? Яйца только что из-под кур, пятнадцать су десяток… Да, мадемуазель, это самое лучшее масло во всем Париже. Зачем мне вас грабить и обманывать? Попробуйте, мадемуазель, это масло сбито специально для молодых девушек, таких как вы, – свежее, вкусное… Нет, я не нахальный и не маленький – я хорошо в товарах разбираюсь… Возьмете фунт? Благодарю, мадемуазель. – Джулиус вскидывал подбородок, как дед, и подмигивал сыну мясника.

Ему нравилось, что вокруг смеются, хлопают его по плечу и говорят, что он тот еще плутишка.

«Я – Блансар. Я – Блансар».

Ему нравились и запахи ярмарки, и вид прилавков, и знакомые крики. Вот сыр, лук, морковь, колбасы, печень, мясистые перезрелые сливы; платок синего шелка, пестрый ковер, звякающая нить зеленого стекляруса, белая пыль булыжной мостовой, грохочущая мимо повозка. Ветер гонит по улице клок соломы вперемешку с обрывками бумаги, слышен чей-то смех, мимо проходит, покачивая бедрами, полногрудая женщина, рабочие в синих комбинезонах и клацающих сабо улыбаются темнокожей девушке с золотыми сережками. Голубое небо, белые облака…

«Я счастлив. Счастлив!» – думал Джулиус, накрывая ладонями горстку монеток, таких круглых, маленьких и звонких – его собственных.

«Всегда ли будет так? Будет ли в жизни что-то другое? Состарюсь ли я когда-нибудь?»

Он закрывал глаза – так полнее дышалось, лучше чувствовались запахи и твердые края монеток.

«Что приятнее на ощупь? – думал он. – Твердые звонкие монеты или теплая шерстка моей кошки? Кто нравится мне больше всех? Чего я хочу больше всего на свете? Зачем я вообще родился?»

В его фантазии грубо вторгался дедов голос:

– Чего замечтался, лодырь этакий? Кто не работает, тот не ест. А тот, кто не ест, не вырастет большим и сильным. Ты же хочешь стать настоящим мужчиной?

Джулиус вновь вставал за прилавок, высматривал, взвешивал, заворачивал…

Так прошло много дней, похожих друг на друга, а потом наступило утро, которое, впервые в жизни Джулиуса, началось по-другому. В семь утра дед с отцом вернулись домой, а не поехали сразу на ярмарку. На узкой улочке раздался стук копыт, к дому подкатила порожняя повозка. Уже одевшаяся мать бросила застегивать крючок на нижней юбке и высунулась в окно. Джулиус встал рядом с ней.

– Что такое? – изумилась мать. – Вы почему здесь… – Она осеклась, потому что Поль Леви безучастно пожал плечами, а Жан Блансар, раскрыв рот, по-детски удивленно смотрел на нее большими голубыми глазами.

– Нас не пустили, – развел он руками. – Кругом солдаты, одни солдаты. В Ле-Але охрана, никого внутрь не пускают – солдаты со штыками стоят. В Нёйи, Курбевуа и Булони[4] – да во всех деревнях – все от пруссаков бегут, дома побросали. Солдаты ничего не говорят. Знаем только, что заставы под охраной, а скоро все ворота в Париже закроют. Никого не впустят и не выпустят. Кругом солдаты, повсюду. Никто не знает, что творится и чем все закончится. – Он разразился проклятиями в адрес правительства, солдат и жителей Парижа в целом. – Что ж они нас в покое никак не оставят?! – вопрошал он. – На что мы им сдались? Нам-то какое дело до этих чертовых войн? Как жить-то теперь? Что же будет с нами? С Джулиусом что будет?

Мать все так же стояла у окна, нахмуренная, озадаченная. Она смотрела то на мужа, то на отца, нервно сплетая и расплетая пальцы.

– Не понимаю, – сказала она. – Зачем суетиться и бежать куда-то? Мне пекарша вчера сказала, что пруссаков прогонят. Не понимаю.

Отец слез с повозки и, не обращая внимания на многословную ругань старика, подошел к окну и положил руку на плечо матери.

– Не бойся, – сказал он. – Не будем бояться, что толку. Жена пекаря солгала. Париж со всех сторон закрывают – пруссаки идут на Версаль.

Он говорил спокойно, с расстановкой, не повышая голоса, но Джулиусу было ясно: эти слова он не забудет никогда, они останутся с ним навеки, застынут в его сознании огромными ледяными буквами. «Пруссаки идут на Версаль». И даже когда голос отца затих и они с матерью просто стояли и растерянно смотрели друг на друга, Джулиусу казалось, что он видит, как, растянувшись длинной шеренгой, к Пюто подходят враги в остроконечных шлемах и серых мундирах; звуки тяжелых шагов впечатываются в камни мостовой, сталь штыков сверкает на солнце. А народ уже собирался кучками на перекрестках и крылечках домов, люди бегали туда-сюда, зовя друг друга, в воздухе звенел детский плач.

Где-то далеко слева, за фортом Мон-Валерьен[5], за Медонским лесом, идет враг, гулкой поступью сотрясая землю; откуда-то из-за холмов доносится приглушенный грохот канонады, похожий на раскаты грома в летний день. Вскоре начнется осада Парижа.

С каждым днем деревни пустели, люди целыми семьями уезжали в Париж. По мосту тянулась нескончаемая вереница повозок, не смолкал грохот колес по булыжной мостовой.

– Вчера пекарь отправил жену и сыновей в Бельвиль[6] к своей кузине, – сказала мать. – Говорит, в предместьях оставаться опасно.

– Сегодня угольщик заколотил свой дом, – добавил отец. – Нашел кого-то, кто приютит его семью в Отёй[7]. За крепостными стенами спокойнее будет.

– Прачка из дома на углу завтра уезжает, – сообщил Джулиус. – Сын ее сказал утром. К родне на Монмартр едут. А собаку тут оставят с голоду подыхать. Кто ее кормить будет? Можно я, дедушка?

В это мгновение душу каждого терзали одни и те же вопросы: «А как же мы? Когда нам ехать? И куда?»

Жан Блансар смотрел, как односельчане толпой спускаются к Сене, идут по мосту, неся на плечах узлы со скарбом, ведя за руку детей.

– Бегите, бегите, болваны трусливые! – кричал он. – Прячьтесь в своем Париже. Я родился в Пюто, и отец мой родился в Пюто, и всем вшивым пруссакам, вместе взятым, не прогнать меня из родного дома.

И так он долго стоял и смотрел им вслед: руки скрещены на груди, картуз сдвинут на затылок, во рту сигарета.

Неожиданно из форта Мон-Валерьен раздавался пушечный залп, точно где-то рокотал гром. Дед вынимал сигарету изо рта и ухмылялся, тыча пальцем в сторону холмов.

– Слышишь? – спрашивал он. – Там, в крепости, им покажут. Уж они этих варваров прогонят, к дьяволу. Мы им покажем, да? Пусть приходят хоть все сразу, пруссаки вонючие.

Вот уж нет, никто не заставит его уехать. Он останется в Пюто, пока земля под ногами не начнет взрываться. Его слепое упрямство передалось дочери. Она не станет бросать свой дом и нажитое добро, она из Блансаров, она не боится!

– У меня есть ружье, – говорил дед. – Дядьки моего, что при Аустерлице сражался. За ружье возьмусь, если пруссаки сюда заявятся. Мой дом они не получат, ни кирпичика, ни камешка им от него не достанется.

Джулиус помогал деду чистить ружье, натирал ствол промасленной ветошью, а сам думал: «А вдруг пруссаки наши деньги заберут? Надо бы в мешки спрятать да закопать».

Ежедневные поездки в Ле-Аль и ярмарка в Нёйи остались в прошлом. Блансары жили тем, что продавали овощи с огорода немногим оставшимся жителям Пюто и окрестных деревень. Был только октябрь, а еды уже не хватало; пренебрегая опасностью наткнуться на прусских солдат, Жан Блансар каждое утро колесил на повозке по деревням и торговался с крестьянами, живущими в хибарках на жалких клочках земли, за переросшие кочаны капусты, семенной картофель, палых лошадей или старых овец.

Джулиус ставил силки на птиц, удил рыбу.

Все шло к тому, что скоро придется искать мясо не на продажу, а чтобы прокормиться самим.

В любой день пруссакам могло взбрести в голову начать штурм Парижа, и тогда по пути на мост Нёйи они маршем пройдут через Пюто, сжигая и круша все на своем пути.

– Нас тоже убьют? – спрашивал Джулиус. – Хоть мы и не солдаты и воевать не можем?

Ему не отвечали. Никто не знал ни как долго можно оставаться в Пюто, ни что принесет вечер.

В один из дней Джулиус с дедом ехали в повозке по большаку. Оставив позади Пюто и Курбевуа, они направились в лежащий за холмом Нантер. Колеса то и дело проваливались в ухабы, повсюду были лужи и грязь; в бледном небе светило размытое солнце, в лужах отражался кусочек небесной сини и лохматое облако.

– Но-о! Но-о! Красавица моя! – покрикивал дед, щелкая кнутом; лошадь прядала ушами и принюхивалась.

Стояла студеная осенняя пора. Джулиус дышал на руки, чтобы согреться.

– В Нантере мяса добудем, – сказал дед. – Там у одного парочка крепких мулов была. Мяса много получится, в крепости за них хорошую цену дадут.

– А может, он не захочет их резать, – возразил Джулиус. – Кто станет убивать животных, которые служили ему верой и правдой?

– Время сантиментов прошло, мой мальчик, – сказал дед. – Как только деньги увидит, так сразу всю живность свою порешит. Я лучше его торгуюсь. Он крестьянин, не знает ничего. А я мясо втрое дороже продам.

Повозка катилась по лужам, разбрызгивая грязь. Солнце проглянуло сквозь серые тучи и осветило седую дедову голову. Он улыбнулся, щелкнул кнутом и запел, раскачиваясь из стороны в сторону:

Bismarck, si tu continues,

De tous tes Prussiens il n’est restera quère;

Bismarck, si tu continues,

De tous tes Prussiens il n’est restera plus[8].

Дед упивался солнцем, утренней свежестью и морозным воздухом.

– Вот закончится война, уж мы развлечемся, да, Джулиус? Скоро вырастешь, в долю тебя возьму на рынке. Станешь большим и сильным, настоящим Блансаром. А я уж стариком буду, но все равно много чему тебя научу. Вот уж повеселимся, да? Всех обдурим.

– Да, дорогой дедушка.

– Ты уж меня не забывай, когда я немощным стану. Будешь ведь мне рассказывать, что тебя злит, что радует, и когда захочется бежать и кричать, и с девушками когда гулять начнешь?

– Да.

– Хорошее утречко сегодня, Джулиус. Солнце и морозец. Дыши полной грудью, мальчик мой. Отец вот твой странный тип. Сидит со своими мыслями да музыкой, ему наплевать на все это. А ты научись жизнь всем телом чувствовать, малыш: и смеяться, и петь, и сытно есть, и брать все, что пожелаешь. Да не раздумывай лишку.

– Я не знаю, чего хочу, дедушка.

– Да пока-то не знаешь, откуда тебе знать, малец ты еще. Подрастешь, вот уж тогда!.. Знаешь, чего скажу? Жизнь – это большая игра. Никому не давай себя обдурить. Всегда выходи победителем, всегда!

– Выгода задаром, выгода задаром, – пропел Джулиус.

– Ладно, ладно, смейся над стариком, птенец несмышленый. В один прекрасный день глянешь на небо, расправив плечи, надуешь кого-нибудь на сотню су, деньги в карман – а сам к какой-нибудь красотке. Такова жизнь, Джулиус… И скажешь себе: «Дед Блансар знал меня, он бы понял».

– Правда, что ли, я так сделаю? – рассмеялся мальчик.

Дед снова щелкнул кнутом и, вскинув голову, запел:

С’est là qu’est l’plan de Trochu,

Plan, plan, plan, plan, plan,

Mon Dieu! Quel beau plan!

C’est là qu’est l’plan de Trochu:

Grâce a lui rien n’est perdu![9]

– Сможешь ли ты в шестьдесят пять лет сказать, как и Жан Блансар, что хорошо пожил? Где ты окажешься, сынок, с твоими черными глазками и еврейским личиком? Чего достигнешь?

– Дай кнут. Я тоже хочу щелкнуть.

Джулиус дернул поводья, лошадь затрусила вверх по склону, а дед откинулся на спинку козел, сложив руки на груди и покуривая трубку.

Они уже спустились с холма и свернули налево к Нантеру, но тут далеко впереди показалось облачко белой пыли, взбитой множеством копыт или ног. Одна повозка так бы не напылила. А еще слышался далекий гул голосов – навстречу им двигалась масса странных чужих людей. Лицо деда побагровело, глаза сузились, он тихонько выругался.

– Что это там? – спросил Джулиус, но тут же все понял и, не дожидаясь ответа, вернул поводья деду.

Дед развернул повозку в сторону Пюто.

– Если нас заметили…

Не договорив, он стеганул кнутом, на этот раз не по воздуху, а по крупу лошади.

Повозка понеслась по ухабам, седоков швыряло из стороны в сторону. Старая лошадь мчалась галопом, прижав уши. Джулиус непрестанно оглядывался.

– Они нас догоняют, дедушка!

Облако пыли приближалось, уже стало видно конных солдат во главе с командиром, который отдавал какие-то приказы и махал рукой.

Жан Блансар усмехнулся.

– Ну же, давай, красавица! – крикнул он лошади и всучил поводья Джулиусу. – Держись середины дороги и не оглядывайся.

Мальчик повиновался.

– А ты что будешь делать?

– Пальну по ним.

Дед достал из повозки старое ружье.

Грохот копыт приближался, слышались громкие возгласы, топот множества ног, кто-то прокричал: «Halte, halte!»[10]

– Гони, дружок, гони шибче дьявола! – рассмеялся дед.

Потом вскинул старый мушкет на плечо и выстрелил.

Звук выстрела напугал лошадь. Не чувствуя слабых детских рук на поводьях, она закусила удила и рванулась вперед.

Повозка тяжело дрогнула и накренилась в одну сторону, потом в другую, увлекаемая вперед обезумевшим от страха животным.

– Не смотри на меня, дурачок, правь посередине! – Дед снова вскинул ружье и выстрелил. – Ага, подстрелил гада вонючего, подстрелил! – вскричал он.

И тут вдруг откуда-то сзади раздался еще выстрел. Грохот копыт приближался. Джулиус обернулся на деда – у того текла кровь из глаза.

Мороз пробежал по спине Джулиуса.

– Тебя ранили, – прошептал он и зарыдал.

– Домой гони, дуралей, в Пюто, – произнес дед.

Раздался новый выстрел, и кровь залила ему все лицо, пачкая блузу. Это был уже не дед, а кто-то совсем не похожий на человека, весь из разорванной плоти и струящейся крови. Он выпрямился в повозке во весь рост и потряс кулаком в воздухе. Потом поднял старое ружье, снова выстрелил и, откинув голову, закричал громовым голосом:

– Ну же, давайте, попробуйте мне кишки выпустить, пруссаки вшивые!

Ружье выпало у деда из рук, он упал ничком в придорожную канаву и умер.

А маленький еврейский мальчик, побелев от ужаса, припал к поводьям, пытаясь сладить с обезумевшей лошадью. Его швыряло из стороны в сторону в вихляющейся повозке, и он не видел ничего, кроме пыли и летящих из-под копыт камней. Косые струи неожиданно начавшегося дождя хлестали его по щекам, по глазам, смывая кровь с рукава. Он не слышал ничего, кроме собственного голоса, отчаянно звенящего в морозном воздухе:

– Пруссаки идут… пруссаки… пруссаки!

И вдруг – отец смотрит ему в глаза и что-то ласково шепчет; мать, с падающими на лоб волосами, трясет его за плечо и повторяет:

– Где дед? Скажи, где дед?

А он, перепуганный, непонимающий, отталкивает их от себя, тычет пальцем в сторону холма, бормоча что-то нечленораздельное. Потом бежит в угол, хватает свою кошку, гладит ее, зарывается лицом в ее шерстку.

Зачем они его все время спрашивают? Почему не оставят в покое? Он устал, устал, устал… Мать дает ему корочку хлеба, и он жадно впивается в нее зубами, тихо плача. Разве они не понимают, что дедушка умер и пруссаки идут? Что еще он может сказать?

Мать закатывала вещи в одеяло, диким взглядом озирая комнату. Непривычно растерянная, она хваталась то за одну, то за другую бесполезную вещь: дедовы домашние туфли, сковородку, коврик с пола, подушку с кровати.

«Пруссаки идут… Пруссаки идут…»

Отец связал одежду в узел, нашел спички и маленький мешок картошки. Все это он погрузил на повозку, уже так забитую вещами, что осталось совсем немного места для них самих. Джулиус смотрел на все это из угла. Он знал, что они уезжают из-за пруссаков, а если бы уехали раньше, дед бы не умер.

– Куда мы, папа?

– По мосту в Париж.

– Но все ворота закрыты.

– Нас пустят.

– Где же мы будем жить?

– Найдем.

Джулиус огляделся. Больше он не увидит эту комнату: пол, покрытый слоем грязи, стол в пятнах вина, пролитого дедом, старые сабо, скупо тлеющий в очаге огонь.

– Когда мы вернемся?

Ему никто не ответил. Родители вышли на улицу, где другие люди тоже тащили узлы с вещами и грузили их в повозки.

«Пруссаки идут… пруссаки идут…»

Пол в спальне остался невыметенным, матрас сбился набок. Отец вынес его и уложил на повозку. В тазу под умывальником осталась грязная вода. Теперь ее никто никогда не выльет, и она так и простоит до конца войны? В камине серая зола, на столе миска застывшей похлебки.

– Ты чего все оглядываешься, Джулиус? Что ты там увидел? Некогда…

Он не хотел уезжать из Пюто. Это его дом, его комната. Закоптелые стены, грязный пол, скрипучая кровать со смятыми простынями, тикающие часы, резкий и такой знакомый запах прокисшей похлебки. Ничего другого Джулиус в жизни не знал.

– Кошку с собой нельзя, оставь ее, найдет чем прокормиться. – Над ним склонилось мамино испуганное лицо; она тянула его за руку.

– Нет, нет, моя маленькая Мимитта, миленькая моя. Не оставлю ее пруссакам, они ее обижать станут. – Джулиус прижал кошку к груди и оттолкнул мать.

– Да не тронут они ее, глупыш, зачем им животное? Кто-нибудь возьмет ее к себе, молока даст. – Мамин голос стал сердитым и нетерпеливым.

В голове у всех было только одно – поскорее уехать, бежать.

«Пруссаки идут… пруссаки идут».

Какая-то старушка погладила кошку по голове, склонилась к Джулиусу:

– Я остаюсь, малыш. Дай мне кошку, я за ней присмотрю, ей хорошо со мной будет. Не плачь, бедняжечка.

Но Джулиус покачал головой и вытер глаза рукавом пальто.

– Нет. Это моя кошка. Только моя и ничьей не будет.

Они уже садились в повозку; снизу на них глазели люди, лица их расплывались, кривились, казались белыми масками: девочка в косынке, старик с длинной бородой…

Джулиус с родителями покидали Пюто по грязной кривой улочке, ведущей к мосту; какой-то человек с узлом на плече брел за повозкой, кто-то бежал впереди, палкой погоняя тяжело груженного мешками и подушками осла.

Из форта Мон-Валерьен раздались пушечные выстрелы, похожие на глухой раскат грома.

«Пруссаки идут – пруссаки идут…»

Где-то в канаве по дороге в Нантер лежал мертвый дед.

У моста Нёйи они оглянулись на дорогу, уходящую на вершину холма. Некогда, некогда. Вперед, вперед, к пустынной авеню Нёйи под грохот колес, топот ног.

Когда съезжали с моста, Джулиус тронул отца за руку.

– Моя кошка умрет от голода в Париже? – спросил он.

– Не знаю, – ответил отец. – Не знаю ни кто нас приютит, ни куда мы пойдем. Кошки не любят новые места. Надо было оставить ее. Она бы прокормилась. Кто-нибудь позаботился бы о ней.

– Нет, – прошептал Джулиус. – Нет, никогда, только я ее хозяин. Свое я никому не отдам. Папа, ты же понимаешь? Скажи, что да. – Он посмотрел на отца, на его худое бледное лицо, острый нос, дрожащие от холода и дождя плечи.

– Да, – сказал Поль Леви. – Понимаю.

Он остановил повозку, и Джулиус слез на землю.

Мимо, склонившись под тяжестью тюков, прошли люди, прогрохотала по камням повозка, потом еще одна…

– Чего ждете? Пруссаки идут – пруссаки идут…

Джулиус нашел в канаве камень, завернул его в платок и привязал к кошкиной шее. Зверек замурлыкал, выгнув спину, и тронул лицо мальчика лапой. Джулиус зарылся лицом в кошкину шерстку, закрыл глаза. Потом подбежал к ограде, размахнулся и бросил кошку в реку.

– Бедная маленькая Мимитта, несчастное животное! – в ужасе закричала мать, вцепившись в край повозки. – Да как ты мог? Бессердечный ребенок! Кто-нибудь бы ее накормил и приютил.

Джулиус ничего не ответил. Молча влез в повозку, сел рядом с отцом и ни разу не оглянулся. Капли дождя вперемешку со слезами текли на рукав, размывая пятно от дедовой крови. Джулиусом овладело полное безразличие. Он не обращал внимания ни на бредущих по авеню людей, ни на гул голосов, казавшийся отзвуком крика «Пруссаки идут… пруссаки идут!».

Черные глаза горели на его бледном лице, он сидел молча, гордо выпрямившись, скрестив руки на груди – он Леви, еврей.

Впереди показались ворота Майо[11] и заставы Парижа.

Поль Леви из Пюто, его жена и сын стали беженцами. Они поселились в комнатушке на седьмом этаже старого дома на рю де Пти-Шанс. Ведомый каким-то внутренним чувством, Поль Леви привез семью в квартал рядом с Ле-Алем. Деревенский житель, бедный торговец на рынке, он не знал других мест в Париже. Убогий чердак пришлось делить с мадам Трипé – беззубой, выжившей из ума старухой, бормочущей что-то в углу, и ее сыном Жаком – двадцатидвухлетним детиной, подмастерьем в мясной лавке. Он был красив грубой, дерзкой красотой; его рыжая шевелюра всегда стояла торчком.

Мать и Жак Трипе сразу же повздорили. Она вопила, что в комнате слишком мало места, а он склабился, осыпая ее малопонятными ругательствами и посылая к дьяволу.

Отец ничего не говорил, просто лежал на привезенном из Пюто матрасе. Он постелил его в углу, положил сверху подушку с одеялами, а еще одно одеяло прикрепил к стенам, отгородив получившуюся постель.

Очаг мать делила с полоумной мадам Трипе. Есть приходилось всем вместе, хорошо еще, что ширма из одеяла давала хоть какое-то уединение.

Дров не хватало, топить приходилось по чуть-чуть. Мать истерично вопила, едва не бросаясь на мужа с кулаками:

– Руки и ноги окоченели уже и у меня, и у ребенка! Хочешь, чтоб мы в ледышки превратились?

Она дрожала, поглядывая на трещину в окне.

Кто-то заткнул окно ветошью, но ветер все равно задувал в комнату, а во время дождя вода текла по стене и собиралась в лужицу на полу.

Джулиус дышал на пальцы и хлопал себя по бокам. Черт, как же холодно на этих кривых парижских улочках, гораздо холоднее, чем в Пюто. А еще голодно. Джулиус теперь все время хотел есть. Он тосковал по аппетитным запахам ярмарки, вспоминал, как дед с улыбкой отламывал ему кусок сыра. В комнатушке на рю де Пти-Шанс воняло постелью мадам Трипе, рыжей шевелюрой Жака, его пропахшими пóтом ботинками, которые он никогда не снимал. Воздух был спертым, затхлым, а еще стылым из-за трещины в окне.

– Мы тут надолго, папа? Когда можно будет домой?

– Не могу ничего обещать, Джулиус. Когда осада закончится, и война тоже. Никто не знает.

Как почти все мужчины в Париже, Поль Леви записался в Национальную гвардию. Он носил форму, ходил на строевые учения, маршировал; его посылали на укрепления в любое время дня и ночи и платили полтора франка в день за службу. Он почти не бывал на рю де Пти-Шанс, возвращался поздно ночью, продрогший, усталый, и ложился на матрас прямо в форме, забрызганной грязью.

Утром мать закутывалась в шаль, для тепла набивала башмаки бумагой и занимала очередь в мясную лавку. В очереди приходилось стоять по два-три часа. Дверь охраняли солдаты. Со свинцово-серого неба падал снег, покрывая мощеные улицы. Рядом с очередью сидела на корточках худая – кожа да кости – маленькая девочка, похныкивая от холода. Простояв три часа в очереди, окончательно закоченев и едва не теряя сознание, мать получала мясной паек – тридцать граммов конины на душу – и под снегом брела домой по лабиринту улочек. Ей вслед свистели пьяные гвардейцы. Они стояли у стены, позевывая от скуки. Гвардейцы все время были пьяные. На что еще потратить полтора франка, как не на выпивку? Да и других занятий в осажденном городе не было.

Пруссаки не начинали штурм – засели в ожидании на холмах.

– Мама, я есть хочу, дай еще кусочек, ну хоть маленький.

– Нет, дорогой мой, на вечер ничего не останется, снова ведь проголодаешься.

В комнату, пошатываясь и дыша перегаром, ввалился Жак Трипе.

– Послушайте, мадам Леви, за что вы меня так невзлюбили? Я ж вам ничего плохого не делаю, а?

– Да ну вас! Некогда глупости выслушивать.

– Готов поспорить, вы горячая штучка, когда не сердитесь, а? Какие глаза, какая стать!

– Может, отстанете? Нечего на меня перегаром дышать и руки свои тянуть, молодой человек. Когда женщине холодно и голодно, ей не до мужчин.

– Да вы дьяволица настоящая, играете со мной, дразните. Вон, сами-то улыбаетесь. Послушайте, я хороший способ знаю согреться – хотите, покажу?

– Нет, болван, щенок. Оставь меня в покое.

Джулиус грыз ногти. В животе у него было пусто.

– Мама, дай мне су, я хлеба куплю.

– У меня нет денег, отца жди.

– На, молодой человек, на тебе су. Беги-ка на улицу, может, и найдешь чего. Иди, а мы с мамой твоей потолкуем.

И Джулиус выходил из дома. Теперь он большую часть времени проводил на улице, подальше от этой унылой комнаты, старухиных стонов, от Жака Трипе, докучающего матери. Потихоньку Джулиус осваивал квартал. По узким улочкам Ле-Аля он переходил на все более широкие и добирался до площади Шатле, а оттуда – к мосту на остров Сите́. Там он бродил по набережным, вглядываясь во все отверстия и щели, ощупывая сточные трубы; его мозг напряженно трудился. Как-то раз в мусорной куче ему попалась засохшая корка хлеба. Он запихал ее в трубу, а сам спрятался рядом с булыжником в руке. Минут через двадцать в трубе блеснули две точки глаз. Какое-то время крыса принюхивалась, потом высунулась и принялась за корку. Джулиус медленно занес над ней камень и резким ударом размозжил ей голову. При виде мертвого зверька его худенькое заострившееся лицо озарила странная улыбка, он торжествующе потер руки. Если бы дед не гнил сейчас в канаве, а был бы тут с ним, вот бы он посмеялся.

– Выгода задаром, – произнес Джулиус. – Выгода задаром.

К вечеру он тем же способом убил шесть крыс. Уже темнело, над Сеной поднимался туман. Дома казались унылыми серыми громадами, на улицах почти не было света. Люди, опустив головы, торопились в свои холодные жилища. Все магазины и даже церкви стояли закрытые. По улицам не ездили ни экипажи, ни повозки – всех лошадей пустили на мясо. Только один-два полупустых омнибуса уныло тащились по тихим, темным улицам, выполняя свой обычный маршрут.

Джулиус размахивал связкой крыс и напевал песенку. Топая посильнее, чтобы согреться, он прошагал всю улицу Сент-Антуан до площади Бастилии. Он знал, что бедный рабочий люд из его квартала сейчас стоит в очереди за тридцатью граммами конины. Люди устали, замерзли, животы у всех подвело от голода. Джулиус пробрался сквозь толпу и поднял крыс повыше.

– Сорок су за крысу, месье, мадам, сорок су за крысу!

В Рождество старуха Трипе преставилась. Больше двух недель она угасала от дизентерии, вызванной голодом и холодом. Никто не сожалел о ее смерти. Ее стоны раздражали, а грязь и вонь в комнате стали невыносимыми. Жак Трипе купил для матери деревянный гроб, однако желание обогреться пересилило, и старуху похоронили в общей могиле.

Наконец-то в комнате стало тепло. Семейство Леви и Жак тянули руки к яркому огню и охали от удовольствия, упиваясь непривычной роскошью. Даже отец выпил вина, которого всем налил скорбящий сын. Джулиус удивился, увидев порозовевшие щеки у всегда такого бледного отца, который и сам был похож на скелет в гвардейской форме. Отец играл на флейте, закрыв глаза; прядь черных волос падала ему на лицо. Мелодия таяла в воздухе, а он чему-то улыбался.

Разморенная вином мать тоже закрыла глаза. Она тяжело дышала, приоткрыв чувственные губы и прислонившись к плечу Жака Трипе. Теперь они были друзьями. Живя в одной комнате, долго не повраждуешь. С жаром таращась на нее глупыми зелеными глазами, Жак Трипе слушал ее дыхание и водил рукой по ноге под юбками. «Болван рыжий», – подумал Джулиус.

Он зевнул, потянулся и, придвинувшись поближе к матери, от которой шло такое приятное тепло, положил голову ей на колени. Она улыбнулась во сне и вздохнула. Жак Трипе продолжал ее поглаживать, краем глаза наблюдая за неподвижно лежащим Полем Леви. Тот спал, спрятав лицо в ладонях, едва заметно дыша, блуждая в своем заветном городе.

Дни тянулись бесконечной, унылой чередой. По утрам в январе было так холодно, что стоять в очереди стало пыткой.

По-прежнему грохотали пушки, на беззащитных горожан сыпались снаряды; попытки гарнизона прорвать осаду продолжались, но ни к чему не приводили – солдаты возвращались израненные, окровавленные, утратившие веру и отвагу. Строго отмеряемые пайки были почти несъедобны, как и жесткая конина и черный хлеб; вскоре в городе не осталось даже крыс.

Это было начало конца. В умах поселилась мысль о неизбежной и полной капитуляции. Поль Леви стоял на часах на улице Отёй, сжав штык и низко опустив голову. Он не спал уже сутки, и единственной его мыслью, единственным желанием было лечь куда угодно, хоть в канаву, и уснуть. Ноги его в промокших ботинках заледенели так, что он их не чувствовал, пальцы на руках казались чужими – просто кости, покрытые посиневшей кожей. Поль Леви больше не был чародеем, что вызывал к жизни музыку и предавался мечтам, у него не осталось ни чувств, ни воли, не было даже сил поднять голову, хотя над ним то и дело со свистом пролетали прусские снаряды. Ему хотелось спать и отогреться рядом с женой, чтобы она обняла его, а он бы склонил голову ей на грудь. Он хотел уснуть и забыться.

В комнатушке на рю де Пти-Шанс Луиза Блансар готовила ужин. Она четыре часа простояла у мясной лавки, а когда подошла ее очередь, дверь захлопнулись у нее перед носом, и часовой с лицом, похожим на застывшую маску, сказал, что пайки закончились.

– Но у нас дома нет ничего съестного, – молила она, хватая его за руку. – Что мы будем есть? У меня ребенок голодный.

– Сожалею, – ответил солдат, отталкивая ее. – Я тут не виноват.

Накинув на голову шаль, она поднялась в холодную комнату на седьмом этаже. Огонь в камине не горел; по стене у окна стекали капли воды. В старой бутылке одиноко тлел огарок.

Жак Трипе сидел на коленях возле камина, пытаясь разжечь огонь из трех веток.

– У крестьянина взял, который за воротами промышляет, – пояснил он. – Сырые, тепла особо не будет. Еда есть?

– Лавку закрыли, – ответила мать. – Винный суп придется варить, надо же чем-то желудок наполнить.

Исхудавший Джулиус зыркнул на нее из угла.

– Не люблю винный суп, – сердито выпалил он. – У меня от него живот болит. Он теперь все время болит.

– Больше нет ничего, – ответила мать. – Придется есть суп. Он же вкусный и согревает.

Мальчик заплакал, украдкой смахивая катившиеся по щекам слезы. Плакать было стыдно. Он не знал, что это были слезы изнеможения. Джулиус сунул пальцы в рот. Вот ногти – те вкусные.

– Супа поешь, лучше станет, – пообещала мать.

Жаку наконец удалось разжечь огонь. Мать поставила на ветки кастрюлю и принялась медленно помешивать водянистую массу.

Джулиус осилил только полмиски. У него закружилась голова и заболел живот.

– От дедушкиного вина было хорошо, – заныл он. – Почему от этого так плохо?

– Потому что в животе пусто, – рассмеялся Жак Трипе. – Вино в голову ударяет. Но это и хорошо, так голода не помнишь.

Он и мать съели по две миски и не отказались бы от добавки. Они улыбались друг другу. Жак Трипе все время смеялся. Он тяжело дышал, будто ему жарко, и даже расстегнул блузу.

– Ты ж знаешь, чего я хочу, – сказал он матери. – И ты тоже хочешь. Уж я вижу, не отвергай меня.

Мать скорчила ему гримасу:

– А что, если отвергну? Ты всего лишь большой приставучий мальчишка.

Он погрозил ей пальцем, глупо улыбаясь.

– А в прошлый раз ты так не считала, – заметил он. – И меня по-другому называла. Тебе понравилось, я знаю.

– Закрой свой глупый рот, – ответила мать.

Джулиус потер рукой живот.

– Иди погуляй. От свежего воздуха полегчает, – сказала мать.

Джулиус вышел из комнаты. У лестницы он снова тихонько заплакал. Не смог удержаться. Этот ужасный винный суп. Вскоре стало легче, но голова еще болела. На улице стоял колючий холод. Может, если идти быстро, голова пройдет? Джулиус двинулся вперед по лабиринту улочек, не задумываясь, куда идет. Ну и холод! Он потопал на месте, покусывая пальцы. Нет, ходьба не согревала. Зайти бы куда-нибудь в тепло. Вскоре он дошел до какой-то площади, со всех сторон окруженной домами. Тут было довольно тихо, в лицо не била ледяная крупа. Какой-то человек стучал в дверь одного из домов. Дверь отворилась, человек зашел внутрь. Потом к двери подошли еще двое, их тоже впустили. Следом появился белобородый старик, за ним мужчина помоложе, потом еще один. Женщина с ребенком на руках. Джулиуса это озадачило.

«Неужели они все там живут? – подумал он. – Может, там еду раздают?»

Он подошел и постучал. Дверь приоткрылась – из проема на него смотрело бледное лицо мужчины с темными глазами и длинной, до груди, черной бородой. Глаза его улыбались. Дверь полностью открылась, и Джулиус вошел в коридор с каменным полом. На макушке у бородача была странная шапочка.

– Служба как раз начинается, – сказал он. – Вон в ту дальнюю дверь заходи, там синагога.

Джулиус послушался, ему было любопытно, что здесь происходит. Он толкнул дверь и вошел в церковь. По крайней мере, сначала он подумал, что это обычная церковь, но вскоре почувствовал, что атмосфера здесь какая-то другая, более дружелюбная и почти семейная, словно это – место встречи давних друзей.

По залу тянулись ряды скамей, как в обычной церкви; там и тут стояли и сидели мужчины. Они жали друг другу руки, улыбались, разговаривали вполголоса. Лица их были ему странно знакомы, как будто он всех давным-давно знал. Они тоже ему улыбались, они всё понимали. Сначала ему показалось, что женщин в зале нет, но потом он огляделся и увидел, что они сидят поодаль, будто не ровня мужчинам.

Джулиус одобрительно улыбнулся. Да-да, правильно, так и должно быть. Конечно не ровня.

Он прислонился к скамье, пытаясь разобрать доносившиеся до него обрывки фраз. Двое мужчин говорили на каком-то языке, не похожем на французский, но отчего-то знакомом. Он понимал слова, они были частью его самого, имели какое-то отношение к его жизни.

В храме было тихо и просто. Ни разноцветных скульптур святых, ни распятия, ни особого убранства. Все стены одного цвета, крыша в виде купола, сверху две галереи. На месте алтаря – черные дверцы[12], а перед ними – подсвечник на семь свечей.

«Все это уже было со мной раньше», – подумал Джулиус, ощущая безотчетную радость. Какой-то мужчина склонился над ним и протянул ему книжечку с молитвами. Джулиус смотрел на буквы, и они складывались в знакомые слова. «Йойшейв бесейсер»[13], «Адонай Мо-Одом»[14], «Алену»[15], «Кадиш»[16] и еще слово «израэлит»[17].

И тут он понял. На душе стало тепло, словно кто-то обнял его, нежно прижал к себе и прошептал что-то ласковое. Он среди своих. Они смотрят его глазами, говорят его голосом; это его храм и его свечи.

Да, эти люди бедны, плохо одеты и голодны, их храм затерян где-то в глубине города, но они собрались здесь все вместе, потому что между ними есть нечто общее. Схожие мысли, одинаковые устремления – люди одной крови, навеки связанные неразрывными узами.

Человек, склонивший голову перед золотым подсвечником и тихо читающий что-то нараспев, был раввином. Он повернулся к слушателям и заговорил громче. Он то вскрикивал, то шептал, и молитва эхом отдавалась в их сердцах. То был не просто раввин, то был сразу и Поль Леви, и Джулиус, и младенец, и мальчик, и мужчина; он рассказывал о том, о чем думал отец, и о том, что видел в мечтах Джулиус. А псалом звучал как отцовская музыка, песнь, что взвивалась ввысь, затихала и растворялась в воздухе. Голос раввина, совсем как та мелодия, молил и рыдал, горевал и радовался, трепетал в непостижимой вышине, подобно крыльям птицы, рвущейся в небо; взлетал выше золотого солнца и устремлялся к звездам; утонченный, дрожащий, он пел песнь, в которой слились воедино красота и боль, страдание, восторг и душевное смятение, отчаянная мольба того, кто смотрит на небо в поисках ответа и тянется к облакам. Джулиус сидел и слушал, опершись подбородком на ладони. Молитва питала, как питают еда и питье, дарила покой и утешение, погружала в сон и сладостное забвение.

Молодой раввин – это он сам, семисвечие – символ его песни, а железные дверцы – врата в заветный город.

Джулиус погрузился в мечты, он стал ничем и никем. Он больше не маленький голодный мальчик с выпирающими ребрами – он стал неосязаемым, как музыка, как трепетная песнь; бесплотным, как шум птичьих крыльев, журчание ручейка, шелест листьев на ветру; неуловимым, как полет птицы и тень на лепестках цветка. Он был водой в реке, песком в пустыне и снегом в горах.

Когда раввин перестал молиться, Джулиус будто упал с высоты и с размаху ударился о холодную земную твердь. Люди вставали со скамей, пожимали друг другу руки. Раввин беседовал с кем-то, перегнувшись через перила галереи; железные дверцы закрылись. Джулиус вернулся в реальный мир, снова стал бедным, голодным мальчишкой в осажденной столице. Выходя вместе с другими из храма, Джулиус оглянулся на семисвечие. И вот тяжелая дверь захлопнулась за ним, и он снова очутился на площади.

Небо прояснилось, с него больше не сыпалась серая морось, но вечер выдался холодным.

«Вырасту и тоже стану раввином, – думал Джулиус. – Буду петь. И сочинять музыку, и мечтать перед золотыми свечами».

В воздухе царило безмолвие, улицы погрузились в тишину, и Джулиус вдруг понял, что грохот канонады, который был слышен целый месяц, наконец-то стих.

«Наверное, у пруссаков снаряды кончились, – думал мальчик. – А может, стрелять устали и в свою страну ушли. Хотя мне-то какое дело. Я буду раввином. Буду сочинять музыку».

Он свернул на рю де Пти-Шанс, сунув руки глубоко в карманы и наклонив вперед голову.

«Я часто буду ходить в храм, – пообещал он себе. – Как следует выучу иврит с молодым раввином и больше никогда не пойду на мессу».

На его худом личике появилась довольная улыбка.

«А еще, – размышлял он, – там не было сбора пожертвований, а значит, и платить ничего не надо…»

Он вошел в дом на рю де Пти-Шанс и стал подниматься по лестнице. Ему так хотелось рассказать отцу о молодом раввине и о храме, только вот как объяснить все, что он чувствовал и слышал? Он принялся сочинять, что скажет отцу. «Ну, ты же понимаешь, правда? То, что я почувствовал, когда увидел свечи и молитвы в книжечке? А у раввина голос такой же, как твоя музыка. Он тоже будто плакал и был таким жалобным и потерянным. Ты ведь понимаешь меня? Я больше никогда не буду как поросенок. Не буду как поросенок!»

Казалось, он все еще слышит голос раввина и видит золотые свечи. Отец и Джулиус крепко связаны друг с другом, остальные вообще не в счет. Молитва излечила боль в животе и голове. Джулиус больше не чувствовал ни усталости, ни дурноты от винного супа. Ему хотелось побежать к отцу и рассказать о своем счастье.

Он толкнул дверь в комнату – заперта. Потряс и подергал за ручку – все равно не открылась. Он начал пинать дверь.

– Ну-ка, тише! – послышался мамин голос. – Прилегла я, плоховато мне что-то. Побегай еще, поиграй, отца встреть.

– Мама, я замерз! – крикнул Джулиус. – Уже темно, на улице страшно. Впусти погреться.

– Не надоедай! – сердито ответила она. – Я четыре часа на улице простояла за едой тебе, что ж, и отдохнуть чуток нельзя? Беги отца дожидайся, а то будешь тут шуметь под ухом.

Джулиус медленно отпустил ручку двери. Мама стала недоброй, ей все равно, что пальцы у него посинели от холода, а ног он почти не чувствует. Что ж ему теперь, и спать на улице, раз мама устала? Да он бы тихонько посидел в углу и помечтал о храме, только и всего. Зачем так рано ложиться спать? Может, отец скоро придет. Джулиус открыл окно на лестнице и стал разглядывать прохожих, но было уже темно и плохо видно. Он уселся на подоконник и принялся стучать ногами по стене. Что, интересно, сейчас делает молодой раввин? «Йойшейв бесейсер». Джулиус этого никогда не забудет. Из комнаты доносились какие-то шорохи. Мать что-то бормотала, а ей вполголоса отвечал Жак Трипе. Нет, это же несправедливо, разве это по-доброму, это уж слишком! Его она в комнату не пускает, а этому болвану Жаку Трипе там находиться можно? Джулиус соскочил с подоконника. В зарешеченном слуховом окошке мерцал свет свечи. У Джулиуса появилась идея. Он заберется на лестницу, которая ведет на крышу, дотянется до окошка и крикнет матери, чтобы перестала быть такой злой. Может, тогда она его впустит? Он взобрался на лестницу, уперся локтем в подоконник, подтянулся и застыл в изумлении. Мать вовсе не отдыхает, а лежит на матрасе с Жаком Трипе. Ей нельзя такое делать, это можно делать только с отцом, при чем здесь Жак? Как ужасно она себя ведет! Должно быть, понимает, не то дверь бы не запирала. Побоялась, что Джулиус войдет и увидит и ей станет стыдно. До чего же гнусно! Он ее ненавидит. Как ужасно видеть ее с Жаком Трипе! Джулиусу хотелось наброситься на мать с кулаками. Она заслужила, чтобы ее побили, да даже кнутом отхлестали. Его бросило в жар от злости и обиды за отца.

– Я все вижу. Все вижу! – прокричал он в окошко. – Совсем ты не спишь, ты мне наврала. Я скажу папе, он тебя побьет.

Они в ужасе подняли головы. Жак отскочил от матери, а она попыталась прикрыться одеялом.

– Все вижу, все вижу, не обманешь! – кричал Джулиус.

Сердце его бешено колотилось. Он спрыгнул с лестницы, распахнул окно в коридоре и высунулся наружу. Вон отец подходит к парадной. В тусклом свете фонаря видна его долговязая согбенная фигура. Еле переставляет ноги от усталости. Бедный отец, как же он разозлится. Джулиуса трясло от ярости. Он высунулся посильнее и закричал:

– Отец, отец! Беги сюда, скорее, мать лежит на матрасе с Жаком Трипе!

Отец поднял бледное лицо и непонимающе уставился на Джулиуса.

– Быстрее, быстрее! – кричал тот, нетерпеливо дергая ногами. – Они лежат на матрасе! Я в окошко видел!

Его схватили за волосы, оттащили от окна. Лицо у Жака было красное, опухшее.

– Замолчи, болван, замолчи, – прошептал он, тряся Джулиуса, будто крысу. – Я тебе сотню су дам. Да все, что угодно… – Неожиданно он разжал руки, прислушался и глянул вниз через перила.

Они сотрясались – кто-то бегом поднимался по лестнице.

– Это отец! – завопил Джулиус. – Отец! Я сказал ему, что видел тебя и маму. Он тебя побьет!

Жак Трипе попятился к стене. Лицо его побелело, будто от него отхлынула вся кровь, да и вид у него был какой-то странный. Внизу уже показался отец в промокшей и забрызганной грязью форме. После каждого его шага на ступеньках оставались темные лужицы. На мокром от пота лице сверкали глаза. Он оттолкнул Жака Трипе, даже не взглянув на него, и прошагал в комнату. Джулиус – за ним. Потом отец закрыл дверь. Жак Трипе за ней как-то странно всхлипнул и в ужасе помчался вниз по лестнице, а потом, наверное, и по городу, не разбирая дороги. Мать, перегнувшись через матрас, торопливо расправляла одеяло. Волосы ее спутались, лицо было опухшим, как у деда, когда тот выпивал.

– Не верь ей. – Джулиус сжал отцовскую руку. – Она лежала тут с ним. Я знаю. Я видел.

Отец оттолкнул его и, ни слова не говоря, направился к матери.

– Нет, – молила она, выставив вперед руку и пятясь к стене. – Нет… нет…

Отец схватил ее за шею, подмял под себя; тело ее странно изогнулось, одна нога зацепилась за другую. Отец сжимал руки все сильнее, мать задыхалась и кашляла, лицо ее побагровело, в выпученных глазах застыл ужас.

– Давай, давай! – кричал Джулиус. – Так ей и надо! Так ей и надо! Сделай ей больно, сожми ее!

Отец швырял ее туда-сюда, будто тряпичную куклу. Туфли упали с ее ног, босые пятки барабанили по полу. Она пыталась вдохнуть, издавая ужасные звуки. Скрюченная, с вылезающими из орбит глазами, она выглядела отвратительно.

– Давай, давай! – кричал Джулиус.

Неожиданно отец разжал руки, и она тяжело упала на пол, раскинув ноги. Язык у нее вывалился изо рта, лицо почернело. Она лежала совсем неподвижно, с оскаленным ртом, похожая на кролика, которого дед однажды придушил в полях за Пюто. Тяжело дыша, отец опустился на стул и вытер пот со лба. Джулиус потрогал мать ногой. Она не шевелилась.

– Ты, наверное, ее убил, – сказал он.

Отец не произнес ни слова.

Наконец он встал, налил воды в таз и окунул в него лицо, а потом всю голову. Вода залилась ему под рубаху.

– Тебе, наверное, тепло, – сказал Джулиус.

Отец вытерся полотенцем, налил воды в стакан и с жадностью его осушил. Потом посмотрел на мать, лежащую на полу.

– Она умерла? – спросил Джулиус.

– Да, – ответил отец.

Джулиус не знал, что сказать. Так матери и надо. Она заслужила смерть за то, что была с Жаком Трипе. Он понимал, почему отец ее убил, – не хотел, чтобы портили то, что принадлежит ему, свое он бы никому не отдал. Конечно, отцу было очень жаль убивать ее, но ничего другого не оставалось. Он будет очень сильно страдать, но это был единственный выход. Джулиус знал, Джулиус понимал. Он же утопил свою кошку, чтобы больше никто не кормил ее и не гладил. Отец убил мать по той же причине.

– Это хорошо, что она умерла, да? – спросил Джулиус.

– Да, – сказал отец.

– Ты ведь не смог бы дальше с ней жить?

– Нет.

– Лицо у нее такое страшное, прикрыть?

– Да, одеялом.

Джулиус взял одеяло с матраса и аккуратно накрыл им тело матери.

«Мне еще немножко рано горевать о ней, – думал он. – Я еще не пересердился».

Вид у отца был совершенно изможденный и странный, и лицо по-прежнему белое как простыня. Джулиус чувствовал себя взрослым, ему хотелось позаботиться об отце.

– Ты, наверное, устал, – сказал он. – Приляг, поспи. Сон поможет. Когда я бросил Мимитту в Сену, мне хотелось лечь и уснуть.

– Не хочу, – ответил отец.

Он снова сел на стул, вел он себя как-то не так. Джулиус подошел и обнял его за ногу.

– Сперва бывает грустно, – сказал он. – Я так страдал, когда убил Мимитту. Даже говорить ни с кем не хотелось. Я и сейчас иногда по ночам пла́чу. Ты, наверное, тоже будешь скучать по маме. Но с этим уж ничего не поделать. Ей лучше быть мертвой, чем с другими. – Он прижался щекой к щеке отца. – Я тоже буду по ней очень скучать. Злость пройдет, и тогда я запла́чу.

Отец его обнял, так крепко, что Джулиус едва мог дышать. Потом поцеловал в глаза и в губы.

– Ты только мой малыш, да? – сказал он.

– Да, – ответил Джулиус.

Ему так хотелось рассказать отцу про храм и про молодого раввина, но, наверное, время неподходящее. Ладно, расскажет позже.

– Не очень-то здорово, что мама лежит тут посреди комнаты, да? – спросил он. – И без одеяла мы ночью замерзнем.

Отец встал со стула и принялся застегивать рубаху.

– Мы не будем тут спать, – ответил он. – Сейчас же уедем. Укутайся в шарф и надень пальто, а остальную свою одежду свяжи в узел.

– Куда мы поедем?

– Не знаю, куда-нибудь. Здесь нельзя оставаться.

– Домой в Пюто?

– Нет.

– Почему, папа? Я не трус. Я не испугаюсь пруссаков. Они вон сегодня не стреляют.

– Это потому, что перемирие будет.

– Откуда ты знаешь?

– На стенах листовки расклеили. Завтра объявят. Париж капитулирует.

– Значит, осаде конец и пруссаки победили?

– Да, малыш.

– Почему же тогда нельзя ехать домой?

– Потому что Пюто не наш дом, а твоих деда и матери. У нас с тобой нет дома. Париж не наш город, а Франция нам не родина. Мы – Леви, мы евреи.

Джулиус не нашелся что ответить. С этим не поспоришь. Он принялся собирать одежду, как велел отец. Хорошо, что они больше не будут жить на рю де Пти-Шанс.

– Надеюсь, кто-нибудь похоронит мать, – сказал он. – Жак Трипе до смерти перепугается, когда увидит. Не хотел бы я быть на его месте, а ты?

Отец не ответил. Он снял форму гвардейца и переоделся в старую одежду. Странно было видеть его в ней.

– Тебя никто не узнает, – рассмеялся Джулиус. – Вон как похудел с тех пор, как началась осада. Одежда висит на тебе.

Отец открыл окно и выглянул на улицу. Потом задул свечу.

– Все тихо, – сказал он. – Никого.

Он отпер дверь и прислушался. Из коридора тоже не доносилось ни звука.

– Ну что, готов? – спросил отец.

Джулиус не знал, есть ли у отца хоть какие-то деньги.

– У мамы кошелек на поясе, возьмем его? – спросил он.

– Нет, – ответил отец. – Не надо. Денег у меня на первое время хватит.

Он стал спускаться по лестнице; его ботинки скрипели.

Джулиус колебался. Жаль было оставлять кошелек, матери же он больше не понадобится. Он присел рядом с ней и принялся нащупывать кошелек под одеялом. О, вот он. И похоже, полный. Монеты весело звякнули. Мама была теплая. Он сдвинул платье и поцеловал ее грудь. Он всегда любил запах ее кожи. Чтобы не заплакать, надо вспомнить, что она лежала на матрасе с Жаком Трипе. Он еще раз ее поцеловал, потом накрыл одеялом и позвенел кошельком около уха.

«Франков десять, а то и больше, – подумал он. – В каком-то смысле выгода задаром».

Придерживая кошелек в кармане, он побежал догонять отца.

Заночевали отец и сын Леви в часовне церкви Сан-Сюльпис. Джулиус поотламывал кончики алтарных свечей и сунул их в карман, туда же, где кошелек. Никто не узнает. Потом потряс приколоченный к стене ящичек с надписью «Для бедных» и крестом под ней. Заперт. Ничего не возьмешь. Уходить надо рано утром, а то придет священник и спросит, что они тут делают.

Здесь же с неделю назад Джулиус разжился тремя франками, продав осколок снаряда на сувенир.

– Жаль, пруссаки сегодня не стреляют, – сказал Джулиус. – Можно было бы подзаработать.

Но пушки молчали, над городом уже давно не рвались прусские снаряды. На улицах собирались группками люди – заплаканные, молчаливые, поникшие под тяжестью горя.

Поль Леви пробрался сквозь толпу, и вместе с Джулиусом они прочли висевшую на стене прокламацию, подписанную всеми членами правительства «в Париже, 28 января 1871 года». В ней сообщались условия перемирия и капитуляции. Осада продлилась четыре месяца и двенадцать дней. Народ читал молча. Никто не возмущался, но и одобрительных возгласов не было. Люди смотрели на черные буквы и безмолвствовали, будто пережитые страдания, ужасы, горе, все то, что засело глубоко в душе, невозможно было выразить словами. Похожий на Жана Блансара мужчина в синей рабочей блузе и сдвинутом на затылок картузе стоял, скрестив руки на груди и храня каменное выражение лица. Казалось, он даже не читает, просто смотрит куда-то перед собой сухим холодным взглядом.

– Все кончено, – сказал он наконец, и голос его прозвучал словно издалека.

Ему никто не ответил. Какая-то женщина всхлипнула и тут же умолкла, прикрыв рот шалью. Вскоре толпа рассеялась. Джулиус поглядел на отца. Тот тоже словно онемел. Странным ошеломленным взглядом он смотрел на прокламацию и не двигался, будто спал с открытыми глазами. Джулиус потянул его за руку.

– Все кончено, – произнес отец те же слова, потом повернулся и зашагал прочь.

– Куда мы идем? – спросил Джулиус, но отец не ответил.

День был сумбурным и непонятным. Они бродили по городу, нигде подолгу не задерживаясь, потом наступил новый день, за ним еще и еще. Ночевали в церквях. Днем отец куда-то уходил, а Джулиус пытался самостоятельно разузнать, можно ли уехать из Парижа, не дожидаясь перемирия. Оказалось, что для этого нужен пропуск, который оформляют в префектуре. Фактически жители Парижа оказались пленниками в собственном городе. Если бы Поль Леви подал прошение в префектуру, то обнаружил бы себя. Он был в растерянности. Ненаходчивый и непрактичный мечтатель, он хотел только одного – уехать из Парижа, а если получится, то из Франции. Эта мысль прочно засела у него в голове, затмив собой все остальные.

Как-то раз они с сыном сидели, прижавшись друг к другу, у входа в церковь. Вид у отца был нездоровый; его черные волосы спутались, он не мылся уже три дня.

– Надо уехать, – все время повторял Поль Леви. – Надо уехать.

Он сидел, низко опустив голову, его бледные руки безвольно свисали с колен.

Джулиус выворачивал картуз, ища блох. Наконец поймал одну и раздавил между пальцами.

– А если на поезде каком-нибудь? – спросил он. – Осада закончилась, должны же поезда ходить. Солдаты разъезжаются по своим деревням.

– Нужен пропуск, – возразил отец. – Нас не пустят на вокзал. А поезд останавливается на станциях, пруссаки обыскивают вагоны. Да и сколько билет стоит, я не знаю. Ехать далеко, много денег надо.

– А куда нам нужно, отец?

– На юг. – Поль Леви неопределенно махнул рукой.

Джулиус знал, что на юге всего вдоволь и всегда светит солнце.

– Да вот еще, деньги на билет тратить, – фыркнул он. – Задаром надо уехать.

Отец не знал, как это устроить.

– Без билета куда уедешь, – покачал он головой.

Он, кажется, потерял всякую надежду, весь как-то сжался и поник. Это был уже не тот отец, который тряс мать, как крысу. Щеки его запали, глаза ввалились. Джулиус подумал, что отец великолепен только в редкие моменты, а в остальное время он – жалкое создание.

«Я и Блансар, и Леви», – сказал себе Джулиус и принялся размышлять о том, как уехать из Парижа, не заплатив ни су.

Именно Джулиус пробрался на Орлеанский вокзал и узнал, что в четверг, в два часа ночи, отходит товарный поезд в Дижон. Служащий вокзала сообщил об этом какому-то военному, а тот – еще одному, и никто из них не заметил еврейского мальчика, грызущего ногти.

– Посты еще не сняли, – сказал служащий. – Пруссаки ни туда ни сюда не пускают. Никто не знает, в какой день и в какое время прибудет поезд, остается только надеяться на лучшее.

Джулиус отошел небрежной походкой, сунув руки в карманы.

«В два часа ночи будет темно, – рассуждал он. – Какой болван станет обыскивать вагоны? И вообще, люди в товарных поездах не ездят».

Он рассказал отцу о том, что услышал.

– Нас поймают и арестуют, малыш, – сказал тот. – Шанс спастись – один на миллион.

– Когда я первый раз ловил крысу во время осады, – возразил Джулиус, – у меня ничего не было, кроме хлебной корки да булыжника, вот там был шанс один на миллион.

В полвторого ночи в четверг они спрятались за старой сигнальной будкой, стоявшей среди множества железнодорожных путей прямо за Орлеанским вокзалом. Было темно, вдалеке мерцали огни. Кругом виднелись пустые вагонетки, на которых было написано что-то неразборчивое. Какие-то из них, наверное, уберут ночью, а остальные будут неделями стоять на запасных путях. Поль Леви стал осторожно пробираться вдоль путей, а Джулиус бежал за ним следом. Впереди виднелась сцепка из вагонов. Джулиус оглядел пути – пусто. Да, наверное, это и есть состав в Дижон. Неожиданно раздался свисток, и в воздух взвились клубы дыма. Приближался паровоз. Отец поднял Джулиуса на плечо и подсадил в ближайшую вагонетку и сам взобрался следом. Джулиус упал ничком на груду щебня. Они с отцом лежали рядом, прислушиваясь. Через несколько минут вагон сотрясся от резкого толчка – к составу прицепили паровоз.

– Задерживаемся до полтретьего! – послышался голос.

– Кто знает, уедем ли вообще? Да и все равно еще в Шатийоне досматривать будут.

Голоса удалялись, становясь все неразборчивее.

– Лежи тихо, – прошептал отец. – Рано или поздно поедем, надо ждать.

Они попытались удобнее устроиться среди камней, но это были не просто камни, а острая щебенка. Минуты тянулись бесконечно, потом паровоз неожиданно запыхтел, вагоны дрогнули, кто-то громко прокричал какой-то приказ, и они поехали.

Ярдов через триста остановились. Снова раздался свисток, потом все смолкло. Стояли минут двадцать.

– Что случилось? – прошептал Джулиус.

Отец не ответил, да и что он мог сказать? Вагоны дернулись, звякнули и возобновили движение. Ехали медленно, не набирая хода. Поминутно останавливались – пути впереди были перекрыты. Пошла мелкая морось, и стало холодно. Джулиус порадовался, что обмотался шалью, но дождь все равно затекал за шиворот. Прусские кордоны были еще впереди. Часа через два езды с поминутными остановками встали надолго, должно быть на станции, судя по отсветам фонарей и суете вокруг.

Вдоль путей шли люди, один из них говорил резким возмущенным голосом:

– А я говорю, мы уполномочены. Поезд следует в Дижон, через Орлеан. Да не можем мы ехать короткой дорогой, не дают нам.

– Nix, nix-pass, passer[18], – ответил ему властный гортанный голос.

– Прусский кордон, – прошептал отец, коснувшись плеча Джулиуса. – Наверное, мы в Шатийоне.

– Что он говорит?

– Что не пропустит нас.

Сердце Джулиуса затрепыхалось, в горле встал ком. Неужели их отправят обратно и все начнется сначала? Париж, Орлеанский вокзал, церковь Сан-Сюльпис, а отца посадят в тюрьму. Голоса слышались совсем близко, говорившие шли мимо вагона, машинист спорил и упрашивал, пруссак отвечал на немецком.

Шаги и гортанные голоса множились. Прошел час. Все ушли, кругом стало тихо, только дождь барабанил по крыше станции.

– Папа, я есть хочу, – прохныкал Джулиус.

Поль Леви дал ему сигарету.

– Тише, малыш, попробуй поспать.

Джулиус устал и проголодался, от него дурно пахло, ему было холодно, но сон не шел. Их могут обнаружить в любую минуту. Он смежил веки, и перед глазами тут же заплясали темные кляксы, как будто начинался кошмарный сон. Голова его клонилась все ниже, он задремал, готовый забыться тяжелым сном, но тут же резко проснулся – вдоль состава снова шел машинист, ворча и ругаясь вполголоса.

– Ну наконец-то, – бормотал он своему спутнику. – Задержали вон на сколько, суматоху подняли! Эти прусские тупоголовые скоты слов нормальных не понимают. Ну наконец-то…

Снова раздался свисток, из трубы паровоза вырвался дым, вагоны покатились по рельсам. Отец что-то шептал, но Джулиус разбирал только отдельные слова. Отец говорил на иврите. Он молился. Джулиус тоже стал молиться. Обращаясь к молодому раввину, что стоял у золотых свечей, он бормотал одни и те же знакомые ему слова.

Поезд набирал ход. Теперь, когда прусский кордон остался позади, машинист постарается нагнать время. Джулиус ударялся о щебенку, его швыряло из стороны в сторону. Ему никак не удавалось лечь: его раскачивало туда-сюда, бросало на острые камни – все тело было в синяках, руки, колени и лицо распухли и покрылись ссадинами.

– Скажи им, чтоб остановились, скажи, чтоб остановились! – кричал он.

Но поезд ехал все быстрее. Теперь он с грохотом мчался по тоннелю, воздух наполнился копотью и дымом, вокруг стояла непроглядная тьма. Джулиусу казалось, в легких совсем не осталось воздуха. Он был измучен и окончательно сломлен.

– Отец, – прошептал он. – Отец, не дай мне умереть.

Найдя в темноте Джулиуса, Поль Леви распахнул на них обоих мокрую одежду и положил его себе на теплую грудь; крепко обняв сына, он следил, чтобы тому было мягко лежать и он не скатывался на острые камни. Самого же его нещадно бросало на них спиной, из ссадин текла кровь, а головой он ударялся о большой зазубренный булыжник. А Джулиус спал.

Пять недель отец и сын Леви добирались из Дижона в Марсель. Они побирались, просили дать им денег в долг, приворовывали; ночевали в крестьянских домах, куда их пускали из милости, в церквях, а иногда и вовсе где-нибудь под изгородью. Февраль выдался теплым, на безоблачном небе целый день светило южное солнце. Ели когда придется. Джулиус взял на себя добычу еды и всякий раз, пользуясь гостеприимством крестьян, сжимал в кармане кошелек и радовался, что нет нужды тратить деньги. Отцу он про кошелек не сказал. Презрительный и гордый отец страдал, когда приходилось полагаться на милость посторонних; он не понимал, как можно испытывать радость и азарт оттого, что удалось получить что-то задаром.

В городах было сложнее. В Лионе Джулиус уговорил отца играть на флейте, и Поль Леви позволил усадить себя на край тротуара, став тем самым безвольным и нищим евреем, которым помыкала властная Луиза Блансар. Джулиус стоял рядом с картузом в руке и, подталкивая отца в бок, командовал: «Давай, давай играй».

Мальчик резко повзрослел за недели скитаний под открытым небом. Он посмуглел и зарумянился на солнце, его плечи раздались, мышцы ног налились силой. С отцом же все было наоборот. Поль Леви остался таким же бледным и худым, как раньше. Тяжелые месяцы в осажденном городе не прошли даром, к тому же он так полностью и не оправился после мучительного путешествия в груженном щебенкой вагоне. Джулиус понятия не имел о том, какие страдания отец претерпел ради него, и теперь вид всегда бледного и уставшего отца раздражал его так же, как в свое время раздражал мать. Сам физически крепкий, он не понимал, что у кого-то может не хватать сил, считая любое нездоровье проявлением лени и слабоволия. Дед и мать всегда называли отца лентяем.

– Еще каких-то восемь километров до Авиньона, отец, – сердился Джулиус. – Пошли быстрее, а? Ты же днем целый час на солнышке просидел. Если в город поздно придем, еду трудно будет найти. У меня и так живот уже подводит. А, да ты никогда есть не хочешь, тебе все равно.

– Иду, иду, малыш, потерпи, – отзывался отец, глядя на него запавшими глазами. – Обещаю, скоро ты наешься досыта.

И он плелся за сыном по ухабистой дороге, с трудом переставляя длинные ноги, а на его худом бледном лице проступали синие вены.

– Ну давай же, давай! – покрикивал Джулиус.

В городах Джулиус торговался с хозяевами лавок и сердился, если отец платил, сколько скажут.

– Да не смешите меня, кто за такие апельсины четыре су даст? Они и двух-то не стоят. Послушайте, мадам, мой отец глуп, у него с головой плохо, мы либо берем их по десять сантимов за фунт, либо вообще не берем. Десять сантимов? Хорошо. Вот вам деньги.

– Ты ведешь себя подло и бесчестно, – упрекал его отец, но сил спорить у него не было.

– Ну и что с того? Зато заработали. Не приставай ко мне.

Поль Леви и Джулиус пришли в Марсель десятого марта, ровно через пять недель после начала своего путешествия. В порту у причала стояли корабли, по мощеной набережной прогуливались загорелые, покрытые татуировками матросы со всего мира. В Марселе весь день сияло солнце, на улицах лежала белая пыль, а в воздухе приятно пахло старым базаром – едой и вином, табаком и спелыми фруктами. С балконов улыбались женщины, позевывая и лениво потягиваясь.

Отец бродил по причалу, разглядывая корабли и выспрашивая, куда они отправляются.

– Тебе что, так хочется сидеть в грязном трюме? – возражал Джулиус. – В Марселе лучше.

– Надо найти место потеплее, – говорил отец, дрожа от легкого морского бриза, – он теперь все время мерз.

– И куда ты хочешь уплыть? – поинтересовался Джулиус.

Отец помолчал, потом посмотрел на Джулиуса и улыбнулся:

– На закате жизни человека всегда тянет в родные края.

– Но ты ведь не старик еще, почему ты так говоришь? – недоуменно спросил Джулиус.

– Я ведь не из Пюто родом, – продолжал отец. – Я не Блансар из французского городка, как ты. Мои родители из Алжира, мама привезла меня оттуда, когда я был младенцем. Я ничего не помню о том времени, но теперь настала пора вернуться.

– А где этот Алжир?

– На севере Африки, вон там, за морем. Надо узнать, когда мы сможем сесть на корабль.

В начале следующей недели в Алжир должно было отплыть грузовое судно. На него брали пассажиров, но кают не было, так что предстояло устраиваться прямо на палубе. Пассажирам выделили маленький закуток, и все плавание они должны были сидеть в нем, как звери в клетке. То было жалкое сборище бедняков – «отбросы» Марселя, которые не могли заработать себе на жизнь, и беднейшие арабы из североафриканских городов. На палубе не было ни уборных, ни возможности уединиться, да этого и нельзя было ожидать за жалкие гроши, что заплатили все эти люди. Вонь и грязь ужасали, женщины сидели рядом с мужчинами, и никто не пытался устроить какую-нибудь перегородку или навес.

Море сильно штормило. Плавание продлилось пять дней – в такую погоду это считалось удачей. Джулиус страдал от морской болезни, его почти все время тошнило.

Арабы и не пытались поддерживать чистоту. Поль Леви убирал за ними всю грязь, оттирал закуток, постоянно поскальзываясь и спотыкаясь на качающейся палубе; превозмогая дурноту, чистил апельсины для Джулиуса, который тянул к нему руки и плакал.

Только на следующий день после прибытия в Алжир, когда ужасы побега из Парижа, изнурительная многодневная дорога в Марсель и нечеловеческие тяготы плавания в Африку остались позади, Поль Леви позволил себе сдаться. Они с Джулиусом заночевали в убогой портовой гостинице, а когда проснулись, за окном стояло прекрасное южное утро и солнце уже грело сильнее, чем в Париже в мае. Открыв окно и отдернув занавески, Поль увидел бескрайнее синее море, сверкающие белые дома и пыльные улицы, залитые солнечным светом. Тепло окутало его исхудавшее тело, на бледном, осунувшемся лице появилась улыбка. Он прислонился к оконной раме и склонил голову на руки.

– Ну вот и все. Больше я никуда не пойду.

Джулиус положил ладонь ему на руку.

– Надо осмотреться и подумать, как тут жить, – сказал он. – Алжир, похоже, большой. Тут можно неплохо заработать.

Этот странный город будоражил его и вызывал любопытство. Здесь были сотни незнакомых улиц и холмов и широкая дорога, уходящая в гору, где среди высоких деревьев белели дома. Тут зеленели сады и росли цветы – в воздухе разливались благоухание тропических деревьев, густо поросших мхом, медвяные ароматы и густой сладкий запах пурпурных цветов. А еще тут пахло базаром: пряностями, дубленой кожей, алыми плодами и спящими на солнце темнокожими людьми. Джулиус закрыл глаза и поглубже вдохнул запахи, что долетали с раскаленной солнцем улицы.

Поль Леви позволил вывести себя на солнце. Ему тоже хотелось окунуться в атмосферу Алжира, но он не отдавал себе отчета в том, насколько сильно болен. Они поднимались по дороге в квартал Мустафа, как вдруг отец покачнулся и, вцепившись Джулиусу в плечо, зашелся кашлем. Лицо его позеленело, взгляд остекленел, и он безжизненно осел на землю. Джулиус склонился над ним – растерянный, испуганный ребенок. Встречный прохожий перешел на другую сторону улицы. Никто не спешил проявлять сострадание. Джулиус чувствовал полную беспомощность – ведь он всего лишь маленький мальчик в чужой стране. И тут его осенило – он подтащил отца к ограде, а сам догнал прохожего.

– Извините, – сказал он, коснувшись его руки. – Мой отец очень болен. Вы не знаете, где тут иудейский храм?

Прохожий, прижавший ко рту платок, опасливо посмотрел на него сверху вниз.

– Где-то есть синагога, а где – не знаю. Лучше в больницу отца отведи. – С этими словами он повернулся и пошел своей дорогой.

Только третий прохожий смог назвать адрес. Джулиус помог отцу подняться и заметил невдалеке извозчика.

«Придется деньги из кошелька взять», – подумал он, гадая, сколько запросит извозчик.

Отцу было совсем худо, он не понимал, где находится.

Фиакр повез их обратно вниз, потом свернул налево – в лабиринт узких улочек, где террасы поднимались уступами к следующим «этажам» улочек, а дома стояли так тесно, что соприкасались друг с другом. Там пахло специями и дубленой кожей – непривычный, пыльный, теплый и загадочный запах. Из окон домов выглядывали женщины в покрывалах, а смуглые мужчины с крючковатыми носами стояли у дверей своих лавочек. Извозчик остановился перед неприметным белым зданием, зажатым между двумя массивными домами.

– Вот синагога, – сказал он и, презрительно сплюнув, протянул руку за деньгами.

Несмотря на бушевавшую в душе ярость, Джулиус молча расплатился – времени пререкаться не было. Он постучал в дверь. Ему открыл пожилой мужчина с черной бородой, доходившей до пояса. Его темные глаза улыбались, и мальчик понял, что здесь им помогут и больше не надо ничего бояться – все заботы снимут с его плеч, они с отцом в безопасности. Они среди своих, а это – сам раввин.

– Я привез отца, – сказал Джулиус, и сдерживаемые до того слезы потекли у него по щекам.

Он не мог говорить. Раввин все понял. Он обнял отца за плечи. Здесь не было ни странных южных запахов, ни таинственности, ни больших пурпурных цветов, только тишина и спокойствие. Они вошли внутрь, и дверь за ними закрылась.

Раввин Моше Мецгер сам кормил и лечил отца.

Джулиусу дали одежду и вдоволь еды и питья. Неужели это все появлялось из-за железных дверец в храме?

– Когда отец поправится и сможет уехать?

– Он не уедет, – ответил Моше Мецгер. – Неужели ты еще не понял, сынок? Это ваш дом. Ты и твой отец – дети храма.

– А это надолго?

Раввин засмеялся и погладил бороду.

– Пока твой отец не окрепнет настолько, чтобы сдвинуть Атласские горы. Вот и подумай, надолго ли.

– Папа никогда гору не сдвинет, – ответил Джулиус. – Я не глупый и понимаю: это значит, что мы останемся тут навсегда. Алжир станет нам родным городом, как когда-то Париж, а до этого Пюто. А платить надо будет? Мы бедные, у нас ничего нет.

Больной покраснел от стыда и протянул руку.

– Ты маленький грубиян, – сказал он. – Он скверный мальчик, месье раввин.

– Сообразительность у него в крови, – ответил Моше Мецгер, улыбнувшись и легонько ущипнув Джулиуса за ухо. – Не ругайте его.

– Я умею на рынке торговаться, – похвалился Джулиус.

– Это хорошо, дитя мое. А подготовить свою душу к служению в храме ты сможешь?

– Джулиус хочет стать раввином, – горячо поддержал его отец. – Язык он знает, и я много ему рассказывал. Больше всего на свете я хочу, чтобы он стал раввином.

– А ты сам этого хочешь? – спросил старик Джулиуса.

– Да, это было бы здорово, – ответил Джулиус, а сам подумал, что вырасти и стать мужчиной, достичь полного расцвета сил, уехать из Алжира, увидеть весь мир, все города и моря, новые места, новых людей, повстречать множество разных мужчин и женщин, жить и любить, иметь больше власти, чем все остальные, достичь таких высот, которых еще никто не достигал, быть не раввином в храме, а самим собой, Джулиусом Леви, – тоже было бы здорово!

Ему хотелось убежать куда глаза глядят, вырваться из тихой однообразной обстановки, что царила в доме раввина, и затеряться в уличной толпе. Казалось, из комнаты уже веяло тленом, в тепловатом спертом воздухе пахло дыханием тяжелобольного человека. Отец будто больше не принадлежал к миру живых.

«Мне все равно, – твердил себе Джулиус. – Мне все равно. Я забуду. Не стану больше думать о нем».

Он бежал по улицам, восставая против своего горя, стараясь не думать о сверкающих черных глазах на бледном лице отца. Ноги привели его на базар. Он всегда приходил сюда, ведомый каким-то глубоким врожденным чутьем. Тут было интереснее, чем на ярмарке в Нёйи: больше красок, жизни, движения, голоса и запахи жителей незнакомой восточной страны. Амбра, пыль, дубленая кожа, соприкосновение разгоряченных жарой смуглых тел; перезрелые алые фрукты огромных размеров, пурпурный цветок, раздавленный чьей-то босой ногой, торговец, несущий ковры, тщедушный старичок, расставляющий на земле медную посуду, женщина в покрывале, перебирающая яркие шелка на прилавке, нищий калека, протискивающийся среди ног прохожих ползком, словно пес: башмаки надеты на руки, на худом заострившемся лице под алой феской застыло придурковатое выражение. Рыночная суматоха волновала Джулиуса, им овладевало суетливое нетерпение – так трудно было слушать, как лавочники торгуются друг с другом, и не участвовать в их разговорах. Рынок был для него родной стихией, Джулиус просто не мог держаться от него в стороне. Он помнил тот день в Нёйи, когда ему впервые удалось продать найденные под прилавком увядшие цветы, и знал, что должен заниматься этим снова и никто и ничто ему не помешает.

Он потолкался среди ларьков, порылся в мусоре, собирая побитые фрукты, раздавленные цветы, упавший с прилавка товар. Прижав добычу к груди, он направился в дальний конец базара, где на сбегающей по склону улочке теснились дома, а узкие переулки и каменные лестницы переплелись друг с другом, точно нити паутины. Бедняцкий квартал, где живут нищие. Джулиус уселся на краю пыльной улицы, расстелил перед собой носовой платок и разложил на нем свои находки. Потом, приставив ладони ко рту, прокричал:

– А кто хочет живот набить и кошелек пощадить? Подходите, покупайте свежие фрукты почти задаром!

Какая-то старушка услышала его и принялась перебирать его товар. Прохожий вернулся и купил увядший букет. Вслед за старушкой над товаром склонилась еще одна женщина.

– Почти задаром! Почти задаром! – кричал Джулиус.

В каждой руке у него было по гладкому круглому апельсину, которые он держал так, чтобы не было заметно черных пятнышек на кожуре.

– Зачем платить вдвое больше на базаре?

Джулиус улыбался, зорко высматривая среди прохожих очередную «жертву».

– Девочка, хочешь сладкий пирожок? Посмотри, какой вкусный и пышный. Тебе же мама дала монетку? Ну спасибо, спасибо.

К нему, постукивая палкой по мостовой, шел слепец. Джулиус сунул ему под нос охапку пыльных цветов.

– Всего лишь су за этот свежий букет, вы понюхайте, дружище, понюхайте. Только сегодня утром из сада в Мустафе доставили.

Джулиус звякал монетками в кармане, вытирал пот со лба.

Увядшие цветы, которые забрал слепец, были последним товаром. Джулиус поспешно поднялся с земли и растворился в толпе, пока его не поймали и не побили настоящие торговцы. Он смеялся, сжимая деньги в кармане.

«Не стану я никогда раввином, что толку им быть, – думал он. – Я не для того родился, чтобы петь в храме. Торговать и богатеть – вот чего я хочу. Выгода задаром, выгода задаром».

Он улыбался, пиная камешек по пути и насвистывая песенку. Лежащий в постели отец, спертый воздух комнаты, серьезное бородатое лицо раввина – все было позабыто.

Джулиус спустился в порт. Весь день он смотрел, как разгружают корабли, слушал крики матросов, играл с темнокожими малышами, гонял крыс. Поел и попил он в таверне на пристани.

Он упивался шумом, гамом, жарой, людским мельтешением, знойным воздухом Алжира, пахнущим пылью и амброй.

Когда он вернулся в дом Моше Мецгера, солнце уже садилось и небо пылало закатным золотом. В мечети затянул свою песнь муэдзин – на башне виднелась темная фигурка, приставившая ладони ко рту.

На углу улицы араб уткнулся лбом в пыль. Скоро стемнеет, ночь здесь наступает быстро, без сумерек, белый город будто разом накроет черным покрывалом, из-за закрытых дверей послышится странное и загадочное бормотание и ритмичная музыка.

Джулиус постучался в дом. Его впустил старый слуга раввина, Амиди.

– Месье раввин прождал тебя весь день, – прошептал он, приложив палец к губам. – Никто не знал, где тебя искать. Твой отец умирает.

Какое-то мгновение Джулиус ошарашенно смотрел на него. Потом бросился наверх и припал ухом к двери. Кто-то монотонно, нараспев молился на иврите. Раввин. Джулиус повернул ручку двери и тихонько вошел в комнату.

Раввин стоял на коленях у кровати и молился, опустив голову на руки. Отец лежал неподвижно, взгляд его был обращен к настежь раскрытому окну. Солнце уже опустилось за крышу последнего дома, но небо еще хранило оттенок темного золота. Джулиус встал на колени у постели и вгляделся в глаза отца – два оникса на застывшем, как маска, лице. Не слыша молитв, отец неотрывно глядел на пламенеющее небо и думал о том, скоро ли умрет.

Муэдзин допел свою заунывную песнь, и на улице воцарилась тишина.

Раввин продолжал монотонно молиться. Неожиданно отец пошевелил руками, ища что-то на одеяле. Флейту… Не отрывая взгляда от неба, он поднес флейту к губам и заиграл. В воздухе поплыла тихая загадочная мелодия – отзвук крика, что растворился в небе; голос того, кто скоро покинет свое ложе и обретет избавление. Все выше и выше поднималась изысканная, дрожащая мелодия, трепетная песнь птицы, рожденная на ветру, стрела, летящая к закатному солнцу, последний вопрос, последняя мольба, посланник, что шептал слова у ворот заветного города.

Джулиус стоял на коленях, глядя, как отец уходит от него вместе с затихающей мелодией. Он будто бы забирал с собой и часть его самого, того малыша, который слушал молитву в храме, младенца, который обнимал отца за ногу, мальчика, который спасался на отцовской груди в тряском вагоне, ребенка, который плакал, любил, тянул руки к отцу.

Отец улыбнулся, и последний звук флейты прозвучал как вызов смерти, что уносила его туда, где нет ничего и никого, и, уходя, он навсегда забрал с собой маленького растерянного мальчика, испуганного жизнерадостного ребенка, частицу души Джулиуса – трепетную, горемычную, детскую.

Часть вторая

Молодость

(1875–1890)

Яркое солнце пробивалось в маленькую темную библиотеку сквозь задернутые шторы, оконные витражи и просветы между окном и карнизом. Солнечные блики золотили ковер и книги в кожаных переплетах. Тишину нарушали только равномерный и докучливый скрип пера да покашливание Моше Мецгера, который время от времени окунал ручку в чернила и поправлял очки на переносице.

Джулиус оторвался от книги и посмотрел на него: поджатые губы над длинной, теперь уже почти седой бородой, морщины вокруг рта, высокий, безмятежный лоб, согбенные плечи – Моше склонился над рукописью, не замечая ни жаркого солнца, ни духоты.

Джулиус ослабил воротничок и провел руками по волосам. Потом шумно вздохнул и поерзал на стуле, но Мецгер все так же невозмутимо продолжал свое занятие – то ли делал вид, что не слышит, то ли и правда был глуховат. Джулиус перелистнул страницы, но буквы не хотели складываться в красивые слова, будто бы назло ему прикидываясь бессмыслицей. Тогда он потихоньку вытянул из-под обложки «Еврейской истории» тоненькую книжицу. От частого использования она истрепалась, страницы были мятые и грязные, а название «Начала математики» почти скрылось под предательскими пятнами от леденцов и цукатов. Джулиус открыл ее наугад и огрызком карандаша принялся записывать:

«Первого июня одолжил Марселю Гиберту пять франков пятьдесят сантимов; под десять процентов, то есть пятьдесят пять сантимов, в неделю; за три недели – один франк шестьдесят сантимов; итого на сегодня, двадцать первое июня, должен семь франков десять сантимов. Пьер Фалько две недели назад занял два франка под три процента – отец бедный, дает мало денег. Выходит одиннадцать су или два франка шестьдесят сантимов, за оба раза должен девять франков семьдесят сантимов. Если не требовать долг еще неделю, получится круглая сумма в десять франков… Десять франков – это немало: у пьяного Ахмеда можно выторговать те два ковра, скажем, за пятнадцать франков оба, а потом продать в Мустафе аж за тридцать каждый. Шестьдесят минус пятнадцать – сорок пять франков прибыли. Почти что выгода задаром…»

Джулиус вытер лоб носовым платком и обмахнулся книжкой. В щель между шторами светило солнце. Он представил белые домики в солнечном мареве, извилистые мощеные улочки, сияющее голубизной небо, палящую жару, которая так ему нравилась.

Наконец старик закрыл книгу и отложил очки в сторону.

– На сегодня хватит, – произнес он. – Не следует перенапрягать ум. Пойди отдохни.

Джулиус вышел из комнаты, посмеиваясь про себя. В свои пятнадцать он был высоким и стройным юношей, внешне поразительно напоминавшим Поля Леви: те же черты лица и тонкие губы, узкие бедра, длинные красивые руки. Однако плечи и грудь у него были широкие, как у Жана Блансара, голову он держал высоко и вел себя вызывающе уверенно, как дед.

Он немного постоял, вдыхая горячий воздух. Пахло амброй, пылью, пóтом араба, устроившего себе сиесту под стеной, а из окна прачки Нанетты доносился запах пропаренного белья – все это нравилось Джулиусу, было частью жизни. Он порылся в кармане в поисках сигареты и, оглянувшись на дом раввина – не видит ли кто, – с наслаждением глубоко затянулся. Еще в карманах нашлись лепесток бугенвиллеи и листок эвкалипта, которые он сорвал на днях в Мустафе. Они увяли и смялись, но аромат сохранили. Он куснул цветок, желая ощутить не только аромат, но и вкус, и пошел по улице, насвистывая песенку, – руки в карманах, в зубах сигарета. На углу улицы его должны были дожидаться приятели. А, вот и они: Марсель Гиберт, Пьер Фалько, веснушчатый сын цирюльника – сорвиголова Тото, метис Бору. Самый младший из всех, пятнадцатилетний Джулиус, был у них заводилой.

– Раньше улизнуть не получилось, – бросил он. – Пошли, времени нет.

Подъем в гору, откуда вдаль по бескрайнему простору уходила дорога на Константину[19], был долгим, да еще солнце палило нещадно.

Через два с небольшим часа предместья Алжира совсем скрылись из виду, и приятели очутились у небольшого леска, скрывавшего их от дороги.

– Ничего себе прогулочка! – шумно выдохнул Пьер. – Я уж думал, мы никогда не дойдем. Будем надеяться, что нам повезет.

– Если дело не выгорит, так хоть повеселимся. – Тото с усмешкой подмигнул Бору и прищелкнул пальцами.

– Когда это нам не везло? – спросил Джулиус. – Стал бы я вас сюда тащить, кабы не был уверен?

– Ладно, что делать-то будем? – спросил Марсель.

Он был самым старшим, и ему претило подчиняться тому, кто младше всех.

– Ты мне должен, дружище, – напомнил ему Джулиус. – Подсчитал должок?

Марсель покраснел, переминаясь с ноги на ногу.

– Может, подождешь до завтра? – пробормотал он. – Посмотрим, как сегодня дела пойдут.

– Три недели прошло, – отрезал Джулиус. – С завтрашнего дня с тебя будет не десять процентов, а пятнадцать.

– А, ладно, тогда сейчас отдам. Пятнадцать мне не по карману.

Монеты перекочевали из рук в руки.

– План пока такой, – начал Джулиус. – Скоро тут проедет торговец. Он сейчас километрах в трех отсюда или около того. Его разморит на солнце, и он захочет размять ноги. Спрячетесь здесь, а я с ним заговорю. Когда подам сигнал, бегите к мулам. Бору привычный с животными управляться, он берет на себя двух. Мы все – по одному. Гоните сломя голову и вопите что есть мочи. Мулы испугаются и понесут. Главное – держитесь покрепче, чтоб не сбросили.

– А если торговец за нами погонится?

– Не погонится, это я беру на себя, – ответил Джулиус.

Мальчишки взволнованно и испуганно переглянулись.

– А что ты с ним сделаешь? – спросил Тото.

– То же, что Давид с Голиафом. – Джулиус похлопал себя по карману.

Приятели недоуменно заморгали.

– Я же еврей, я все знаю, – рассмеялся Джулиус и зашагал к пригорку, откуда открывался хороший обзор на длинную извилистую дорогу и можно было сразу заметить торговца с мулами.

Джулиус лежал в придорожной канаве, положив подбородок на руки. Через час вдалеке наконец показалась небольшая процессия: пять мулов шагали в связке гуськом, на расстоянии фута четыре или чуть больше друг от друга, а на шестом восседал торговец-араб, устало покачиваясь в седле и склонив голову на грудь.

Джулиус поднялся из укрытия и медленно двинулся ему навстречу. Подойдя на достаточное расстояние, он поднял руку и прокричал:

– Доброго дня! Да защитит Аллах тебя, сыновей и внуков твоих. Сигареты не найдется?

Торговец осоловело воззрился на него сверху.

– Я еду с самого полудня, устал и тороплюсь, так что не мешай мне. – С этими словами он щелкнул длинным кнутом, понукая мулов.

Джулиус отскочил в сторону, чтоб не попасть под копыта, и порылся в кармане.

– Ты уже седьмой погонщик мулов здесь за сегодня, – заявил он. – На базаре точно места не найдешь.

Араб обернулся в седле и изумленно уставился на Джулиуса.

– Да не может… – начал он, но не договорил, потому что мальчик, тщательно прицелившись, выстрелил камнем из рогатки ему прямо между глаз.

Араб со стоном повалился на землю, дернулся и затих.

Джулиус тут же бросился к неподвижному торговцу, чуть повозившись, отстегнул у него с пояса тяжелый кошель и торопливо запихал себе под рубаху. Потом, оглядевшись по сторонам, оттащил торговца к краю дороги и сунул ему в зубы сигарету – ни дать ни взять путник, присевший отдохнуть на обочине.

По сигналу Джулиуса мальчишки выбежали из-за деревьев, похватали мулов под уздцы и перерезали веревки. Потом вскочили на перепуганных животных, крича что есть мочи; мулы взбрыкнули и помчались по дороге, тряся гривами и вздымая клубы белой пыли.

Джулиус склонился над арабом. Тот все так же «сидел» на обочине, обмякший и неподвижный, а между глаз у него зияла глубокая рана. Джулиус взобрался на шестого мула и, покрепче схватившись за луки седла, с громким криком ударил пятками в бока животного.

Мул помчался вслед за остальными, Джулиуса подбрасывало в седле, носом он ударялся об изогнутую дугой шею мула, волосы хлестали его по лицу, он содрогался от смеха и боли. Летящая в глаза пыль смешивалась с потом и застывала коркой на лице. Перепуганные животные неслись вперед, будто одержимые дьяволом. Джулиусу казалось, что из легких выбило весь воздух, в груди поднимался липкий удушливый жар, но он все равно хохотал, глядя, как мальчишки столь же беспомощно болтаются на спинах сильных мулов, и, несмотря на побитые бока и мучительную усталость, упивался этой дикой скачкой в пыли под палящим солнцем. Тяжелый стук крови в висках, отчаянное биение сердца, бешеная скорость, запах пота и пыли, неистовый грохот копыт – все это рождало в душе восхитительное ощущение!

Это был одновременно восторг и ужас: боль во всем теле, невыносимое жжение в пересохшей глотке, теплая шея мула, мельтешение деревьев, солнце, небо, а рядом испуганное лицо Бору, яркие белки его глаз.

Дорога пошла под уклон – подъезжали к предместьям Алжира. Марсель показывал куда-то вперед и что-то тараторил. Неожиданно после поворота они едва не ткнулись в стену, мулы от неожиданности шарахнулись в сторону, сбросив мальчишек, – двое чуть не угодили головой в канаву, а Бору, вцепившегося в уздцы своих двух мулов, протащило по земле ярдов пятьдесят. Марсель приземлился прямо в заросли кактусов и завопил от боли. Джулиус лежал лицом в куче навоза, не в силах перестать смеяться. Тото поднял его и стер грязь с одежды. Бору и Пьер привязали всех мулов, и теперь мальчишки стояли группкой, весело скалясь друг на друга и пыхтя как паровозы.

– Марсель в кактусах! – хохотал Джулиус. – Никогда не забуду, никогда! А Бору повис между мулами и ногой по земле загребает! Вот умора!

– А сам-то, – вторил ему Тото. – Сам-то лучше, что ли? Рожей в дерьмо!

Джулиус снова повалился в канаву от хохота.

– С этими полоумными тварями как поступим? – поинтересовался Марсель.

– Скоро узнаешь, дружище, скоро, – обессиленно ответил Джулиус. – Пойдем куда-нибудь выпьем сначала, ради всего святого. Базар подождет.

Тото снова помог ему подняться на ноги, и, взяв под уздцы несчастных животных, которые до сих пор испуганно раздували ноздри, приятели побрели вниз по склону холма. Они смеялись, спотыкались о камни, стряхивали грязь с одежды и картузов. Оставив трех арабчат-попрошаек присматривать за мулами, Джулиус с товарищами зашли в таверну утолить жажду.

Джулиусу, чья одежда была испачкана в навозе, срочно требовалось помыться. Так приятно было погрузить голову и плечи в прохладную воду, стряхивать капли с волос, чувствовать, как вода затекает за шиворот, охлаждая разгоряченное тело. Он с шумом вдохнул и выпрямился над умывальником, отфыркиваясь, как мокрый щенок. Он чувствовал себя так, будто ему намяли бока, а руки чуть не выдернули из суставов. Ноги были все в синяках от ударов о муловы бока, но чувствовал он себя хорошо, сил, наоборот, даже будто прибавилось. Он зажег сигарету и повязал голову мокрым носовым платком, чтобы было не так жарко.

Мальчишки в нетерпении колотили кулаками по барной стойке.

Джулиус протиснулся вперед и бросил официанту пятифранковую монету.

– Только побыстрее, – велел он. – Времени нет, нам надо продать полдюжины мулов до заката. Так что поторапливайся, а то мы пойдем в другое заведение.

Менее чем через двадцать минут все были пьяны, кроме Джулиуса. Он привык к спиртному и мог бы выпить и больше, но внутри уже все горело. Рука его была тверда и глаз зорок, но душу охватила беспечность – ему было наплевать на всех и вся.

– Пошли отсюда, слюнтяи, – скомандовал он мальчишкам, и они смущенно последовали за ним, как кроткие овечки.

– На базар поедем с ветерком, – небрежно бросил Джулиус.

Он снова одним махом вскочил в седло, грубо дернул поводья и поскакал по улочкам Алжира, распугивая прохожих. Помахал рукой старику, который выругался и погрозил ему палкой в ответ, и чуть не задавил женщину – та в ужасе закричала, схватив детей за руки.

– Поосторожней бы надо, не то солдаты за нами увяжутся, – сказал Пьер, но Джулиус только рассмеялся.

На скотном базаре Джулиус направил мула прямо в попавшееся на пути стадо овец. Кругом было многолюдно. Он с улыбкой огляделся, слыша такие дорогие сердцу звуки: продавцы торговались друг с другом на незнакомых наречиях, сопровождая слова жестами, покупатели кивали, перешептывались, звякали монеты, переходя из рук в руки. Джулиус пробрался к долговязому мужчине в длинной накидке и феске, который ощупывал ноги тощей кобылы. Нижняя губа у него выдавалась вперед, а глаза походили на рыбьи, но одет он был хорошо. «Богатый простак», – рассудил Джулиус.

– От голодной скотины проку не будет, – самоуверенно заявил он. – Такую продавать – честных людей грабить. Хорошо в лошадях разбираетесь?

– Да мне все равно, как лошадь выглядит, лишь бы сильная была и поклажу возила, – покачал головой рыбоглазый.

Джулиус кивнул и покрутил в зубах сигарету.

– Вижу, что разбираетесь, – произнес он. – Такая лошадь только для пастбища годится. Вам нужен мул – быстрый и сильный. – Джулиус наклонился и прошептал мужчине в ухо: – Только между нами. Тут мул есть из арабского табуна, пригнали в Алжир из Омаля[20] сегодня утром. Меня просили продать его подешевле, понимаете? – Он многозначительно приложил палец к губам и подмигнул.

Мужчина в феске не понимал, однако ж подмигнул в ответ.

– Не говорите никому, – прошептал опять Джулиус. – Охотников на него много найдется, цена сразу взлетит. Но я не хочу вопросов, а потому готов продать вам животное как можно дешевле. Восемь луидоров – и мул ваш. Только плата сразу и не торгуемся.

Мужчина снял феску и почесал затылок.

– Да это вдвое дороже, чем я собирался потратить, – сказал он.

– Ну если б это был заморенный пони, тогда да. А за породистого мула из табуна шейха Абдуллы Бен-Ахмеда восемь луидоров вообще не цена, а тьфу. Только посмотрите, какие у него плечи, голова какая. Выто знаете толк в лошадях и выгоду не упустите.

Мужчина сунул руку в кошель.

– Ты прав, этот мул стоит больше восьми луидоров. Беру, вот деньги.

Джулиус уже тянул руку к монетам.

– Такое крепкое животное переживет и вас, и ваших детей. И их детей тоже. Доброго вам вечера.

Он вложил уздцы в ладонь мужчине и скрылся в толпе.

У мальчишек дело не клеилось – то ли потому, что они выпили, то ли от бестолковости. Перекупщик сразу их приметил и теперь уговаривал отдать мулов задешево.

– Я избавлю вас от них за пятнадцать луидоров, – обещал он, глядя то на одного мальчишку, то на другого. – Я же вижу, мулы краденые, а попасться вы вряд ли хотите. Ну же, дело предлагаю.

Марсель, покраснев, переминался с ноги на ногу.

– Погодите, – вмешался Джулиус. – Я только что продал своего мула за пять луидоров, а он был самый маленький из всех. Шесть луидоров – это даром. Нет, сэр, они не краденые, они моему отцу по наследству достались. Вы уж точно имели с ним дело. Эль-Таза из Омаля, помните?

– Эль-Таза разве не умер?! – воскликнул торговец.

– Преставился вчера на закате, да упокоит Аллах его душу, – невозмутимо солгал Джулиус, думая при этом о торговце, оставшемся на дороге в Константину. – Я его незаконнорожденный сын, но он любил меня всем сердцем. Шесть луидоров за мула, идет?

– Возьму трех по пять, юноша.

– Пять с половиной – и по рукам.

– Согласен.

Монеты перекочевали из рук в руки. Джулиус кивнул ребятам, чтобы те следовали за ним.

– Два всего осталось, – сказал он. – Лучше будет выставить их на торги. Дам продавцу франков пять, чтоб как следует нахвалил.

Отупевшие от выпивки мальчишки не поняли ни слова.

– Ладно, предоставьте это мне, – усмехнулся Джулиус и повел двух оставшихся мулов к месту торгов.

Тамошний продавец только что сторговал стадо овец и теперь утирал пот со лба. Джулиус сунул ему в руку пятифранковую монету.

– На-ка, проверни дельце, – прошептал он. – Сбыть мне их надо. Только не дешевле четырех луидоров за одного.

Мулов выставили на продажу. Джулиус стоял рядом с торговцем и одобрительно слушал его дешевое вранье. Через пятнадцать минут мулов продали – того, что покрупнее, за пять луидоров, того, что поменьше, – за четыре. Джулиус запихал монеты себе в карман и направился к мальчишкам.

– Пришлось до трех цену сбить, – небрежно заявил он. – Никто больше не давал. Всё, пошли в таверну, рассчитаемся, да и жажда замучила.

Они прошли через толпу к таверне на площади. Все уселись за стол, и Джулиус заказал выпивку. Говорил он быстро, так чтобы мальчишки не могли уследить за ходом его мысли.

– Рассчитаемся во франках[21], так проще, – объявил он. – Первый мул за сто франков, три по сто десять, четыре, десять, и два по шестьдесят, итого – пятьсот шестьдесят франков. Правильно? Каждому причитается сто двенадцать франков минус мои три процента за труды, а это шестнадцать франков[22].

– Три процента? – недоуменно переспросил Пьер.

– Да, за то, что я все устроил и продал этих тварей. А что, кто-то против?

– Да нет, ладно.

– Все, значит, по сто двенадцать. Неплохо, лучше, чем я ожидал.

Джулиус забрал свою долю и, довольный собой, потянулся за выпивкой. Первого мула он сбыл за восемь луидоров, а последних двух за пять и за четыре, мальчишек он надул на сто двадцать франков, да еще взял себе три процента за труды и тугой кошель торговца-араба, который, возможно, помер. Джулиус взгромоздился на стул и, глядя на приятелей поверх стакана, посмеивался про себя.

И что за болваны тупоголовые, совсем мозгов нет. Даже обычно сообразительный малыш Тото отупел от спиртного.

Глупцы! Вино – хороший слуга, но плохой хозяин. Пей вдоволь, но не до потери чувств. Обжирайся, но не так, чтобы плохо стало. Дед Блансар, бывало, допивался до бесчувствия. С ним, Джулиусом, такого не будет.

Его мучили голод и жажда. Еды бы сейчас, да побольше.

– Ради Аллаха, несите уже что-нибудь! – поторопил он официанта и улыбнулся, когда перед ним поставили миску с едой – кусок курицы с карри и чесноком и рис.

Марсель уснул, уронив голову на стол и широко открыв рот. Метис Бору вышел на улицу – его тошнило. Малыш Тото клевал носом, а Пьер сидел, глупо уставившись в одну точку.

Джулиус набил полный рот и заказал еще вина на всех. Потом запел:

O! que j’ai mal aux dents,

Il faut aimer…[23]

Сам он выпил больше всех мальчишек, вместе взятых, но сохранил ясную голову.

– Пошли по домам, спать, – сонно промямлил Тото.

– Рано еще, – усмехнулся Джулиус.

Пошатываясь, он вышел из таверны и принюхался. Ночь наступила быстро, теплая, тропическая. Жалко, сегодня нет ярмарки, а то можно было бы покататься на расписной лошади по кругу.

Вниз по дороге прогрохотала повозка. Не переставая петь, Джулиус запрыгнул в нее и уселся на краю, свесив ноги. Он триумфально помахал рукой зевающим и трущим глаза мальчишкам, которые так и остались стоять на дороге.

Ах, эти запахи Алжира! Глубокий мох у стволов деревьев, мясистые листья, бутоны цветов – в воздухе разливались тысячи пьянящих, будоражащих душу ароматов. Повозка увозила Джулиуса вниз, к порту. До слуха уже доносился неизменный шум Касбы[24]: гул голосов, напевы без определенной мелодии, стук барабанов.

Здесь пахло не так, как в верхнем квартале города, а по-другому: маленькими темными улочками, пряностями, амброй, хной, что красивым узором покрывала женскую ножку, выглядывающую из-под шелкового одеяния, табачным дымком.

Джулиус спрыгнул с повозки, которая вскоре скрылась из виду где-то у пристани.

Он направился к дому торговца коврами Ахмеда и по расшатанным ступенькам поднялся в танцевальный зал на втором этаже. Там было полно народу, и Джулиусу пришлось протиснуться между двумя согбенными старичками, чтобы хоть что-то увидеть. Те сердито пихали его плечами, возмущаясь, что какой-то мальчишка лезет вперед старших.

Присев на корточки, Джулиус во все глаза смотрел на происходящее вокруг. В зале непрерывно звучала простая монотонная музыка, будто кто-то мерно ударял палкой по жестяному чайнику.

Воздух был душным – дыхание толпы смешивалось с табачным дымом и резким запахом потных смуглых тел.

Танцовщица Наида медленно двигалась по кругу, покачивая бедрами. Ногти у нее на руках и ногах были накрашены, бедра обхватывал широкий пояс.

Музыка становилась все громче, ритм ускорялся, а вместе с ним – и шаг танцовщицы; ее босые пятки все звонче стучали по полу, груди и живот вздымались и опускались, на руках звенели тяжелые браслеты.

Джулиус окинул ее критическим взглядом – худовата и бедра костлявые. Зато старички рядом вели себя забавно – с жаром спорили, у кого с собой больше денег и кому достанется танцовщица. Один уже вцепился в другого, выпучив глаза.

Наида закончила танец, и ее место заняла толстуха Лулу. Зрители разразились радостными воплями. Лулу было хорошо за пятьдесят – волосы окрашены в ярко-рыжий цвет, под глазами мешки, – однако она пользовалась большой популярностью.

– Лулу зарабатывает больше всех девушек, вместе взятых, – прошептал кто-то сзади. – Меньше пятнадцати за ночь не берет. Говорят, она из каждого делает храбреца-молодца.

– Да, Лулу – опытная, – согласился второй собеседник. – Вон, Али все никак жену обрюхатить не мог. Пять лет назад к Лулу походил, так сейчас у них с женой уже четверо здоровых мальчуганов.

Толстуха топнула ногой и хлопнула в ладоши. Джулиуса она не особо интересовала, она была забавная, но навевала на него скуку. Ему ужасно не нравились ее глаза-бусинки на жирном лице, да еще от нее сильно воняло потом. Его начало клонить в сон, глаза сами собой закрывались, ведь уже был поздний вечер. Монотонная музыка усыпляла не хуже снотворного. Ритмичные удары барабанов гремели в ушах, отдаваясь где-то внутри. Он ждал Эльзу – десятилетнюю француженку, которую выкрали в Марселе и привезли в Алжир три месяца назад. Это было милое худенькое дитя с волосами цвета воронова крыла и огромными глазами. Она выбежала в центр круга совершенно обнаженная; ногти у нее были тоже накрашены. Эльза хлопала в ладоши в такт музыке, улыбалась и виляла задиком. Мужчины подбадривали ее восхищенными возгласами, а когда она закончила танцевать, стали сажать ее себе на колени и оглаживать, но она была еще слишком мала, чтобы работать наравне с остальными, – ей еще не было двенадцати. Эльза улыбнулась Джулиусу, полуобернувшись. Ему нравилось смотреть, как она танцует; она была красива, невинна и ненавязчива. Вела себя Эльза спокойно и степенно. Джулиус иногда встречал ее на базаре по утрам. Он учил ее торговаться и выбирать товар. Ему льстило, что девочка смотрит на него с восхищением и обожанием, от этого он чувствовал себя героем – ведь он уже совсем взрослый: ему пятнадцать, а ей всего десять.

– Я сегодня деньжат подзаработал, – бросил он небрежно и достал из кармана пригоршню монет.

Черные глаза Эльзы округлились.

– Ты такой умный! – воскликнула она.

Джулиус рассмеялся; ему хотелось быть щедрым.

– На, возьми пять франков.

Вложив монету в ее горячую ладошку, он протолкнулся к выходу, спустился по лестнице и вышел на улицу.

Что, если раввин еще не лег и ждет его? Тогда наказания не избежать. Уже почти полночь.

Окна дома в конце улицы не светились, вокруг стояла темнота. Наверное, раввин и его старый слуга ушли спать. «Спать – только зря время терять, – подумал мальчик. – От спанья ничего не прибавится». На свежем воздухе усталость почти прошла. Из дома Ахмеда по-прежнему доносилась приглушенная музыка.

Джулиус поднял с земли камешек и легонько запустил им в окно прачки Нанетты. Через минуту-другую она открыла ставни, зевая и потягиваясь.

– У тебя кто-то есть? – спросил он.

– Нет, малыш, – протянула она. – А ты что тут делаешь? Почему еще не в постели?

– У меня был замечательный день! – похвастался Джулиус. – Я продал шесть мулов на рынке. Украл их у старика-торговца. А еще ребят напоил.

Нанетта рассмеялась, сверкая белоснежными зубами:

– Ну заходи, расскажешь все Нанетте.

Джулиус одним прыжком вскочил на подоконник и мягко спрыгнул на пол. Нанетта собиралась спать – постель разложена, под стенным распятием горит свеча. Позевывая, хозяйка опустилась в кресло, а Джулиус уселся ей на колени. Она открыла банку с цукатами и засунула один себе в рот.

– Все только благодаря мне получилось, – похвастался Джулиус, важно надув щеки. – Эти все перепугались до чертиков. Попрятались под деревьями, а я засел в канаве и ждал, пока торговец подъедет поближе. Потом сказал: «Здорово, старый дуралей» – и запустил камнем ему промеж глаз. Он свалился, будто индюк подстреленный. Мы вскочили на мулов и погнали что есть мочи, а на вершине холма все попадали, кроме меня. Пить хотелось до жути, вот все и напились вдрызг. Притом я выпил вдвое больше их, а мне хоть бы хны.

– Экий ты хвастунишка, – поддразнила его Нанетта.

– Да не сойти мне с места, коли я вру! – поклялся Джулиус, обратив взгляд к небу. – Ну так вот, я сам отвел мулов на рынок, выхватил у продавца на торгах молоток и продал мулов по десять луидоров каждого. Все просто рты поразевали. Потом мне все это надоело, я пошел еще выпил, курнул гашиша и отправился к танцовщицам.

Нанетта рассмеялась, не поверив ни единому слову, и взяла еще конфету.

– Ты – парнишка славный, конечно, но тебе спать пора! – сказала она. – Что скажет месье раввин, если найдет тебя здесь?

Джулиус нетерпеливо поерзал.

– Моше Мецгер спит давно, – возразил он. – Никто за мной не придет.

Он устроился поудобнее и положил голову на плечо Нанетте. Такая мягкая, и пахнет от нее приятно!

– Позволь мне остаться, – жалобно протянул он.

Нанетта фыркнула и оттолкнула его руки.

– Нет, малыш, ступай-ка домой.

– Ну пожалуйста, прошу тебя, Нанетта, как в прошлый раз, помнишь?

– Ох, приставучий ты мальчишка.

– Вовсе нет, я мужчина, мне уже пятнадцать.

Он крепко обхватил ее руками и зарылся лицом в теплую грудь. Нанетта нежно поглаживала его по спине, по узким бедрам, крепким ногам.

– Вот негодник, – прошептала она.

Джулиус слегка прикусил ей мочку уха, шепча всякий вздор, потерся щекой о ее щеку, потянул ее за руки, нетерпеливо скуля, как избалованный, нетерпеливый щенок.

– Ну пожалуйста, Нанетта.

– Ладно, идем.

Она задула свечу и закрыла ставни.

Джулиус взрослел. В свои шестнадцать он уже был ростом с Моше Мецгера, брился каждое утро, курил сигареты без счета и считал себя молодцом. Раввин видел, что ученик с каждым днем отдаляется от него все сильнее: этот паренек никогда не будет служить в храме, он рожден для того, чтобы познать жизнь во всей ее полноте, добиваться своего, стремиться к успеху, жить в мире людей.

Джулиус сидел в библиотеке, положив ногу на ногу, и улыбался. Он больше не притворялся, что читает книгу, выражение его лица говорило: «Я знаю все и даже больше, а с вами только теряю время». Раввин глядел на его нос с горбинкой, тонкие губы, черные глаза на бледном лице и думал: «К чему он стремится? Куда идет? Как распорядится своей судьбой?» Иногда он спрашивал Джулиуса о его планах:

– Что ты решил? По-прежнему хочешь служить Богу?

Но Джулиус только хмурился и покусывал ногти.

– Мне всего шестнадцать – решу еще.

Однако, глядя на него в храме, такого молчаливого, застывшего в благоговейной позе, с отрешенным лицом, раввин вновь озадаченно поглаживал бороду. Быть может, вот он – истинный Джулиус, а высокомерие и непокорность – лишь свойства юного возраста? Что, если и хитроумие, и дерзость – часть взросления и на смену им со временем придут мудрость и готовность отказаться от всего мирского ради служения в храме? А если посмотреть на Джулиуса за молитвой, так и подумаешь, что этот прилежный юноша с книгой, кротко повторяющий слова еврейской молитвы, в странном исступлении покачиваясь из стороны в сторону, не мыслит для себя иного предназначения, кроме как стать раввином, и, находясь в стенах, дарующих покой и смирение, не испытывает ничего иного, кроме благоговения, и для него не существует других образов, кроме железных дверец, золотого семисвечия и раввина, читающего «Кадиш».

«Вот он, настоящий Джулиус», – говорил себе Моше Мецгер и с жаром взывал к Богу, прося его позаботиться об этом отроке, хранить его и защищать, а после окончания службы на закате он смотрел на юношу, сидящего за столом с книгами, на то, как увлеченно и сосредоточенно тот читает, и повторял: «И это настоящий Джулиус».

Но позже, много позже, когда наступала темнота и на небе всходила луна – место у стола с разбросанными на нем книгами пустело, а через распахнутое окно в тихую комнату вплывали ароматы мха и эвкалипта. Раввин спал в своей узкой постели сном богоизбранных людей, не зная ни о пустой комнате, ни о раскрытом окне, ни во сне, ни наяву не ведая о том, что Джулиус, его Джулиус, только что влез на подоконник и спрыгнул вниз. Не знал он ни о стремительном беге по темной улочке, ни о том, как летит в окно камушек, сквозь щели в ставнях пробивается свет свечи, прачка Нанетта лениво подходит к окну, отодвигает щеколду и на мгновение замирает с поднятой рукой – черный загадочный силуэт на фоне неба. Не узнал бы раввин своего Джулиуса и в том юноше, который где-то там, в ночи, забывал обо всем на свете: о храме, о деньгах, о мечтах – и обретал свой заветный город в этой неистовой близости, в этом взлете и падении, мгновении триумфа, что и не триумф вовсе, а поражение – горькое и сокрушительное.

Этот юноша спал безмятежным сном ребенка, уткнувшись носом в изгиб женской шеи, просыпался, когда лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в ставнях, солнечными зайчиками плясали на стенах; садился на постели и требовал конфет; беззаботно смеялся просто потому, что был молод и здоров. Потом напяливал одежду, вылезал в окно и возвращался в дом старого раввина еще до того, как его слуга успевал спустить ноги с постели и протереть глаза.

Этот незнакомый раввину Джулиус позже сидел в подвальной каморке сапожника Уды, который, взвешивая в руках мешочек с гашишем, говорил, заговорщицки подавшись вперед:

– Получишь, если разузнаешь что-нибудь стоящее. Надоели уже эти Ахмедовы ковры, за них больше десяти процентов не выручишь. Новенькое что-нибудь надобно, дружище, новенькое.

Потом, сверкая глазами-бусинками, предложил:

– Сходи-ка к Аб-Азре на рю дю Бак, он скупщик краденого, а брат его, Менкир, на лодке вдоль берега промышляет. Но я тебе ничего не говорил.

И вот Джулиус в маленькой портовой таверне. Над головой качалась висячая лампа, темнокожий торговец-араб слушал его, потирая лоснящийся нос и время от времени кивая:

– Ладно, возьму на продажу. За серьги больше двух луидоров не дам – не стоят они такого риска.

– Да я вдвое больше за них получу в Мустафе, – присвистнув, ответил Джулиус и сунул руки в карманы. – За так не отдам.

Два грузных брата-араба сделали вид, что совещаются, кивая друг другу, бормоча, и наконец один из них изрек:

– Ладно, четыре луидора.

Серьги перешли из рук в руки, звякнули монеты, Джулиус повязал холщовый мешок на пояс, еще пару раз заказал выпить, а затем нетвердой походкой вышел из таверны, крутя в пальцах сигарету. Ночной воздух был напоен зноем, где-то далеко разбивались о причал волны, его ноги коснулся маленький оборванец, выпрашивая су. «В его возрасте я уже на рынке торговал», – подумал Джулиус.

Он швырнул мальчишке десять сантимов и пошел прочь от моря и порта к узким улочкам, террасам и высоким домам, что жались к склону холма.

Вскоре Джулиус остановился у окна сапожной мастерской.

– Отчего бы тебе не уехать из Алжира и не попытать счастья в другой стране? – спросил Уда, поднимая голову от работы. – Чего ты приклеился к Моше Мецгеру, если хочешь быть свободным?

– Мецгер думает, я раввином стану, – ответил Джулиус. – И пока он так думает, он продолжает одевать и кормить меня, а еще учит задаром. А скажи-ка мне, какая страна самая богатая в мире?

Уда улыбнулся и приложил палец к носу.

– Ты и так нигде не пропадешь, но Англия побогаче прочих будет. К тому же это страна глупцов.

– А английский трудно выучить?

– Мне-то почем знать. Сходи вон к пастору в Мустафу, наплети ему что-нибудь.

– Если я решу уехать, мне полгода хватит английский выучить.

Итак, Джулиус отправился к Мартину Флетчеру, английскому священнику, который переехал в Алжир из-за астмы. Когда пастор средних лет увидел на пороге высокого бледного юношу в пыльных башмаках, то сразу почувствовал к нему сострадание, ибо говорил тот тихо, вел себя скромно, а еще вызывал в памяти давно забытый образ. С болью в душе Мартин Флетчер вспомнил тех двоих, что читали друг другу стихи в Греции, когда солнце садилось за афинские холмы, и с того дня Джулиус Леви стал изучать английский язык бесплатно.

– Итак, значит, вы работаете у торговца тканями и о вас совсем некому позаботиться? – мягко спросил Мартин Флетчер, не слушая ответ, а припоминая строки Китса[25], который столь искусно воспел красоту спящего Эндимиона[26].

– Да, сэр. После смерти матушки я остался совсем один, у меня есть только мои книги, – ответил Джулиус.

Мгновенно оценив характер собеседника, он тут же обернул делано задумчивый взгляд к окну и слегка ссутулился, как человек, обладающий по-детски ранимой душой, но столкнувшийся с грубой реальностью. Чтобы усилить эффект, Джулиус глубоко вздохнул, любовно провел пальцем по корешку книги, а на лоб ему самым подходящим образом упала прядь волос.

Глубоко тронутый, Мартин Флетчер поднялся с места, подошел к Джулиусу и положил руку ему на плечо.

– Я свободен с пяти до девяти вечера каждый день, если вы действительно хотите выучить язык.

«Верно Уда сказал, что англичане глупы, – подумал Джулиус. – Неужели с ними всегда будет так просто?»

– Не могу выразить, как я вам признателен, – произнес он вслух и, продолжая разыгрывать юного голодающего гения, почтительно поцеловал пастору руку.

Теперь, вместо того чтобы разгуливать по улицам и кутить в тавернах, придется заниматься еще по четыре часа каждый вечер, но пока он не будет знать английский, как родной, нечего и мечтать о самой богатой стране в мире.

– Мне с трудом верится, что вы не получили никакого образования, – улыбнулся Флетчер после первого урока. – Какая поразительная тяга к знаниям! Вы натренировали свой ум так, что он стал чрезвычайно восприимчив и без труда проникает в самую суть.

– Мы с матушкой читали по вечерам, – кротко ответил Джулиус, постаравшись придать голосу оттенок грусти, а про себя подумал: «Попробуй останься невеждой, с десяти лет торгуя на рынке, а последние пять – вбирая в себя все знания, какие только мог дать Моше Мецгер».

– Бедный Джулиус, как вы, должно быть, страдали, – произнес Мартин Флетчер, купившись на выражение глаз Джулиуса и набежавшую на лицо «грусть».

Он отошел от темы урока и перевел разговор на личные темы. Свет в комнате угасал, все было почти так же, как двадцать пять лет назад в Сент-Джонсе[27].

– Вы напоминаете мне очень дорогого друга…

– Правда? – отозвался Джулиус, испытывая полное безразличие и с раздражением отмечая, что прошло полчаса, а значит, время уходит впустую – хорошо еще, что учат его задаром, а иначе он не получил бы то, за что заплатил.

– Кстати, я перевел ту страницу и записал перевод, не могли бы вы исправить ошибки? Переводил без словаря, – произнес Джулиус осторожно, скрывая нетерпение и робко улыбаясь, чтобы соответствовать выбранной роли, а потом добавил: – Вы так хорошо меня понимаете и этим вдохновляете на труды.

В том же, что касалось учения, Джулиус не притворялся – он действительно был жаден до знаний, а потому полностью отдавался изучению английского и не жалел усилий для того, чтобы овладеть грамматикой и произношением, уже вовсю представляя себе Англию – «страну глупцов».

– Мне бы хотелось показать вам мою Англию, – сказал Майкл Флетчер, снова уносясь мыслями в прошлое, – ручку он в красные чернила обмакнул, но перевод проверять не спешил.

– Я бы показал вам Кембридж и Бэкс[28], мы бы посетили вечерню в капелле Кингс-колледжа. Если бы не мое здоровье и вынужденный переезд в Алжир… Джулиус, вы больше, чем кто-либо, способны оценить тамошнюю скромную красоту без всей этой пестроты, пурпурных цветов, чужого неба. После заката там на землю мягко ложатся тени, а воздух так чист!

– Да, сэр, было бы чудесно поехать туда вдвоем.

На самом деле Джулиус уже купил географический справочник, и там было написано, что Кембридж – маленький город. Те, кто хочет подзаработать, едут в Лондон.

– Конечно, вы еще молоды, даже юны, вам всего семнадцать, так ведь? Я был очень похож на вас в этом возрасте – так же наивен и ужасающе чувствителен. Не позволяйте никому ранить вашу душу, не поддавайтесь соблазнам. Вы ведь понимаете, о чем я? Их столько вокруг, особенно в этой стране.

«Совсем спятил», – подумал Джулиус, а сам обратил на пастора доверчивый взгляд широко распахнутых глаз.

– Не выношу никакого уродства, – произнес он, стараясь задеть нужную струну, чтобы Флетчер сохранил в мыслях образ невинного Эндимиона.

– На сегодня хватит занятий, Джулиус. Вы бледны, вам нужно поспать. Не очень вам одиноко в вашем бедном жилище?

– Нет, сэр, все хорошо. Я буду читать и думать о вас. Вы так мне помогаете.

– Пустяки, я ничего особенного не сделал. Что ж, до завтра. Доброй ночи.

– Доброй ночи, сэр.

А теперь прочь – нет, не в одинокую постель, мечтать о вечерне в Кингсе с преподобным Флетчером, а бросить камушком в закрытые ставни и перемахнуть через подоконник.

– О! Нунунн, милая моя, целых четыре часа со стариком-пастором – такая скукотища! Развлечешь меня? Я изголодался, но не еда мне нужна.

– Давай, малыш, только побыстрее, ко мне приятель зайдет в десять.

– Еще чего, Нунунн, скажи своему приятелю, чтоб в другой раз приходил.

– Да-да, конечно же. По-твоему, Нанетта должна всю жизнь рубахи стирать? Отмывай да выполаскивай?! В жаре, по локоть в воде мыльной? Вот покажу тебе, что отстирывать приходится. Тебе разом поплохеет.

– И сколько этот приятель тебе даст?

– Пятнадцать, двадцать, двадцать пять, не знаю.

– Это ужасно много, Нунунн. На рю Маро́к десять просят. Я никогда больше не платил, а ведь там еще танцы.

– Да уж не заливай, врунишка этакий.

– Все равно на полчаса не пойду, и точка.

– И что сделаешь?

– А вот увидишь.

– Послушай, и чего это ради я с тобой нянькаюсь. Давай-ка пятнадцать франков.

– Не дам.

– Не дашь? Ах ты, разбойник бессовестный.

– Нет, ты только моя Нунунн, и баловать меня ты любишь. Давай поднимись со стула, толстуха ты старая.

Англия была позабыта вместе с уроком, который следовало выучить к утру, и раввином, Моше Мецгером, сидящим в полутемной библиотеке, и маленьким распятием, только что подаренным Мартином Флетчером «в знак нашей дружбы, Джулиус» (не иначе из восемнадцатикаратного золота – Биньямин Ульман, ювелир с улицы Камбен, хорошо за него отвалит). Новая жизнь, Лондон, богатство, выгода задаром… Больше не было ничего – только это мгновение здесь, в Алжире, теплое, пряное женское тело и темнота; он растворялся в Нанетте, которая и была Алжиром: ароматом амбры и запахом пыли, белыми домами, переплетением улочек, стуком барабанов, а еще чем-то давно ушедшим: горячим дыханием, мельтешением фонарей в Нёйи, голубыми пьяными глазами Жана Блансара, теплом матери, обнимающей его во сне.

Вскоре Джулиус уже не мог думать почти ни о чем, кроме отъезда в Англию. Он перерос все, что составляло его жизнь в Алжире, больше здесь не было ничего волнительного и интересного: он получил от Алжира все, что хотел.

Все эти проделки, темные делишки, приключения, любовные похождения были ребячеством, а он чувствовал себя взрослым. Он понимал, что избаловался. Все доставалось ему слишком легко. Проще простого было подзаработать деньжат, надуть торговца коврами, сбыть краденое вдвое дороже. Все давалось ему без борьбы, стоило только задумать какое-нибудь дельце – и оно шло как по маслу. Привычное жаркое солнце, пыльные улицы, ароматы восточного базара, крики торговцев… Знакомые запахи амбры, дубленой кожи, шелка, рис… А еще звенящие браслеты и окрашенные хной пятки танцовщиц. Все эти впечатления он впитал, насытился ими и переварил. Ему хотелось туда, где жизнь другая и люди другие.

Да, от Алжира он получил все, что хотел. И Моше Мецгер больше ничему не может его научить.

Мартин Флетчер – напыщенный болван, живет в мире собственных фантазий и годится только на то, чтобы учить английскому.

Уда – всего лишь сапожник-калека, который ничем, кроме гашиша, не интересуется, его даже умным-то не назовешь.

Приятели? Марсель поступил в кавалерию и теперь болтается где-то в Сахаре, Тото помогает отцу-цирюльнику, Бору – носильщик, Пьер работает в ресторане. Пустоголовые небритые юнцы, ничего-то они не добьются в жизни.

Даже Нанетта… Кто она? Всего лишь ленивая черная проститутка. Ест конфеты день-деньской да позевывает над корытом. Для одного лишь годится. С ней и не поговоришь ни о чем: только смеется да зевает, а еще разжирела.

Во всем Алжире был лишь один человек, который что-то значил для Джулиуса. Пусть она еще дитя, зато слушает его раскрыв рот, к тому же смышленая – все понимает. Джулиус платил за Эльзу десять франков. Другие девушки у Ахмеда его не интересовали. Эльза всегда говорила, что готова пойти с ним даром, но Ахмед такого не позволял – бордель должен был приносить доход. Эльза повзрослела, ей было почти четырнадцать. Она стала даже лучше Нанетты, потому что говорила Джулиусу, что он самый лучший в мире. С ней он чувствовал свою значимость – она изо всех сил старалась ему угодить.

– Поеду-ка я в Англию, Эльза, состояние там заработаю.

Он вытянулся на кровати, подложив руки под голову и постукивая ногами по железной спинке.

Ему было интересно, как Эльза отреагирует на его слова. Она вздрогнула и села на постели, глядя на него огромными испуганными глазами, потом натянула на плечи халат.

– Я с тобой, – сказала она, а когда Джулиус засмеялся, изобразила, что сейчас исцарапает его.

– Мне никто не нужен, – заявил он. – Женщина – обуза в большом городе. Лишний рот. Да и к тому же в Лондоне полно девчонок. Таких же умненьких. – Он еле сдерживал улыбку, глядя, как глаза Эльзы наполняются слезами.

– Я, наверное, для тебя слишком необразованная, – прошептала она, поникнув головой. – Но я бы быстро научилась. Работала бы не покладая рук. Я уже не ребенок. Мне четырнадцать.

– Пф! – фыркнул Джулиус. – Это вообще ничто. В Париже девчонки твоего возраста еще в куклы играют. И во всех цивилизованных странах так. Чего ты тут в Африке забыла? Здесь же дикари одни.

Плечи Эльзы начали подрагивать, голова клонилась все ниже, а Джулиус зажал себе рот ладонью, чтоб не рассмеяться. У него появилась новая забава: обижать тех, кто ему нравился. Он испытывал необыкновенные ощущения оттого, что Эльза только что улыбалась, а теперь плачет, и все из-за него. Он чувствовал свою власть над ней. Странное, волнующее чувство, похожее на вожделение. И от того и от другого становилось хорошо. Бросить Эльзе что-нибудь обидное и жестокое и смотреть, как улыбка сходит с ее лица, взор затуманивается, а потом поддразнивать еще и еще, пока она не спрячет лицо в ладонях, – от этого его сердце билось чаще, а кровь бурлила в жилах так же, как когда он обнимал ее и ласкал. Еще было приятно резко сменить гнев на милость: сказать что-нибудь язвительное, а потом ласковое и поцелуями осушать им же вызванные слезы до тех пор, пока Эльза не утешится и не станет заглядывать ему в лицо, пытаясь понять, что же он имел в виду. Иногда она теряла терпение, царапалась и кусалась, как маленький зверек, но в конце концов он побеждал, говоря, что она, такая худенькая и глупенькая, в подметки не годится Нанетте. Эльза прижималась щекой к его плечу и просила прощения, а он изо всех сил сдерживался, чтобы не рассмеяться. Нет, ему было все равно, что она чувствует, все равно, покорная она или гордая, ему нравилось смотреть, как она перед ним унижается. От этого он испытывал удовольствие, а тот факт, что она ему нравится, лишь усиливал это удовольствие. Когда же ему подчинялся кто-то другой, ощущения власти не возникало. Других людей он презирал, считал их дураками.

Так, Мартин Флетчер, английский пастор, по его мнению, стремительно впадал в маразм.

– Почему бы вам не переехать ко мне, Джулиус? – вопросил он однажды. – Или все останется как есть? Иногда я чувствую, что вы от меня что-то скрываете, между нами нет той близости, какой я бы хотел.

Он нервно смахнул со лба тонкие седые пряди; выпяченный подбородок, крючковатый нос и заостренные уши делали его похожим на безобразную хищную птицу. Теперь этот человек, обучивший его чистейшему английскому языку, предлагавший ему поддержку и защиту, вызывал у Джулиуса глубокую неприязнь. В нем росло желание сказать или сделать что-нибудь очень жестокое или грубое, шокировать Мартина Флетчера до глубины души, внушить ему отвращение: например, привести Нанетту в дом пастора и улечься с ней на полу прямо перед его носом, а потом спросить: «Вы такую близость имели в виду? Да или нет?»

Все, с Мартином Флетчером покончено; английский выучен, а больше Джулиусу ничего от него не надо.

Джулиус перестал ходить в Мустафу, а записки, приходящие в дом сапожника Уды, где он якобы жил, оставались непрочитанными и шли на розжиг. «Джулиус, вы специально разрушаете нашу дружбу? Что случилось? Это все из-за женщины? Если бы вы только доверились мне, я бы исцелил вас». Тонкая паутина неразборчивых слов, в смысл которых Джулиус даже не трудился вникать. Кроме того, он был слишком занят подсчетом денег, которые откладывал с тех пор, как в одиннадцатилетнем возрасте поселился у Моше Мецгера. Голодать и ходить оборванцем в Лондоне он не собирается, нет уж.

Проходил месяц за месяцем, а Джулиус по-прежнему жил в доме раввина.

«Мне уже девятнадцать. Гульну напоследок, хотя бы до конца лета», – говорил он себе. Раввин больше не задавал вопросов и ни во что не вмешивался, понимая, что Джулиус потерян для храма и что он вот-вот покинет его дом. Лето выдалось на славу! Все было готово к отъезду в начале осени, впереди не беспокойство о деньгах и планах на далекое и ближайшее будущее, а долгие недели смеха и любви под знойным небом. Ни тебе молитв в храме, ни уроков английского в Мустафе – знай живи, как Блансар, который на его месте извлек бы как можно больше удовольствия и радости из жизни в Алжире, думая лишь о том, как угодить телу. Деньги, власть, собственность, желание разбогатеть – обо всем этом можно позабыть до поры. Сейчас же следует наслаждаться каждым мгновением, потому что оно не повторится. Испытать одно, другое, третье, почувствовать вкус жизни, брать больше, чем можешь удержать, потому что после двадцати придет старость и всего этого уже не захочется. Так рассуждал Джулиус. Каждая его песня сулила расставание, каждый жест был прощальным. Он хотел пресытиться всем, он сделал своей главной целью поиск острых ощущений и сполна пользовался преимуществами безграничного здоровья. «Надо перепробовать все в девятнадцать лет, тогда потом ничего такого уже не захочется», – думал он. Раз у него по-настоящему не было детства, то он хотя бы познает сполна, что такое отрочество. Он с упоением предавался всяческим безумствам, приключениям и порокам, но какая-то часть его души уже будто бы отрешилась от всего этого и со стороны взирала на то, как он «посылает прощальный поцелуй» своей юности.

Осень наступила нежданно, принеся с собой шторм и ветер. С неба, затянутого тучами, извергались потоки дождя, воздух наполнился земляным, мшистым запахом. Раскидистые деревья гнулись от порывов ветра, густая листва, дрожа, клонилась к рыхлой земле, которая впитывала влагу, как губка. Апельсиновые и лимонные деревья утратили былую красоту, а лишенные коры эвкалипты стояли голые и бледные.

Белую пыль разметало по улицам; вода заполняла придорожные канавы и потоками сбегала по склонам холмов. Море злилось и яростно набрасывалось на берег там, где еще вчера под солнцем золотился песок. Люди подставляли лица дождю, радуясь ему после того, как с неба несколько месяцев палило раскаленное солнце. Беззаботное лето кончилось, и Джулиус знал, что в Алжире ему больше делать нечего.

Только что они с Тото – последним из друзей, который еще не до конца утратил мальчишеский кураж, – сидели в таверне, приходя в себя после бурной ночи в притонах Касбы. Джулиус полулежал на столе, положив голову на руки; на губах его блуждала улыбка. А утром резко наступила осень, и Тото стал всего лишь кудрявым сыном цирюльника, который носит фартук и греет на огне парикмахерские щипцы, а Джулиус на пристани покупал билет третьего класса на пароход «Тимгад»[29], и все его помыслы уже были обращены к северу. Прощай, Алжир, куда он приехал ребенком восемь лет назад; он расстанется с этой страной без слез и сожалений. Нанетта, открывшая ему мир плотской любви, стала для него чем-то вроде пальто, из которого он вырос, безделицей, оставленной гнить в ящике с игрушками.

– Я уезжаю в Англию, Нунунн.

Она даже не удивилась. Только рассмеялась, не отрываясь от корыта. Потом улыбнулась и помахала рукой. И он вдруг со страхом и необъяснимым чувством потери осознал, что больше никогда у него не будет того, что дала ему она, и что в пятнадцать лет он познал то, о чем некоторые только грезят всю жизнь. И отныне, как бы он ни искал, какие бы женщины ни встречались ему на пути, они не сравнятся с той, самой первой – ленивой, ни на что не годной цветной прачкой. Они будут неизбежно проигрывать ей, казаться жалкими, безжизненными куклами. Это ощущение было настолько сильным, что, когда он выбирался из ее окна в последний раз, рассудок подсказывал ему, что в жизни его образуется пустота, которую уже ничем не заполнить. Он стоял на улице с непокрытой головой, глядя на полоски света, пробивающиеся сквозь ставни, и думал: «Она все испортила, я познал все слишком рано».

После Нанетты расстаться с Эльзой было сущим пустяком. Слишком свежи еще были воспоминания о старшей женщине. Младшая же забросала его вопросами, а он отвечал невпопад, курил и почти не слушал, что она говорит. Только выйдя из дома Ахмеда, он с удивлением понял, что Эльза не плакала и не цеплялась за него. Наверное, не сообразила, что он уезжает навсегда, а то рыдала бы вовсю. Ему всегда было легко забывать людей, так что он выкинул ее из головы и в последний раз поужинал в доме Моше Мецгера, поражаясь спокойствию и мудрости во взгляде своего учителя и наставника, не понимая, как тот находит счастье в такой простой и предсказуемой жизни.

Пожелав Мецгеру доброй ночи и ни единым словом не обмолвившись о том, что уезжает, Джулиус отправился в свою комнату и принялся собирать вещи. В душе его не было ни капли грусти или сожаления.

Он сунул флейту отца в узел с одеждой, подумав при этом: «Зачем она мне?» Отец был жалким созданием, не отличавшим десять су от двадцати, и умер, не имея ни гроша за душой. Мысленно он посмеялся над памятью Поля Леви, так же как когда-то в детстве дразнил его самого, подражая Жану Блансару, потом спешно выбрался из окна, испытывая неожиданное желание улизнуть от призраков детской и юношеской поры, пока они не увязались за ним. Он бежал из дома, крадучись вдоль стен, как вор, боящийся темноты.

«Тимгад» отплывал после полуночи. По темному небу неслись редкие облака, время от времени луна являла свой болезненно-бледный лик в разверстой длани небес. С северо-востока дул сильный ветер, по воде шла сердитая рябь, а за гаванью на берег обрушивались вздыбленные волны. «Тимгад» – один из новых пароходов, железный, блестящий от влаги, неуютный с виду, – стонал и скрипел у причала.

У сходней мерзли пассажиры, явно не желающие покидать твердую землю ради этой серой темницы, но Джулиус сразу же поднялся на борт и прошел в тесную каюту третьего класса. Ему пришлось наклониться, чтобы не задеть головой низкую притолоку, и ухватиться за дешевую стенную панель цвета красного дерева – пароход качало на волнах. Воздух был спертый, пахло угольной пылью из печей и пережаренным маслом из камбуза.

И все равно каюта была роскошной по сравнению с закутком, в котором ему пришлось плыть восемь лет назад. Теперь же он был почтенным пассажиром с билетом в нагрудном кармане, а не каким-нибудь бродягой или полуголодным беженцем. «Я – Джулиус Леви, еду в Лондон по делам», – сказал он сам себе, опершись о перила палубы и глядя на взбегающие по холмам огни Алжира. Ему не жаль было расставаться ни с городом, ни с людьми, которых он больше не увидит, – он был так же невозмутим и бесстрастен, как и тогда, когда покидал Париж, а его мать лежала мертвая на рю де Пти-Шанс.

Они медленно отплывали от берегов Африки. У стоящего рядом с Джулиусом старика в глазах блестели слезы. Темнокожая женщина беззвучно рыдала, закрыв рот шалью.

«Это потому, что Алжир – их дом», – думал Джулиус. Он смотрел на этих людей как на каких-то странных созданий природы – ему никогда не почувствовать то, что чувствуют они. У него не было ни родины, ни дома, все это было ему чуждо.

Моше Мецгер сейчас спит – на губах его застыли слова вечерней молитвы, а Мартин Флетчер, наверное, меряет шагами библиотеку или нервно листает книгу. Уда одурманен гашишем, Нанетта качается в кресле-качалке, сонно смыкая веки. Малышку Эльзу обнимает какой-нибудь лавочник-араб. Тото, Марсель и остальные напиваются в таверне, – может, он и будет о них вспоминать, но без сожаления.

Всегда ли он будет таким? Человеком, который использует других в своих целях, но не нуждается ни в чьем обществе, предпочитая полное одиночество?

Он уже собирался спуститься в каюту, но его тронул за руку стюард:

– Месье Леви из третьего класса?

– Да, это я.

– Вас спрашивает какой-то юноша с нижней палубы.

– Но это невозможно, наверное, какая-то ошибка. Я никого не знаю на пароходе.

– Как пожелаете.

Стюард пожал плечами – для него пассажиры третьего класса мало чем отличались от тех, кто путешествовал на нижней палубе.

Джулиус колебался. Наверное, на пароходе есть еще какой-то Леви, ищут его. Но все равно странно. Он поддался любопытству и пошел на нижнюю палубу, где перил не было. Пароход уже немилосердно качало, они были в открытом море. На палубе во весь голос молилась перепуганная старуха, трое детишек плакали, прижавшись к матери. Джулиус не без удовольствия смотрел на их страдания – когда-то ему было так же плохо, но теперь он выше этих несчастных.

– Холодно тут, – громко заметил он проходящему мимо матросу, подняв воротник пальто и подышав на руки. – Спущусь-ка, пожалуй, в салун, там тепло.

Он сложил ладони лодочкой и, отвернувшись от ветра, зажег сигарету.

Какой-то пассажир уставился на него с ненавистью и завистью. Джулиус рассмеялся и выбросил спичку за борт. Вот бедняги, вынуждены сидеть на палубе в такую-то погоду, хотя ему-то что за дело. Тут из-за перегородки высунулась чья-то рука и схватила его за рукав. Мальчишка в низко надвинутом на лоб картузе. Не тот ли это юноша, который его спрашивал? Какой-нибудь портовый попрошайка.

– Чего тебе надо? Оставь меня в покое.

Но мальчишка все так же цеплялся за его руку и вглядывался ему в лицо:

– Джулиус, не сердись на меня.

Он пригляделся к глазам мальчишки: серым, огромным на худеньком лице. Коротко стриженные волосы, бескровные губы…

Это же Эльза. На мгновение Джулиус от удивления потерял дар речи, но потом произнес:

– Вот же дурочка! Какого черта ты тут делаешь?

Она вся сжалась, будто от удара.

– Я не могла не поехать. Не могла допустить, чтоб ты уплыл без меня.

Он нервно насвистывал, поглядывая по сторонам.

– Да ты знаешь, что будет, если тебя найдут? В тюрьму же посадят или отправят обратно!

– Нет, если я буду с тобой. Скажи, что я твой брат.

– Ты спятила, Эльза? Зачем мне такая обуза?

Он в жизни не слышал подобной чепухи.

– О Джулиус! Дорогой Джулиус, пожалуйста, не будь так жесток со мной. Я не могу не любить тебя. Я всегда тебя любила. Мне все равно, как ты будешь со мной обращаться: хочешь брани, бей, пинай, но не прогоняй, пожалуйста.

Эльза умоляюще сложила ладони, в мальчишеской одежде она выглядела ребенком.

Джулиус нахмурился. Ему ужасно хотелось сказать ей какую-нибудь грубость.

– Ты мне не нужна, глупая плакса. До сих пор не поняла, что ли? Пожалеешь ведь о том, что сделала, – на нижней палубе все равно что в аду. Сама виновата, вот и терпи теперь.

Палуба резко накренилась. Эльза побледнела, было понятно, что ее сейчас стошнит.

– Все, прощай, я вниз пошел, – беспечно произнес Джулиус.

На ее измученном личике отразилось страдание.

– Нет, ты не можешь вот так меня бросить здесь, – заплакала она, прижимая руки к животу. – О Джулиус, мне так плохо, так холодно. Что мне делать? Я боюсь.

– Сама виновата, чего за мной увязалась? Чего ты от меня вообще ожидала? – спросил он.

Она задрожала, скрючилась у веревочного ограждения и смущенно отвернулась.

Джулиус переждал, пока ее стошнит, а затем, когда она возилась с носовым платком, сказал:

– Ну и что я, по-твоему, должен делать? Мне что, здесь всю ночь стоять?

– Я думала, мы будем вместе, – прохныкала она.

Он сделал вид, что сердится.

– У меня что, по-твоему, лишние деньги есть, чтоб тебе билет в третий класс покупать? – закричал он. – Мне на себя-то еле хватает. Наглость какая, а? Нет уж. Я сейчас все про тебя капитану расскажу, тебя в кандалах дальше повезут.

Он зашагал прочь от обессилевшей Эльзы, внутренне содрогаясь от смеха. До чего же странно, что он ей так дорог. Как такое вообще возможно? Взять ее к себе или не связываться? Дорого ли она ему обойдется? Еще билет ей покупать. Может, если им спать на одной койке, то билет будет дешевле? То, что она девчонка, никто не узнает. Смешная эта Эльза, симпатичная и такая несчастная в мальчишеской одежде. Вообще-то, он же не сможет всегда обходиться без женщины, а если она будет с ним спать, то платить ничего не придется. Одежду сама себе шить будет, ест мало. А если он вдруг привяжется к ней слишком сильно, то прогонит ее. С голоду не помрет – с десяти лет телом торгует.

Наврав, что его младший брат сбежал из дому, Джулиус купил Эльзе билет и вернулся за ней на нижнюю палубу. Она так ослабла от морской болезни, что ему пришлось нести ее в каюту на руках. Он швырнул ее на койку, как мешок с картошкой, и отпихнул в сторону, чтобы самому хватило места. И без того ужасные условия в каюте ухудшало присутствие еще восьми пассажиров разной степени раздетости и на разных стадиях морской болезни.

– Моему братишке очень худо, – сообщил всем Джулиус, ущипнув Эльзу за руку, чтобы молчала.

Поскольку его никто не слушал, то он рассудил, что и ночью их никто не побеспокоит. Он закрыл глаза и приготовился уснуть.

Эльза придвинулась к нему, тихонько похныкивая. Он обнял ее одной рукой и крепко прижал к себе, неожиданно радуясь теплу ее тела. Оно напомнило ему детство и кого-то, кто любил его и так же грел по ночам. Он пытался вспомнить, кто это был, а руки его тем временем сами гладили ее, словно какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что нужно погладить прижавшееся к нему существо, чье дыхание он чувствовал на своей щеке.

Эльза пошевелилась, нарушив ход его мыслей, которые вот-вот должны были помочь ему вспомнить.

– Ну, чего не спишь? – сказал он ей.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – прошептала она ему на ухо.

– Ну что еще?

Эльза придвинулась еще ближе к нему, коснулась пальцами его щеки; ее волосы щекотали ему подбородок.

– Все то время, пока я жила у Ахмеда, ты был моим единственным, – сказала она. – Ты думал, что я сплю с другими мужчинами, как все девушки, но это не так. Для других я только танцевала. Ты был у меня первым и всегда будешь для меня единственным.

Джулиус в ответ только хмыкнул – уж очень хотелось спать.

– Разве ты не рад? Ну скажи, что рад, – требовала Эльза.

Он расстегнул на ней одежду и стал блуждать ладонью по ее телу, чувствуя такое знакомое и понятное тепло.

– Вот это да. Конечно рад. Спи давай, – пробормотал он, а сам подумал: «Да хоть бы ты и с сотней мужиков переспала, мне-то что».

Однако, когда они спали рядом – два юных существа, тесно прижавшиеся друг к другу, – ему приснилось, что это не Эльза – танцовщица из Касбы, а маленькая Мимитта, которой он лишился так давно; рядом с ним, сердце к сердцу, будто бы снова спала его кошка с пушистой шерсткой и мягкими лапками.

Клиффорд-стрит оказалась одной из улочек в лабиринте трущоб, берущей начало от Юстон-роуд. Лачуга под номером тридцать три ничем не отличалась от соседних – грязное крыльцо, книзу совсем загаженное кошками и собаками, посеревшие от пыли занавески на вечно закрытых окнах, мрачный коридор с закоптелыми стенами. В верхние комнаты вела узкая лестница с наброшенными на ступеньки обрывками клеенки. В доме стояла вонь, которую не под силу было развеять ни порывам воздуха от входной двери, ни тянувшемуся по полу холодному ноябрьскому сквозняку. Пахло пыльной мебелью, протухшей едой, загаженными уборными – всем, чем может пахнуть в доме, где живут несколько семей. Запах исходил из подвала, где жила хозяйка с сыном-калекой и тремя кошками, поднимался все выше, наводнял лестницу, комнаты и даже достигал каморки на чердаке. Возможно, туда он просачивался сквозь трещины в плохо пригнанной двери с дребезжащим замком. Как бы то ни было, он полностью завладел чердаком, смешавшись с тамошним затхлым воздухом. Окно было плотно закрыто и днем и ночью – если бы его открыли, оно бы разбухло от сырости, уже нипочем бы не закрылось, и холодный ветер задувал бы прямо на стоящую у стены скрипучую кровать. Проще было примириться с постоянно чадящим камином, от которого старая мебель покрывалась хлопьями сажи, и привыкнуть к привкусу дыма, который настойчиво пропитывал каждую крошку еды и капельку питья – от чая до говяжьих костей. У очага был лишь один недостаток – почти полная неспособность обогревать комнату. Он превосходно дымил, и на нем даже можно было ухитриться что-нибудь сготовить, но все тепло оставалось в нем же, а потом улетало в трубу, так что ни постоянный легкий чад, ни наглухо запертое окно не спасали от ноябрьской сырости. Холодный воздух незаметно и безошибочно находил дорогу в дом и накрывал влажной дланью стены и потертый ковер.

Для Эльзы, большую часть жизни прожившей в теплой южной стране, такой холод был сродни безжалостной стихии; она поникла и съежилась, будто маленькое растеньице.

Джулиусу было ее жаль, но он не понимал степени ее страданий. Поражаясь собственной щедрости, он купил ей шерстяное пальто в первые, самые трудные дни, но, когда и оно не помогло, просто пожал плечами, мол, ничего тут не поделаешь.

– Вот в Париже, там было холодно, – выговаривал он ей, сердясь, что она сама этого не понимает, и неприятно удивляясь тому, что вообще о ней беспокоится. – Во время осады люди насмерть замерзали на улице, губы у них синие становились, руки и ноги каменели от холода. Я жил на чердаке, к нам снег попадал в разбитое окно. Вот там было холодно. А это так, ерунда, тебе еще повезло. Что, у тебя приличной комнаты нет? Очага и кровати?

Эльза придвигалась поближе к чадящему камину и кочергой ворошила дешевый уголь.

– Да я ведь не жалуюсь, – говорила она, низко опустив голову и пряча взгляд. – Ты сам все время меня упрекаешь да расспрашиваешь, а я не могу дрожь унять, у меня это уже нервное. А когда ты из-за этого на меня сердишься, становится еще хуже.

Он недовольно смотрел на нее. Ну вот, опять дрожит: видно, как плечи дергаются.

– Так тебе и надо, – бросил он. – Кто тебя просил за мной увязываться? Чего в Алжире не осталась?

Она не ответила, но по ее поникшей голове Джулиус понял, что обидел ее. От этого как-то странно кольнуло в груди, но ему это понравилось, и он продолжал:

– Я целых пять шиллингов в неделю за комнату плачу. За одного было бы вдвое меньше, да и жилье мне любое бы подошло. А еда? Далеко не все каждый день мясо едят, как мы. Мне приходится тебя им кормить, потому что ты тощая до невозможности. Ботинки у тебя промокают, нужно новые покупать. И бог знает сколько они будут стоить.

Она поглядела на него, кусая губу:

– Не надо новые, я в эти бумаги напихаю.

– Ага, и потом мучиться в них будешь, – рассмеялся он. – И меня ненавидеть: мол, обращаюсь с тобой плохо. А я разве плохо с тобой обращаюсь? Что б ты сделала, если б я тебя, к примеру, побил, а? Ну, скажи. Тебе бы не помешала взбучка.

Эльза вспыхнула и отвернулась, стыдясь того, что он настолько хорошо ее знает.

– Ты же понимаешь, что можешь делать со мной все, что захочешь. Я люблю тебя, – сказала она.

Разумеется, так оно и было. Если бы он швырнул ей в голову кирпичом, ее бы передернуло от боли и кровь бы текла, но за утешением она бы пришла к нему же. Сколько раз уже он намеренно ранил ее словами, а она не переставала его обнимать.

Сначала изнурительное плавание, где она часами страдала от морской болезни и пряталась от него, чтобы он не видел ее такой, потом ужасная сутолока прибытия, заполнение бумаг, слово «беженка», врачебный осмотр, ложь, объяснения с властями… Джулиусу пришлось призвать на помощь всю свою смекалку, только бы им разрешили сойти на берег, а она следовала за ним тенью, вцепившись в его руку, широко раскрыв глаза от страха, полуобезумев от холода и дождя. А он ни разу – ни в самом начале, ни потом, ни сейчас – не проявил к ней и толики нежности.

Он принимал, но не понимал ее чувство к нему. Знал только, что оно его одновременно радует и злит и что ему не хочется ее прогонять.

И все же она была для него обузой, ярмом на шее. В Англию они приплыли, но оказалось, что Лондон со всей его нищетой и убожеством совсем не похож на город ученых, который так красочно описывал Мартин Флетчер, а английский язык – мешанина странных звуков, режущих слух, а Джулиус говорит на нем вовсе не так уж хорошо.

И снова ему пришлось взять все на себя. Эльза знала только французский да еще говор Касбы. Ему даже пришлось купить ей обручальное колечко, иначе владельцы меблированных комнат и разговаривать с ними не хотели, эти англичане вообще презирали их и смотрели на них свысока.

Он понял, что рассчитывать ему придется только на себя и помощи ждать не от кого. Однако не испугался и не опустил руки, потому что по-прежнему верил в себя и свои силы. Он еще возвысится над всеми этими людьми, которые сейчас глумятся и насмехаются над ним; в один прекрасный день он использует их, но презирать не перестанет.

Скудные умишки и мелкие душонки. Он быстро составил мнение о здешних жителях по обрывкам разговоров, доносившихся из-за дверей домов, на улицах, в пабах. Неповоротливые мужчины со скошенными подбородками и глупыми ухмылками… Они работали просто потому что так надо, и не помышляли о том, чтобы пробиться выше, а в часы досуга накачивались пивом да сидели, уставившись в газеты с таблицами скачек.

Женщины тоже бездельничали – выйдут на крыльцо, налягут на перила локтями и давай сплетничать с одними соседками о других, судачить о каком-нибудь пустяке, а потом еще разразятся безобразным визгливым смехом, потешаясь над каким-нибудь ребенком или псом. Он не понимал ни этот их английский юмор, ни отсутствие серьезной цели в жизни. Он сразу возненавидел этих людей. Ничего, он заставит их раскошелиться, а пока пусть сколько угодно насмехаются над ним, жадно пялятся на Эльзу, осуждающе поджимают губы, гордясь своей извращенной моралью.

Джулиус не ожидал такого подозрительного отношения к иностранцам. Работу оказалось найти труднее, чем он думал. Первая зима была исполнена тревог и разочарований. Эльза, все время простуженная, почти безвылазно сидела в мрачной каморке, а он бродил по улицам в поисках работы. Лавочники и торговцы один за другим отказывали юноше с острым носом и непонятным акцентом. «Приезжих не берем – слишком много их развелось, самим работы не хватает». Или: «Ты ведь еврей?» И после минутного колебания: «Нет у меня для тебя работы».

– Времена нынче трудные, – сказал ему один торговец. – Вряд ли что-нибудь найдешь. Да ты еще и иностранец к тому же. Чего ж ты в своей стране не остался?

Джулиус вежливо улыбался и пожимал плечами. Что толку объяснять, что у него нет родины. А еще, хоть он и не обращал внимания на холод – только поднимал повыше воротник да поглубже засовывал руки в карманы, – все же тот его донимал. На обеде удавалось сэкономить, отстояв вместе с бездомными очередь за бесплатной миской супа, но его давали слишком мало, да и Эльза сидела одна в каморке на Клиффорд-стрит, предпочитая голод холоду.

По вечерам он, напрягая зрение, при скудном свете газового рожка просматривал объявления в дешевой газетенке. Требовались клерки, счетоводы, помощники в банк – он бы с легкостью справился с такой работой, но иностранцу было бесполезно даже пытаться ее получить. Приходилось пролистывать дальше и смотреть объявления про подмастерьев, посыльных, жестянщиков, чистильщиков обуви – все, какие попадутся. Сидя в углу паба, он склонялся над грязной, засаленной газетой. Вопли и смех посетителей вызывали у него отвращение, но приходилось терпеть, потому что в прокуренном пабе было хотя бы тепло, а еще после выпивки было легче смотреть на бледное лицо Эльзы и врать ей, что дела идут хорошо.

Когда он поступил посыльным, уборщиком и разнорабочим к угрюмому Гранди – хозяину пекарни на улице Холборн, – то не сразу сказал об этом Эльзе, боясь упасть в ее глазах. Однажды она спросила, почему он уходит рано утром и возвращается поздно вечером, и он как можно небрежнее объяснил, что нашел отличную работу, связанную с продажей муки и выпечкой хлеба. Гордая его успехами, Эльза поинтересовалась, можно ли ей как-нибудь днем заглянуть к нему, но он сказал, что это далеко в Сити и одна она дорогу не найдет. Она предположила, что там, наверное, хорошо платят, а он ответил, что пока средне, но со временем будут платить много. Когда же она, радуясь, как ребенок, спросила, сколько это во франках, он лишь отмахнулся – мол, вот пристала.

Джулиус подметал хлебные крошки, открывал ставни, бегал туда-сюда с корзинами хлеба и стоял у печей, закатав рукава и обливаясь потом, сносил окрики и брань Гранди, отличавшегося прескверным характером из-за мучившего его ревматизма, и ни разу не проявил нетерпения и не вспылил, а кротко произносил подобострастное: «Да, мистер Гранди», «Нет, мистер Гранди», «Иду, сэр», «Чего изволите, мадам?» – думая при этом: «Ничего, это ненадолго, скоро все изменится, очень скоро…»

Он не обращал внимания на усталость и работал за троих, получал комиссионные за новых покупателей и процент с недельных заказов. Он обладал способностью смотреть далеко вперед, пусть его никто и не понимал. Улица Холборн – центральная, оживленная, со временем тут будет еще больше транспорта, недвижимость вырастет в цене. Лавка Гранди, где он тянет лямку за гроши, соседствует с другими лавками и домами, их можно выкупить, снести, построить что-то другое. Гранди уже старик, сына у него нет, и дело передать некому. Через год-два он с радостью продаст пекарню. Видеть, как твое дело ширится и растет как на дрожжах, раскидывает щупальца, завоевывая все больше пространства, увеличиваясь день за днем и год за годом; как маленькое предприятие вырастает в концерн, небольшая прибыль становится стабильным доходом, доход превращается в богатство, а богатство дарует тебе власть, – это ли не прекрасная мечта? Причем не такая уж несбыточная.

В душе Джулиус хранил восхитительную тайну – уверенность в том, что он нигде не пропадет. Секрет этот был подобен драгоценности, что носят за пазухой и украдкой поглаживают в темноте, согревая теплом своих рук. Нет, он никого не посвятит в свой блестящий план. Эти англичане – всего лишь пешки в его игре, а старый Гранди, вопящий: «Леви, поди сюда!» «Леви, сделай то, сделай это…» – похож на разъяренного индюка, что бегает туда-сюда в отведенном ему мирке.

«Все они – ничто и никто», – думал Джулиус. На тротуарах теснились люди, спеша домой после рабочего дня, по мостовой громыхали повозки, ползли омнибусы, запряженные уставшими лошадьми, забрызганные грязью экипажи с цоканьем проносились в сторону Вест-Энда с его яркими огнями и толпами театралов. Джулиус стоял посреди улицы, слушая грохот транспорта и звонкие крики мальчишек-почтальонов, разносящих вечерние газеты. Он в Лондоне, он стал его частью, но не подчинился ему. Однажды он завладеет этим городом и сделает с ним все, что ему вздумается.

– Ты со мной совсем не разговариваешь, – пожаловалась как-то Эльза, гладя его по плечу. – Приходишь с работы и сидишь молча, смотришь куда-то. О чем ты думаешь?

– Оставь меня в покое, а? – огрызнулся Джулиус.

Он распахнул окно жалкой каморки на Клиффорд-стрит, высунулся на улицу и застыл с поднятой к небу головой, будто слушал какую-то музыку, а по лицу его блуждала загадочная улыбка.

Какой же он у нее странный! Что там такого за окном? Бескрайние серые крыши с печными трубами, грохот экипажей, стук колес по мостовой, свистки поездов, крики играющих детей-кокни, заунывные звуки шарманки, бренчание фортепиано в доме напротив.

Порой от всего этого шума и убогости становилось так тяжело на сердце! Эльза закрывала глаза и вспоминала душистые запахи и звуки Касбы, амбру, пряности, пурпурные лепестки бугенвиллеи, которые ей уже никогда не держать в руках, и думала: «Что станется с нами? Зачем мы здесь?»

Порыв ветра загнал дым обратно в трубу, наполнил комнату холодом. Джулиус по-прежнему стоял у окна с закатанными рукавами и непокрытой головой, блуждая в мечтах. Эльза задрожала и закашляла, прижав ладонь к горлу.

– Закрой окно.

Он молчал, будто ждал чего-то, потом обернулся к ней, все так же странно улыбаясь, и позвал:

– Иди сюда. Слышишь?

Вместе они высунулись из окна, но Эльза слышала только все тот же шум улицы – ужасный звук, который будет преследовать ее всегда.

– Что? Я ничего не слышу.

В ответ он только крепче прижал ее к себе и произнес:

– Вот бы облечь все это в музыку!

Она прижалась щекой к его щеке:

– Не хочу об этом думать. Здесь все слишком большое. Я себе кажусь такой маленькой и несчастной. Крошечной точкой, от которой ничего не зависит, и от этого я начинаю думать, а зачем вообще верить в Бога.

Она произнесла эти слова робко, как если бы ее вынудили их сказать. Джулиус отпустил ее и, рассмеявшись, раскинул руки, будто пытаясь объять атомы, плавающие в воздухе, как пылинки.

– Бога?! – воскликнул он. – Верить в Бога?! Да все это принадлежит мне. Хочешь, тебе подарю?

Она смотрела на него испуганно, сомневаясь, правильно ли расслышала. Его слова эхом отдавались в ее душе, а он смотрел перед собой нечеловеческим, горящим взглядом и оглаживал ладонями воздух, будто удерживая невидимое сокровище. Он возвышался над ней, в его облике появилось нечто зловещее, странное. Эльза отступила, испуганная этой резкой переменой и решимостью, написанной на его бледном лице.

– Нет! – выкрикнула она. – Не говори так! Мне это не нравится. Ты какой-то другой, мне страшно. Не хочу, чтоб ты был таким.

Его фигура нависла над ней, закрыв собой окно. Он неотрывно смотрел ей в глаза, страшный, похожий на лунатика.

– Да, все это принадлежит мне, – повторил он. – Дарю. Все, что захочешь. Все это будет моим.

И без того напуганная, она подумала, что он, должно быть, сошел с ума или пьян. Все горести этих одиноких месяцев в Лондоне будто бы слились в одну огромную волну отчаяния, которая окончательно захлестнула ее сердце.

– Не хочу, чтобы ты был таким, – всхлипывала она. – Не хочу, чтобы ты мне что-то дарил. Хочу домой в Алжир, чтобы был маленький домик, солнце и цветы. Мы были бы счастливы, ты бы торговал на рынке, а я бы заботилась о тебе и родила тебе детей.

Она заплакала, утыкаясь лицом в ладони:

– Джулиус, любимый, давай уедем, пока еще не поздно, подальше от этой мрачной, холодной страны. Мне так плохо здесь, я так несчастна.

И тут Джулиус вдруг улыбнулся и притянул ее к себе. Он больше не был странным незнакомцем, а снова стал самим собой; его руки заскользили по ее спине, его губы касались ее волос.

– Ну-ну, миленькая моя глупышка, что я такого сказал? Чего ты жалуешься и пищишь? Тебя за это надо побить. Вот побью тебя и выброшу на улицу. Дуреха маленькая.

Она уткнулась ему в шею, прижалась к нему, словно дитя в поисках утешения. Полузабывшись, она слушала, как он называет ее «моя любовь, моя маленькая Мимитта». Что значат эти забавные слова, она не понимала, но для нее они звучали обещанием счастья.

– Мерзнешь? – спросил он наконец.

– Нет, уже нет, – ответила она.

– Я же чувствую, ты вся дрожишь, – сказал он. – Глупышка. И голодна, наверное!

– Да, голодна.

Они поужинали жидкой похлебкой, хлебом с жалкими остатками масла, а потом камин следовало загасить, чтобы не тратить дрова.

– В Алжире мы бы сейчас сидели у окна, – вздохнула Эльза. – Помнишь, какое там ночное небо? И воздух другой, пахнет диковинными растениями, пряностями, иногда мхом от деревьев в Мустафе.

Джулиус сидел на полу, прижавшись щекой к ее колену.

– Ахмедовы танцовщицы сейчас расписывают хной ступни, красят ногти, – медленно произнес он. – Наида курит, пуская колечки в воздух, а Лулу бранит новенькую за то, что та взяла ее серьги. Я прямо слышу, как звенят ее браслеты. Внизу музыканты стучат в барабаны, один играет на дудке, и получается такой пронзительный звук. В танцевальном зале сегодня будет жарко, Эльза, все старички в сборе и уже хватаются за кошельки. Наида выбивает пыль из пола, трясет бедрами. Хотела бы там очутиться?

Эльза не ответила. Вдруг он отправит ее обратно, если она признается?

– Мне хорошо там, где ты, – наконец сказала она.

Но он продолжал дразнить ее, с трудом удерживаясь от смеха при виде ее грусти.

– Вспомни алжирское солнце, еду, кушетку, на которой ты спала. Лучше, чем здесь, правда? Посмотри на эту пустую комнату, старую железную кровать, камин с золой. Тебе ведь это все не нравится, да?

Эльза не сознавалась.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Он не обратил на это внимания. В его картине мира всем этим словам и клятвенным заверениям не было места. Пусть себе бормочет и шепчет что хочет, ему все равно.

– Есть по крайней мере один способ согреться.

Он поднял ее на руки, со вздохом подумав о Нанетте.

– Ты ведь меня любишь? – спросила Эльза, с тревогой вглядываясь ему в глаза. – Скажи, что да.

– Конечно, дурочка, тише.

И ей пришлось удовольствоваться этим ответом.

Позже, когда он проснулся среди ночи, оттого что Эльза заворочалась во сне, его озарила ясная мысль: «Я беден, мне холодно и голодно, но я счастлив. Я счастлив. Такого больше не будет».

Но как только он попытался ухватиться за эту мысль, она тут же ускользнула. Джулиус невольно всхлипнул, словно потерявшееся дитя, а потом уснул и снова стал одиноким.

Старый Гранди частенько удивлялся, зачем этот еврейский юноша, его помощник Леви, так много работает. Уж точно не ради денег – платил он ему сущие гроши, однако же тот с ходу вник в дело и взвалил на свои плечи всю работу в лавке.

Новый работник был так необычайно любезен, что и финансовую сторону деятельности тоже взял на себя, и теперь магазинчик еженедельно приносил прибыль, а не убыток, как раньше. Леви был обходителен с покупателями да к тому же умел завлечь их в магазин. Он украшал витрины с мастерством опытного кондитера и расставлял пирожные и хлеб так, что они выглядели на редкость аппетитно. «Какое ж это облегчение в старости, – думал Гранди, – когда есть надежный и крепкий помощник, который не побеспокоит тебя лишний раз, а сделает всю работу, да и вообще обо всем позаботится». И кто? Юноша-еврей, да еще и иностранец. Еще два года назад он так умолял дать ему место, будто дошел до крайней нищеты и согласен на любую милость. А теперь несет на себе всю основную тяжесть работы, так что самому Гранди не было нужды покидать свою комнату в задней части магазина. По утрам можно вставать позже, почитывать газету, подслеповато щурясь сквозь очки, пройтись по улице, поглазеть на экипажи и, всякий раз оглядываясь на свой магазин, видеть, что Леви, как обычно, стоит за прилавком и к нему выстроилась очередь из покупателей. Все это было очень приятно, и Гранди радовался, что ему больше не нужно ни о чем беспокоиться. Поэтому, когда в один из дней осенью тысяча восемьсот восемьдесят третьего года помощник пришел к нему и спросил, что он намерен делать, когда вот-вот, в ноябре, истечет срок аренды, Гранди уставился на него в изумлении:

– А ты-то откуда прознал? И какое тебе дело? Ну, запамятовал я, и что?

– Я так и думал. Так вот, мистер Гранди. Я имею большое желание выкупить у вас пекарню.

Старик не верил своим ушам.

– Выкупить? Ты что, рехнулся? На какие гроши, хотел бы я знать?

Леви улыбнулся – он вовсе не собирался отчитываться перед стариком.

– Это мое дело, мистер Гранди, скажу только, что я некоторое время откладывал средства.

– Да ты ж чуть с голоду не помирал, когда я взял тебя на работу три года назад!

– Нет, сэр.

– Да какого ж черта? Пришел этакий заморыш, худой как спичка – да ты всегда выглядел так, будто голодаешь. Что, и тогда у тебя уже были деньги?

– Да, но я их не тратил.

– Ты, значит, голодал, работал тут изо всех сил, хотя у самого деньги были. Не понимаю. Ты что, Леви, умом тронулся?

– Нет. Если б я тогда предложил выкупить пекарню, вы бы мне ее не продали. Да и я бы прогорел. Теперь же все изменилось. Меня знают в округе, впрочем, нет нужды углубляться во все это… Ну как, вы согласны уступить мне пекарню, мистер Гранди?

Старик забеспокоился, он ничего не понимал – все перевернулось с ног на голову.

– Дела идут очень хорошо, – принялся возражать он. – Зачем мне продавать лавку? К чему мне такие перемены? Нет уж, спасибо.

Джулиус Леви пожал плечами.

– Решать, конечно, вам, – сказал он небрежным тоном. – Мое дело предложить. Не продадите – пойду в другое место. Я тут еще на одну лавку глаз положил. Только вот придется вам самому заниматься магазином, а вы маловато там появлялись все эти годы. Покупатели вас забыли. А если выкуплю другую лавку, то и покупателей за собой уведу.

Он повернулся к двери, давая понять, что разговор окончен.

Старик испугался. Он понял, чем все это ему грозит. Да и то, как Леви себя повел, ему не нравилось. Бессовестно и странно.

– Ладно, погоди уходить-то, – буркнул он. – Чего так заторопился. Потолкуем давай.

Джулиус сидел за столом, положив перед собой листок бумаги и ручку, и ждал. Он шел к этому мгновению три года, а терпения ему было не занимать. Обмакнув ручку в чернильницу, он посмотрел на Гранди. Лицо старика не выражало никаких эмоций. Джулиус посмеивался про себя, он уже знал, что победил. Он стал хозяином лавки «У Гранди». Вскоре на вывеске красовалась новая надпись: «Леви – пекарь и кондитер».

Эльза переселилась из убогой каморки на Клиффорд-стрит в комнаты за магазином. Он не стал посвящать ее в подробности их нового положения, а то еще решит, что у него много денег.

– Экономить будем, как и раньше, – предупредил он ее сурово. – На всем. Да, тут три комнаты, но денег у меня все равно нет. Так что поаккуратнее с дровами и продуктами.

Эльза печально кивнула. Разумеется, они по-прежнему бедны, она будет экономна. Но какой же он умный, ее Джулиус. Всего двадцать три года, а уже хозяин пекарни. Она не понимала, как ему это удалось. Главное, что он доволен.

Здесь, конечно, было получше, чем на Клиффорд-стрит, но шума стало еще больше. По улице все время грохотали повозки и экипажи. В конце дня голова у Эльзы раскалывалась, так что хоть криком кричи. В этих комнатах тоже было темно и мрачно, а летом еще и очень душно. Работы у Эльзы прибавилось – нужно было убираться в доме и заниматься стряпней. Кроме этого, она готовила еду для пекарей и иногда помогала в магазине.

Джулиус велел Эльзе заняться кондитерской. Так что теперь она работала с утра до ночи, ложилась поздно, вставала рано и так уставала к вечеру, что ей хотелось одного – поскорее лечь спать.

Энергия Джулиуса никогда не иссякала. Он словно не понимал, как можно устать и присесть отдохнуть, оттого что спина разламывается и в горле саднит.

– О Джулиус, не сердись! Дай мне минутку, – ответила Эльза на его упрек, и в ее затуманенном из-за недосыпа сознании тут же возникли картинки из другой жизни, где люди поют, светит солнце, днем долгая сиеста, а воздух пахнет мхом и эвкалиптом. «Вернемся ли мы туда когда-нибудь?» – спросила она себя, но из дремы ее вырвал голос Джулиуса:

– Эльза, Эльза, хлеб испекся. И что там с пирогами? Уже половина четвертого – пора товар выставлять.

– Минутку, сейчас принесу. – Она с трудом поднялась со стула, убрала со лба волосы и мимоходом увидела себя в зеркальце на стене – бледную, обессиленную, с огромными глазами на осунувшемся лице; малышку Эльзу, которая когда-то смеялась и хлопала в ладоши в танцевальном зале в Касбе. «Мне восемнадцать, – подумала она. – Я старею. Скоро он меня разлюбит». Потом прихватила ветошью горячий противень с пирогами и понесла в магазин.

– Опаздываешь, – упрекнул ее Джулиус. – Некогда бездельничать. Я дважды повторять не буду.

Покупатель поглядел на нее с любопытством. Эльза вспыхнула от стыда за то, что Джулиус отчитывает ее перед чужими людьми. Вернувшись в темную кухню, она надрывно закашлялась и тут же прижала ко рту платок. Джулиус рассердится, если услышит. Ей уже попадало от него за это.

– Кашляй потише! – рассердился он. – Покупателей распугаешь. Подумают, что у нас тут больная. Кто захочет обкашлянные пироги покупать?

Она ответила, что постарается сдерживаться, но к горлу снова подступила удушливая волна.

– Сходи леденцы какие-нибудь купи, – сказал он. – Может, тебе еще и врача позвать? Знаешь, сколько это будет стоить? У меня едва на житье нам обоим хватает.

Она заверила его, что врач не нужен, что она совершенно здорова.

Работа была слишком тяжела для нее, но она боялась признаться в этом Джулиусу. Опять обзовет ее ленивой потаскушкой с юга. Он часто говорил ей что-нибудь обидное, даже когда они были наедине и он любил ее, а она прижималась к нему всем телом. Однажды ночью, с восторгом принимая привычные ласки любимых рук, она поцеловала его в шею и радостно прошептала:

– О чем ты думаешь?

– О Нанетте, прачке-негритянке, – вот бы к ней сейчас, – ответил он, зевая.

Эльза, похолодев, оттолкнула его руки и с отвращением отвернулась, а он недоумевал, что с ней такое.

Устав от бесконечной работы в пекарне и от раздирающего грудь кашля, она подумала, что, если бы у нее был ребенок, может, ей не пришлось бы работать девять месяцев. Мысль об отдыхе и спокойствии казалась ей прекрасной мечтой. Теперь это желание ее не покидало, Эльза ждала и молилась, но месяц шел за месяцем, и ничего не происходило. Она вдруг с леденящим душу чувством разочарования осознала, что, возможно, этого не случится никогда. Что, если ее тело неспособно выносить дитя? Она ничего про это не знала. Оставалось только молиться. Наконец она собралась с духом и, отбросив гордость, спросила Джулиуса, почему у нее нет ребенка.

Он засмеялся и сказал, что, если бы он захотел, у нее каждый год было бы по ребенку.

Она подумала, что он, наверное, всесильный, как Бог, и, устыдившись своего невежества, снова обратилась к нему:

– Джулиус, я бы хотела ребенка.

– Что? Лишний рот? Не будь дурочкой, – отрезал он.

– Ребенку много не надо, – сказала она мечтательно. – Ты бы, наверное, так ему обрадовался.

И тут он снова зачем-то ее обидел, будто вонзил нож в сердце, нисколько не заботясь о том, как больно ее ранит.

– Не могу пока себя так обременять, – сказал он. – У меня еще много времени на это. Да и ты мне не жена. Не хочу от тебя детей.

Он переменил тему и заговорил о лавке. Эльза сидела неподвижно, не слушая, что он говорит. Какая-то часть душевного тепла, которое она питала к нему, ушла безвозвратно.

Она больше не заговаривала о ребенке и после того дня часто молчала в его присутствии, сама не понимая, почему продолжает жить с ним, если он ничего ей не дает, кроме своего тела.

После очередной грубости с его стороны или выговора в присутствии посторонних она говорила себе: «Все, больше не могу. Уйду от него навсегда». А потом сидела в маленькой гостиной, бледнея и не решаясь вымолвить ни слова, а он уплетал ужин, не замечая ее настроения, думая о чем-то своем, но вдруг неожиданно улыбался и говорил:

– Мимитта затаилась и выпустила коготки? Не хочет, чтоб ее любили?

Она мотала головой и мрачно смотрела на него, отстраняясь, но ему достаточно было поцеловать ее и положить руку ей на грудь, туда, где билось сердце, и сил сопротивляться не оставалось. Он обнимал ее и, смеясь, шептал что-то на ухо, а она не могла ни пошевелиться, ни подумать о чем-то еще. Она знала, что принадлежит ему телом и душой, ее кровь – это его кровь, ее плоть – его плоть и, лишившись его, она лишится самой жизни.

– Зачем ты так со мной? – прошептала она однажды, когда он бросил ей в лицо очередную грубость. За долгим молчанием последовало мучительно-сладостное примирение, и она подняла к нему лицо, залитое слезами счастья и обиды. – Зачем ты так со мной?

– Не понимаю, о чем ты, – ответил он. – Я ничего такого не делаю, тебя люблю, и все, а вот ты слишком много болтаешь.

И вновь она была одна в ночной темноте, телом он был с ней, но мыслями – где-то далеко.

У Джулиуса не было времени разбираться с перепадами настроения и фантазиями Эльзы. В конце концов, она всего лишь танцовщица из Алжира. Он не просил ее ехать с ним. Дуется и ведет себя странно, так это, наверное, потому, что она женщина, а женщинам не доверишь серьезные дела. Его все эти пустячные проблемы и ревность не касаются. Ему надо работать. Работа поглощала его полностью и будила в нем азарт, поскольку он имел обыкновение смотреть далеко вперед.

Эльза думала, что, став в двадцать пять лет владельцем пекарни и кондитерской, Джулиус достиг предела мечтаний и теперь ему остается лишь пользоваться плодами своего положения, ведь зарабатывает он достаточно, чтобы не бояться нищеты, и даже немного больше. Так что только Джулиус да два его работника поняли, что произошло, когда в тот судьбоносный мартовский день прохожий, забежавший в лавку, чтобы спрятаться от дождя, купил большую булку, а поскольку был голоден, то тут же у прилавка ее и умял.

Подхватившись, Джулиус принес стул и столик из своего кабинета и с улыбкой предложил покупателю устроиться поудобнее и спокойно отобедать.

Через пять минут появилась чашка кофе. Посетитель, довольный оказанным ему вниманием, выпил кофе, купил кусок шоколадного пирога, рулет и обнаружил, что отлично пообедал на восемь пенсов вместо шиллинга и шести пенсов, которые обычно тратил в соседней таверне.

Он пришел снова, и на этот раз рядом с его столиком уже стояли еще два, и за обоими сидели покупатели, уплетающие булочки с кофе. На следующий день в меню появились сэндвичи с ветчиной и яйцом и фруктовые тарталетки.

Разгоряченные и уставшие от прибавившейся работы, помощники заявили, что хозяин – чертов рабовладелец и совсем спятил. У Эльзы разламывалась спина от стояния у печи, и, возмущенная тем, что приходится жертвовать кофе и ветчиной из собственных запасов ради непонятного новшества, она готова была расплакаться.

– Я это нам на ужин припасла, – упрямо возражала она. – Зачем свою еду отдавать в магазин?

– Делай, что велят, неси сэндвичи, – скомандовал Джулиус. – И четыре чашки кофе – сейчас же.

Говоря это, он улыбался той загадочной зловещей улыбкой, которой она боялась и которую ненавидела. Он не слышал ее протестов, и улыбался он не ей. Он думал об англичанине, безмятежно попивающем кофе с булочками или сэндвичем, и тихо торжествовал, зная, что это только начало.

– Но я не понимаю, Джулиус, – сказала Эльза. – Если мы по-прежнему бедны, откуда у тебя деньги на покупку соседней лавки?

– Продают задешево.

– Я девушка необразованная и глупая, но, даже если задешево, все равно нужны деньги. И что ты собираешься с ней делать?

– Снесу внутреннюю стену, конечно. Получится один большой зал, места для столиков прибавится. Верхний этаж тоже отойдет мне. Его можно открывать, когда внизу много народа.

– Там старушка живет, Джулиус, почти слепая, с дочерью, которая за ней присматривает. Что они скажут? Они не захотят выезжать.

– А меня-то почему это должно заботить?

– Но, любимый, не будешь же ты их выгонять?

– Не глупи, Эльза, и не суйся не в свое дело. Им уж неделю как велено съехать.

Она недоумевающе смотрела на него, заламывая пальцы, сама не зная, что именно ее так расстроило.

– Не понимаю, зачем расширяться, – говорила она. – Это же столько расходов и работы вдвое больше. Вон какая жара стоит, на эти сбережения мы могли бы куда-нибудь уехать, к морю например.

– У нас нет средств на поездки, – оборвал он ее, не поднимая головы от листа бумаги, на котором что-то подсчитывал. – В жару еще больше придется работать. Затишье будет в августе, но надо еще успеть отремонтировать и покрасить оба помещения к сентябрю. Осенью и зимой нас ждет много работы.

У Эльзы упало сердце. Понятно, что все это значит. Чужие люди в доме, запах краски, а большую часть работы придется делать самим, чтобы сэкономить. Потом кафе сразу откроют, надо будет работать с утра до вечера, все время на ногах, изо дня в день, а Джулиусу все будет мало, он захочет еще лучше, быстрее, больше.

С новым зданием и ремонтом забот прибавилось, и ей, конечно, дали помощниц, однако от этого ей не полегчало; да, положение ее стало выше, но обязанностей только прибавилось, весь день она пребывала в напряжении и выбивалась из сил, стараясь везде поспеть. Приходилось и работать в пекарне, и подавать еду в кафе, а ведь на ней еще лежала забота о кондитерской. И все время этот запах еды, жар печей, ворчание сварливых стряпух. Она не понимала, к чему все идет. Счастья у них не прибавилось, жизнь не стала легче, отнюдь нет. Они с Джулиусом все так же ютились в комнатушках в задней части дома, только теперь у них остались спальня и кухня – гостиной пришлось пожертвовать ради расширения магазина. Кроме работы в кондитерской, Эльзе приходилось еще убираться в этих комнатах, самой готовить еду, правда скудную, но все равно это была еще одна забота.

– Раз дела идут получше, может, наймем помощницу, чтобы убирала у нас и готовила? – спросила Эльза.

– У тебя что, рук нет? – удивленно воззрился на нее Джулиус.

– Есть, но кондитерская же…

– А, понятно, – язвительно усмехнулся он. – Хочешь ничего не делать. Лежать на подушках, и чтоб рядом стоял кто-нибудь с опахалом. Почему бы тебе не вернуться в Алжир? Там твое место, ленивая потаскушка.

– Джулиус, ты не понимаешь.

– Я одно понимаю. Я никогда не отдыхаю, а значит, и работники мои отдыхать не должны. Заруби себе это на носу и не спорь больше. Не нравится – можешь уходить.

Никакой заботы, никакой нежности. Она для него просто работница. Служанка. Эльза не сдержалась и дала волю гневу:

– Раз я твоя работница, почему ты мне жалованье не платишь?

Он рассмеялся, запрокинув голову:

– Не нравится – можешь уходить хоть завтра. На твое место тут же кто-нибудь сыщется. Подойди сюда.

Она сразу подошла.

– Правда, что ли, хочешь уйти от меня?

Опять он играет с ней. Она отняла у него свои руки и медленно произнесла:

– Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь. Только из ненависти можно так себя вести.

Джулиус снова рассмеялся и усадил ее себе на колено. Она спрятала лицо у него на плече, а он гладил ее одной рукой, продолжая испещрять листок цифрами.

– Десять, пятнадцать, – бормотал он. – Скажем, столиков пятнадцать в новом зале и десять здесь, а то и двадцать – один официант на пять столов. Ланч – двадцать минут, столики на двоих, с полудня до двух… сорок максимум… шиллинг сверх, значит, один шиллинг три пенса, что ты говоришь, Мимитта?

– Ты меня не любишь, – повторила Эльза. – Зачем я тебе тогда?

– Потому что платить ничего не надо, – ответил он. – Максимум сорок за полчаса, это два фунта десять шиллингов – не очень, конечно, сделаем столики на четверых, откроем две верхние комнаты, тогда пятьдесят или шестьдесят – это три, шесть, двенадцать фунтов, да не плачь мне в шею, меня это нервирует. Других занятий у тебя нет, что ли?

Какие же глупые эти женщины, только об одном и думают. Он посмотрел в спину отстранившейся Эльзе: поникшая, удрученная, как же не похожа она на то смешливое, веселое дитя, каким была в Касбе; в ней будто бы не осталось жизни. Эти южные женщины стареют рано, и у них все время что-нибудь болит.

– Снова кашляешь, – сказал он. – Еще леденцов купи. Не хватало, чтоб ты слегла.

Эльза не отвечала. Ладно, с ней надо как с кошкой – задобрить и погладить, пока она не вцепилась в тебя когтями.

– Да я шучу, глупышка, – мягко добавил он. – Думаешь, мне нужна другая женщина? Подожди, досчитаю, потом поговорим. Недоразумение ты мое. Ну не дуйся, малышка Мими.

Уходя, она улыбнулась ему, а он вернулся к цифрам, тут же про нее забыв.

Идея объединить два помещения в одно сработала: кафе сразу же стало пользоваться успехом. Свежепокрашенное, приведенное в новехонький вид здание привлекало взгляд, товары на витрине выглядели свежо и аппетитно, но главной приманкой было меню с низкими ценами, прикрепленное над входной дверью. Обслуживали быстро и качественно, столики с мраморными столешницами, без крошек и пятен после предыдущих посетителей, выглядели нарядно, а самое главное – можно было быстро и сытно пообедать всего за полчаса. Появление кафе «Леви» на такой оживленной улице, как Холборн, стало настоящим событием. Бесчисленные клерки и прочие бедные служащие, зарабатывавшие себе на хлеб в лондонском Сити, приятно удивлялись, набредя на заведение, в котором быстро и недорого кормили обедом. Они заявлялись снова, приводили сослуживцев, прохожие заглядывали сюда в поисках чего-то нового, и вскоре обеды «У Леви» входили у них в привычку. Кафе преуспевало, как и ожидал Джулиус. Верхний зал, где тоже поставили прилавок и столики на случай наплыва посетителей, использовался со дня открытия. С полудня до двух все столики внизу и наверху были заняты, а вскоре ежедневной частью распорядка стал вечерний чай, который подавали с четырех часов пополудни и до шести вечера. Пекарня, давшая начало кафе, теперь имела второстепенное значение. Разумеется, она продолжала работать, обслуживая постоянных покупателей, однако задние помещения расширили, и там, где раньше только пекли хлеб, теперь появилась прекрасно оборудованная кухня – был даже лифт для подачи блюд на второй этаж.

В доме теперь постоянно толклись рабочие, которые что-то переделывали. Сначала в магазине, потом на втором этаже, затем в кухне. Окно спальни – единственного места, где еще можно было уединиться, – было загорожено строительными лесами, все время стучал молоток и жужжала пила. Каждый месяц что-то строили. Джулиус хотел, чтобы кухня работала еще лучше, посетителей обслуживали еще быстрее, поэтому то и дело увольнял какого-нибудь работника ради более способного. Два здания уже не справлялись с наплывом посетителей, а в соседнем доме была мануфактурная лавка, дела в которой шли так себе. Решено: он выкупит лавку у владельца, продаст товар, возможно даже с небольшой прибылью. В будущем оборудует кухню на каждом этаже, чтобы подавать еду еще горячей. Эти лифты такие медленные. На каждом этаже будут свои официанты и повар. Работники перегружены, рук не хватает – наймем еще, здесь улучшим, там расширим, поменяем то и это, о, вот еще идея, а тут сделаем по-другому.

Джулиус никогда не жил настоящим, а всегда смотрел на полгода, а то и на год вперед. Дело разрасталось, но ему этого было мало. Он не сидел сложа руки и не думал: «Так-так, дела идут превосходно, отдохну-ка я, а там видно будет». Он управлялся со всем играючи. То ради забавы придумает маленькое усовершенствование вроде летних оранжевых навесов над окнами, то установит уличные жаровни, какие были во времена его детства в Париже.

В часы наибольшего наплыва посетителей – с часу до двух пополудни – он стоял в большом нижнем зале, зорким взглядом выхватывая из общей картины то одно, то другое и тут же мысленно делая заметку. «Столики в углу стоят слишком тесно, людям повернуться негде, надо что-то с этим делать… Почему бы не поставить высокие стулья у барной стойки? А хорошая идея… Следующим летом в новом здании выделим специальное место, где будут подавать напитки со льдом весь день, а не только во время обеда. Уж с этим-то Эльза справится, раз ничего другого не может… Ну вот! Новый официант уронил поднос – уволить или вычесть ущерб из жалованья?.. Верхние залы полные – это хорошо. А вон столик в углу пустой. И чего этот болван-официант не скажет внизу, что тут места много?.. Ветчина свежайшая, завтра на сэндвичи пойдет – надо сказать им на кухне, чтоб ничего не выбрасывали… Кассир – расторопный и смышленый малый, отправлю вниз – в малом зале его таланты пропадают даром… Кофе не нравится? Наверное, слишком много цикория – дешевый, надо закупать тот же, что и раньше, два шиллинга не экономия. Ну же, недоумок, пошевеливайся, помоги посетителю снять пальто – обходительность в нашем деле превыше всего. Какую бы еще выгоду для посетителей придумать? Не брать, что ли, чаевые с нового года, хм, хорошая идея, надо попробовать… Листья салата обычно остаются почти нетронутыми, будем делать сэндвичи – тосты с сардинами и салатом, – используем остатки, будут у нас фирменные сэндвичи: с яйцами и сыром, с окороком и языком… Все, рыба протухла, нельзя такую подавать, клиентов потеряем, вот тупая повариха – отказать ей от места, раз нюх отшибло… Мест нет, юношу завернули к выходу… Ох уж этот английский климат! Если б не он, можно было бы на крыше сад разбить, посетители бы своих женщин туда приводили – столики на двоих под зонтиками… Черт, черт, ну почему я живу в Лондоне?.. Так, кто там посреди лета спрашивает, есть ли у нас колбаски? Скажи „да“, не мотай ты головой, баран, придумаем что-нибудь похожее, нельзя отказывать клиентам… Быстрее, ну быстрее же, вон посетитель съел отбивную, тарелку забирайте пустую… несите ему клубнику со сливками, у нас ее сегодня слишком много, все равно испортится, поставьте перед ним и уйдите, он не откажется… Уборных мало, надо еще две, а то люди стоят в коридоре, теряют терпение… мороженое водянистое – ни вкуса, ни цвета…»

Мысли его перебегали от посетителей к подаваемым блюдам, от верхнего зала к нижнему и кухням. Он ничего не упускал из виду и был одновременно повсюду.

Прошло два года, три, четыре… Кафе «Леви» становилось все больше и лучше каждые полгода и постепенно из скромной пекарни и кондитерской превратилось в крупное популярное заведение. Неприметные клерки, что толклись днем на тротуарах с неизменными саквояжами и зонтиками в руках – самоуверенные и самодовольные, похожие один на другого молодые люди, которые год за годом просиживали в пыльных конторах, – валом повалили в кафе «Леви» и стали считать его неотъемлемой частью своей жизни.

Они и не заметили, что обед стоит уже не шиллинг и три пенса, а шиллинг и шесть пенсов, что, кроме обычного меню, появилось особое – с ценами нисколько не ниже, чем в ресторанах; глупцы, они воображали, что экономят время и деньги на обедах, которые так привлекательно и ловко сервируют на «мраморных» столиках расторопные официанты, не берущие чаевых. «Выгода задаром, – думали они. – Выгода задаром». Джулиус хотел, чтобы они именно так и думали, а сам с довольной ухмылкой складывал выручку в карман. Вся эта коммерция оказалась такой простой штукой: знай себе играй на людских слабостях да богатей.

Для Эльзы, которая еще недавно плакала от холода в чердачной каморке на Клиффорд-стрит, все эти преобразования были чем-то страшным и ненавистным. Кафе стало слишком большим, она терялась в этой атмосфере всеобщей расторопности, где работники безошибочно и вовремя выполняли все указания. Она, простая кухарка, которая пекла пироги в маленькой капризной печке, вынуждена была отступить перед умелыми вышколенными поварами. Ее отправляли из одного зала в другой, ей велели то стоять за прилавком, то обслуживать столики, то приглядывать за кассой, и каждый раз у нее ничего не получалось. Она нигде не поспевала, забывала заказы, не могла рассчитать сдачу.

Еще ей было очень трудно оттого, что она так и не выучила как следует английский. Какая-нибудь шутка или быстро сказанная фраза – и Эльза переставала что-либо понимать. А стоило Джулиусу появиться рядом, как она терялась окончательно, начинала запинаться и краснела от стыда. Она совершала одну ошибку за другой и не осмеливалась поднять голову, чтобы не видеть его холодный и презрительный взгляд и не слышать, как он постукивает пальцами по столу или барной стойке – это означало, что он рассержен.

– Никакого от тебя толку, – часто выговаривал он ей в конце дня. – Верхний зал тебе доверить нельзя. Ты всех задерживаешь. Придется вместо тебя кого-нибудь другого поставить.

Уязвленная и расстроенная, Эльза склоняла голову.

– Ты хоть что-нибудь толком делать можешь?

Она пыталась оправдаться, но что тут скажешь, если он прав?

– Я же стараюсь, – возражала она. – Изо всех сил. Но кругом все происходит так быстро, и я теряюсь – ну, глупая я просто.

– Глупость мне тут не нужна, – хмурился он. – Она мне не по карману.

Она начинала думать, что он, наверное, на грани разорения, что все это стоило ему ужасных денег и скоро он признается, что прогорел. Они по-прежнему жили очень бедно в двух каморках на верхнем этаже. Если бы кафе приносило прибыль, он бы, конечно, сказал ей, что можно не так сильно экономить. Она уже много месяцев не могла купить новое платье, не говоря уже о всяких мелочах: чулках, ночных рубашках. Приходилось корпеть с иголкой над лоскутами дешевой материи. Одежду просить не хотелось, раз они и так на грани разорения. Только бы Джулиус не попал в тюрьму за долги.

– Только одно осталось – уж там-то сглупить не получится, – объявил он как-то Эльзе. – Сиди в гардеробе. Чаевые оставляй себе. Купи черное платье и передник, будешь хоть выглядеть поприличней. И серьги эти сними.

Итак, Эльза – прекрасная танцовщица из Касбы – теперь днями просиживала в гардеробе. Сил возражать у нее не было. Впервые за пять лет можно было хоть сколько-то отдохнуть. Теперь, когда он управлял кафе, она видела Джулиуса только по вечерам, и они все больше отдалялись друг от друга. С каждым новшеством он как будто продвигался на шаг вперед, а она оставалась позади, не поспевая за ним. По вечерам они сидели за скудным ужином в единственной гостиной – безрадостной и бедно обставленной: он ел молча, в голове его, как всегда, роились идеи и планы, а она забирала у него пустые тарелки, мыла посуду, штопала его носки, сидя на маленьком стульчике, чувствовала себя служанкой, единственная задача которой – исполнять его желания и не прерывать его молчаливые размышления.

Обязанности гардеробщицы были почти незаметными, Эльза не участвовала в жизни кафе и в управлении им. Она все больше замыкалась в своем маленьком мирке, не замечая, что жизнь вокруг кипит, не отдавая себе отчета в том, как все изменилось.

Джулиус был «управляющим», «хозяином» – важной фигурой, к которой она не имела отношения. Он жил своей собственной жизнью, даже время текло для него по-другому, и их дороги все больше расходились.

В тысяча восемьсот девяностом году кафе «Леви» в Холборне занимало целиком трехэтажное здание, объединившее под своей крышей три или четыре бывшие лавки. Весной того же года Джулиус выкупил весь ряд примыкающих друг к другу домов, и теперь его владения простирались до Саутгемптон-роуд.

За пять лет кафе разрослось, как гигантский гриб, и единственным, кто не придал этому никакого значения, был сам Джулиус, который принимал такое положение дел как должное. Он всегда знал, что разорение ему не грозит, поэтому, вместо того чтоб гордиться тем, чего он достиг к тридцати годам, став объектом зависти и «занозой» для всех мелких лавочников в округе, он считал кафе на Холборн-стрит чем-то вроде маленького ручейка, который разольется мощной полноводной рекой. Теперь, когда на него работал хорошо обученный персонал и необходимость за всем приглядывать отпала, у него появилось время подумать, прицениться к недвижимости и осознать будущую значимость Вест-Энда как центра коммерции. Стрэнд[30], Лестер-сквер, Пикадилли… Через десять-пятнадцать лет они станут самыми оживленными улицами и площадями с театрами, ресторанами и толпами людей, которых нужно будет кормить и развлекать. Его не интересовала ни другая сторона Пикадилли, ни Бонд-стрит, ни район Мэйфер; своим новым плацдармом он избрал Оксфорд-стрит, которая обещала стать торговой Меккой для мелких буржуа с их неистребимой любовью к дешевизне, стадным инстинктом, подспудным стремлением ухватить что-нибудь задаром – вот они-то и должны были привести Джулиуса к полному процветанию.

Цены на землю каждый год росли, а на недвижимость и вовсе удвоились. Надо действовать как можно быстрее, ухватить лакомый кусок, пока не опередила какая-нибудь мелкая рыбешка. Холборнское кафе служило своей цели – деньги текли рекой, вся прибыль должна была пойти на открытие кафе на Оксфорд-стрит и на Стрэнде. Поначалу это будут маленькие заведения, и они не сразу привлекут внимание, а возможно, даже вызовут смех у тех, кто привык обедать и ужинать в гостиницах и ресторанах, но ничего, терпения ему не занимать, он подождет, и рано или поздно к нему в кафе толпами повалят эти мелкие буржуа, которые, сами того не ведая, представляют собой источник богатства и олицетворяют саму Англию.

Джулиус пока еще оставался никому не известным молодым евреем, одним из «этих иностранцев», у которого где-то там, на улице Холборн, закусочная для клерков и посыльных. «Дайте мне десять лет, – думал он. – Десять или пятнадцать, и я опутаю Англию цепью, которую никто не сможет разорвать».

Джулиус забавлялся, как мальчик, который пускает в пруду свой первый кораблик, или стучит молоточком, сколачивая деревянную игрушку и напевая песенку, или пытается построить из кубиков башню поустойчивее. Жизнь была для него игрой, в которую играют с помощью ручки, листов бумаги и множества цифр, складывающихся в фунты, шиллинги и пенсы. А чтобы в ней выиграть, надо было успеть купить что-то прежде других и задешево, обвести остальных вокруг пальца, прийти к финишу первым, на долю секунды обогнав соперника. И во время этой гонки некогда останавливаться и хвалить себя, надо упорно и настойчиво стремиться к своей цели, как пущенная в небо стрела. Однажды, находясь в редком для него словоохотливом настроении, Джулиус показал Эльзе нарисованный на бумаге план – самодельную карту Лондона, где улицы и кварталы были обведены кружками, а некоторые районы помечены крестиками.

– Хочу здесь на Стрэнде кафе построить, – сказал он, указывая на карту. – Участок куплю через два года, там по соседней улочке пустят экипажи и повозки, чтобы разгрузить Черинг-кросс. Видишь красный крестик на Оксфорд-стрит? Сейчас там остановка зеленых омнибусов, а вот тут – целая галерея маленьких лавочек. Их нужно будет снести. А здесь, на юго-западе, в Кенсингтоне, продают дом почти задаром. Но он подождет несколько лет, я пока не готов. Сначала откроемся на Стрэнде.

Он стоял, засунув руку в карман и зажав в зубах сигарету. На глаза ему спадала прядь волос. Ни дать ни взять мальчишка, не может быть, чтобы он говорил все это всерьез.

– У тебя же нет таких денег, Джулиус, – медленно произнесла Эльза. – Ты разоришься, если ввяжешься в такое крупное дело. И помочь никто не сможет. Почему тебе одного кафе не хватает? Ведь со временем, если вести дела аккуратно, оно станет очень…

Он с любопытством взглянул на нее. Похоже, она так и не поняла, что уже сейчас холборнское кафе приносит очень много денег, что для сравнительно недавно открывшегося заведения годовая прибыль была просто огромной и что он может купить участок на Стрэнде хоть завтра, но лучше подождать подходящего момента. Здесь у него почти не было начальных расходов – и лавку Гранди, и примыкающие к ней дома он выкупил по самой низкой цене. Выгода задаром. Выгода задаром. А жил он ничем не лучше, чем тот старый пекарь: ничего не тратил, всю прибыль вкладывал в развитие кафе. Нет, Эльза ничего не должна заподозрить.

– Деньги я найду, – возразил он. – Даже если придется занять или украсть. Не забивай себе этим голову.

Глядя на ее озабоченное лицо, Джулиус вдруг подумал, что в последнее время она совсем не улыбалась и не веселилась, и вообще, она так изменилась после приезда в Лондон. Она больше не беспечный игривый котенок, который сворачивался клубочком у него на груди, а невзрачная серая кошка, которая сонно моргает глазами и уж точно не отличается умом. И почему она так изменилась? Вот бы рядом с ним был кто-то, кто разделял бы его энтузиазм, тоже смотрел в будущее и радовался его успеху, кто мыслил бы, как он, и легко воспринимал все новое. Разумная и понимающая женщина, которую не пугали бы его речи. А еще – образованная, воспитанная и здоровая. Да, самое главное, здоровая – чтобы кровь с молоком, и выносливая, и посмеяться умела бы. Что же произошло с Эльзой? Она стала ему неинтересна? Ему хотелось видеть ее прежнюю улыбку и слышать веселый щебет. А она как старая и пыльная одежда, забытая в темном шкафу.

– Купи себе какой-нибудь наряд, – вырвалось у него неожиданно. – Сегодня же, на цену не смотри, я плачу.

Вид у нее был изумленный и растерянный – она боялась, что он снова над ней смеется.

– Не хлопай ты глазами, – сказал он. – Я серьезно. Надоело, что ходишь такой простухой.

Потом ему было некогда думать о ней, и они увиделись только вечером. Эльза ждала его в гостиной, нервно ерзая на стуле и положив руки на колени. На ней было розовое платье в цветочек, с облегающим лифом и пышными, по последней моде, рукавами. На взбитых темных волосах, впервые за много лет завитых, красовалась шляпа с крупной розой. От волнения на ее щеках проступил румянец, а еще она робко отводила взгляд, будто они с Джулиусом незнакомы.

– Ничего себе, Мимитта, – начал он удивленно, не замечая, что называет ее прежним прозвищем. – Что это ты с собой сделала?

– Ты сердишься? – торопливо спросила она, а потом добавила тоном ребенка, который боится, что его будут ругать: – Ты же сам разрешил.

– Нет, не сержусь, – ответил он. – Ты не понимаешь, такой я и хотел тебя видеть, надо было и раньше так одеваться. – Он подхватил ее на руки и поставил на стул.

– Я тебе нравлюсь, то есть платье нравится? – спросила она, забыв о том, что он хозяин кафе, а она – никто, всего лишь гардеробщица. – Тебе нравится, Джулиус? Может, цвет не тот, и стоит оно ужасно дорого, но ты же сам велел не смотреть на цену. Я капнула духами на лиф, знаю, это расточительство, но тебе же всегда нравился аромат амбры – вот, понюхай. Мы раньше часто были такими, да ведь? Кажется, это было так давно. Побудь со мной немножко, обними меня, как раньше, положи голову мне на грудь, мне так хорошо, и у меня такое приятное и странное чувство. Джулиус, ну, Джулиус, я такая глупенькая, я сейчас, наверное, заплачу.

Он стоял молча, зарывшись лицом в ее платье. Да, это тот самый аромат из Алжира – волнующий, загадочный и сладкий, а Эльза такая теплая, чистенькая и хорошенькая: она снова стала той женщиной, девочкой, малышкой, которую хочется любить. Ну почему она не была такой все эти месяцы и годы? Что-то безвозвратно потеряно. Нет, это не его вина. На голову ему упала слеза – Эльза плакала. Он не понимал, что именно чувствует, знал только, что происходящее каким-то странным образом волнует и трогает его.

– Смешная ты, малышка, – сказал он и повторял эти слова снова и снова, больше для себя, чем для нее. – Смешная малышка.

Они были вместе в ту ночь, и в следующую, и после; Эльза с каждым днем хорошела и становилась все ближе к нему; ее счастье было похоже на последние, пьяняще-теплые деньки бабьего лета. Джулиус сказал, что ей не нужно больше работать, что с работой покончено, главное, чтобы она теперь всегда так выглядела и была с ним рядом. Никакой больше работы, порицаний, обидных слов, жалких чаевых за стойкой гардероба; теперь от нее требовалось лишь носить красивую одежду, заботиться о руках, быть отдохнувшей и улыбающейся, когда он приходил домой, и держаться на людях с достоинством. Она обещала себе выглядеть как можно лучше, чтобы он с гордостью выводил ее в свет и смотрел на нее с довольной улыбкой; она научится вести умные беседы и станет для него настоящей леди.

Они стали выходить куда-нибудь по вечерам. В один из дней он повел ее на спектакль в Лицеум[31], и там они сидели в первом ряду балкона.

На Эльзе было новое платье. Она дрожала от радостного волнения; на ее щеках горел румянец, яркий, как роза на шляпе.

– Уже все? – спрашивала она после каждого акта. – Или будет продолжение?

После спектакля они ехали домой в экипаже. Эльза прижала ладони Джулиуса к своей груди и воскликнула:

– Ах, разве это не чудесно?

Джулиус рассмеялся – так забавно было наблюдать за ней.

«Почему я все это делаю? – спрашивал он себя. – Мне ведь все это скоро наскучит, да и дела поважнее найдутся». Но вслух он сказал:

– Ты моя милая.

В сентябре они поехали на омнибусе в Хэмптон-корт[32], где прокатились на лодке по реке. Эльза радостно щебетала, опустив руку в воду, под завистливыми взглядами, которые женщины бросали на ее платье, а Джулиус в шутку велел ей раскрыть зонтик, потому что все мужчины пялятся на нее, а он ревнует.

Весь следующий день ее одолевала какая-то усталость – утром она проснулась с тяжестью во всем теле и обнаружила, что ночная рубашка мокрая от пота. А еще к ней вернулся изматывающий кашель.

«Наверное, на реке простудилась, – думала она. – Джулиусу не скажу, а то рассердится».

Ее бросало то в жар, то в холод, весь день она просидела в комнате, чувствуя себя разбитой и несчастной.

– У тебя больной вид, – сказал ей Джулиус вечером.

На следующий день она наложила румяна на щеки, сказала ему, что чувствует себя лучше, и отправилась за покупками. Вернулась она снова очень уставшая и много кашляла.

Вечером Джулиус был бодр и полон воодушевления – ему удалось сбить цену участка. Три часа он торговался и победил, цену утвердили – все равно довольно высокую, но он мог себе позволить столько заплатить. Оставалось только подписать бумаги, и участок перейдет к нему. Строительные работы предполагалось начать в ноябре.

– Вот это да, – отозвалась Эльза и попыталась улыбнуться и порадоваться вместе с ним, но из-за этой нелепой слабости ей было не по себе.

Она ни к чему не притронулась за ужином, в то время как Джулиус умял огромную порцию. Он был в великолепном расположении духа, вел себя шумно и грубовато и занялся с ней любовью, несмотря на то что она жаловалась на усталость.

Перед рассветом Эльза неожиданно проснулась с чувством безотчетного страха. Над ней будто нависла какая-то пелена, которая грозила вот-вот накрыть ее и задушить. Грудь сдавило, что-то терзало ее изнутри, кашель рвался наружу, но так мучительно, как будто если дать ему волю, то внутри разверзнется рана. Она села на постели; в глазах все поплыло. Эльза ощупью дошла до умывальника, чтобы налить себе воды. Но стоило ей поднять кувшин, как в груди волной поднялся удушливый кашель. Слабея и почти теряя сознание, она схватилась за умывальник и резко пришла в чувство от странного, затхлого привкуса во рту – горло наполнилось теплой пенистой жидкостью, отдававшей ржавчиной. Эльза открыла рот, содрогаясь в приступе тошноты, извергая эту жидкость из себя, а потом зажгла свечу и увидела на дне таза кровь.

«Вот оно, – подумала Эльза, окончательно проснувшись. – То, о чем говорил тогда доктор. Ну почему, почему это случилось сейчас, когда я наконец так счастлива?»

Она вытерла рот и села на стул. Джулиус зашевелился во сне, что-то бормоча, и проснулся от света.

– Ты чего? – спросил он.

– Заболела, – ответила она после минутного колебания.

– Съела что-то не то?

– Нет.

– Ложись-ка спать, – сказал он.

На Эльзу навалилась беспомощность и непреодолимая усталость. Ей хотелось, чтоб Джулиус развеял ее тревогу, сказал, что все будет хорошо.

– В тазу кровь. – Собственный голос казался ей далеким и совершенно чужим. – Наверное, придется позвать врача.

– Кровь? – переспросил он спросонья. – Ты порезалась?

Она покачала головой; ее начал бить озноб.

– Кровь вышла из меня, когда я кашляла, – сказала она. – И не чуть-чуть, а полный рот. Это кровотечение. У одной из девушек Ахмеда такое было – мы по очереди за ней ухаживали. Так что я точно знаю.

Он уставился на нее. Медленно подошел к умывальнику и принялся разглядывать содержимое таза.

– Кровь, – произнес он недоуменно. – Кровавая пена. – Он покачал таз из стороны в сторону. – Как такое могло у тебя из груди выйти?

– Не знаю, – ответила она. – Это кровотечение. Так и бывает.

Джулиус налил ей стакан воды, не зная, что делать.

– На, выпей, может, лучше станет.

Эльза выпила глоток и отставила стакан в сторону.

– Отнеси меня в постель, – сказала она.

Две слезы медленно скатились по ее щекам. «Совсем ослабла», – подумал Джулиус. Она была такая легкая. От ее ночной рубашки пахло застарелым потом. Он уложил ее в постель и накрыл одеялом.

– Полежи спокойно и попробуй уснуть, – предложил он. – Если утром не станет лучше, я приведу врача.

Эльза ответила не сразу.

– Он столько всего пропишет. Будет так много расходов. Что, если мне понадобится сиделка?

– Да ладно тебе! – возразил он. – Вряд ли все так серьезно. Полежишь денек-другой, попьешь бульону. Доктор тебя вылечит.

Эльза задержала его руку в своих ладонях.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Это не пройдет, если полежать несколько дней. Мне надо было дать себе отдых давным-давно, еще несколько месяцев назад или даже лет. Кровотечение могло открыться в любой момент, и вот теперь это случилось. Вылечиться можно, только если поехать в Швейцарию, нанять лучших докторов. А это долгие месяцы упорного лечения и много расходов. Ты не можешь себе такое позволить.

– Не преувеличивай, – возразил он упрямо. – Не может все быть так серьезно.

– Что проку притворяться, что все хорошо? – сказала она. – От этого лучше не станет. Надо смотреть правде в глаза. Никто не виноват, это должно было случиться рано или поздно. Только жаль, что сейчас, когда я была так счастлива…

Она осеклась и молча уставилась в потолок, вспоминая исхудавшее, страшное лицо той танцовщицы на фоне яркого покрывала, как она страдала три месяца, а перед самым концом тянула руки куда-то ввысь.

– Я поговорю с врачом, – повторил Джулиус. – Он скажет что-нибудь толковое. Я в этом ничего не понимаю, я никогда не болел. Врач-то уж должен знать, что делать.

Он подумал о том, что утром подпишет бумаги на покупку участка.

Ну почему Эльзе приспичило заболеть именно сейчас? Он должен купить этот участок. Нет, никто и ничто не помешает его планам.

– Не думаю, что ты долго проболеешь, – продолжал Джулиус. – Если как следует полечиться, ты скоро поправишься. Наверное, это еще из-за погоды, вон сентябрь какой жаркий выдался.

– В Швейцарии, наверное, есть не такие уж дорогие санатории, – произнесла Эльза спустя некоторое время. – Только дорога туда, да еще сиделка – столько расходов!

Она пыталась найти в уме какой-то выход: лишь бы не как та девушка у Ахмеда, только не это.

А Джулиус все думал про участок на Стрэнде. Он от него не откажется. Завтра же подпишет бумаги.

– Если это и вправду чахотка, то сейчас ее лечат, – сказал он. – И вообще, нечего бояться. Вокруг полно людей с чахоткой. У отца она была много лет, он всегда кашлял. И не страдал он, и умер не от нее вовсе, а из-за сердца.

Джулиус все говорил и говорил, поглаживая Эльзину руку и глядя на занавешенное окно – не светает ли.

– Ты не бойся, при чахотке не болит ничего, главное – отдыхать и не беспокоиться, – подытожил он, а сам опять подумал: «Завтра подпишу бумаги».

– Нет-нет, я не боюсь, не волнуйся за меня. Все хорошо, – уверяла она его, а у самой в голове крутилось: «Я видела, как она умирала, у нее было такое лицо, я видела, как она умирала…»

Они лежали рядом и ждали утра, делая вид, что спят и их не мучает страх.

Пришедший рано утром врач отослал Джулиуса из спальни и остался наедине с Эльзой. Из-за закрытой двери их голоса слышались неразборчиво. Джулиус стоял у окна гостиной и смотрел на Холборн.

В сторону Сити ползли ломовые телеги и омнибусы; время от времени среди повозок и экипажей мелькал велосипед, тротуары заполнили прохожие, спешащие на работу. Этажом ниже в кафе начинался новый день – кто-то ходил по коридорам, хлопал дверьми. Двое работников с натугой открывали тяжелые ставни, а носильщик и посыльный, пошатываясь, заносили в кафе огромные кубы льда.

Уборщица подметала улицу у входа, что-то покрикивая помощнице, которая стояла на коленях и оттирала каменный пол в коридоре, время от времени окуная тряпку в ведро.

Джулиус закрыл окно и поглядел на часы. Врач уже точно закончил осмотр. Джулиус прошелся взад-вперед по комнате, зажег сигарету, хотя никогда не курил по утрам, и переложил бумаги на столе.

Глубоко внутри нарастало какое-то чувство, нет, не страх, а боль утраты, и ему тут же вспомнился маленький мальчик, бросающий свою кошку в Сену, и то, как та цеплялась когтями за его плечи. Он содрогнулся и, чтобы отвлечься от возникшей в мозгу картинки, стал думать, что скажет продавцу участка через два или три часа.

Из спальни вышел врач. Джулиус повернулся к нему, и внутри у него снова все сжалось от боли.

– Итак, что скажете? – сразу перешел он к делу, чтобы не тратить время на пространные вступления.

Врач поколебался мгновение, прочистил горло, скомкал носовой платок.

– Полагаю, вы уже поняли, как обстоят дела, мистер Леви, – начал он. – После открывшегося кровотечения сомнений не остается. Если кратко, то при нынешнем состоянии больной можно говорить о месяцах трех, в лучшем случае. Еще одного кровотечения она не переживет. Болезнь слишком запущена, мистер Леви. Если бы ко мне обратились раньше… – Он осекся, ища взгляда собеседника, потом неуверенно продолжил: – Впрочем, даже сейчас еще можно ее спасти, но это повлечет за собой полное изменение привычного уклада жизни. Придется лечь в клинику и пройти интенсивный курс лечения. Возможно, вы слышали о докторе Лордере. Он огромный авторитет в лечении туберкулеза, и я сейчас говорю о его клинике. Однако необходимо отдавать себе отчет в том, что это потребует значительных расходов, но гарантии не даст. Год назад доктор Лордер излечил пациентку, которая находилась практически в таком же состоянии, что и ваша супруга. Сейчас та девушка живет в Швейцарии. Решать вам, мистер Леви, не знаю, какими средствами вы располагаете. Я лишь могу сказать, что ее можно попробовать, я подчеркиваю, попробовать спасти, значительно потратившись на лечение. Оно, как вы понимаете, будет долгим. Однако… – Он замялся. – Если предложенное для вас неприемлемо, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь и облегчить ее страдания. Разумеется, ей нужна сиделка и такая пища, какую она только пожелает, но поможет это все ненадолго. Я абсолютно откровенен с вами, мистер Леви, и не пытаюсь скрыть от вас горькую правду. Думаю, вы и сами не хотите, чтобы я вам лгал или давал ложные надежды.

Джулиус неотрывно смотрел куда-то перед собой, барабаня пальцами по столу, и, казалось, не слушал врача.

– Да-да, хорошо, – сказал он наконец. – Благодарю вас. Я все понимаю. Я хочу, чтобы Эльза – кстати, она мне не жена – получила весь необходимый уход и внимание. Пусть будет сиделка, если нужно, главное, не говорите Эльзе, что она умирает. Не вижу в этом необходимости. Это было бы неразумно и совершенно излишне. Вы ведь не проговоритесь? Пожалуй, на этом все.

Он направился к двери.

Врач понял, что разговор окончен, но ведь мистер Леви ничего не сказал про доктора Лордера и его клинику.

– Значит, вы не хотите, чтобы я… – начал он, беря в руки шляпу, но Джулиус оборвал его на полуслове:

– Больше говорить не о чем. Полагаю, я достаточно ясно выразился. Не смею задерживать вас, доктор, да и мне тоже пора. Вы сможете устроить, чтобы сиделка пришла сегодня же?

Они вышли к лестнице, и врач предпринял еще одну, последнюю попытку.

– Если вы все же надумаете проконсультироваться у Лордера, – сказал он полушепотом, – я легко смогу это устроить. Одно словечко, и я уже к одиннадцати тридцати сообщу вам ответ. Лордер живет вверх по Уимпол-стрит…

Джулиус Леви покачал головой.

– Не могу, – ответил он. – У меня важная встреча. Всего хорошего.

Он повернулся и направился в спальню.

Лежащая на подушках Эльза казалась бледным исхудавшим ребенком.

– Ну что, маленькая притворщица? – Джулиус улыбнулся и взял ее руки в свои. – Ты же просто притворяешься больной, уж я-то тебя знаю, маленькая ленивая плутовка. А еще тебе нравится, что я над тобой трясусь. Так ведь?

Она с улыбкой покачала головой:

– Что говорит доктор? Мне он ничего не сказал. Говори как есть, я не испугаюсь.

– А пугаться и нечего! – ответил Джулиус. – Просто полежишь тут, как младенец, месяца три – тебя будут кормить и баловать, сиделка из больницы будет исполнять все твои капризы, а когда достаточно окрепнешь, отравим тебя в Швейцарию. В какой-нибудь санаторий в горах. Будешь там нежиться на солнышке и слушать, как звенят колокольчики на санях. Ну, как тебе такое, глупышка моя?

– Ты серьезно, Джулиус? Я правда поправлюсь и поеду в Швейцарию?

Он подмигнул ей и коснулся пальцем ее щеки. Они рассмеялись, а потом она закашлялась и заметалась на подушках, ловя ртом воздух.

– Постарайся так не делать, – сказал он ей.

– Не могу, – ответила она. – Кашель сильнее меня. О! Я закрою глаза и буду представлять воздух в швейцарских горах. Говорят, небо там голубое-голубое и всегда светит солнца. А холода не чувствуется, несмотря на снег… и лошадки резво тянут сани вверх и вниз по скользким дорогам. И как им это удается? Я видела открытки с Люцернским озером, может, я буду жить как раз рядом с ним?! – Она взволнованно щебетала, поглаживая его руку.

Джулиус глянул на часы – пора идти на встречу.

– Это насчет того участка на Стрэнде? – спросила Эльза. – Будь осторожен, чтобы тебя не втянули в какую-нибудь авантюру. У тебя теперь будет столько расходов.

– Не волнуйся, Мимитта.

– Ты ведь ненадолго? Я столько всего хочу тебе рассказать. После визита доктора мне стало гораздо лучше. От одной мысли о Швейцарии мне сразу ужасно хочется выздороветь. Ах, дорогой, я так счастлива!

Октябрь, ноябрь, декабрь… Джулиусу казалось, что недели тянутся бесконечно, что они распадаются на часы и минуты, не сливаясь в единый поток времени.

Холборнское кафе стало восприниматься как данность. Оно работало как бы само по себе, прибыль росла, больше не было необходимости контролировать все лично.

Весь интерес Джулиуса сосредоточился на новом кафе на Стрэнде. Его строительство должно было начаться сразу после Нового года. Джулиус был недоволен отсрочкой. Его раздражало то, как медленно все делают в Англии; в любой другой стране уже закончили бы земляные работы, возвели фундамент и стены. А при таких темпах кафе на Стрэнде нипочем не откроется до следующей осени. Придется ждать, а ожидание было ему не по нутру. Идет в руки – бери, создавай, строй, будь постоянно в движении! Закончить одно дело, взяться за следующее, и так все время, день за днем – Джулиус всем своим существом – и разумом, и телом, и душой – стремился к чему-то, что ждало его в будущем. Работать – вот что было сейчас для него главным в жизни; воплощать радужные мечты в реальность, и побыстрее, ведь десять, двадцать, тридцать лет – это так мало, они пролетят, и он может не успеть.

Ему и так не хватает времени на то, чтобы сделать все, что он хочет, созидать и властвовать, а теперь из-за непроходимой тупости этих низших существ он прождет весь октябрь, ноябрь и декабрь.

Эльза, угасавшая от чахотки в маленькой спальне, была счастлива в своем неведении, как счастливо дитя, верящее в Бога.

Для нее время не тянулось, мгновения сливались в поток, уносясь от нее навсегда.

Она почти все время пребывала в воображаемом мире: вот над лазурным озером возвышаются снеговые шапки гор, тяжелые ветви деревьев клонятся к земле под тяжестью снега, за поворотом слышится звон бубенцов. Она живет в горном шале, откуда видны верхушки деревьев; в распахнутые настежь окна льется солнечный свет. Перегнувшись через перила крыльца, она видит внизу в долине Джулиуса. Он улыбается ей, машет рукой и стряхивает снег с картуза.

Сиделка, что тихонько двигалась по комнате, перекладывала подушки, мешала ложкой еду, была всего лишь видением, время от времени вплывавшим в ее сознание и не нарушавшим счастья и покоя. Иногда картинки Швейцарии исчезали, и Эльза снова оказывалась в Алжире – ей слышался шум Касбы, голоса женщин, доносящиеся из окон с задернутыми занавесками, песни, музыка, стук барабанов. Она держала в руках пурпурные цветки бугенвиллеи, зеленые листки эвкалипта, окунала лицо в густой зеленый мох, что рос в лесах Мустафы. Легкий южный ветерок доносил до ее ноздрей аромат амбры, запахи белой пыли, дубленой кожи, табака. Приподняв голову над подушкой, она видела лицо Джулиуса и возвращалась домой, в маленькую спальню, наполненную уличным шумом. Она молча улыбалась ему, потому что в последнее время ей почему-то стало трудно говорить.

– Выглядишь гораздо лучше, вот подожди, еще неделя-другая – и ты встанешь, – уверял он.

Его слова казались ей такими прекрасными, они успокаивали и снимали боль.

– А когда я поеду в Швейцарию? – шептала она.

– Скоро, – отвечал Джулиус, глядя в ее глаза.

У нее был потускневший потерянный взгляд, такой же, как когда-то у отца, взгляд умирающего, в котором теплится мерцающий огонек заветного города.

Джулиус, разговаривая с ней, изображал посетителей кафе, пока она не делала ему знак перестать, потому что он слишком сильно ее смешил, а смеяться ей было больно.

– Ты меня убиваешь, – обессиленно шептала она, вытирая слезы, выступившие от смеха. – Не надо так делать, ты меня убиваешь.

Тогда он рассказывал ей про Алжир, вспоминал разговоры, музыку, забавные случаи, слова из песен:

J’ai tout quitte pour l’ingrate Sylvie,

Elle me laisse, pour prendre un autre amant –

Plaisir d’amour ne dure qu’un moment,

Chagrin d’amour dure tout la vie…[33]

Эльза тихонько подпевала и просила:

– Спой еще, Джулиус, еще.

Октябрь, ноябрь, декабрь… Для одной – мгновения, для другого – целая вечность. Джулиус проводил все дни в заботах о строительстве нового кафе на Стрэнде, полностью поглощенный своими планами. Оно было для него как наваждение, как новая звезда для ученого-астронома, как неведомая тропинка в горах для следопыта. Он возвращался вечером домой к Эльзе, не ведающей, что жизнь и красота покидают ее, и она говорила ему с наивной детской верой:

– Мне гораздо лучше, не находишь? Гораздо лучше. В Новый год я встану с постели, и мы вместе посидим у окна.

– О, конечно! – воскликнул он. – Ты всего лишь притворяешься, Мимитта. Ты вовсе не больна. Скоро ты улетишь от меня и будешь умываться снегом в горах над Лозанной.

Эта ложь успокаивала и его самого, ведь для нее она была правдой.

Она умерла двадцать девятого декабря после очередного кровотечения.

Джулиус вернулся домой около шести тридцати вечера, проведя весь день с подрядчиками и наконец-то условившись, что первого января строительные работы начнутся в полном объеме. Он был в превосходнейшем расположении духа и снова чувствовал себя хозяином жизни: он сам творил свою судьбу и распоряжался ею. Был красивый ясный вечер. Джулиус шел без шляпы, наслаждаясь свежим морозным воздухом.

Тротуары были заполнены людьми, спешащими домой с работы, – свет фонарей ложился на их лица, освещал витрины магазинов, все еще по-праздничному украшенные ветками падуба и рождественской снедью.

Его неугомонный, не знающий покоя разум устремлялся в будущее, к тому, что будет через год, пять, десять лет, и неожиданно Джулиус с восторгом осознал, что жизнь так привлекательна благодаря ему же самому, что соединившиеся в нем здоровье, ум и жизнестойкость дают ему силы стремиться все выше и выше, подобно ослепительно-яркой искре, взлетающей в ночное небо. Он вспомнил, как Жан Блансар возвращался домой субботним вечером: дневные труды завершены, выручка спрятана в кармане блузы, веселый и хмельной, он горланит песни, охваченный чистой, животной радостью бытия, и взгляд его шальных голубых глаз устремлен в звездное небо. Джулиуса охватило ощущение собственной мощи, кровь Блансаров играла в его жилах, ему казалось, что дед Блансар сейчас рядом и он вновь слышит его зычный голос.

Пребывая все в том же беззаботном настроении, Джулиус взбежал по лестнице в убогую квартирку на чердаке. Сиделка, встретившая его у двери спальни, сказала, что у Эльзы снова открылось кровотечение и она умирает. Ничего не ответив, Джулиус вошел в комнату и увидел лицо Эльзы на высокой подушке, руки, судорожно комкающие простыни. Она пыталась позвать его по имени, но силы покидали ее.

По ее взгляду он понял: она знает, что умирает; вера ее оставила, ей страшно. Ее глаза говорили, что она больше не верит ни в Бога, ни в жизнь после смерти, что для нее это конец и больше они никогда не увидятся. Ее жизнь вот-вот погаснет, как догоревшая свеча. Эльза поняла, что он мог бы спасти ее, если бы захотел, но предпочел дать ей умереть.

Все это она сказала ему одним лишь взглядом. Он держал ее за руку и смотрел, как она умирает. Это была уже не Эльза, не женщина и не дитя, а маленькое перепуганное существо, которое цеплялось за него, ища защиты, но было брошено в реку, навсегда потеряно и позабыто.

Когда все свершилось, он продолжал держать ее за руку, ощущая в душе пустоту, не понимая, что на самом деле чувствует. Его всегда удивляло то, что, умирая, люди превращаются в нечто обезличенное, и ему казалось, что теперь в его душе навсегда поселится страх.

Спустя некоторое время Джулиус почувствовал, что голоден, и спустился в кафе поужинать. И что бы он ни ощущал – одиночество, тоску, боль утраты, – все это померкло перед охватившим его страхом и облегчением от того, что это не он лежит сейчас наверху, холодный и обезличенный, а кто-то другой, он же, Джулиус Леви, голодный и живой.

Часть третья

Зрелость

(1890–1910)

В Сити был человек, который сам сделал себе имя. Еврей, разумеется, только откуда родом – никто не знал. По-английски он говорил превосходно, но с французским акцентом.

В Лондоне он появился из ниоткуда; его звезда стремительно взошла на небосклоне, а принадлежащие ему крупные кафе в Холборне и на Стрэнде, как магниты притягивали богатство, снискав популярность у мелких буржуа.

Деньги текли к нему рекой; он твердо знал, чего хочет, и шел прямиком к цели.

С самого дня своего открытия кафе на Стрэнде стало ожидаемо пользоваться успехом. Это было более крупное и важное предприятие, чем первое кафе в Холборне, и предназначалось оно для бонвиванов и театралов, не могущих себе позволить ужины в дорогих ресторанах.

Днем в кафе обедали коммерсанты, конторские клерки и коммивояжеры, а вечером оно преображалось – в воздухе витал дух праздника, белый фасад озаряла превосходная иллюминация, на первом этаже играл оркестр. Считалось, что у Леви на Стрэнде можно быстро отужинать, само заведение было новым и интересным, а царившие там днем деловитость и расторопность вечером сменяла неуловимая загадочность.

Этот молодой еврей был достаточно умен и сообразил, что открытое потакание свободе нравов скажется на заведении губительным образом и, напротив, если в нем будет присутствовать легкий флер романтики и двусмысленной таинственности, дела сразу пойдут в гору.

Юные отпрыски аристократических семей под руку с актрисами, нервничающие джентльмены с чужими женами, простые лондонские парочки, держащиеся за руки под столом, – все они представляли собой желанный улов, приносящий немалую прибыль.

– Не окупится его кафе, через год с треском разорится, – вещали скептики. – Так дела не делаются, и состояние на этом не сколотишь.

Однако кафе окупилось и стало прибыльным, а его владелец мало сказать не разорился, но за два года заработал такую сумму денег, какая другим и не снилась.

Впрочем, был один человек, который сразу поверил в Джулиуса Леви. Руперт Хартман, управляющий Центральным банком, положил глаз на участок на Стрэнде, еще когда Джулиус Леви был никому не известен. Пока банкир находился по делам в Берлине, явился откуда ни возьмись этот молодой человек и перехватил лакомый кусок. Хартман испытал разочарование, однако он мог позволить себе быть великодушным, а кроме того, его определенно заинтересовал коммерсант, который, как и он, оценил все преимущества участка и был достаточно прозорлив, чтобы улучить удобный момент.

– Кто этот малый? – спрашивал он повсюду.

– Никто точно не знает, – неизменно отвечали ему. – Уж очень замкнуто держится.

Банкир задался целью разгадать загадку, чувствуя, что в будущем Леви станет влиятельной фигурой, а кроме того, искренне заинтересовавшись своим соплеменником. Он отправил человека в Холборн, и тот выяснил, что владелец кафе живет в квартирке на чердаке своего же заведения. Хартман представлял себе типичного еврея: холеного, с брюшком, несказанно гордого своими успехами и новообретенным достатком – на пальце бриллиантовый перстень, рядом пухленькая женушка и выводок ребятишек.

Потому он весьма удивился, увидев молодого, чуть старше тридцати, человека – очень высокого и, судя по болезненной худобе, явно недоедающего. Черные глаза на бледном лице смотрели на собеседника с каким-то странным выражением; рассуждал он с мудростью пятидесятилетнего, при этом непрерывно барабаня пальцами по столу, а потом вдруг с застенчивой улыбкой признался, что в последнее время очень плохо спит.

Хартман оглядел комнату: скудно обставленная, убогая – в такой не стал бы жить даже клерк, получающий три фунта в неделю. Окно давно не открывалось, в помещение совсем не проникает теплый летний воздух, на полу пыль. Одинок, никаких признаков женщины в доме.

– Почему вы живете в таких условиях? – спросил он без обиняков: ему нравилось задавать людям «неудобные» вопросы. – Хотите казаться оригиналом? Затворником со средствами?

– А что здесь не так? – удивился Джулиус.

– Да все, – рассмеялся Хартман. – Даже чистильщик обуви забраковал бы такое жилище. Видно же, что на него ни пенни не потратили за многие годы.

– Я не могу позволить себе другое.

Слова прозвучали механически, будто он затвердил их наизусть.

– Не можете позволить? – изумленно переспросил банкир. – Отчего же? Одно только кафе на Стрэнде наверняка приносит вам около двадцати тысяч в год.

Джулиус Леви молчал, продолжая барабанить пальцами по столу. Лицо его не выражало никаких эмоций. Может, он сумасшедший?

– Что вы собираетесь делать с деньгами? – спросил Хартман, глядя в глаза Джулиусу, – надо же какой удивительный молодой человек!

Тот лишь пожал плечами. Откровенничать он не собирался.

– Полагаю, у вас далеко идущие планы?

– Да.

Снова односложный ответ.

– Вы излишне фанатичны, Леви, вот в чем дело, и уж не знаю, дьявол вы или святой. Скажите же мне, удовлетворите любопытство старика, вы все это замыслили еще в юном возрасте?

На этот раз рассмеялся Джулиус. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то сугубо человеческое, потом он выглянул в окно, и на его лицо вновь набежала тень, будто он не нашел там разгадки какой-то мучающей его тайны.

– Нет, – ответил он. – В детстве я хотел стать раввином и молиться в храме. Музыку сочинять. – Внезапно Джулиус открыл ящик стола и достал оттуда флейту. – Мой отец играл на ней. У него не водилось ни гроша в кармане, но он был по-своему счастлив. У меня не получилось на ней играть. Даже если бы я брал уроки, все равно бы не смог. Нет таланта. Зато я построил кафе.

Он убрал флейту обратно в ящик.

Руперту Хартману стало неловко. У него вдруг возникло ощущение, что он не имеет права здесь находиться, что он – непрошеный гость. В этом Леви было нечто непостижимое, роковое и пугающее, какая-то нечеловеческая печаль, которая одновременно вызывала сострадание и внушала страх. Хотя нет же, перед ним просто молодой человек приятной внешности, обаятельный, невероятно умный, не знающий, что делать со своим богатством.

Банкир протянул ему руку.

– Не время и не место сейчас говорить о делах, – произнес он. – Думаю, мы могли бы во многом быть полезны друг другу. Я восхищаюсь вашим умом и хочу получше узнать вас. Если у вас не запланировано чего-то более интересного, я был бы очень рад встретиться с вами за ланчем в «Лэнгхэме»[34] завтра, в час тридцать пополудни.

Джулиус пришел в «Лэнгхэм» на следующий день, и тот ланч положил начало длительной дружбе. Хартман был искренен, когда признавался, что восхищается умом Джулиуса, да, чудны́м и пока еще необузданным, но определенно наличествующим и интересным, умом, который никогда не подчинится чужой воле.

Хартман был вдовцом и, несмотря на множество друзей, обширные связи и популярность в свете, чувствовал себя одиноким. Он привязался к Джулиусу не только из-за его ума и выдающихся способностей, которые, несомненно, представляли ценность для деловых отношений, но и благодаря его личности и тому, что он увидел в молодом коллеге такую же, как и он сам, одинокую душу. Джулиусу тоже по-своему нравился пожилой банкир; впервые в жизни ему встретился человек, ум и деловое чутье которого не уступали его собственным: они мыслили одинаково и говорили на одном языке. Кроме того, Хартман был евреем, а значит, его соплеменником. Их притягивало друг к другу некое ощущение родства, идущее из глубины веков. Хартман был высокообразованным человеком, обладающим глубокими познаниями в искусстве, литературе и музыке. С его помощью Джулиус открыл для себя те вещи, мимо которых раньше прошел бы не задумываясь, и интуитивно понял ценность этого нового знания.

– Я выведу вас в свет и буду всюду сопровождать, – предупредил его Хартман. – Пора покончить с отшельничеством. Вы слишком много времени провели в одиночестве. Мир можно завоевать, лишь живя в нем. Как вы сами этого до сих пор не поняли?

Задача оказалась сложной. Джулиус привык быть сам по себе, ему нравилось уединение. Он не хотел переезжать из дешевых комнат в Холборне, где были только он и его мечты – причем отнюдь не пустые фантазии, а мечты, которые сбывались столь стремительно, что какого-нибудь менее уверенного в себе и своей судьбе человека это могло бы напугать.

– Вы не понимаете, Хартман, – упирался Джулиус. – Мне нужно работать, в этом и состоит моя жизнь. Думать, планировать, принимать решения. Нужно провести переговоры и выйти победителем? Придумать новшество для ресторана? Продумать что-то на будущее? Рассчитать на бумаге? Пожалуйста! Это моя работа, она поглощает меня всего, без остатка, она и есть моя жизнь. И я не прошу ничего другого. Я не юн и не ищу развлечений. Все это у меня уже было.

Банкир покачал головой:

– Сколько вам лет?

– Тридцать два, тридцать три, какая разница?

– Мой дорогой Леви, до чего же нелепо рассуждать подобным образом в вашем возрасте! Все это у него уже, видите ли, было! Вот я в два раза вас старше и все равно каждый день открываю для себя что-то новое и интересное. Книги, картины, людей, оперу. Да я бы не смог существовать без всего этого. Не все же только деньги зарабатывать. Неужели вам не хочется остановиться и посмотреть по сторонам, найти ответы на мучающие вас вопросы?

Джулиус неопределенно махнул рукой, и на лице его отразилась тоска, которую Хартман уже видел прежде.

– Посмотреть по сторонам, – повторил он. – Найти ответы. Может, я и так все время в поиске? Да у меня в двадцать, тридцать раз больше интереса к жизни, чем у вас. Ответы…

Он неожиданно умолк, зажег сигарету, а потом вдруг заговорил о том, что акции новой компании поднялись в цене и непонятно, стоит ли их покупать. Банкир понял намек и больше не пытался вернуться к прежнему разговору, но его решимость вывести Джулиуса Леви в свет только возросла.

Медленно и настойчиво он гнул свою линию и для начала перевез Джулиуса с убогого холборнского чердака в Адельфи[35].

Хартман лично выбрал отделку комнат и мебель, а также нанял почтенную и умелую домоправительницу с мужем, тихим и скромным камердинером. Готовая квартира как нельзя лучше отвечала вкусам холостяка со средствами. Джулиусу осталось лишь сесть в экипаж и ехать на новое место жительства с ключом в кармане.

Впервые поселившись в роскоши, Джулиус несколько растерялся. В кафе лоск и парадный вид были нужны для привлечения посетителей, в своем же доме все это казалось ему непривычным: длинные галереи нижнего этажа, мягкий ковер, лампы с абажурами, тишина вместо уличного шума и, наконец, камердинер, который каждый день клал на постель свежевыглаженную одежду, а если разговаривал, то шепотом.

Крестьянская сторона натуры Джулиуса, унаследованная от Жана Блансара, протестовала. Ожидалось, что он будет ежедневно принимать ванну, менять белье, следить за чистотой ногтей – все это представлялось ему излишеством и глупейшей тратой времени.

Камердинер каждое утро помогал ему облачиться в чистую рубашку, хотя воротничок предыдущей еще был вполне свеж. Если все так и будет продолжаться, счета за прачечную окажутся огромными. Однако труднее всего Джулиусу приходилось со слугами – он попросту не знал, как с ними разговаривать.

Камердинер превосходил его по всем статьям. Он был образован и в обычной жизни не снизошел бы до общества беззаботного, пьяного крестьянина, торгующего сыром на базаре, однако же теперь стоит, заложив руки за спину, ждет приказов и отвечает шепотом: «Да, сэр», «Хорошо, сэр».

Джулиус никак не мог выбрать правильную линию поведения с ним. То он вел себя фамильярно и даже вульгарно, то становился властным, до нелепости высокомерным и вызывающе бесцеремонным.

– Представьте, что перед вами работник кафе, – посоветовал ему как-то Хартман. – Будьте сами собой, ведите себя естественно.

– Но это совсем другое, – нахмурился Джулиус. – Работниками я управлять умею, а здесь, даже не знаю, этот малый действует мне на нервы.

– Ему не нравится то, как вы с ним разговариваете, – сказал Хартман. – То понукаете, как раба на галерах, то подтруниваете, будто любовницу у него увели.

– Почему вы не оставите меня в покое? – спросил Джулиус.

– Потому что когда вы привыкнете ко всему этому, то не захотите возвращаться к прежней жизни – все это станет частью вашей натуры, и ничего другого вам уже не захочется. Вечером мы едем в оперу, там будут обаятельнейшие люди: красивые женщины, умные мужчины.

– Хартман, дружище, зачем в оперу? Я терпеть не могу английских аристократов: они снобы, мне с ними скучно. Если хотите меня развлечь, давайте поужинаем у меня на Стрэнде, напьемся, поедем к актрисам в «Эмпайр»[36]. Я только такие увеселения признаю. Да и вообще, я бы лучше остался дома и поработал.

Однако Руперт Хартман был непреклонен.

– В вас есть некоторое мещанство, от которого необходимо избавиться, – улыбнулся он. – У вас руки аристократа, но, пожалуйста, не грызите ногти. И я бы скорее умер, чем согласился, чтоб меня видели ужинающим в вашем кафе. Нет, поедемте в оперу, а после – на ужин к леди Фулк. Вы всех заинтриговали, с вами хотят познакомиться. Обещаю, что скучно не будет.

Джулиусу припомнилось, как дед Блансар возвращался с ярмарки в Нёйи, лежа в повозке с женщиной: колеса гремели по мощеной улочке, а дед хохотал под пьяной луной. Нет, все же, несмотря на одинаковую национальность и схожесть умов, их с Рупертом Хартманом разделяет целая пропасть.

Однако в оперу Джулиус поехал и на ужин тоже, а после обнаружил, что, несмотря на внутреннее противление, принимает приглашения и знакомится с людьми, что водоворот светской жизни затягивает и из него уже не так просто выбраться.

Хартман придирчиво подбирал ему окружение, следя, чтобы в нем были личности незаурядные: финансисты, политики, мужчины, не принадлежавшие к тому типу англичан, который был столь ненавистен Джулиусу, и женщины – поистине очаровательные, умные, получившие блестящее воспитание.

Джулиус все еще с некоторым презрением относился к тем, кого он называл английской знатью. Он говорил, что не понимает их, что ему незачем с ними знаться, и Хартман не давил на него, мудро рассудив, что со временем богатство и достижения Джулиуса откроют ему двери в высшее общество, которое он якобы презирает.

Между тем Джулиус чувствовал себя гораздо свободнее среди себе подобных – коммерсантов, которые пробились наверх благодаря своей предприимчивости. Он познакомился с некоторыми влиятельными еврейскими семьями, с которыми Хартман дружил или приятельствовал. С ними Джулиус чувствовал себя на равных – они не относились к нему как к иностранцу, поскольку сами были евреями, и любая страна могла стать им родиной. Как и Хартман, они говорили с ним на одном языке и каким-то странным и непостижимым образом понимали его ненасытную жажду жизни. Они тоже работали без сна и отдыха, упорным трудом завоевывая себе место под солнцем, не останавливались на достигнутом и не знали покоя, глубоко в душе скрывая одиночество и боль, грозящие перерасти во всепоглощающую тоску. Именно у них он научился ценить важность культуры, красоту картин, скульптур, музыки, усвоил необходимость разбираться в произведениях искусства и демонстрировать хороший вкус. Это хорошо, а это нет, эта картина лишена жизни, а этот художник опередил свое время. Джулиусу говорили, что вести себя так крайне важно, и, поскольку он все схватывал на лету, а природа одарила его таким сокровищем, как блестящий ум, он быстро всему научился и почти не совершал промахов, но ему нет-нет да и вспоминался Жан Блансар – насмешливо подмигивающий, циничный, расчетливый – истинный француз.

Так, когда Джулиус оказывался в обществе торговца картинами Макса Ловенстайна или пианиста Якоба Глюка и тот или другой обращал к нему восторженный взгляд, призывая оценить редкое и прекрасное произведение искусства, нашедшее отклик в чувствительной еврейской душе, Джулиус соглашался и, чуть склонив голову набок, бормотал: «Прекрасно, прекрасно», а сам думал: «Да хоть бы и ужасно, все равно никто не вспомнит лет через двадцать».

Примерно в это же время он снова начал ходить в синагогу. Ему хотелось вернуть себе то настроение, которое посещало его там в былые годы, испытать головокружительный восторг от священнопения, – но ничего не вышло. Он сидел неподвижно, положив подбородок на руки, и ничего не ощущал. В Англии служба велась по-другому, не так, как у Моше Мецгера, а священнослужитель, бубнивший себе под нос, совсем не походил на бледного раввина в Париже. В лондонской синагоге не было ни молитвенного настроения, ни восторженного изумления, ни душевных мук, ни ощущения полета. Только черные одежды, спертый воздух, старики, подслеповато вглядывающиеся в молитвенники, женщина, шуршащая страницами где-то на хорах. Как-то в один из пятничных вечеров в апреле он зашел в синагогу просто потому, что оказался неподалеку. Откинувшись на спинку скамьи и залихватски сдвинув шляпу набок, он приготовился коротать время за разглядыванием женских лиц. И все пятнадцать минут, в течение которых раввин что-то говорил, Джулиус не отрывал взгляда от одного-единственного лица. Незнакомка не обладала особенной красотой, но держалась несколько отрешенно, что отличало ее от остальных женщин. Кроме того, Джулиусу понравилось, с каким неослабевающим вниманием она слушала раввина. Лицо ее было одновременно и серьезным, и миловидным, это было лицо человека, который, возможно, вел себя довольно прохладно даже с близкими друзьями. Девушка наверняка очень умна, говорит на нескольких языках, всегда поступает правильно и выглядит подобающе случаю. «Будет непросто познакомиться с ней поближе, – рассуждал Джулиус. – Загадочная, было бы занятно пробудить в ней чувства, а шуток она, скорее всего, совсем не понимает».

Ему захотелось, чтобы она улыбнулась, и наполовину для того, чтобы поразвлечься, он продолжал лениво разглядывать ее, изо всех сил желая, чтобы она обернула к нему свое серьезное и милое лицо. Он победил. Должно быть, она как-то почувствовала его взгляд, потому что вдруг обернулась и, заметив, что за ней наблюдают, покраснела и уткнулась в молитвенник. «Через минуту снова посмотрит», – подумал Джулиус, и она действительно обернулась снова.

На этот раз он намеренно ей улыбнулся, приподняв бровь и состроив смешную гримасу. Девушка вспыхнула, нахмурилась и смущенно закусила губу. Он по-прежнему не отводил взгляда, и она, зная, что он продолжает на нее смотреть, принялась ерзать на скамье и комкать перчатки, лежащие у нее на коленях. Больше уже она не могла вести себя естественно, его дерзкий взгляд нарушил ее спокойствие и поколебал самообладание.

Когда все вышли из молельни, девушка села в дожидавшийся ее кабриолет. Джулиус шагнул за ней, а когда извозчик отвернулся, со смехом подбросил шляпу в воздух. Такое вызывающее поведение не могло остаться безнаказанным. Зная, что больше никогда не увидит наглеца, надменная молодая леди сердито посмотрела на него из окна экипажа и… показала язык.

Джулиус, разумеется, довольно рассмеялся. Интересно, сколько ей лет? Двадцать четыре или двадцать пять, не меньше.

Потом он совершенно забыл о ней.

Несколько недель спустя Хартман сообщил Джулиусу, что с ним желает познакомиться некий Уолтер Дрейфус и что они приглашены к нему домой.

– Ужин в узком кругу, – уточнил Хартман, когда Джулиус зевнул. – Только семья и один-два гостя. Вам понравится Дрейфус, он торгует алмазами, только вот в последнее время много денег потерял. Дела в Южной Африке осложнились, а он, разумеется, поддерживает буров. Говорит, в ближайшие год-два разразится война, ну да он сам вам расскажет. Жена очаровательна, с детьми я не знаком.

Жили Дрейфусы на Портленд-плейс[37].

– Дом великоват, – пробормотал Хартман, когда дворецкий вел их наверх по лестнице. – Уолтер ведет себя безрассудно. Большой птицей никогда не был, а жить на широкую ногу любит. Чтобы пыль в глаза пустить, разумеется.

Навстречу им из гостиной вышел хозяин дома – низенький бородатый человек с мягким голосом и изысканными манерами.

– Дорогой Руперт, как хорошо, что вы пришли; будут только свои, все по-простому, потому мы за вами никого и не посылали. А это, конечно, Джулиус Леви. Я о вас наслышан. У вас блестящий ум, молодой человек, на зависть многим. Позвольте представить мою супругу, сыновей Эндрю и Уолтера-младшего и дочь Рейчел.

Джулиус поклонился, пожал руку миссис Дрейфус – высокой и привлекательной даме типично еврейской наружности, двум юношам, чрезвычайно похожим на отца, и наконец повернулся к дочери, которая, к его крайнему изумлению и ее очевидному смущению, оказалась той самой молодой леди из синагоги.

– Полагаю, мы встречались прежде, – важно сказал он.

– Не думаю, – ответила она и отвернулась сразу же, как только позволили приличия.

«Будет не скучно», – подумал Джулиус.

Он тут же заговорил с Уолтером Дрейфусом о мировых финансах и почти половину ужина «не замечал» сидящую с ним рядом хозяйскую дочь, потом вдруг резко вспомнил о ее существовании и, поскольку все вокруг уже были заняты разговорами, обратился к ней:

– Вы всегда показываете язык незнакомцам?

– Только когда они ведут себя неучтиво.

Она покраснела, все еще дуясь на него и, очевидно, считая, что он над ней подтрунивает.

Джулиуса ее ответ позабавил. Ага, значит, не отрицаем тот маленький инцидент. Все еще дуемся? Ну, это легко исправить.

– Полагаю, я вел себя весьма неподобающе, – сказал он задумчиво. – Но это оттого, что я не обучен манерам. Большую часть жизни я прожил на юге, а там, если мужчина долго смотрит на хорошенькую молодую женщину, это считается комплиментом. Потому я и смотрел на вас, вы просто не поняли. А куда это вы все время поглядываете? Передать вам что-нибудь?

– Простите, – ответила она. – Пыталась расслышать, что мистер Хартман сказал моему отцу про какую-то картину. Что вы говорили, мистер Леви?

«Так-так, вовсе не дурочка, – подумал Джулиус. – Все она прекрасно слышала. Должно быть, в ее кругу это что-то вроде флирта. Колкость в ответ на колкость, этакая словесная дуэль. Очевидно, девушкам, которых растят взаперти и под строгим присмотром, внушают, что необходимо быть сдержанными и отстраненными. Наверное, мать учит ее, что не следует рассказывать мужчине все, в женщине должна оставаться какая-то загадка».

– Да так, всякий вздор, – ответил он. – А еще извинялся за то, что докучал вам в тот день. Хотя на самом деле мне это не так важно, поскольку меня никогда не заботили чувства других.

– Какая удача! – ответила она. – В этом мы похожи. Меня тоже не волнуют чувства других. Поэтому мы можем вполне спокойно промолчать весь ужин, и вы не обидитесь, если я буду слушать мистера Хартмана. Он такой хороший рассказчик.

– Полагаю, для вас этот ужин особенный, – продолжал Джулиус. – Вам, верно, не каждый вечер удается поужинать внизу? Вы посещаете пансион или занимаетесь с гувернанткой?

– Ну вот, это просто очаровательно, – ответила она. – Вы считаете меня пансионеркой. Вынуждена вас огорчить – мне уже исполнилось двадцать четыре.

– Ну, я судил по вашему поведению, – не сдавался он. – Нынче совершенно невозможно определить возраст по внешнему виду. Женщины в Англии очень быстро стареют и позволяют себе совершенно опуститься.

Она молчала. Очевидно, он переступил все границы. Интересно, сколько может длиться этот словесный поединок? Наверное, в ее кругу принято поддерживать такой неестественный разговор бесконечно – кавалер забрасывает удочку, а дама решает, попадаться ей на крючок или еще нет.

«У меня нет времени на весь этот вздор», – подумал он, а вслух сказал:

– Расскажите, чем вы занимаетесь, мисс Дрейфус. Чем интересуетесь?

– Да всякой ерундой вроде музыки, картин и книг, мистер Леви, – ответила она. – Всем, что не представляет интереса для такого занятого человека, как вы.

Ему вдруг наскучила эта ее словесная оборона, остроты, которые следует уважительно выслушивать, и хотя он ответил ей, что, конечно, женщины могут позволить себе предаваться милым и необременительным занятиям, на самом деле ему подумалось, что на его месте Жан Блансар уже давно нашел бы способ с ней совладать.

Джулиус посмотрел на ее руки. Узкие, ухоженные ладони, длинные пальцы – да, пожалуй, руки говорят о женщине красноречивей всего. Потом перевел взгляд на шею, белые плечи, пышную грудь в низком вырезе платья. Все, что он увидел, было очень привлекательно, а представить остальное не составляло труда. Широкая кость, округлые бедра, затянутые корсетом; через несколько лет, возможно, располнеет.

– Обожаю Вагнера, – говорила она. – Итальянскую оперу со мной обсуждать бесполезно. Не знаю, мистер Леви, слышали ли вы дуэт из «Тристана и Изольды». Эти первые аккорды, нагнетание таинственности, волшебства…

Джулиус слушал ее вполуха, время от времени бормоча «да» или «нет», как от него, по всей видимости, и ожидалось, а сам с некоторой враждебностью размышлял о том, что заполучить дочь такого человека, как Уолтер Дрейфус, можно, только женившись на ней. Потом решил до времени отложить эти докучливые мысли, и вскоре все разговоры за столом смолкли: беседовали только он и хозяин дома. О Южной Африке, об алмазах, ценах на бирже, отношении Англии к колониям, а затем, конечно, о Лондоне, недвижимости, земельной ренте, горожанах, мелких буржуа и будущем благосостоянии. Джулиус сполна продемонстрировал блестящий ум и понимание ситуации в этом словесном поединке с Уолтером Дрейфусом, хотя еще несколько минут назад не счел нужным поддерживать подобный разговор с его дочерью.

Рейчел Дрейфус никогда не встречала никого похожего на Джулиуса Леви. Сначала он вызвал у нее глубокое неприятие своим высокомерием, презрительным тоном и намеренной грубостью, но к концу ужина она призналась себе, что он умен, в чем-то до гениальности, что его манера разговора и внешность по-своему привлекательны, и эта мысль ее взволновала и смутила.

Вот он объясняет что-то ее отцу, подкрепляя свои слова жестом, полный решимости доказать свою правоту, – почти болезненно бледный, гладкие черные волосы, тонкие губы. Неожиданно он поймал ее взгляд и улыбнулся, вызывающе – так ей показалось, – нагло, неприятно. Он будто бы читал ее мысли и знал о ней все. Она нареза́ла ананас мелкими кусочками, устремив взгляд в тарелку, не сомневаясь, что и во время разговора с ее отцом он не переставал внутренне посмеиваться над ее смущением. Он будто бы видел ее насквозь и знал, что ей это известно.

«Как неприятно», – думала она, краснея, не понимая, почему он действует на нее таким образом. Мужчины очень часто восхищались ею, говорили комплименты, и даже когда ее кузен Эдди Соломон попытался ее поцеловать, он не смотрел на нее так.

Она обрадовалась, когда мать поднялась со своего места, – стало быть, можно покинуть столовую, но и выходя, она спиной чувствовала его взгляд: насмешливый, проницательный и даже… непристойный. Он будто говорил: «Я знаю о вас такое, чего вы сами о себе не знаете».

Когда чуть позже мужчины присоединились к дамам в гостиной, она села поодаль и сделала вид, что листает книгу. Она ожидала, что Джулиус подойдет к ней и опять скажет что-нибудь фамильярное и до обидного неприятное, и ей, разумеется, придется его осадить. Однако он даже ни разу не взглянул в ее сторону, а сел рядом с ее матерью и принялся восхищаться гобеленом. Рейчел не удалось расслышать все, о чем они говорили, но мать много смеялась, очевидно наслаждаясь разговором. К ним присоединились ее братья, Уолтер и Эндрю, – им явно нравился Джулиус Леви. Значит, умеет быть обходительным, когда захочет, а оскорбительным тоном разговаривает только с ней.

Спустя некоторое время Рейчел, как и полагалось, попросили спеть. Привыкшая к такой просьбе, она направилась к роялю, боясь оказаться не в голосе и радуясь про себя, что никто не знает, как сильно бьется ее сердце и повлажнели ладони. Однако она справилась с этим испытанием, доказательством чему служили возгласы отца «браво, Рейчел!» и громкие аплодисменты братьев. Руперт Хартман принял довольный вид, а мать в бессчетный раз гордо сообщала кому-то: «Одно время мы подумывали о том, чтобы всерьез учить Рейчел пению. Нам сказали, что у нее большой талант. Не знаю… профессиональная певица – это ужасная стезя, не правда ли?» Впервые в жизни Рейчел рассердилась на мать за эту невинную похвальбу. Пела она средне, а из этих слов можно было вывести, что семья преувеличивает ее способности. Джулиус Леви никак на это не отреагировал – продолжал разговаривать с одним из ее братьев, будто бы все эти песенки и игра на пианино – досадная помеха. Рейчел не сомневалась, что поступает он так с целью сконфузить ее, надеясь таким гнусным и бесцеремонным обращением сломить ее достоинство. Она отошла в другой конец комнаты и завязала с матерью и Рупертом Хартманом оживленный разговор о достоинствах соперничающих теноров из Ковент-Гардена, намеренно демонстрируя свои познания в певческом мастерстве и говоря громче обычного, чтобы ее слышали и другие присутствующие.

Джулиус, крайне заинтересованный рассказом Эндрю Дрейфуса о посещении Йоханнесбурга и борьбе с контрабандой фальшивых алмазов, предпочел бы спокойно побеседовать с ним в курительном салоне, а потому с презрением следил за представлением, разыгрываемым его сестрой, думая при этом: «До чего жеманные существа эти женщины! Ждет, что я стану глядеть на нее».

И тут Хартман добродушно похлопал его по плечу и сказал:

– А теперь пусть Джулиус скажет свое мнение – я недавно водил его в оперу.

Рейчел тут же посмотрела на него, всем своим видом выражая готовность к обороне.

– Да, мистер Леви, уверена, ваши впечатления от «Парсифаля»[38] должны быть крайне интересны, вас, вероятно, изумил столь глубокий романтизм.

«Ты, конечно, по-своему мила, – размышлял Джулиус. – Но тебе очень бы пошло на пользу, если б тебя соблазнили».

Вслух же он сказал холодно, обращаясь больше к Хартману:

– Я понимаю только два вида музыки. Мелодию без слов, как та, что играл на флейте мой отец – он был несчастным человеком, неспособным продать килограмм сыра и не ошибиться в сдаче, но играл как бог; и бой барабанов, под который в Алжире танцуют обнаженные двенадцатилетние проститутки.

Наступило неловкое молчание. Даже Хартман смущенно теребил ремешок своих наручных часов. Юноши переглянулись, подняв брови. Явно шокированная миссис Дрейфус, изо всех сил пытаясь быть вежливой, пробормотала что-то вроде «у всех свои вкусы».

Рейчел смотрела в пол, низко опустив голову и теребя уголок носового платка. В душе ее наверняка поднялась волна омерзения и смущения, а оскорбленная невинность боролась с любопытством – да, с любопытством. Джулиус торжествовал. Вот так всегда: стоит чего-то пожелать, и оно само идет к нему в руки. «Какая простая штука жизнь, – размышлял он. – Все достается так легко».

Затем подали кофе и кексы, и напряжение в комнате спало. К тому же в гостиную вернулся Уолтер Дрейфус, который не слышал бестактного заявления Джулиуса. В руке он нес папку с дагеротипами, которые намеревался показать гостям.

По пути домой, в кебе, Хартман со всей возможной мягкостью дал понять другу, что тот нарушил все приличия.

– Приходится принимать правила, принятые в этом обществе, – сказал он. – В чужой монастырь со своим уставом не ходят. В присутствии замужних дам еще допустимо произносить некоторые слова: миссис Дрейфус – превосходный человек и очень широко мыслящий, но при девушке – нет. В высшем свете такое поведение считается почти непростительным. Вас простят только потому, что вы иностранец.

Джулиус совершенно не обиделся за этот выговор; он считал это маленькое происшествие ерундой. Его все это весьма забавляло.

– Мой дорогой Хартман, – сказал он, позевывая. – Рейчел Дрейфус почти двадцать пять лет. Что она, про проституток никогда не слышала?

– Вопрос не в этом, – нахмурился его собеседник. – Она может каждый день видеть их на улице, но вслух о них не говорят, и точка.

– Невероятно, – пробормотал Джулиус. – До чего же эти люди лицемерны. Такие девушки, как Рейчел Дрейфус, выходят замуж и делают ровно то же, что и малолетние танцовщицы в Касбе, только не так умело. Не понимаю я всей этой скрытности и стыдливости. Я в детстве спал в одной постели с матерью и отцом и видел, что они делают. Мне это казалось скучнейшим занятием.

– Да уж! – воскликнул Хартман. – Не сомневаюсь, что вы можете порассказать немало отвратительного о своем детстве. Но здесь совсем другое дело. Английских девушек воспитывают очень строго. Родители скрывают от них неприглядную сторону жизни. – Он рассмеялся – несмотря на то что он не одобрял эскападу Джулиуса, его она тоже позабавила. – Вот погодите, появятся у вас собственные дочери…

Это навело Джулиуса Леви на новую мысль.

– Полагаю, – сказал он, – что такая девушка, как Рейчел Дрейфус, – сколько ей, там, лет, двадцать четыре вроде, – никогда бы не позволила себя соблазнить?

– Да боже упаси! – На этот раз Хартман был всерьез шокирован. – Что вы такое говорите?

– Я ведь ясно выразился, разве нет? Соблазнить, переспать, возлечь с женщиной, называйте как хотите.

– Помилуйте, что за вздор вы несете? – сказал Хартман. – Я изо всех сил пытаюсь вбить в вашу упрямую голову, что девушки из круга Дрейфусов другие, с ними нельзя переспать, на них можно только жениться. Бедный старина Уолтер не поблагодарит меня за то, что я привел вас в его дом. Не глупите, Джулиус.

– Да уж, вряд ли поблагодарит. Какая же это все чепуха! Зачем все так усложнять?

– Вам понравилась дочь Уолтера? – спросил Хартман, постукивая по потолку кеба. – Ну вот, приехали. Я не буду заходить, уже поздно. Скажите, однако! А мне показалось, что вы на нее совсем не глядели и вообще были ужасно невежливы. Она привлекательная девушка и умница.

Джулиус какое-то время размышлял – шляпа надвинута на лоб, руки в карманах пальто.

– Какая разница, умна или нет, – произнес он, выходя из кеба. – Ничем она не отличается от других женщин. Ну, привлекательная, как вы изволили заметить, со временем, возможно, располнеет, как мать. Шуток не понимает, но ничего, научится. Я на ней женюсь.

Руперт Хартман от изумления раскрыл рот и поправил пенсне на носу. Потом откинулся на сиденье и сложил руки на груди.

– Боже мой! – сказал он, потом повторил: – Боже мой! Что ж, хорошо. Быстро же вы все решили. Мои поздравления. Когда свадьба?

– Думаю, в сентябре. Чтобы успеть завершить сделку по Кенсингтону.

– Понятно. Свадьба через четыре месяца после помолвки. Скоро, но в рамках приличий. Отрадно, что вы решили остепениться. И сильно она вас любит?

Ему казалось, что все это лишь нелепая шутка. В душе он ухмылялся, но, увидев улыбку стоявшего на крыльце Джулиуса, понял, что тот вовсе не шутит.

– Вы серьезно? – переспросил банкир. – Мой дорогой друг, сомневаюсь, что она ответит согласием.

Джулиус рассмеялся, доставая из кармана ключи. В свете фонаря его лицо казалось желтым и морщинистым, что придавало ему зловещий вид и делало похожим на какого-то бесстыжего фавна.

– Я ее еще не спрашивал, – ответил он. – Но она сама придет ко мне.

С этими словами он помахал другу рукой и вошел в дом.

Завоевание Рейчел Дрейфус представлялось Джулиусу Леви чем-то вроде развлечения. То, что он виделся с ней лишь раз и, скорее всего, совершенно ей не понравился, никак не влияло на его намерения; изменить это будет нетрудно и, пожалуй, – в зависимости от степени сопротивления – даже увлекательно. Очевидно, что просто так ее не заполучить. Хартман сказал, это невозможно – воспитание и происхождение не те. Итак, если она ему нужна, придется в определенной степени пожертвовать своей свободой и личным комфортом и жениться.

Что ж, ему тридцать три, он свободен, даже любовницы у него сейчас нет. В последние несколько лет любовь ему была не так уж нужна, да и время не поджимало. Женитьба на Рейчел Дрейфус не сильно изменит его жизнь, но упрочит его положение в обществе. Конечно, появятся дом, хозяйство, определенные обязанности, возможно, дети, ответственность. Рейчел захочет выезжать в свет, им придется принимать у себя гостей. Она прекрасно с этим справится, из нее, без сомнения, получится хорошая хозяйка дома. Она с достоинством носит любые наряды, в ней чувствуется порода – а это в жене важно. Итак, если уж затевать такое дело, то основательно. Никаких полумер. Надо будет, чтобы Рейчел изысканно одевалась и дом полностью соответствовал ее вкусам; если ей нужен роскошный образ жизни и все, что он подразумевает, так тому и быть. Они должны превзойти остальных по всем статьям: дом больше, еда вкуснее. Да, выходит, что женитьба – дело серьезное.

Рейчел Дрейфус ему подходит. За несколько коротких встреч он убедился, что она обладает как раз таким складом ума, который не будет его раздражать, – близким к мужскому и достаточно еврейским для того, чтобы понять его вечную занятость работой; в то же время в ее характере много женственных черт, так что она будет покладистой и спокойной. Обдумывая все снова и снова, Джулиус не находил в ней никаких изъянов. Стоит Рейчел Дрейфус обрести достойную оправу, попривыкнуть к новой жизни, расстаться с девичеством и вступить в пору женской зрелости, мудрости и гармонии, и она станет идеальной спутницей жизни.

Пока что она по-своему проявляет непокорность, но с посвящением в тайны супружества станет такой, какой нужно ему, однако никогда не вызовет в нем необузданных фантазий и той телесной жажды, в которой есть одновременно и жар, и желание, и погибель. Как совершенно здраво и справедливо заметил Хартман: «С такими женщинами не спят, на них женятся».

Итак, сейчас апрель, свадьба в середине сентября хорошо вписывается в планы. Ровно пять месяцев. Она, скорее всего, будет счастлива взять на себя обустройство дома и подготовку приданого. Да и мать ей поможет. Уолтеру Дрейфусу понравится эта затея. Дочери вообще обходятся дорого, а этой уже почти двадцать пять. Так что к их женитьбе Дрейфусы отнесутся благосклонно. Пожалуй, получится объявить о помолвке в начале мая.

Тогда у него ровно четыре недели, чтобы окончательно и бесповоротно завоевать Рейчел Дрейфус, но о работе забывать тоже нельзя. Он вызнал, в какое время она гуляет в парке, ездит за покупками, берет уроки пения и какие приемы посещает. Теперь, куда бы Рейчел Дрейфус ни пошла, она всюду натыкалась на этого беспардонного Джулиуса Леви. Он посещал те же ужины и приемы, оказывался в соседней ложе в опере, хотя раньше утверждал, что терпеть не может Вагнера; и даже когда она в сопровождении служанки шла через парк на урок пения, он неожиданно возникал впереди на аллее, размахивал шляпой, делая вид, что несказанно удивлен встрече, и говорил с улыбкой дьявола-искусителя: «Здрасте, мисс Дрейфус, опять вы?», совершенно наглым образом намекая, что это она искала встречи с ним. И всю оставшуюся дорогу этот невыносимо самодовольный человек шел с ней рядом, будто сам наделил себя подобным правом. Однако Рейчел пришлось признаться себе, что он интересен и очень забавен. Он заставлял ее смеяться над тем, над чем ей было смеяться не дóлжно, а еще у него была весьма подкупающая манера сообщать ей, что она умна и мила, в этом ощущалось какое-то неуловимое своеобразие и оригинальность. Во всяком случае, еще ни один мужчина не обращался с ней так. Кроме того, когда она узнала его получше, то не могла не почувствовать к нему сострадание. Он не был англичанином, почти не имел друзей и жил один-одинешенек. Как его не пожалеть? Еще он ужасно умный и немного ее пугает, но зато не стар. А взгляд его на самом деле вовсе не оскорбительный, а скорее загадочный, и от этого взгляда у нее как-то странно захватывает дух, но почему… она сама не понимала. Как бы то ни было, она стала часто думать о Джулиусе Леви. Они встречались то по одному поводу, то по другому, и эти встречи волновали ее и немного беспокоили. Она опасалась, что это может дурным образом сказаться на ее репутации. Было бы так нелепо и унизительно потерять голову из-за такого человека, как Джулиус Леви, который, возможно, просто насмехается над ней, а сам встречается с любовницами и совершает прочие подобные поступки. Это же ужас! Она подспудно чувствовала, что он принадлежит к тому типу мужчин, которые способны на такое, и все же находила привлекательными и его ум, и внешность. Она всегда скучала в обществе молодых людей своего возраста и младше, которое состояло в основном из друзей Уолтера и Эндрю, так что общение с Джулиусом Леви было ей в новинку и привносило разнообразие в ее жизнь.

– Рейчел всегда такая серьезная, – говорила ее мать. – Думает только о музыке и книгах и не очень-то жалует молодых людей. Поклонников это обычно быстро отпугивает – она их безжалостно осаждает.

После этих слов все обычно смеялись. Рейчел представлялась этаким синим чулком – ученой девицей, которая не задумываясь пустит в ход острый язычок, никогда не улыбается и не умеет жеманно краснеть.

«Да нет же, я и посмеяться, и поболтать о всякой чепухе очень даже могу, если захочу, – думала Рейчел. – А что до поклонников, я не знаю, почему они меня боятся».

И она с улыбкой рассматривала себя в зеркале. Забавно, но в один из недавних вечеров отец заметил ей:

– Дитя мое, ты так похорошела в последнее время!

Неужели это правда? И если да, то в чем причина? Возможно, это новая прическа с пышными локонами, обрамляющими лицо. И вдруг она вспомнила, как, ужиная во вторник у Левенштейнов, заметила, что Джулиус (недавно он небрежно и самонадеянно предложил ей называть друг друга по имени) улыбается ей с другого конца стола, и улыбнулась ему в ответ. Просто так, без причины, но получилось, будто их объединяла какая-то тайна, хотя предположить такое было бы абсолютной глупостью. Какие у них могут быть тайны? И все же она не говорила домашним о том, что каждое утро получала букет цветов. Горничная приносила его прямо в комнату вместе с карточкой, в уголке которой были его инициалы. А еще ей часто доставляли французские книги, подписанные его рукой, и она читала их в постели по вечерам. В них излагались смелые идеи, ну так ведь ей почти двадцать пять, и этот его жест свидетельствовал о том, что она, по его мнению, способна их оценить. Что ж, возможно, в их дружбе и было что-то тайное, потому что они не упоминали о ней ни в разговорах друг с другом, ни в присутствии ее домочадцев. Отцу Джулиус очень нравился, матери тоже, так что эти переглядывания через стол, пожалуй, вызывали у Рейчел не чувство вины, а скорее ощущение причастности к некой романтической интриге.

Иногда она получала от него письма, набросанные в спешке в те вечера, когда они не встречались, или небрежно нацарапанные без повода ночью, а то и посреди дня. То были короткие записки, от которых так и веяло его кипучей энергией. В них сообщалось, что в три утра он кое-что воображал о ней, а что именно – пусть сама догадается, и спрашивалось, не почувствовала ли она этого, не проснулась ли? Возможно, она должна была счесть их несколько неприличными и испытать негодование, однако же вместо этого лишь с еще большим тщанием одевалась перед его приходом, а стоило ему войти в дом, делала вид, что не имеет отношения к причине его визита.

Однажды Эндрю упомянул за завтраком, что вчера вечером видел Леви в театре с хорошенькой женщиной. К огорчению Рейчел, это известие омрачило ей весь день. Она сердилась и чувствовала себя уязвленной, будто появление Джулиуса в обществе другой женщины было с его стороны знаком пренебрежения к ее персоне. Конечно, возражать против его встреч с кем бы то ни было она не могла и, разумеется, нисколько его не ревновала, однако сердце ее билось чаще, а голос звучал холодно, когда следующим вечером она заметила Джулиусу в гостях у Руперта Хартмана:

– Эндрю сказал, вы были в театре на днях.

– Был, – ответил он. – Пришлось пойти, но я измучился там от скуки. Приятель пригласил меня на ужин – я думал, мы будем говорить о делах, а у него живот прихватило, и мне пришлось сопровождать его супругу в «Лицеум». Глупая женщина с плохими зубами. Рейчел, зачем вы надели это красное платье – теперь я не могу ни есть, ни пить, ни разговаривать с соседом. Сколько у вас было любовников с прошлой нашей встречи? Я придушу их всех.

И Рейчел снова была счастлива (надо же, как смешно и глупо вышло!) и вовсе не сердилась за то, что он ей только что сказал. Да, вздор, но это же Джулиус. Как глупо было со стороны Эндрю даже на мгновение подумать, что, раз Джулиуса видели в театре, это непременно означает… нет, право же, тут можно только посмеяться. Какая нелепость! А в другой день она поймала себя на мысли о том, как прекрасен Лондон весной – сезон только начинается, впереди столько удовольствий! Она расставляла цветы в гостиной – мать всегда говорила, что у нее это прекрасно получается. Кроме нее, в доме никого не было: мать отправилась в Кью[39] проведать двоюродную бабку Сару. Рейчел напевала новую песню, которую начала недавно разучивать, французскую – в последнее время она пела песни только на французском, – и размышляла о том, знает ли эту песню Джулиус.

Любви утехи длятся миг единый –

Любви страданья длятся долгий век.

Какие печальные слова! Неужели это правда, что после нескольких мгновений счастья влюбленных ждут одни страдания? Впрочем, это же просто песня, причем сентиментальная, в жизни все, наверное, по-другому. Сколько ни читай и ни рассуждай о любви, как все обстоит на самом деле не узнаешь, пока… не выйдешь замуж. Большинство скажет, что любовь прекрасна, а кто-то один – что ужасна. Раньше Рейчел считала любые проявления плотской любви чем-то мерзким и противным. Как так вообще можно? Вот бы мужчины и женщины довольствовались разговорами о книгах, музыке и прочем. Однако в последнее время, непонятно почему, прежние мысли казались ей излишне ханжескими и глупыми. В конце концов, если любишь человека и он с тобой нежен, но в то же время решителен; если он отнесется к тебе с заботою и поймет, что ты его больше не стесняешься, все может быть сносно и даже вполне мило.

Рейчел села к фортепиано и принялась одним пальцем рассеянно наигрывать мелодию, не глядя в ноты и совершенно замечтавшись. Неожиданно дверь открылась, и объявили, что пришел мистер Леви.

О боже, а она не привела в порядок ни прическу, ни платье! Ну кто же наносит визиты в такое время?!

– Саймондс, подайте, пожалуйста, чай, и побыстрее.

– Добрый день, Джулиус, – обратилась она к вошедшему гостю. – Сегодня я дома одна. Занималась на фортепиано, проходите же, присаживайтесь. Какой чудесный день!

Поспешной речью она надеялась скрыть смущение – у нее ведь, наверное, на лице написано, что она как раз думала о нем.

Однако Джулиус, похоже, не обратил никакого внимания на ее слова. Вид у него был такой, будто он очень спешит и чем-то слегка раздосадован.

– Я осматривал новое здание в Кенсингтоне, – начал он, расхаживая взад-вперед по комнате. – И вдруг понял, что уже десятое мая. Я был чертовски занят на прошлой неделе и совсем забыл про даты!

– А какое это имеет значение? – удивилась Рейчел. – У кого-нибудь именины?

– Нет, но месяц назад, седьмого числа, я впервые встретил вас за ужином. Четыре недели истекли два дня назад. Черт! Хартман выиграет.

– Уверена, что совсем не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Рейчел после некоторого молчания.

– Знаете что? – продолжал Джулиус. – А можете сказать Хартману, что мы обо всем условились еще седьмого, просто решили сразу не объявлять? Это же так просто. Будь я проклят, если проиграю пари. Вот и славно! Здорово я придумал! Вы это сделаете ради меня?

– Сделаю что? Объяснитесь же.

– Скажете Хартману, что я спросил вас во вторник, а не сегодня. Да это почти так и есть. Я бы еще во вторник спросил, если бы дела не задержали. Кольцо я купил давно… Вот, примерьте. – Он швырнул ей на колени маленький сверток и продолжил мерить шагами комнату. – Во сколько ваш отец будет дома? Если к пяти не вернется, я не смогу ждать. Думаю, ничего страшного, если вы ему сами скажете. Столько глупых условностей! Ну, как вам камень? Пришлось выбрать подороже – ваш отец слишком хорошо разбирается в бриллиантах.

Теребя в руках кольцо с бриллиантом, возможно самым красивым, который она когда-либо видела, Рейчел с величайшим изумлением понимала, что Джулиус только что сделал ей предложение. Нет, даже не предложение – он ее не спрашивал, просто констатировал, что она согласна. Она никогда не думала, что предложение руки и сердца может быть таким. Жених должен, дрожа от волнения, встать на одно колено, а Джулиус просто бросил ей кольцо и посетовал на его цену. Сначала ей захотелось швырнуть подарок ему в лицо – так она рассердилась, но потом неожиданно осознала произошедшее. Джулиус предлагает ей выйти за него замуж, он ее любит. И все время любил, а вовсе не насмехался над ней. Джулиус и она – будущая Рейчел Леви. «А вот и моя супруга… миссис Джулиус Леви… Дорогая, я люблю тебя… Маменька и папенька, мы с Джулиусом решили пожениться… Вы слышали о Рейчел? Невеста, вся в белом, на верхней ступени лестницы, под руку с женихом. Она улыбается гостям, светится от счастья… Озера Италии… Как ты прекрасна, Рейчел! Ты теперь моя, вся моя…»

Вынырнув из мечтаний, она подняла глаза на Джулиуса и произнесла гордо и довольно сухо:

– Вы ведете себя так, словно я уже стала вашей. А я еще не дала вам согласия.

Джулиус рассмеялся и взял ее за подбородок.

– Дорогая моя, поверьте, если б вы стали моей, то избавили бы меня от кучи хлопот. Не глупите же и не будьте такой типичной англичанкой, это вовсе ни к чему. Поженимся в сентябре – так у вас будет достаточно времени на подготовку всего, что бывает нужно. Надо будет найти дом, у вас появится уйма дел, впрочем, необязательно обсуждать все это прямо сейчас. А это что несут? Чай? Я не хочу чаю. Какая глупая традиция! Во сколько вернется ваш отец? Мне придется уйти, некогда ждать. Что это у вас такой строгий вид и губы поджаты? Поцелуйте же меня. – Он снова рассмеялся, склоняясь к ней.

– Нет, – сказала она твердо, оттолкнув его.

– Да что не так?

– Я вас ненавижу, – сказала она. – Вы чересчур самонадеянны и самодовольны – ведете себя так, будто все уже решено. Мне это не нравится, нужно столько всего обсудить, а вы обращаетесь со мной так, будто я никто, какая-то девица, которую можно просто так поцеловать… Саймондс, наверное, все видел.

Джулиус хрипло присвистнул и сунул руки в карманы, склонив голову набок:

– Вас раньше целовали?

– Нет, – вспыхнула она. – Кузен однажды повел себя дерзко, но мне… мне все это ненавистно.

– Правда? – спросил он. – Поверьте мне на слово, вы ошибаетесь.

Он поднял ее на руки, перенес на диван и целовал минут пять. Потом поглядел на часы и увидел, что опаздывает на встречу.

– Вам нужно много такого, – сказал он. – Но я не могу сейчас остаться. Подождете до сентября. Ну как, все решено? Поженимся на второй неделе сентября, числа пятнадцатого, раньше не могу. Устроит?

– Да, – сказала она.

– Счастлива?

– Да.

Он поднял бровь и посмотрел на нее, раскрасневшуюся и слегка растрепанную.

– Так и должно быть.

С этими словами он распахнул дверь и крикнул вниз Саймондсу, чтобы тот нашел ему кеб.

Джулиус и Рейчел поженились четырнадцатого сентября тысяча восемьсот девяносто четвертого года.

Церемония бракосочетания прошла в большой синагоге на Грейт-Портленд-стрит, а свадебный прием – в особняке на Портленд-плейс. Уолтер Дрейфус был известным человеком с обширным кругом друзей, а посему свадьба его дочери считалась важным событием в светской жизни Лондона.

О женихе, Джулиусе Леви, было мало что известно. Родом вроде бы из Франции, весьма загадочен, денег куры не клюют, а еще необычайно амбициозен, и у него блестящее будущее, так что все сошлись во мнении, что Рейчел Дрейфус сделала хорошую партию.

Ее семейство было довольно, а Уолтер Дрейфус испытывал тайное облегчение оттого, что его дочь теперь хорошо обеспечена, так как самого его в последнее время изрядно беспокоило собственное финансовое положение. Конечно, зять ему достался несколько необычный, зато он богат и позаботится о Рейчел, а это самое главное.

Рейчел же была уверена, что, став женой Джулиуса, она сможет обуздать его нрав и изменить к лучшему.

«Ему нужна моя забота – он такой забавный и ведет себя во многом как иностранец», – говорила она самой себе, уже чувствуя себя умудренной жизнью, опытной женщиной, – ведь он же ее поцеловал.

Сама свадьба ее разочаровала, но она предпочла бы лучше умереть, чем признаться в этом самой себе. Когда она выходила из синагоги и садилась в экипаж, пошел дождь и испортил ее платье, а от свадебного приема отдавало какой-то фальшивой роскошью.

Отец, казалось, скрывал печаль за улыбкой, а Джулиусу так не терпелось поскорее покончить со всем этим и сбежать, что едва она покрасовалась перед подругами и разрезала свадебный торт, как он уже начал показывать ей знаками, что пора подняться наверх и переодеться.

«Не позволю себя торопить», – сказала она себе, запершись в спальне с маменькой и тетушкой и наряжаясь с особым тщанием.

Когда она спустилась вниз, такая статная, в новых мехах и большой шляпе, чувствующая себя степенной замужней дамой, оказалось, что почти все гости разъехались, и ее встречает только разгоряченный и шумный Джулиус в компании каких-то дружков-коммерсантов, и все они уже выпили изрядное количество шампанского.

– Enfin![40] – вскричал Джулиус. – Мы уж думали, ты спать улеглась.

За его словами последовал взрыв хохота. Как стыдно, как ужасно! Один из его подвыпивших друзей – самый неприятный тип еврея: вульгарный и грузный – фальцетом затянул популярную песенку, а следом Джулиус произнес какую-то скабрезность на французском.

На помощь ей пришел Руперт Хартман, дорогой Руперт Хартман – он увел ее от этого шумного сборища, проводил в экипаж и усадил рядом с ней Джулиуса, стыдя его за такое поведение и напоминая, чтобы не забыл взять билеты.

Всю дорогу до вокзала Джулиус распевал легкомысленные французские песенки – хорошо, что извозчик не понимал ни слова. Когда они прибыли на Ливерпуль-стрит[41], он дал извозчику слишком щедрые чаевые и, подмигнув, непонятно зачем сообщил ему:

– Мы только что поженились.

К счастью, весь вагон был в их распоряжении до самого Гарвича[42] – медовый месяц они собирались провести в Германии за осмотром замков долины Рейна (выбирала Рейчел), но Джулиус испортил новобрачной всю прелесть и романтику момента тем, что захотел опустить занавески и заняться с ней любовью, как только поезд отошел от станции. Что могло быть унизительнее? Рейчел едва не плакала. После этого неловкого и нелепого действа ей хотелось, чтобы ее поцеловали и утешили, но Джулиус уселся в противоположном углу, положил ноги на сиденье напротив и, совершенно перестав ее замечать, принялся исписывать цифрами листок бумаги.

К счастью для Рейчел, несмотря на катастрофическое начало, медовый месяц удался на славу. Германия была прекрасна, замки оказались именно такими, какими она их себе и представляла; молодоженов всюду окружала роскошь, а некоторое время спустя после первых попыток Рейчел обнаружила, что любовь Джулиуса дарит ей бесстыдное блаженство, и мир заиграл для нее новыми красками.

Она приехала в Лондон и в новый дом на улице Ханс-Кресент едва ли более мудрой, но, определенно, более снисходительной и терпимой к человеческим слабостям. Цветущая здоровьем и всем довольная, она не ждала от судьбы ни загадок, ни волнений и была готова к обычной жизни в качестве Рейчел Леви, сохранившей в себе, насколько это возможно, черты Рейчел Дрейфус.

Джулиус с бо́льшим, чем Рейчел, удивлением обнаружил, что супружество изменило его жизнь. В Рейчел ему не открылось ничего нового – она полностью соответствовала его ожиданиям, и жаловаться ему было не на что. Он сам избрал ее себе в жены, и она его устраивала. Открытие же состояло в том, что жена, дом, прислуга оказались приятными приобретениями. Сознание того, что ему подчиняются, что в доме он точно такой же хозяин, как и в кафе, что гости с завистью смотрят на его богатство и на его женщину, доставляло ему острое, прежде незнакомое удовольствие.

Приятно было, что за его столом сидят и открыто превозносят его те люди, которые лет десять назад даже не взглянули бы на него на улице. Они и тогда могли похвастаться благородным происхождением и воспитанием, у него же, бедного пекаря из Холборна, не было ничего, кроме неуемных амбиций. А теперь они ловят каждое его слово, толпятся вокруг, обращая к нему плоские бесцветные лица и протягивая алчные руки: бабочки и мотыльки, слетающиеся на пламя. А это их пустое чириканье: «Ах, дорогой Леви!», «Ах, дорогой Джулиус!», «Разумеется, вы должны быть там вечером – без вас будет совсем не то!», «Ах, Рейчел, уговорите же вашего великолепного мужа хотя бы ненадолго забыть о работе!».

Он купил их расположение. Они слетаются на его деньги, как мухи на мед, потому что его звезда взошла, потому что он выиграл и добился успеха. Их слова – лишь бессмысленное блеяние; на самом деле он им не нравится, они его боятся. Охваченные страхом, они сплетничают у него за спиной, называют его вульгарным выскочкой, иностранцем, евреем. Джулиус насмехался над ними, приглашал их в свой дом, чтобы позлорадствовать. Их с самого рождения холили и лелеяли, они не знали ни голода, ни холода, ни бедности, а он с болью в душе вспоминал, как голодал, мерз и страдал на парижских улицах. Теперь же с каждым заработанным пенни он будто высасывал кровь и жизнь из этих людей: чем богаче он становится, тем реже они могут предаваться праздности и развлечениям, а вскоре не смогут и совсем. Когда он достигнет вершины процветания, то сокрушит этот несправедливо господствующий класс, который и так уже просуществовал слишком долго.

Вот он, Джулиус Леви, сидит во главе длинного стола в своей гостиной. Свет от двенадцати серебряных канделябров ложится на лица гостей. В центре стола высится пирамида фруктов: сочные персики, гладкие, как кожа младенца, крупные белые виноградины, колючий ананас. Позвякивают хрустальные вазы. Спелые фрукты, аромат духов соседки справа, гул голосов, бормотание дворецкого за спиной, утонченный, терпкий вкус бренди… Откинувшись на спинку стула, Джулиус смотрел на лица людей, на пухлые белые руки своей соседки с накрашенными ногтями и бриллиантовым браслетом на запястье. Он улыбнулся, когда она произнесла ненавистным ему грудным голосом:

– Джулиус Леви, представляю, как восхитительно быть вашей супругой! Я завидую ее жемчугам!..

Дурочка, глупая шлюха, думает, что ему нужна ее продажная породистая красота, мечтает стать его содержанкой. Он перевел взгляд на напряженное, изможденное лицо графа, который утром подпишет купчую на огромный кусок своей земли в Вест-Энде, где Джулиус построит еще одно кафе. Граф поймал взгляд хозяина и с нервной улыбкой поднял бокал – во взгляде его читался страх, что какой-нибудь инцидент помешает заключению сделки и он останется без гроша.

Эта женщина и этот мужчина символизировали для Джулиуса ту власть, которую он приобрел благодаря своим деньгам; они боролись за его расположение, ползли к нему на коленях, ели из его рук.

– Чему вы улыбаетесь? – спросил кто-то.

А, шурин, Эндрю.

– Неужели? – переспросил Джулиус. – Я не отдавал себе отчета в том, что улыбаюсь. Пожалуй, просто радуюсь, что вам всем хорошо у меня в гостях.

Он спрятал ухмылку за сигарой и принялся постукивать пальцами по столу, думая о том же самом, о чем думал когда-то, глядя на крыши и трубы огромного мрачного Лондона: «Мое, все это принадлежит мне».

Аромат еды и вина, запах табака и женских духов, гул голосов, расторопная прислуга, все, что гости съели и выпили, стулья, на которых они сидят, ткани, которыми обиты стены, крыша над головой, озабоченная улыбка графа, отчаянно нуждающегося в средствах, всеобщее волнение, великолепие, нервное возбуждение и ажиотаж – все это создано им и благодаря ему. Они – творение его собственных рук, его силы воли и ума. И вкус бренди на языке, и отяжелевшая – уже в тягости – Рейчел, и ее спокойное и серьезное лицо меж свечей – все это его, все это принадлежит ему.

Ожидалось, что дитя родится в июле, однако наступил август, а никаких признаков приближающихся родов по-прежнему не наблюдалось. Были призваны два врача и сиделка.

Джулиус, который, разумеется, дал свое согласие на то, чтобы врачи приняли все необходимые меры ради благополучия его жены, дивился многочисленным приготовлениям. Он всегда полагал, что родить ребенка – это просто: женщине всего-навсего надо полежать в постели три-четыре дня и отдохнуть, а сами роды занимают полчаса, от силы час, ну да, неприятно, но сравнительно безболезненно. Врачи, несомненно, преувеличивали серьезность ситуации, возможно надеясь прикарманить побольше денег. Кроме того, ему не нравилось, что теща хозяйничает в его доме. Все это ему крайне досаждало. Ребенок должен был родиться в июле, а уже пошла вторая неделя августа. Рейчел, бедное дитя, выглядит ужасно, хотя вряд ли от нее это зависит. Но все равно могла бы что-нибудь сделать, чтобы наконец разрешиться от бремени. Возможно, она слишком перетрудилась в первые месяцы, он мало что знал о таких вещах, но, как бы то ни было, это ожидание угнетающе действовало на них обоих. Кроме того, оно нарушало планы Джулиуса. Он собирался открывать кафе в Манчестере и должен был отправиться туда пятнадцатого августа, чтобы окончательно уладить все вопросы. Организовать встречу с продавцом в Лондоне было невозможно, да и нецелесообразно. Джулиус хотел лично осмотреть участок и убедиться, что он ему подходит. Хотя у него и есть подробный план квартала, нельзя ничего покупать вслепую. Нет, он поедет в Манчестер, что бы ни случилось. В конце концов, супруга в надежных руках. Дитя обязано родиться живым и здоровым задолго до намеченной даты – он специально откладывал поездку чуть ли не до второй половины августа, уже тогда недовольный задержкой. Обычно он завершал сделку как можно быстрее и подписывал все бумаги до того, как продавец успевал задаться вопросом, не продешевил ли он.

Кафе в Манчестере должно было стать первым звеном в цепи, которая протянется по всей Англии и опутает крупные города. Момент был подходящий. Строительные работы предполагалось начать в сезон затишья, чтобы к Рождеству новое кафе уже открылось для посетителей.

А тут Рейчел никак не может разродиться, из-за чего его личная, семейная жизнь мешает работе.

Он каждый вечер возвращался домой из конторы на Стрэнде, надеясь, что ожидаемое событие свершилось, и каждый раз испытывал разочарование при виде Рейчел, лежащей на диване в гостиной с рукоделием или книгой в руках.

– По-прежнему ничего? – спросил он в один из таких вечеров. – Послушай, Рейчел, как долго это еще продлится?

– Боже мой, откуда я знаю, – ответила она, расстроенно качая головой и откладывая рукоделие в сторону. – Можно подумать, мне нравится это ожидание. Мне-то гораздо хуже. Маменька приезжала на чай. Завтра пробудет со мной весь день, она меня ободряет и говорит, что уже совсем скоро. Но не знаю…

Джулиус расхаживал по комнате и курил сигару. Рейчел терпеливо отмахивалась от дыма – она так и не решилась признаться мужу, что терпеть не может запах табака.

– Проклятье, – проворчал Джулиус. – Если б знал, что так будет, не зачал бы с тобой этого ребенка.

Рейчел была шокирована, но промолчала. Разве можно так говорить? Это жестоко! Рождение – это таинство, а дети – дар Божий.

– Можешь сделать что-нибудь, чтобы ребенок родился поскорее? – поинтересовался супруг. – Походить по дому, на омнибусе прокатиться, не знаю…

– Нет, конечно, – ответила она. – Какое ужасное предположение. Я же могу непоправимо навредить и себе, и бедному малышу.

Он посмотрел на нее и рассмеялся.

– Похоже, не такому уж и малышу, судя по твоим размерам.

Она вспыхнула от этого грубоватого, обидного замечания, которое он считал забавным. Может быть, даже перескажет кому-нибудь из друзей в качестве смешной шутки.

– В общем, сделать я ничего не могу, остается только ждать, – подытожила Рейчел.

Лучше бы он посидел спокойно. На его метания было утомительно смотреть. У нее болела голова, и она так устала от своего тяжелого, неуклюжего тела; ей хотелось побыть одной или с матерью, а еще – поплакать в подушку из-за какого-нибудь пустяка.

– Мне нужно в Манчестер пятнадцатого, – объявил Джулиус. – Не могу больше откладывать. Ничего с тобой не случится. Если так пойдет и дальше, ребенок родится к Рождеству сразу с длинными волосами и полным ртом зубов.

Он снова рассмеялся, очевидно представив это зрелище, а Рейчел подумала: неужели это правда, что если ребенок родится позже срока, то будет гораздо, гораздо больнее.

– Не хлопай дверью, дорогой, – крикнула она Джулиусу вслед, но поздно – дверь все-таки захлопнулась с грохотом, а у Рейчел и так нервы были на пределе.

Спустя мгновение она услышала, как Джулиус кричит дворецкому, чтобы тот принес выпить.

В воскресенье днем за чаем Рейчел вдруг вскрикнула и схватилась за стол – ее обдало жаром, на лбу выступил пот.

– Маменька! Маменька, что это?! – Рейчел вздрогнула и оперлась на руку сиделки.

– Ну наконец-то, – сказал Джулиус. – Это то, чего мы все ждем. Лучше отвести ее наверх, – обратился он к сиделке. – Помочь?

Все происходящее, очевидно, представлялось ему неким фарсом. Все, теперь утром можно отправляться в Манчестер и повсюду изображать гордого отца. Поэтому он изрядно опешил, когда в полночь доктор сообщил ему, что, судя по положению ребенка, он вряд ли родится до исхода суток.

Теща взяла Джулиуса за руку. Она и сама была бледна и измождена; в глазах ее стояли слезы.

– Рейчел очень храбрая, – сказала она. – Борется изо всех сил. И вы должны быть храбрым, Джулиус, дорогой. Постарайтесь же немного отдохнуть, день предстоит долгий и трудный.

– Знаю, – ответил Джулиус. – Будете телеграфировать мне в Манчестер, как идут дела.

– В Манчестер? – непонимающе переспросила она. – Неужели вы уедете в такой момент? Разве вы не понимаете, что Рейчел очень больна?

– Да, доктор сказал.

– Но тогда… – Миссис Дрейфус осеклась, увидев выражение его лица.

– Поезд отходит в девять тридцать, – сказал он. – Вы правы, надо отдохнуть, пока могу. Велите сообщить мне, если что-то изменится в ближайшие часы. Доброй ночи.

К утру состояние Рейчел не изменилось. Джулиус не зашел к ней – сиделка посчитала, что лучше ее не беспокоить.

– Бедная старушка Рейч! – крикнул он из-за двери. – Какое невезение! Но ты не сдавайся, все получится. – Он повернулся к сиделке. – Она сильно страдает?

– Да, сэр. Боюсь, что да.

– Какой ужас. – Джулиус нахмурился.

Он не понимал, как от этого может быть больно. Джулиус спустился на улицу, сел в ожидавший его кеб и отправился на вокзал.

В Манчестер он прибыл как раз к ланчу, а после него проследовал в контору «Дрексвелл лимитед». Как он и опасался, из-за промедления владельцы подняли цену – по размышлении они решили, что упускают выгоду, и теперь пытались выторговать еще тысячу фунтов. Однако Джулиус не намерен был уступать и объявил, что больше заплатить не может. Они стояли на своем. Торг продолжался не меньше трех часов, и Джулиусу удалось сбить цену на пятьсот фунтов. Он и на поезд опаздывал, и участок осмотреть не успевал.

– Вы очень торопитесь? – спросили его.

– Пожалуй, нет, – ответил он, задумавшись на мгновение. – Я предпочел бы осмотреть все, раз уж я здесь.

Его привезли к зданию, в котором планировалось открыть кафе, и он сразу же понял, что место ему досталось прекрасное: в самом центре города и рядом с новым театром.

Он осмотрел здание со всех сторон, как ребенок – новую игрушку, и распорядился насчет того, какую часть помещений следует снести.

Ему подумалось, что неплохо бы устроить на втором этаже сплошную галерею, откуда можно было бы любоваться видом. Так и пространство бы увеличилось, и обслуживание посетителей ускорилось.

– Вы ведь поняли мою задумку? – обратился он к Дрексвеллу-старшему. – Добиться этого можно, если снести все здесь и передвинуть наружные стены. Кто здесь лучший архитектор?

Ему назвали имя.

– Я бы хотел с ним встретиться, – сказал Джулиус. – Если он и впрямь хорош, я поручу ему эту работу. Можно ли найти его прямо сейчас?

Ему ответили, что придется немного подождать.

– Пусть. Если найдете – я с ним встречусь, – подтвердил он.

Вскоре мальчик-посыльный из конторы Дрексвеллов принес телеграмму.

– Для мистера Леви, только что пришла, – объявил он.

– Давай сюда, – скомандовал Джулиус.

Он открыл конверт и прочел: «Рейчел слабеет – слишком тяжело – операция невозможна из-за сердца – положение серьезное – прошу, возвращайтесь немедленно – Марта Дрейфус».

Джулиус сжал телеграмму в кармане.

– Ответа не будет, – сказал он. – Послушайте, Дрексвелл, попытаетесь найти мне того архитектора? Я пропущу и следующий поезд тоже, уеду на полуночном экспрессе.

– Вы уверены, что вам так будет удобно?

– Да, совершенно уверен. Давайте еще раз взглянем на первый этаж, – сказал Джулиус.

Итак, он, к своему удовлетворению, завершил все дела, поужинал с архитектором и прибыл на вокзал за три минуты до отправления ночного поезда.

Теперь, когда вопрос с кафе был улажен, у него появилось время обдумать то, что происходит дома. Он достал из кармана телеграмму и перечитал ее.

Джулиус осознал, что существует вероятность (и немалая), что, вернувшись домой, он не застанет Рейчел в живых. Надо быть готовым к такому исходу. Да, он по-своему любил ее и нисколько не хотел потерять. Врачи в таких случаях бесполезны, пожалуй, тут все зависит от самой женщины. Он вспомнил бледное, серьезное лицо Рейчел и так и просидел всю дорогу, глядя куда-то перед собой и постукивая пальцами по колену. В Ханс-Кресент он прибыл около пяти утра. Миссис Дрейфус уже ждала его у лестницы – должно быть, услышала, как подъезжает кеб.

– Ну как? – спросил он.

Она покачала головой:

– Все по-прежнему. Доктора ничего не могут сделать. Рейчел совсем обессилела и сдалась. О Джулиус… – Она протянула к нему руку.

– Ладно… – сказал он. – Я поднимусь к ней.

– Доктора вернутся в семь, – сообщила теща. – Сказали, что здесь им находиться смысла нет, до этого времени ничего не изменится. Мы с сиделкой ухаживаем за ней.

Он поднялся в комнату к жене. Лежащая неподвижно Рейчел глядела на него и будто не узнавала. Сиделка вытирала пот у нее со лба.

– Ей дадут болеутоляющее? – спросил Джулиус.

Сиделка полагала, что да.

– Неправильно это, – сказал Джулиус. – Так она только еще больше ослабнет и окончательно потеряет волю к жизни. Ей надо бороться.

– Доктора боятся перенапряжения, сэр.

– Ничего они не знают, – возразил Джулиус. – Рейчел не неженка. У нее крепкое сложение, я знаю ее тело лучше, чем они. Рейчел, – позвал он ее. – Рейчел, посмотри на меня.

Веки ее дрогнули, она взглянула на него. Потом закричала от боли, изогнувшись всем телом.

– Рейчел, – повторил Джулиус. – Я тебе помогу. – Он крепко сжал ее руки. – Упрись ногами в спинку кровати.

Сиделка тронула его за рукав:

– Вы ее убьете. Она этого не выдержит.

– Убирайтесь отсюда! – велел Джулиус.

– Я за нее отвечаю, сэр, врачи поручили ее мне…

– Я сказал – убирайтесь!

Он посмотрел на Рейчел, на ее горячие влажные руки в своих ладонях, на то, как она вся сжалась и напряглась, вскрикивая от малейшего движения.

– Борись! – велел он. – Давай же, борись. Изо всех сил. Кричи что есть мочи, не стесняйся, это поможет. Борись, Рейчел! Я здесь, я не дам тебе умереть.

Сиделка выскользнула за дверь – наверное, побежала за врачами.

Это продолжалось целую вечность – Рейчел напрягалась изо всех сил, а он крепко держал ее за руки, не обращая внимания на ее крики.

Врачи еще не приехали. Джулиус поискал глазами сиделку – она стояла позади него, поджав губы и с ужасом взирая на происходящее.

– Принесите тряпки какие-нибудь, – бросил он ей. – Придется справляться самим. – И снова обратился к Рейчел: – Давай. Последний раз, и потом отпускай мои руки.

Через четверть часа, ровно за пять с половиной минут до того, как два врача и миссис Дрейфус открыли дверь в спальню, Джулиус Леви принял в свои руки новорожденную дочь. Рейчел распростерлась на постели, изможденная, но живая. Марта Дрейфус потом говорила, что это была самая странная и ужасная сцена, которую ей доводилось видеть: Рейчел лежала обессиленная на постели, а над ней возвышалась темная фигура Джулиуса. Свет лампы выхватывал из полутьмы его лицо с упавшими на глаза прядями черных волос, в руках у него что-то брыкалось и плакало, а он смеялся.

Рейчел выжила, и младенец тоже. Возможно, усилия Джулиуса спасли им обоим жизнь, но его метод, хоть и действенный, был, без сомнения, варварским, и прошло много недель, прежде чем силы его жены начали восстанавливаться. Девочка, прекрасный здоровый ребенок, весившая больше десяти фунтов[43] при рождении, питалась младенческими смесями и превосходно себя чувствовала.

Рейчел была разочарована, что у нее родился не мальчик. Очевидно, и бабушка с дедушкой тоже.

– Какая жалость, что у вас не сын, – говорили все Джулиусу. – Вам необходим сын.

Джулиусу было мало дела до того, какого пола его ребенок. Девочка наделала шуму за двоих, едва не погубила мать, и вообще из-за нее он пережил самый ужасный час в своей жизни. Он смотрел, как она посапывает в колыбели, пуская слюни, как, просыпаясь, плачем требует пищу. Было нечто очень чувственное и умиротворяющее в том, как она утоляла голод, в ее пухлых надутых губках и приплюснутом носике. Джулиус смеялся, глядя на нее, и легонько щипал ее за носик, пока она не начинала попискивать.

– Кто помог тебе родиться? – спросил он в очередной раз.

– Надеюсь, она похорошеет, когда подрастет, – вздохнула Рейчел. – Боюсь, пока ничего не понятно. Девочки должны быть хорошенькими. О дорогой, ну почему она не мальчик?

– Ну я уж не знаю, – зевнул Джулиус. – Пусть девочка. Все младенцы – забавные маленькие зверьки, ни на что не похожие.

Бедная Рейчел, после ужасной схватки со смертью – такое разочарование. Придется ей сосредоточить все свои чаяния на этом ребенке. Врачи сообщили Джулиусу в приватной обстановке, что Рейчел вряд ли сможет родить еще одного. Младенец повредил ей что-то внутри, а может, он, Джулиус, своими неумелыми руками тому поспособствовал. Факт оставался фактом: больше детей не будет. Джулиус был крайне рад, ему не очень-то хотелось снова проходить через все это. Да и вообще, кому нужны эти дети?

Хорошо, что так получилось. Рейчел относилась к вопросам деторождения со священным трепетом и не хотела ничего делать, чтобы избежать беременности. Она бы упрямствовала и рожала в год по ребенку. В этом вопросе она бы точно ему не уступила. Так что случившееся сразу решает все проблемы. Этот ребенок заполнил пробел в биографии Джулиуса – дочь была необходимым украшением его семейной жизни. Было приятно сознавать, что теперь у него есть не только жена, но и ребенок – еще один пункт в списке того, чем он владел.

Сын бы вырос и создал проблемы. Сына было бы трудно себе подчинить – он бы жил с надеждой унаследовать отцовское состояние и положение. С дочерью всего этого не будет. Дочерьми можно управлять, для них главное в жизни – быть привлекательными.

Он не понимал других мужчин. Трудятся ради того, чтобы оставить наследство сыновьям… Возможно, это еще одна английская черта? Дома, богатство, с какой-то странной гордостью передаваемые из поколения в поколения. Отцы семейств, которые чуть ли не со слезами умиления демонстрируют тебе портрет своего прапрадеда, ютятся, словно слуги, в одном крыле старого особняка, а в прочих его помещениях постоянно что-то перестраивают, чтобы после их смерти фамильное имение осталось сыну в наилучшем виде.

Собственность? Да владей ты хоть всей землей, но ради себя. Все равно не узнаешь, куда денутся твои богатства, когда тебя не станет. В этом мире важна только одна жизнь – твоя собственная. Даже Уолтер Дрейфус, казалось, относился к новорожденной только как к продолжению древнего рода Дрейфусов и Леви, новой свершившейся главе в истории двух семейств. Он не видел в ней того, что видел Джулиус – живое существо, рожденное от другого живого существа для того, чтобы есть, пить, любить и потом умереть.

– Жаль, что не мальчик, – вторил тесть остальным, а Джулиус пожимал плечами и молчал, не понимая, отчего все так носятся с этим младенцем.

Разумеется, у Габриэль будет все, что она пожелает. Его дочери ни в чем не будет отказа. Он проследит за тем, чтобы Рейчел воспитывала ее успешнее, чем другие матери своих детей. У нее будут самые красивые наряды, самые лучшие условия жизни и образование. Она должна сиять ярче, знать больше, очаровывать сильнее, чем другие девушки ее возраста, чтобы стоило ей войти в комнату – и все бы оборачивались на нее и шептали: «Это дочь Джулиуса Леви».

Итак, с самых первых мгновений жизни над малышкой Габриэль так хлопотали, что она могла бы стать самым успешным предприятием своего отца. По всему Лондону искали самую опытную няньку, которая окружила бы дитя особой заботой и вниманием. Позже няньку заменит гувернантка, отличающаяся недюжинным умом. Габриэль будет свободно разговаривать на французском, немецком и итальянском. Ей будут давать уроки игры на фортепиано, пения, живописи. Она научится преподносить себя с достоинством, грациозно двигаться, красиво говорить, быть занятной собеседницей и вырастет человеком, не имеющим недостатков, столь совершенным, что Джулиус сможет с гордостью сказать: «Она – мое лучшее творение, я привел ее в этот мир».

Он относился к ней, как к очередному коммерческому предприятию, еще одному кафе, которое только предстоит построить и довести до ума. Со временем она станет такой, какой он захочет. Он будет главным человеком в ее жизни, он укажет ей путь, а пока что забота о ней – обязанность Рейчел и нянек, ведь в столь раннем возрасте женское участие необходимо.

Да, Джулиусу нравилась его семейная жизнь и дом на Ханс-Кресент с белыми стенами и геранью в ярких горшках. Нравилось по-хозяйски войти в переднюю, где его встречает дворецкий Мун, готовый принять у него пальто и шляпу, а под лестницей в углу красуется нарядная голубая коляска; взглянуть на свежие письма, ожидающие его на серебряном подносе, перебрать их и, не поворачивая головы, спросить Муна:

– Миссис Леви в гостиной?

– Полагаю, она только что поднялась наверх. Я позвонил к ужину пять минут назад, сэр.

– Хорошо. Скажите на кухне, чтобы подали ужин через четверть часа, я приму ванну.

– Да, сэр.

Все его приказы тут же выполнялись, камердинер уже ждал его в гардеробной – на постели разложена чистая одежда, ванна наполняется горячей водой, в воздух поднимаются пар и аромат парфюмерной соли. Джулиус шел в спальню, где у туалетного столика сидела Рейчел в наброшенной на плечи шали или жакете – горничная причесывала ее, а сама она полировала ногти.

– Это ты, дорогой? – спросила она. – Ты поздновато, дела задержали?

– Да, – ответил он. – Вызывали в Холборн после шести – проблемы с новой иллюминацией. Надо будет менять. Я сказал Муну, чтобы ужин подали позже. Не против? Мы сегодня не ждем гостей.

– Нет, не против. Прими ванну, ты, должно быть, устал. У меня тоже был насыщенный день. С утра покупки, на ланч приходили маменька с бабушкой. Днем Соломаны давали огромный прием – толпа знакомых! Они ужинают у нас в четверг, и Голдинги тоже.

– Запланировала что-нибудь на субботу?

– Да, Гектор Штраус зовет в «Ричмонд». Целое событие. Никак не отвертеться. Леман[44] будет петь. Хартман намекнул, что обратно хотел бы ехать с нами, если будет место.

– Вряд ли я успею освободиться к тому времени. Обедаю с Уорсингом. Он специально приедет из Манчестера, но там видно будет.

Джулиус полежал в горячей ванне, вытянувшись во весь рост и наблюдая за тем, как на поверхности воды собирается мыльная пена, потом вытерся досуха большим полотенцем. Свежесть белья приятно холодила разгоряченную кожу. И вот он тщательно одет и обут. По всему дому раздается гонг к ужину. Подают горячий суп из фазана. По правую руку стоит Мун с графином шерри. Два вкуса перемешиваются во рту, сливаются в один. Сидящая на своем обычном месте Рейчел чуть наклоняется вперед – в низком вырезе платья видна полная грудь, на длинной белоснежной шее поблескивает нить жемчуга. Рейчел слегка округлилась после родов; она вступила в пору зрелой женственности, во всем ее облике чувствовалась уверенность в себе. Треснувшее в камине полено выбросило алый язык пламени, который заплясал за тяжелыми шторами. В стекло громко стучал осенний дождь, кроме него, тишину в столовой нарушали только мерное прихлебывание супа да бой золотых часов на камине. Поглаживая тонкую ножку бокала, Джулиус смотрел, как свет от серебряного подсвечника играет на перстне с печаткой. Он закрыл глаза, чтобы уловить все ароматы, витающие в воздухе, вобрать их в себя поглубже, ощутить всем своим существом. Хартман был прав: стоит почувствовать вкус роскоши, и тебе уже не захочется возвращаться к тому, что было раньше, она просочится в само твое естество, нежно и ласково окутает негой.

Гладкая и теплая, как бархат, освежающе прохладная, как свежие простыни, белоснежно-холодная, как жемчуг Рейчел, она медленно, исподволь, с неизменной искусностью спутает тебя по рукам и ногам и набросит цепь тебе на шею.

С началом Англо-бурской войны Уолтер Дрейфус потерял остатки своего состояния. Все до последнего пенни. Он родился в Южной Африке, все его интересы и богатства были сосредоточены там, и вот теперь наступила окончательная и неотвратимая развязка. Оказавшись перед фактом банкротства, он сразу же отправился к зятю. Кто, как не муж дочери, ему поможет? Этот страшный удар в одночасье состарил Уолтера Дрейфуса на десять-пятнадцать лет. Ссутулившийся, тщедушный, он безостановочно блуждал взглядом по комнате, с трудом подбирал слова, то и дело бессмысленно всплескивал руками. У него никак не получалось перейти к сути дела – благородство, составлявшее часть его натуры, мешало ему просто попросить денег. Когда он смотрел на бледное, не выражающее никаких эмоций лицо Джулиуса, ему казалось, что он так и не узнал мужа Рейчел по-настоящему – тот остался для него незнакомцем, который теперь бесстрастно слушал его, барабаня пальцами по столу.

Когда просьба была наконец изложена, «незнакомец» поднялся со своего места и кратко и твердо ответил, что никому не помогает.

– Я отвечаю только за себя, – ответил он. – И не беру на себя обязательств. Чужие ошибки – не моя забота. Сожалею.

Джулиус встал и подошел к окну, давая понять, что разговор окончен и тема для него закрыта. Он закурил, постукивая пальцами по подоконнику и терпеливо ожидая, пока тесть придет в себя, а тот, схватившись за ручки кресла, невидящим взглядом смотрел на причудливый узор на ширме.

Наконец Уолтер Дрейфус поднялся и какое-то время стоял, пошатываясь на нетвердых ногах, словно лунатик, – потрясенный, изумленный.

– Прости меня, – сказал он, протягивая руку Джулиусу. – Было совершенно неправильно с моей стороны просить тебя.

Далее он сказал несколько приличествующих фраз о том, что уже поздний час и он задерживает Джулиуса. Нет, он не хочет, чтобы Джулиус велел Муну вызвать кеб, он сначала немного пройдется.

– Пожалуй, не буду тревожить Рейчел, – сказал он. – Поцелуй ее за меня перед сном. И извинись за мое молчание за ужином, скажи, что это от усталости.

Он медленно спустился с крыльца – на плечах кое-как наброшенный плащ, в руке шляпа – и шагнул в темноту. Джулиус поежился – ночь была холодная. Вернувшись в приятное тепло холла, он растер ладони. Напольные часы торжественно и умиротворяюще пробили одиннадцать. Джулиус поднялся наверх к жене и пылающему огню в очаге гостиной.

– Отец плоховато выглядел, – сказала Рейчел. – Я так за него беспокоюсь. Он правда потерял все деньги? От маменьки мне не удалось добиться ничего вразумительного. Он говорил с тобой об этом?

– Упоминал.

– Зря, конечно, он принимает все так близко к сердцу. Сейчас много кто из его друзей теряет деньги из-за этой войны. Он не один такой. К тому же он ведь знает, что ему просто надо прийти к нам…

– Подбросить еще поленьев или пойдем спать?

– Спать, любовь моя. Очень хочется спать. О дорогой, бедный отец! Надо было мне спуститься и проводить его и поцеловать на прощание.

– Лучше меня поцелуй, Рейчел. Ты так красива сегодня.

Когда утром пришел Эндрю Дрейфус, руки у Рейчел были заняты цветами для гостиной.

– О Энди! Как приятно тебя видеть! – крикнула она ему с лестницы. – Погоди минутку, я только цветы в воду поставлю.

– Отец застрелился, – произнес Эндрю. – Нас ждет кеб.

– О! – воскликнула Рейчел. – О Энди!

Она выронила цветы, запачкав платье грязью со стеблей, и ухватилась за перила – в это страшное мгновение опершись на них, как на плечо утешителя и друга.

– О Энди! – повторила она, глядя на брата невидящим взором.

Осознав, что весь этот кошмар происходит наяву, она сказала:

– Надо скорее ехать к маменьке.

Ей тут же подали шляпку и пальто, и, опираясь на руку брата, она села в кеб. По щекам ее катились слезы.

– Он не пришел домой вчера, – рассказывал Эндрю. – Мы не беспокоились, думали, он остался у тебя, а утром его нашли в конторе. Он застрелился… Рейчел… в сердце… навылет. Я видел его там… никогда не смогу забыть…

– Я не поцеловала его на прощание, – ответила она. – Никогда себе этого не прощу… Я не поцеловала его на прощание! Джулиус его провожал, было почти одиннадцать. О Энди, что теперь делать?

– О чем Джулиус с ним говорил? Ты спрашивала? – сказал брат.

– Нет, мы сразу пошли спать. Джулиус сказал, что отец устал. А я не поцеловала его на прощание. Энди, дорогой, он, наверное, поехал прямиком в контору…

– Ты не виновата, Рейчел, не плачь – а то я тоже заплачу, черт, как больно… Надо взять себя в руки ради матери.

– Где Уолтер?

– Остался в конторе, а я поехал за тобой. С матерью сейчас тетя Наоми. Надо просмотреть все бумаги, фирма разорилась. Мы с Уолтером знали. Наверное, это разбило отцу сердце – он думал, что не сможет смотреть нам в глаза.

– Но мы бы помогли, Энди, зачем ему было так поступать? Почему он просто не попросил Джулиуса?

– Не знаю, – сказал Энди.

За Джулиусом послали в контору на Стрэнде. Он уже ждал их на Портленд-плейс. Рейчел бросилась к нему.

– О дорогой, – рыдала она. – Это так ужасно, ну почему это случилось? Он ушел от нас и, наверное, отправился сразу в контору… совсем один… о, ну почему, почему мы ничего не сделали?

– Тебе лучше пойти к матери, – сказал Джулиус. – Привет, Эндрю. Я поеду с тобой в Сити. Нет смысла здесь сидеть.

Они сели в кеб.

– Не ожидал я такого от вашего отца, – сказал Джулиус. – Полагал, у него больше мужества.

– А разве не мужество нужно, чтобы выстрелить себе в сердце, в полном одиночестве, ночью?

– Сомневаюсь, – сказал Джулиус. – Разве что после бутылки виски.

– Я уважал отца больше всех на свете, Джулиус, это страшный удар для меня. Не могу понять, почему он так поступил.

– Полагаю, у него были свои причины, или он думал, что они есть.

– Он просил у тебя помощи вчера?

– Да.

– И ты отказал?

– Да.

– Я так и думал, только Рейчел не стал говорить. Осознаешь ли ты, что именно ты убил моего отца?

– Не глупи, Эндрю. Каждый сам хозяин своей судьбы.

– Не знаю ничего про судьбу, знаю только, что отец мертв из-за тебя. Убил бы тебя, да не могу из-за Рейчел. – Отвернувшись к окну, он затрясся в беззвучном плаче, слезы обжигали ему лицо. – Придется сказать Уолтеру.

– Да хоть всему миру, – пожал плечами Джулиус. – Это уж не мое дело. Ваш отец мог поразумнее распорядиться своей жизнью.

– Ты бесчувственен. Боже, Рейчел – его дочь, о ней ты не подумал?

– Рейчел я сразу сказал: «Я женюсь на тебе, а не на твоей семье, никогда об этом не забывай». Вот сигарета, Эндрю, и возьми себя в руки. От этого разговора толку нет. Вашего отца не вернешь.

Крах фирмы Дрейфуса и самоубийство владельца вызвали кратковременный переполох на бирже и определенный интерес у публики. Самоубийство, разумеется, объясняли разорением. Никто не подозревал, что трагедии можно было избежать. Братья, повинуясь некоему безотчетному чувству, хранили молчание ради сестры, однако смерть Уолтера Дрейфуса закономерно повлекла за собой и разъединение семьи. Через десять дней после похорон Эндрю завербовался рядовым в армию буров и погиб в битве при Падерберге[45] в феврале. Новый удар окончательно состарил Марту Дрейфус. Дом на Портленд-плейс продали, и она поселилась в глухой деревне вместе с сестрой, старой девой.

Уолтер Дрейфус-младший уехал в Нью-Йорк, поступил на службу в крупную судоходную компанию, женился и осел в Америке.

Лишившись прежних родственных связей, Рейчел Леви стала еще сильнее держаться за мужа и дочь. Все ее устремления сосредоточились на доме, на том, чтобы вести хозяйство, растить Габриэль, быть той тихой и очаровательной спутницей жизни, которая нужна была Джулиусу.

Ему казалось, что распад семьи Дрейфус еще надежнее привязал к нему Рейчел, что они с Габриэль теперь полностью и окончательно в его власти, и это чувство ему нравилось.

Готовясь к тому, чтобы подписать бумаги на строительство очередного кафе, он подумал об Уолтере Дрейфусе, лежащем на полу своей конторы с простреленной грудью, о Марте Дрейфус – одинокой поникшей старухе, восхищающейся цветочками в деревенской глуши, об Уолтере-младшем, живущем среди незнакомцев в чужой стране, и в который раз подивился тому, как удачно все для него сложилось.

С наступлением нового века умерла королева Виктория, а вскоре закончилась война в Южной Африке. В жизни Джулиуса Леви эти события тоже обозначили важную веху. Они завершили целую эпоху и указали ему путь к еще большему процветанию. Наступила новая эра – прогресса, ускорения и рациональности, которую он давно предвидел, появились множество механизмов во всех отраслях, электричество, автомобили, а вскоре и летательные аппараты. Джулиусу был близок царивший за границей дух – этот демон беспокойства, тянущий жадные пальцы к небесам в нечеловеческом усилии наконец утолить свой ненасытный голод; дух наживы и алчности, пылающий, словно открытое пламя.

В этом новом ярком мире, который наступал семимильными шагами, Джулиус Леви процветал. Ему всюду сопутствовал успех; все, чего он касался, превращалось в золото, преумножая его богатство, из которого он не терял ни крупицы.

Более двадцати лет назад он прибыл в Англию – нищий, бледный еврей без родины и без дружеских связей; он дрожал от холода на убогом чердаке дешевых меблированных комнат, отказывая себе в еде и новой одежде, но к сорока двум годам поднялся из безвестности до самых высот – им восхищались, ему завидовали, его превозносили.

Своим богатством и успехом он вызывал у окружающих именно те чувства, которых жаждал: нет, не никчемные и жалкие любовь, преданность или доверие, а зависть и злобное восхищение, порой даже ненависть и страх.

Хорошо, когда тебе завидуют, когда тебя боятся, так приятно всей кожей ощущать свое могущество, что приходит с богатством, власть денег, которыми он легко жонглировал. Не он поклонялся золоту, а золото поклонялось ему. Сопровождавший его повсюду хвалебный хор голосов заставлял его сердце радостно трепетать – ему завидуют! Шепотки и переглядывания всегда означали восхищенное: «Джулиус Леви!.. Это же сам Джулиус Леви!»

Все эти обращенные к нему слова и взгляды, указующие на него персты были для него что хлеб насущный, в них заключался смысл жизни, они пробуждали волнение и страсть, они означали славу.

Теперь, когда он опутал Лондон цепью своих кафе, его манили новые, неизведанные земли, где текли столь желанные денежные реки. Он стал играть на фондовых биржах, покупать и продавать акции, и в этом ему помогала интуиция, подобная вспышке молнии перед ударом грома. Он всюду побеждал, опережая конкурентов на считаные секунды. Он словно знал, сколько его соперники будут раздумывать, и за это время уходил далеко вперед, забрасывал сети и забирал весь улов.

Эта игра была столь увлекательна, что посреди лета Джулиуса лихорадило от азарта. Она будоражила его и терзала, лишая покоя. В ней таились и приключения, и опасность, в отличие от кафе – солидных и беспроигрышных начинаний, которые разрослись и стали вершинами его успеха. Теперь в каждом районе Лондона было по кафе «Леви»; белоснежные фасады и золотые эмблемы самых больших его заведений – на Стрэнде и на Оксфорд-стрит – триумфально возвышались над оживленными улицами. То были истоки и символы его славы. Тем временем в провинциях, на столь же бойких местах, вырастали не менее прибыльные новые кафе, подобные зернам, взошедшим на благодатной почве, подготовленной дальновидным и умелым созидателем.

Вскоре в Англии не останется города, который не мог бы похвастаться собственным кафе «Леви». Каждый раз здание специально подстраивали под нужды местной публики, которые сперва тщательно изучались, но узнаваемые черты фирменного стиля оставались неизменными: белые стены, белые полы, официанты в белых фартуках, сноровистое обслуживание, ланч за полчаса по фиксированной цене, оркестр, цветы и отсутствие чаевых.

«У Леви обслужат», «У Леви накормят», «Ешьте больше – платите меньше» – запоминающиеся и броские заголовки привлекали внимание. Они красовались на столбах для афиш, в газетах, на омнибусах, они проникли в постановки мюзик-холла и были неизменным предметом шуток комиков.

Пироги «Леви», шоколад «Леви», кексы «Леви» стали привычными в каждом доме, поскольку они были дешевы, а название фирмы полюбилось покупателям со средним достатком.

Эти яркие годы достижений принесли Джулиусу богатый опыт, еще более глубокое знание жизни и людей, авантюры и острые ощущения; весь этот опыт давался ему даром, никоим образом не сказываясь на его физическом и душевном здоровье, энергии, характере и богатстве, но в душе он оставался все тем же задорным мальчишкой-хулиганом, который довольно потирал руки, приговаривая: «Выгода задаром, выгода задаром».

Кроме этой увлекательной гонки за деньгами и дармовой выгодой, был и привычный поток жизни с тихими заводями, неизведанными руслами, тайными омутами и подводными течениями – семейная жизнь с Рейчел и дочерью.

Дом на Ханс-Кресент остался в прошлом – то было уютное жилище подающего надежды коммерсанта, женившегося на дочери торговца алмазами.

C тех пор их жильем побывала резиденция на Брайнстон-сквер – «перевалочный пункт», как назвал ее Джулиус, затем в Мейденхеде[46] – Рейчел понравился вид на реку; а недавно они снова переехали – на этот раз в дом на углу Гросвенор-сквер, слишком большой для двоих взрослых и ребенка, но как нельзя более подходящий для того, чтобы устраивать роскошные приемы, а именно это Джулиус и намеревался делать. Рейчел, правда, тосковала по домику в Мейденхеде, но еще была летняя резиденция в Хоуве[47] – новомодный фасад с нарядными ящиками для цветов и разноцветными ставнями. Там они жили в июле, августе и сентябре, а также наведывались туда на несколько недель осенью и зимой, дабы отдохнуть от лондонских туманов, а еще потому, что морской воздух полезен для ребенка; однако сезон, раннюю весну и предрождественские недели следовало обязательно проводить в Лондоне.

Леви выезжали всюду, знали всех, и пусть Джулиус был евреем и иностранцем, а все свои деньги заработал на вульгарных кафе, все это не имело такого уж большого значения, коль скоро он готов был развлекать гостей и тратить эти деньги на них. Кроме того, он отличался блестящим умом, таил в себе некую загадочность и даже опасность, устраивал великолепные приемы, а жена его была поистине очаровательна, и потому он стал влиятельным и знаменитым Джулиусом Леви.

Рейчел оказалась восхитительной хозяйкой, как и предполагал Джулиус. Она демонстрировала хороший вкус и прекрасно одевалась. О них говорили: «У Рейчел Леви самые модные наряды появляются на месяц раньше, чем у всех остальных», и «Ах, дорогуша, у них такой огромный дом! И такой великолепный!», и «А еда, а слуги, а вино… ах, боже мой, какие богачи!»

Публика недоумевала: почему пианист Карло соглашается играть в гостях только у Джулиуса Леви? Почему Чекита, всемирно известная примадонна, демонстрирует, причем охотно, свое певческое мастерство в гостиной у Джулиуса Леви и больше нигде? Почему рядом с Рейчел Леви в колье из одной-единственной нити жемчуга дамы в бриллиантах кажутся бедно и безвкусно одетыми?

Почему у Леви по телефону в каждой комнате, в то время как многие еще не установили телефон даже в холле? Почему у них было два автомобиля еще до того, как остальные осознали, что автомобиль – не что иное, как удобное средство передвижения?

Почему, почему, почему? Лондонские аристократы относились к Джулиусу Леви и его богатству с презрением, осуждением и неодобрением, однако жаждали быть приглашенными на его званый ужин. Они слетались в его дом стаями, следовали за ним в Аскот[48], в Гудвуд[49], в Хенли[50] – всюду, где можно было увидеть знакомую фигуру в сдвинутой набок шляпе и с неизменной сигарой в зубах. Дамы смущались и трепетали от волнения, изо всех сил желая обратить на себя его внимание, а джентльмены искали с ним знакомства в надежде, что им перепадет толика его успеха – рукопожатие здесь, кивок там, невзначай брошенное словечко за ланчем в Сити.

Джулиус Леви устраивал и некие празднества для узкого круга, о которых удивленно шептались, не зная, насколько достоверны слухи, – всех привлекали окружавшая их завеса тайны, мистический и мрачный ореол. Поговаривали, что он втайне от жены владеет домом где-то в Челси и играет там роль султана в гареме из хорошеньких дам, чье происхождение и положение в обществе обязывают их быть более осмотрительными. Шептались, что туда набирают девушек с улиц и не разрешают им покидать дом, пока хозяин с ними не натешится, а еще – что по ночам в этот дом стекаются странные посетители, прячущие лица под масками.

Вокруг Джулиуса Леви множились легенды: он-де и приверженец восточной культуры, и садист, и извращенец, который держит в плену темнокожих женщин и курит опиум. Про него ходили сплетни одна невероятнее другой, и никто не мог ни подтвердить их, ни опровергнуть.

Джулиус жил так, как ему нравилось, ему было мало дела до того, что о нем говорят и думают другие. Он считал, что любую жажду следует утолять, и по такой своей прихоти порою чувствовал тягу к незнакомым людям и незнакомым местам. Ему казалось, что воды этой темной реки тайных желаний скрывают некую диковинную драгоценность, новые сокровища манили его, прельщали своим блеском его вечно страждущую, ищущую и странным образом пресыщенную душу.

Он не переставал искать их, простирал к ним руки и упивался тем, что удавалось найти, но чувства его будто бы частично притупились, ощущения утратили свежесть, какая-то их часть безвозвратно ушла вместе с тем пронзительным, неистовым восторгом, что испытывал он мальчишкой, бросая камушки в окно прачки.

Это дешевка, это старо, а от этого веет затхлостью… Ни в чем больше не было совершенства, ничто не западало в душу, не таило в себе упоительного чувства опасности, и он шел дальше, до следующей излучины этой реки, где шумели неведомые воды, а оттуда – к тропке, вьющейся по теневой стороне холма. Несмотря на утраченные иллюзии, собственный цинизм и непреходящий горький привкус разочарования, Джулиус Леви не бросал поиски. Он был неутомим, словно дитя, обнаружившее тропинку за воротами сада, и каждый миг своей жизни проживал как незабываемое приключение.

Джулиус Леви был сам себе бог и величие свое творил собственными руками. Никому ничем не обязанный, он сам распоряжался своей судьбой.

Вот он в обеденный час стоит в кафе на Оксфорд-стрит – самом крупном своем заведении с величественным белым фасадом, куполообразной крышей, золотой вывеской и стеклянными дверьми. Людской поток течет вглубь ресторана, заполняет верхние залы. Сверху люди кажутся скопищем черных точек, летящими в паутину мухами. Гул сотен голосов, звон тарелок и бокалов, потертые спинки стульев, музыка, снующие по залу официанты в белом, аппетитные запахи. В этой картине есть все: и жизнь, и власть, и душевный подъем. А еще энергия и мощь. Он ощущает чувственное наслаждение, как когда-то на ярмарке в Нёйи – с криками торговцев, кочанами капусты, связками лука, фруктами, сырами, колыхающимися на ветру навесами, клубами пыли на мощеной улице.

А вот он в конторе на Стрэнде: диктует письмо секретарю, сидя перед бюро. На мгновение задумывается над нужным словом, откинувшись на спинку стула. Из окна слышен шум улицы, видны серые крыши, простирающиеся до самого Сити, купол церкви со шпилем. Гул от уличного движения не смолкает ни на минуту – город трудится и дышит, словно живой организм. Судя по записям в календаре, день предстоит насыщенный. От писем все время отвлекают. Возле локтя дребезжит телефон – в приемной переключили звонок на него, значит что-то важное.

– Бирмингем на проводе, мистер Леви…

– Алло?

– Алло, говорит Стэндиш, управляющий, имею сообщить нечто важное…

– Хорошо, Стэндиш, ситуацию понял, телеграфирую указания.

Теперь за письма.

– Сожалею, что приходится вас побеспокоить, мистер Леви, но в Кенсингтоне проблема…

– Отправьте ко мне Келли, пусть поедет туда, разберется, раз Джонсон не может…

Снова звонок. На этот раз управляющий банком «Вестерн юнайтед».

– Да, звонил минут двадцать назад. Нужно перевести двадцать пять тысяч с номера пять в ливерпульское отделение. Можете устроить? Моего человека зовут Уилсон…

Стук в дверь.

– Мистер Конрад Маркс, ему назначено.

– Пусть заходит.

Архитектор для кафе на Оксфорд-стрит: надо разбить сад на крыше и сделать летний навес, чтобы разворачивался за пять минут в случае дождя.

– Послушайте, Маркс, жду от вас письменный отчет, убедите меня, что сможете уложиться в отведенное время, иначе работу не получите.

Снова письма, телефонные звонки, встречи, примерно в час тридцать пополудни – ланч со Стенли Леоном и Джеком Коэном в «Савойе» через дорогу.

– Коэн, выясните же, черт подери, что делается в Лидсе. Одна жалоба за другой. Увольте Фру, если дело в нем. Не справится – сам приеду и наведу порядок.

Обращаясь к Леону:

– Выручка в Холборне упала на три тысячи за прошлую неделю. В чем дело?

За соседним столиком управляющий банком из Гамбурга. Джулиус ненадолго покидает собеседников.

– Добрый день, Швабер, как поживаете? Признайтесь же, что там с «Карлхейм стил»? Я слышал, на фабрике был пожар.

– Помилуйте, но как вы узнали?

– Как обычно, от своих людей. Вчера днем я продал акции, все до единой. Значит, это правда? Что ж, я только хотел убедиться. Приезжайте на ужин завтра. Рейчел удалось заполучить Ванду, она нам споет.

Джулиус возвращается за свой столик.

Официанты учтиво склоняют головы. Он зажимает в зубах сигару.

– Это же Джулиус Леви, – бормочет кто-то рядом.

К трем пополудни он снова в конторе на Стрэнде. Еще встречи, еще телефонные звонки… Без четверти пять Генри на «роллс-ройсе» уже ждет его у входа, чтобы ехать на Оксфорд-стрит. Там его задерживают дела до половины седьмого, но сегодня ничто не испортит ему настроение – он ждал этого вечера. Откинувшись на спинку сиденья, Джулиус удовлетворенно вспоминал сообщение, которое велел передать Исааксу в Сити: «Фабрика Карлхейм сгорела. Как только все узнают, Вольдорф резко подорожает. Скупайте, пока цена не начнет колебаться. Если достигнет прежнего уровня, продавайте, выше уже не поднимется».

Бывали часы, когда работу можно было ненадолго отложить и побыть не Джулиусом-мыслителем, а Джулиусом – хозяином дома. В безоблачном небе ярко светит солнце, он и Рейчел едут в Аскот. Она в лавандово-синем платье, на высоко взбитых каштаново-рыжих волосах кружевная шляпка, на шее – жемчуг: предмет зависти всех дам. Из ложи хорошо видно, как прибывает король Эдуард в экипаже, запряженном белоснежными лошадьми. Мун и два лакея подают в салоне обед: холодная семга, курица, клубника со сливками, шампанское. Вокруг смеющиеся гости, красивые женщины. По крикам зрителей становится понятно, что начался следующий забег. Всеобщее оживление, ликование.

– Дорогой Джулиус, вы единственный, кто поставил на победителя, – насмешливо улыбается баронесса Нина Чесбро, касаясь его плеча. Красива и умна. Он смотрит на нее, и она опускает глаза – хочет стать его любовницей.

Яркий свет, краски, запахи духов, топот копыт на беговой дорожке, холеные кони с блестящими от пота боками, голубое пятно гортензии перед королевской ложей, заговорщицкий смех приятеля:

– Молодец, Леви, неплохую собрал компанию.

Еще бокал шампанского, еще сигара, еще улыбка Нине Чесбро и верх удовольствия – хорошо видная всем буква «Л» на золотых пуговицах ливрей Муна и лакеев.

Бывали летние уик-энды в Хоуве, где Джулиус устраивал грандиозные приемы. Сам он прибывал туда поздно ночью в субботу, когда дом уже был полон гостей: игроков в бридж, музыкантов, купальщиков. Бывали дни в Хенли – туда приезжали на автомобиле из Мейденхеда и садились за обед, доставленный загодя. Пикники, шампанское, смех…

Приятности этим празднествам добавляло то, что в разгар веселья Джулиусу могли сказать на ухо:

– Вас к телефону, сэр, очень срочно.

Это служило напоминанием о работе, о власти, о том, сколь мощная сила заключалась в одном-единственном слове, полетевшем по натянутым проводам. Его «да» или «нет», «покупайте» или «продавайте» было сигналом, несущим прибыль или разорение сотням мужчин и женщин, о существовании которых он никогда не узнает.

Ах, это приятное и сладкое ощущение собственной власти!

Были вечера дома, когда, поразмыслив над каким-нибудь вопросом, он принимал решение, которое никто не смел обсуждать.

– Рейчел, на Рождество едем в Брайтон. Мне там больше нравится. Пригласим пятнадцать-двадцать гостей – разошли приглашения, только покажи мне, прежде чем отправлять. Не хочу видеть Уилли Кана – слишком много пьет, а то, что выпил, удержать в себе не может. Твою подругу Нейл Джейкобс? Нет, она мне не нравится. Пригласи Нину Чесбро, хотя она, возможно, откажется.

Или:

– Рейчел, мне надоели золотые стены в гостиной. Сначала было забавно, а теперь смотреть на них не могу. А кстати, я нашел симпатичного пони для Габриэль, из Стоунихерстской конюшни. Габриэль пора научиться ездить верхом.

И он вопросительно смотрел на дочь: длинноногую, замкнутую девочку, умную и развитую не по годам, лицом не похожую ни на него, ни на Рейчел – только длинный прямой нос выдавал ее национальность, а так у нее были копна светлых волос и ярко-голубые глаза – глаза Жана Блансара.

Девочка проводила все свое время с гувернанткой, боннами или учителями – он едва ее знал, главное, что этот ребенок принадлежал ему, и этого было довольно. Иногда он видел из окна автомобиля, как Габриэль идет на урок танцев – она улыбалась и махала ему рукой; или слышал протестующий детский голосок из комнаты, отведенной под класс, и с веселым удивлением думал, что этот маленький бесенок – с характером!

– Габриэль меня беспокоит, – признавалась Рейчел. – Мадемуазель говорит, что не справляется с ней.

– Может, просто не знает как, – хмыкал Джулиус. – Я бы сам ею занялся, будь у меня время. Возможно, она чересчур умна. Лучше отправить ее на континент, там она найдет себе ровню. Ну чему может научиться ребенок в Англии?

Итак, Габриэль ездила с гувернантками то во Францию, то в Германию, то в Италию, и Джулиус вспоминал о ее существовании, только когда она попадала в его поле зрения; самый нарядный ребенок на детском празднике, который устроила Рейчел, самая гордая маленькая наездница в парке, длинноногая девочка, убегающая от него вверх по лестнице, задорный заразительный смех; тоненькая фигурка, ныряющая в бассейн в Мейденхеде до завтрака, пока все спят. Заметив, что за ней наблюдают, она прикладывала к губам пальчик и заговорщицки подмигивала ему, удивляя его этим спонтанным жестом. Тогда он думал: «Надо что-то делать с Габриэль» – и тут же про это забывал, потому что больше не видел ее в тот день.

Были ночи, когда он лежал без сна, закинув руки за голову, уставившись в стену и ощущая рядом тепло безмятежно спящей Рейчел. И тогда в его мозгу пробуждалось воспоминание о жалобных звуках флейты, об этом голосе красоты – песне, шепоте, невыносимом крике; в темноте перед ним представало бледное счастливое лицо Поля Леви с приставленной к губам флейтой, а затем – горящий взор молодого раввина, и Джулиус вспоминал исступленный восторг в его голосе, что летел ввысь; этот голос и мелодия флейты сливались в унисон, поднимались выше белых облаков, к самой далекой звезде, к воротам заветного города.

И тогда Джулиуса охватывали тоска и одиночество. Он закрывал уши руками, лишь бы не слышать больше этой мелодии – насмешливой, жестокой, назойливой. Нет, это не его песня, не его одинокая нота.

Внутри нарастало сопротивление, он по-детски жалобно шептал: «Не надо, не надо». А после забывался тяжелым сном и кричал, потому что боялся старого кошмара, где некто в черном капюшоне глядел ему в глаза – то были одновременно смерть, ужас и беспросветное одиночество. Но наступало обычное серое утро, он вновь просыпался могущественным Джулиусом Леви, и все ночные страхи казались пустяком и забывались в работе и развлечениях. Поль Леви – призрак, что напрасно играл на флейте никому не нужную музыку. Он, Джулиус, – вот кто настоящий чародей и властитель мира. Он сидел в своей конторе за письменным столом, возвышаясь над уличным гулом и толпами людей. Вокруг стрекотали печатные машинки, переговаривались работники. Он уволил одного управляющего – тот выполз из кабинета, как побитая дворняга, – и повысил другого: тот от радости вьюном вился возле него, как пес, которого, наоборот, похвалили. За завтраком Джулиус договорился о том, что в Шеффилде будет немедленно начато строительство нового кафе, – к полудню чертежи и подписанные бумаги уже лежали у него на столе. Потом побеседовал с Мариусом из Парижа – тот хотел, чтобы Джулиус вложил капитал в кафе на бульваре Осман. Далее он нашел час, чтобы лично проинспектировать шоколадную фабрику в Мидлсексе, которую планировалось расширять. Уезжал Джулиус под восторженные крики рабочих, выстроившихся вдоль дороги. Он улыбнулся им и помахал рукой, а потом постучал в стеклянную перегородку водителю:

– Обратно в контору. Я уже опаздываю.

Вечером он снова с телефонной трубкой около уха:

– Это ты, Исаакс? Что там с плантациями в Боливии? У нас три часа форы, скупайте акции, пока биржа не закроется… Как? «Юнайтед Гавана» тоже выросли на два с половиной пункта? Это ненадолго, избавляйтесь. Слышал от надежного человека, что во Франции будет забастовка ткачей, прямо сейчас начинайте продавать «Курто́», они обрушатся. Пока все спокойно, если продадите сейчас – сорвем куш. Алло… Алло…

Какие-то помехи на линии, и вот ему уже звонят на другой, личный номер. По одной линии он выкрикивал указания Исааксу, вторую трубку держал около уха и слушал, а потом отвечал:

– Кто говорит? А, это ты, Нина. Чего ты хочешь? Очень польщен. Значит, передумала. Отлично. Боишься? Чего же? Никто не увидит – возьми кеб и приезжай в Челси. Распоряжусь, чтобы ужин подали в восемь тридцать. Да… я все думал, когда же ты уступишь. Три месяца – немалый срок… Нет, не смеюсь я вовсе… Что ж, а bientot[51].

И снова в другую трубку:

– Ты здесь, Исаакс? Я передумал насчет «Юнайтед Гавана». Не продавайте, они продержатся, если поднимутся сегодня на три пункта…

Затем, отодвигая от себя телефон и поглядев на часы:

– Позвоните миссис Леви, скажите, что я не успею к ужину, и передайте шоферу, что может меня не ждать.

Он зажег сигару и удобно вытянулся в кресле, с улыбкой думая о Нине Чесбро и о сегодняшних удачных сделках. Потом, по-прежнему улыбаясь, вышел из кафе, и официант тут же бросился ловить ему такси. Джулиус сдвинул шляпу на затылок и неожиданно рассмеялся, подмигнув мерцающей в небе звезде.

По дороге между Пюто и Курбевуа грохотала повозка; дед Блансар щелкал кнутом, подгоняя ленивую лошадь, и говорил внуку: «В один прекрасный день глянешь на небо, расправив плечи, надуешь кого-нибудь на сотню су, деньги в карман – а сам к какой-нибудь красотке. Такова жизнь, Джулиус…»

И, как почти сорок лет назад, Джулиус приложил палец к губам, будто это только их с дедом секрет, и принялся насвистывать французскую песенку, думая: «Да, дед Блансар знал меня, он бы понял».

В свой пятидесятый день рождения Джулиус Леви подписал контракт, в котором говорилось, что каждый крупный город Англии обзаведется собственным кафе «Леви». Он долго шел к этой цели. Его планы простирались все дальше: на север, восток, запад и юг, и вот свершилось то, чего он так жаждал, – он, по собственному выражению, «опутал Англию цепью».

В будущем не останется ни одного города, в котором не было бы его кафе. Название «Леви» стало чем-то постоянным и незыблемым, прочно укоренилось в сознании англичан и благодаря своей узнаваемости сделалось национальным достоянием.

Да, Джулиус Леви, родившийся неизвестно где, иностранец, еврей, который в десятилетнем возрасте продавал на парижских улицах крыс по два франка за штуку, в пятьдесят лет мог именовать себя миллионером.

Любопытно, что подписание этого главного контракта должно было состояться как раз в день его рождения, жизнь будто бы разделилась на «до» и «после», и теперь, дописав очередную главу жизни, следовало поставить в ней точку. Его кафе достигли пика своих возможностей и процветания. Ему оставалось только изредка приглядывать за ними. Они, как выросшие дети, больше не нуждались в своем родителе.

Кафе возглавляли умные и толковые управляющие, задач, достойных внимания основателя, не осталось. Он мог ничего не делать, только получать баснословные прибыли.

Накануне пятидесятилетия Джулиусу Леви казалось, что в погоне за своей мечтой он упустил что-то важное. Он с несказанным удивлением обнаружил, что ему нечем заняться. Оставалась, конечно, еще игра на бирже, но она была для него чем-то второстепенным, скорее развлечением, нежели работой. Что же делать теперь, когда ты больше не нужен собственному детищу? Начать все сначала? Исчезнуть, сменить имя, уехать на континент с восемью пенсами в кармане и наняться подмастерьем пекаря в каком-нибудь бедном квартале Парижа или Берлина? Несколько секунд он даже всерьез размышлял об этом, но потом вспомнил свой дом на Гросвенор-сквер: огромный холл, витую лестницу, звук гонга к ужину; вспомнил, как он каждый вечер спешит домой… Нет, начать все заново невозможно, слишком много он всего познал и слишком привык к роскоши, так что мысль о том, чтобы жить как-то по-другому, неизменно внушала ему ужас. Он навсегда застрял в этой паутине, стал таким рабом комфорта и роскоши, что Хартману (бедняга Руперт умер несколько лет назад) и не снилось. И почему привычка к роскоши так коварно укореняется в сознании человека? Он, который в детстве грыз ногти и вообще не беспокоился о таких вещах, теперь принимает ванну дважды в день и распекает лакея, если полотенце плохо прогрето, душ сдвинут хоть на дюйм или в ванне недостаточно парфюмерных солей.

В детстве он ел, только чтобы утолить голод: луковица да кусок сыра – вот и все, что ему было нужно, а теперь откладывал нож и вилку в сторону, если ему казалось, что гусь пережарен.

Однажды он вместе со всеми своими гостями покинул ресторан, потому что в последний момент выяснилось, что им не подадут яйца ржанки. Он теперь легко выходил из себя из-за мелочей. Сердился, что в Грэнби-холле в дождливые июньские выходные не цветут розы – зачем держать дом в Бакингемшире[52], если садовники не справляются со своей работой? Негодовал, когда модистка из Парижа нарядила Рейчел в платье, которое висело на бедрах. Слишком часто его теперь раздражали люди и места. Уик-энды в Грэнби на самом деле были не такими уж увлекательными. Гости успевали ему надоесть за сутки, и он не представлял, как можно выдержать их еще двадцать четыре часа. А чтобы ни с кем не встречаться, приходилось бродить по поместью в полном одиночестве.

В такие минуты Джулиус жалел, что у него нет друзей. Ни одного близкого человека, который согревал бы его душу и будоражил кровь. Да, оставалась Рейчел, но для него она стала все равно что стул или стол, она была «своей» и все время рядом – как предмет мебели.

Увы, друзей у него не было. Новые ощущения стали редкостью. Его больше не трогали ни острословие, ни красота. Раньше его хоть как-то развлекали квартира в Челси, Нина Чесбро, Лотти Дин и другие. Лотти тогда была красавицей. Ему была абонирована ложа на все восемь месяцев, пока в театре шла пьеса с ее участием. Лотти, бывало, злилась на него до остервенения, посылала за ним, готовая осыпать его обвинениями, но вместо этого ехала с ним на ужин. Нина, ревнивая, склочная потаскуха, как и большинство женщин в этой стране, писала Лотти анонимные письма, а Лотти, в свою очередь, ревновала, потому что от нее он переметнулся к Мэри Энсли – жене Билла Энсли, игрока в поло.

Сцены ревности, бурные отношения, которые могли длиться день или год, но всегда заканчивались… Он дарил этим женщинам подарки, осыпал их драгоценностями, а после с омерзением узнавал, что мужья жили за их счет. Такой муж не задумываясь принимался его шантажировать, требовал финансовой сатисфакции, потому что, видите ли, третий ребенок жены – не от него.

Джулиус подустал от всего этого. Каждый раз одно и то же. В глубине души он считал, что женщинами теперь руководит не любовь, а, как и им самим, расчет. Их вздохи притворны, стоны наигранны. Бриллиантовый браслет им дороже человека.

Последней – уже больше двух лет назад – была Нитти Локала. Она быстро ему наскучила, а кроме того, все время лгала.

Увы, друзей у него не было. Званые ужины, рауты и развлечения были интересны только из-за светских красавиц. Они словно участвовали в непрекращающемся спектакле или смотре – сверкающая вереница тех, из кого можно выбирать.

Раньше ему льстило иметь в качестве спутницы жизни Рейчел, которая своим очарованием и красотой затмевала его любовниц, – рядом с ней они всегда чувствовали себя незначительными. Теперь же, в отсутствие соперниц, Рейчел стала для него просто женой, его собственностью. Она пополнела, прибавила несколько фунтов за последний год. Рейчел любила бридж. У нее было много подруг, и она жила своей жизнью. Собственно, ему никогда и не было с ней интересно.

Дочь скоро должна вернуться домой из Италии. На этой неделе или даже сегодня – он не помнил. Ей почти пятнадцать. Угловатая и неуклюжая, наверное. Он не видел ее целую вечность.

Увы, друзей у него не было. Он миллионер, у него кафе по всей Англии, работать больше не нужно. Пожалуй, можно было бы просто развлекаться круглый год. Путешествовать. Но ему не хотелось путешествовать. Увидеть других людей, города и страны? Да все они похожи. Слушать, как туземцы в Новой Гвинее бьют в барабаны? Он уже видел танцовщиц в Касбе. Если поехать в Италию, придется глазеть на картины или плавать по каналам в гондоле – да у него в Грэнби-холле картин на сотни тысяч, а в Мейденхеде – лодка с мотором.

Зимой они с Рейчел съездили на несколько недель в Монте-Карло, и там ему было скучно. Голубое небо, та же болтовня, склоки, подобострастные улыбки. Нет, все эти путешествия не стоят того, чтобы ради них расставаться с привычными вещами, менять уклад жизни. Да и что за радость путешествовать одному… Можно бы заняться лошадьми. Посоветоваться со знающими людьми, купить годовалых жеребят, завести конюшню. Нужен человек, который разделял бы его увлечение, в чем бы оно ни состояло. Вот работой можно заниматься в одиночку. Итак, ему пятьдесят, и у него есть все, о чем он когда-либо мечтал. Но наверняка же осталось еще что-то, чего он не испробовал?

Ему пятьдесят, а он скучающий, нелюдимый брюзга. Он отправился в дом на Гросвенор-сквер, чтобы поужинать и лечь спать в одиночестве. Рейчел была в Грэнби. Можно было бы поехать туда, да задержала встреча. Он уже знает, каким будет вечер: ровно в восемь подадут изысканный ужин, он переоденется, будто ждет гостей, Мун – постаревший и глухой – встанет за его стулом. Тишина, тиканье часов, прогорающие в камине угли… Он будет сидеть один с бокалом бренди и сигарой и размышлять о том, есть ли хоть что-то, ради чего стоит жить.

Ему стала ненавистной сама мысль о таком вечере, и в этом таилась угроза, вызов, это означало конец прежней жизни и начало новой. А она его страшила. Джулиус подошел к окну и посмотрел на небо. Белое облако проплыло над его головой и растаяло, словно колечко табачного дыма.

Внизу за рулем «роллс-ройса» виднелась фигурка в лиловой ливрее – Мэндер ждал его и читал вечернюю газету. Личный автомобиль внизу и белые облака в небе уже стали для Джулиуса чем-то символичным.

Он захлопнул дверь и нажал кнопку лифта. При виде хозяина Мэндер подпрыгнул от неожиданности и спрятал газету, потом распахнул дверцу и приподнял за уголок шляпу.

– Куда прикажете, сэр?

Джулиус на мгновение задумался: есть ли вообще на свете такое место, куда бы он хотел уехать? Он вдруг с какой-то нелепой досадой понял: он так богат, что достаточно одного его слова, чтобы в его распоряжении оказались все, какие угодно, поезда, пароходы, автомобили, гостиницы. Скажи он сейчас: «Мэндер, мы едем в Тимбукту» – тот возьмет под козырек и ответит: «Да, сэр».

Джулиус оглядел улицу – все тот же бесконечный поток автомобилей и пешеходов – и произнес:

– Домой, Мэндер.

Джулиус угрюмо смотрел в окно, опершись подбородком на трость. Он думал о большой библиотеке на Гросвенор-сквер с лестницами, приставленными к шкафам, и о том, что он никогда не читает эти книги. Кому они вообще нужны? Рейчел точно нет – она покупала новомодные романы. До полок дотрагивались разве что младшие горничные, когда вытирали пыль. Сам Джулиус вообще не заходил в библиотеку. Его вдруг накрыло осознание того, что вся его жизнь – сплошной фарс, все его деньги – лишь грандиозная манифестация непонятно чего. Потому что всем все равно. Никому это не интересно. Ему, Джулиусу Леви, сегодня пятьдесят, и что? Хотя, может, это действительно не так уж интересно?

– Подать машину позже, сэр?

Надо ли? Зачем?

– Сегодня нет, Мэндер.

На подносе ждут письма. Ему незачем их открывать – секретарь просмотрит и на все ответит. Работать теперь совсем не нужно. Все делает прислуга. Удивительно, что мыть руки и отправлять естественные потребности еще приходится самому. Он пересек холл, галерею и по дальнему коридору дошел до своих уединенных покоев. Его кабинет, его святилище, в котором он столько работал по ночам, потому что ему всегда не хватало времени, день пролетал слишком быстро. А теперь впервые в жизни время тянется так долго. Он помедлил, прежде чем открыть дверь, – ему показалось, что даже за звуконепроницаемыми стенами слышатся какие-то звуки. Тихая музыка? Да, опять тот зов, тот крик, переходящий в шепот. Звук флейты. Кто-то играл на флейте Поля Леви. Он приоткрыл дверь, и тут же в ушах зазвучала чистая и дерзкая нота. Однако это был не далекий загадочный всхлип душевной боли, как у отца, не шепот вечности за облаками, не робкие и бесплотные грезы, но ода жизни и любви, ослепительной красоте и отважному смеху, приключениям в горах, на море и в лесных дебрях; триумфальная песнь, первобытный зов. Джулиус заглянул в комнату и увидел ее: она стояла у окна и играла на флейте, глядя на плывущие в небе облака. Потом привстала на цыпочки, будто так музыка взлетит еще выше, нарушая, разрывая безмолвие, царящее в мрачном кабинете.

Ее вьющиеся золотистые волосы были зачесаны назад и убраны в тяжелый узел на затылке. Ножкой она весело и нетерпеливо отстукивала ритм по полу.

Она повернулась на звук открывшейся двери и улыбнулась, встретившись с ним взглядом.

Джулиус не улыбнулся в ответ; он смотрел на ее лицо, фигурку, руки, держащие флейту, золотистые волосы, охватил взглядом весь силуэт, выделяющийся на фоне окна, и неожиданно ощутил буйный восторг – доселе неизведанное чувство, резкое, как боль от ожога, и первобытное, как вкус крови. Его мозг пронзила мысль: «Я принадлежу ей, а она принадлежит мне».

Это была Габриэль.

Часть четвертая

Поздняя зрелость

(1910–1920)

Джулиус Леви заново открыл, что у него есть Габриэль, и ему казалось, что ничего более чудесного с ним в жизни не происходило.

Случившееся бодрило его и будоражило новизной ощущений. Несмотря на то что он едва ее знал, она была частью его самого, а потому, знакомясь с ней заново, он будто бы разгадывал некую тайну, столь же глубоко личную, как знание о каком-то своем недуге, не предназначенную более ни для кого ни на небе, ни на земле, заставляющую полностью, до одержимости, сосредоточиться на самом себе.

Габриэль появилась в нужный момент, как раз тогда, когда в его жизни и работе наступил застой – труды и достижения остались в прошлом, а приобретенные знания и опыт превратились в ничто.

Он исходил столько дорог, но они все как одна вели в никуда и не давали ничего. Он пресытился жизнью, как пресыщаются едой и питьем, и с годами утратил к ней вкус.

Утехи молодости остались в прошлом вместе с юношеской кипучей энергией, амбициями, жаждой труда. Все это у него было, все это он равнодушно пережил, а теперь, когда он мог отправиться, куда душа пожелает, жизнь утратила свою привлекательность – не осталось ни стремлений, ни желаний.

Он перешагнул пятидесятилетний рубеж, тело и разум его претерпевали определенные изменения – ему нужен был импульс к жизни. И вот появилась пятнадцатилетняя Габриэль, ослепительно юная, пышущая здоровьем и жизненной силой, которыми она могла поделиться с ним, потому что была частью его самого. Она станет для него отдушиной, какую мальчик находит в мечтах, а мужчина – в работе и любовнице.

Он помог ей появиться на свет, и теперь в его жизни пришло время для нее.

Эта жадная любовь к дочери возникла стремительно, подобно тому, как от спички разгорается бушующее пламя, пожирающее все вокруг, простирающее свои огненные щупальца все дальше и выше, превращаясь в пожар, который невозможно потушить. Для Джулиуса теперь не существовало никого и ничего, кроме Габриэль; ему казалось, что каким-то образом он предвидел все это, когда пятнадцать лет назад собственными руками помог ей появиться на свет.

Он наделил ее здоровьем, красотой и умом; он создал ее для своих целей.

Эта всепоглощающая одержимость застала врасплох весь дом, да и весь высший свет Лондона, подобно внезапно налетевшей грозе.

Всегда невозмутимая и уравновешенная Рейчел, чья жизнь все эти годы текла безмятежно – неблагоразумные поступки мужа никоим образом не сказались ни на ней самой, ни на их супружестве, – была несколько обеспокоена и озадачена таким переворотом в семейном укладе и тем, что теперь Габриэль всюду была на первых ролях, а ее раннее взросление всячески поощрялось.

Рейчел любила дочь спокойной и ровной любовью. Габриэль была умна, Габриэль была привлекательна, Габриэль прекрасно училась в Италии и так естественно и грациозно из своенравного шаловливого ребенка превратилась в разумную девушку с хорошими манерами. О ней высоко отзывались гувернантки и учителя. Рейчел нравилось проводить с ней каникулы, поощряя ее способности к танцам, музыке, иностранным языкам. Она рада была ее наряжать, сидеть с ней днем в гостиной. Наносить визиты, посещать музыкальные вечера. Сыграть партию в гольф на поле в Грэнби, поболтать о книгах в классной комнате, где дочь ужинала в восемь вечера, поцеловать с материнским пылом, предложить надеть платье с кружевами кофейного цвета, а не из тонкого бархата, бархат – это старомодно! И при этом с удовольствием думать о том, что через три года Габриэль начнет выходить в свет, сначала на первый бал, а затем на все танцевальные вечера сезона, и будет с искренним и наивным любопытством получать от них удовольствие, а Рейчел будет ее сопровождать и наставлять. И возможно, где-нибудь еще через годик Габриэль встретит достойного молодого человека, разумеется, своей национальности, по прошествии приличествующего срока состоится большая свадьба, и Габриэль станет счастливой хозяйкой дома и матерью.

Все эти простые и приятные мечты были омрачены неожиданным вмешательством Джулиуса – он всячески поощрял преждевременное взросление дочери, баловал ее, во всем потакал, исполнял любую прихоть.

Сперва Рейчел находила все это очень милым – Габриэль дома, и Джулиус так доволен. Снова ездит в Грэнби, хотя еще недавно жаловался, что ему там скучно. Они с Габриэль катаются верхом, разговаривают, смеются, словно закадычные друзья. Рейчел надеялась, что все это сблизит их троих и она снова станет для Джулиуса тем, кем была, – женой, другом, а не просто хозяйкой дома, нужной лишь для антуража, что радость от общения с Габриэль вновь соединит их.

Однако ничего подобного не произошло. Он вел себя как новообращенный фанатик религиозного культа. А Габриэль была уже не та нежная и наивная девушка, которую Рейчел надеялась воспитать, – за месяцы, проведенные за границей, она странным образом повзрослела. Она не была очаровательной несуразной школьницей, что краснеет по пустякам, обожает литературу и музыку и бежит к матери за советом. Не была она и угрюмым трудным подростком, вечно задумчивым, раздражительным и не признающим авторитетов. С этим Рейчел бы справилась с помощью такта и мягких уговоров. Нет, вернувшаяся домой Габриэль не нуждалась в наставничестве и не просила советов – из ребенка она превратилась в полную жизни яркую личность с мудрым взглядом, по-взрослому уверенную в себе. Ее движения были грациозны, речь правильна, а выбранные ей туалеты выгодно подчеркивали красоту ее волос и фигуры. Говорила она мягким грудным голосом взрослой женщины, смеялась, поднимала бровь, пожимала плечом и уже прибегала к уловкам и жестам, привычным для искушенных натур, причем эти качества проявлялись в ней сами собой, без какого-либо усилия, будто были частью ее характера. Это было не глупое притворство молоденькой гимназистки, но проявления доселе скрытого внутреннего «я».

Рейчел чувствовала себя уязвленной; она ничего не понимала. Какая-то часть ее существа была потрясена – Габриэль в пятнадцать лет знает больше, чем она в сорок пять, как такое возможно? Девочку воспитывали с особым тщанием, держали под неусыпным присмотром – и дома, и за границей ее всюду сопровождали гувернантки. Значит, это не приобретенное знание, а врожденное, идущее изнутри. Но еще больше расстраивало Рейчел то, что дочь казалась ей совершенной незнакомкой. Рядом с ней Рейчел ощущала себя второстепенной, бесполезной и впервые в жизни – старой.

Джулиус совсем отстранил ее от себя ради Габриэль, девочка стала его яркой спутницей, а жена оказалась ненужной, как заброшенная в угол старая ширма, как отслужившая свой срок мебель.

Рейчел смотрела на них, таких разных внешне, но так по-родному похожих: тот же смех, тот же блестящий, острый ум, те же вкусы. И один из этих людей был ее мужем, а другой – ребенком. Откуда-то изнутри к ней пришло осознание, что она лишь механизм, который был нужен для того, чтобы свести их вместе.

Оба они совершенно одинаково были до крайности эгоистичны, а поскольку хотелось им одного и того же, то и характеры их никогда не вступали в противоречие.

И как же хорошо они знали друг друга! Это было понятно по взрывам безудержного хохота, понимающим взглядам, молниеносным обменам репликами – и все это началось с того самого вечера, когда Габриэль вернулась в Англию и отец с дочерью впервые в жизни поужинали вместе наедине.

На следующий день они приехали в Грэнби. Рейчел стояла на крыльце и смотрела, как автомобиль сворачивает на подъездную дорожку. Вот Габриэль сидит, откинувшись на спинку сиденья – одну руку просунула под локоть Джулиусу, а другой посылает воздушный поцелуй матери, потом говорит что-то Джулиусу, и тот смеется. Вот они бок о бок идут к дому – Джулиус взволнован, он обращается с дочерью собственнически и бережно, будто это дитя – его драгоценный приз, и ни на секунду не отрывает от нее взгляда. Габриэль, спокойная и собранная, очень милая в небесно-голубом платье, которое так идет к ее глазам, и с новым колечком на пальце; на ее губах блуждает улыбка – такая умная и взрослая дочь!

У Рейчел мелькнуло неприятное опасение, что дочери не понравится заново обставленная комната – так подходящая для девочки: разумеется, со светло-розовыми стенами, с маленьким будуаром в тех же тонах, аккуратным письменным столом, томиками классиков в кожаных переплетах. И вот она уже поднимается туда по лестнице вслед за дочерью. Та тепло обняла ее при встрече, а теперь тараторила, излишне весело и самоуверенно расписывая, как по пути они чуть не попали в аварию. На пороге комнаты Габриэль остановилась и вопросительно подняла бровь:

– Боже мой, что это такое? Монашеская келья?

– Не говори в таком тоне, дорогая, – это звучит вульгарно, – ответила потрясенная и слегка смущенная Рейчел. – Я надеялась, что тебе будет здесь хорошо.

Габриэль тут же поцеловала ее в щеку, резковато и решительно – прямо как Джулиус. Потом бросила пальто на кровать и скинула туфли.

– Не волнуйся, мне везде хорошо. Эти псы ленивые принесут сегодня мои вещи? Хочу принять ванну и переодеться. Наверное, мне будет прислуживать Луиза?

И здесь то же высокомерие по отношению к слугам, крики, если их не оказывалось на месте, и в то же время неожиданная фамильярность в разговоре, как сейчас, когда горничная вошла в комнату.

– О Луиза, дорогуша, да ты никак располнела!

Рейчел вышла из комнаты, пробормотав что-то насчет чая, и тут же убедилась, что Джулиус ведет себя точно так же – кричит из библиотеки дворецкому, который стал совсем туг на ухо:

– Эй, негодяй ты старый, эти чертовы слуги что, совсем тебя не слушаются? Скажи кому-нибудь, чтоб принесли мне виски с содовой – мне что, нужно орать, пока я не охрипну?

– Джулиус, Джулиус, пожалуйста, не надо, не могу такое слышать, – сказала Рейчел.

Но стало еще хуже: Джулиус похлопал Муна по плечу, забыв свой гнев, рассмеялся и неожиданно перешел на доверительный тон:

– Как тебе мисс Габриэль? Не правда ли, красавица?

Мун засеменил к двери, кланяясь по дороге и стараясь не смотреть на Рейчел.

Она думала о том, что подобное поведение было бы немыслимо в ее родительском доме, в кругу Дрейфусов, и уж тем более со стороны бедного отца с его изысканными манерами. Она с неудовольствием подумала, что вовсе не радуется предстоящему ужину. Будет невыносимо, если Джулиус и Габриэль скажут что-нибудь ужасное в присутствии слуг. Возможно, не стоило предлагать Габриэль ужинать внизу.

Рейчел хотелось уединения, и после чая она до самого ужина закрылась в будуаре: ей нужно было закончить вышивку, а после она провела безмятежный час за чтением «Размышлений» Марка Аврелия[53]. Все-таки будет приятно поговорить с Габриэль о книгах и картинах. Прозвучал гонг к ужину, и Рейчел направилась в гардеробную в южном крыле. Из холла доносились голоса, смех, звонкое постукивание кия. Джулиус и Габриэль играли в бильярд.

Уже переодевшись и ожидая в библиотеке второго гонга, она вдруг подумала, что не знает, в чем выйдет к ужину Габриэль. Она перебирала в уме дочкины платья, но возможно, та купила себе какое-нибудь платьице в Италии.

Первым, как всегда в бархатном смокинге, появился Джулиус. Он был в отличном настроении и тихонько что-то напевал.

– Где Габриэль? – спросил он.

– Сейчас спустится, – ответила Рейчел с некоторым раздражением. – Ты что, ни минуты без нее не можешь?

– Нет, – искренне рассмеялся он, не уловив иронии.

И вот наконец, через три минуты после гонга, она появилась. Рейчел собиралась нахмуриться и указать ей взглядом на часы, но не могла оторвать глаз от Габриэль – ее дитя, ее дочь была невероятно хороша в черном бархатном платье и с ниткой жемчуга на шее. Золотистые, с рыжеватым отливом, волосы были зачесаны назад, открывая уши с жемчужными сережками – они не очень шли к этому наряду, да и платье доходило ей до лодыжек, из-за чего она выглядела в нем гораздо старше своего возраста, самое меньшее – лет на восемнадцать.

– О! Какая же ты красавица! Что с тобой такой делать? – воскликнул Джулиус, и Рейчел подумала, что эти слова прозвучали неуместно по отношению к ребенку.

Габриэль улыбнулась и вальяжно подошла к родителям.

У Рейчел возникло ощущение, что дочь тщательно спланировала свой выход.

– Тебе нравится, мамочка? – спросила она. – Думаю, талия должна быть чуть выше и в бедрах надо бы чуть поуже.

– Ты выглядишь очень мило, дорогая, – ответила Рейчел. – Но тебе еще слишком рано такое носить. Если укоротить платье на несколько дюймов и сделать бархатную ленту вокруг…

– Чушь! – грубо оборвал ее Джулиус. – Нет ничего такого, что Габриэль рано носить. Она выглядит именно так, как надо. Я бы ни на йоту ничего не менял. Она не ребенок.

– Ей всего пятнадцать, – возразила Рейчел.

– Моя дорогая, – сказал Джулиус. – В Алжире у девушек в пятнадцать лет уже перебывало с полдюжины мужчин.

Рейчел ничего не ответила. Как вульгарно со стороны Джулиуса так говорить. Но Габриэль даже не покраснела.

– Пойдемте ужинать, – позвала Рейчел. – Мы и так на пятнадцать минут опоздали.

К ее облегчению, из-за слуг большинство разговоров за столом велось на французском. То, что Габриэль так легко на нем разговаривает, было несказанной радостью для Джулиуса. Они говорили так быстро, что Рейчел трудно было поспевать за ними, хотя она всегда считала себя образованной женщиной.

К тому же то был не академический французский язык, а нечто похожее на просторечие.

– Оставьте французский хоть на минутку, – взмолилась Рейчел. – Вы мне слова вставить не даете. Расскажи еще об Италии, Габриэль. Как тебе галерея Уффици во Флоренции? Видела прекрасные работы Фра Анжелико?

– Не люблю примитивистов, – ответила Габриэль. – Какие-то плоские и слишком холодные. Флорентийцы мне вообще не понравились. Для меня самое важное – обилие цвета, чтобы плоть действительно была похожа на плоть и картина казалась живой. Тициан, Корреджо и еще один художник – у него такие сочные оттенки алого. Не помню имя, а, Джорджоне.

– Понятно. Надо будет перечитать «Историю искусств», когда вернемся в город. И в Национальную галерею вместе сходим. А как тебе Форум? Прекрасен?

– Рим мне понравился, – ответила Габриэль. – Кстати, я там это платье и купила. А Форум… Даже не знаю, мертвое искусство меня не интересует. Его изучение кажется мне бесполезным. Разумеется, мы не пропустили ни одной церкви и ни одной галереи… Синьорина бы не позволила. Но когда говорят «Рим», я вспоминаю не собор Святого Петра, не картины Рафаэля и не Колизей, а безумную карнавальную ночь перед постом[54]. Я подружилась с девушкой-итальянкой по имени Мария; мы сбежали от синьорины и смешались с толпой. Разумеется, мы были в масках и все время держались друг друга. Я никогда в жизни не пила, а тут будто бы опьянела. Представь: тысячи людей хором поют и кричат, воздух наполнен теплым, густым запахом цветов, вина, возбужденных тел. А ночь такая темная, небо похоже на черный бархат, только факелы пылают желтым огнем над толпой. Из окна высунулась девушка с черными, как спелые ягоды терна, глазами. Она бросила алый цветок мужчине внизу, тот рассмеялся и полез к ней наверх, а потом они закрыли окно. Очень хорошо понимаю, что они чувствовали.

На несколько мгновений за столом воцарилась тишина, а потом Рейчел с напускным оживлением воскликнула:

– Надо же!

А сама при этом думала, понимает ли дочь, о чем рассуждает. Весь ее рассказ звучал несколько странно, но Джулиус смотрел на Габриэль поверх бокала так, будто хорошо понимал, о чем она говорит.

– Самое лучшее в Италии – Венеция, – продолжала Габриэль. – Только мы туда попали не в сезон. Давай как-нибудь поедем туда, папа́. Тебе очень понравится в Венеции.

От Рейчел не ускользнуло то, что дочь обращается к отцу, как к ровне.

– Да, обязательно надо съездить, – согласился Джулиус. – В Венецию и еще на Греческие острова, на побережье Далмации, в Центральную Европу и на Средиземное море, – пожалуй, надо запланировать поездку на юг этой осенью и зимой. Что скажешь?

– Джулиус, дорогой, не забивай ей голову всей этой чепухой, – вставила Рейчел. – Габриэль сможет все это увидеть после того, как выйдет в свет, к тому же ее образование еще не закончено. Я подумываю о Париже на год с сентября.

– Я сам покажу ей Париж, – засмеялся Джулиус. – Ей там очень понравится, уверяю тебя.

– А будет здорово, если папа́ сам завершит мое образование, – сказала Габриэль, подняв брови.

Они оба рассмеялись заговорщицким смехом.

– Не глупи, Джулиус, – сказала Рейчел резко, расстроенная тем, что пришла в раздражение. – Габриэль еще учиться по меньшей мере два года.

На этот раз Джулиус не засмеялся; он смотрел на жену, сузив глаза и поджав губы.

– Это мое дело, – бросил он, постукивая пальцами по столу. – Я решил, что Габриэль получила образование, которое ей необходимо. До этого момента ею занималась ты, теперь она – моя. И не спорь, я лучше знаю.

Чтобы не потерять самообладания, Рейчел стиснула руки, до боли впившись ногтями в ладони. По тону Джулиуса было понятно, что решение окончательное. Теперь он совсем избалует Габриэль, и они станут посмешищем для всех друзей. Девочка получит такое воспитание! Затем негодование Рейчел резко утихло. Она так расстроилась, что у нее не было сил спорить. А еще эта головная боль, приближение которой она чувствовала весь день. Ни Джулиус, ни Габриэль, конечно, не будут возражать, если она рано ляжет спать. Им все равно, она им не нужна, им с ней скучно, она портит им все веселье.

Рейчел встала со стула и произнесла надтреснутым голосом:

– Я пойду наверх, голова раскалывается.

Но они не слушали, уже забыв о ее существовании. Джулиус потянулся через стол к руке Габриэль.

– Посмотри, какие у тебя пальцы, – сказал он. – Все же удивительная вещь эта наследственность. У тебя руки, как у моего отца. Но во всем остальном ты – Блансар до мозга костей!

Последующие три года Джулиус Леви с упоением предавался расточительности. Несмотря на свое богатство, прежде он никогда не ощущал того удовольствия, которое приходит от бездумного потакания своим прихотям. Они с Рейчел жили богато, можно даже сказать – в роскоши. Джулиус был миллионером и не собирался жить по-другому – зависть окружающих доставляла ему злорадное удовольствие.

Открыв же для себя заново, что у него есть дочь, он полностью отбросил инстинкт накопительства, который сидел в нем с юности; если бы Габриэль вздумалось разжечь огонь в камине тысячефунтовой банкнотой, он бы и тогда не стал возражать – лишь бы дочери было весело.

В ту первую осень она высказала желание выезжать на охоту, так что «гран-тур»[55], естественно, отложили. Был куплен дом в Лестершире[56], где в конюшне было с десяток лошадей на выбор. Иногда Джулиус сопровождал Рейчел верхом, иногда ехал за ней на автомобиле. В ту зиму семейство Леви почти постоянно жило в Мелтоне, а Джулиус выезжал в Лондон только по особо срочным делам.

Весной, с открытием сезона скачек, у Габриэль возникло настоятельное желание завести лошадей, о чем она тут же твердо заявила отцу:

– Папа́, нам нужно заняться этим серьезно. Лучший тренер, лучшие жокеи, лучшие лошади. А иначе будет не так весело. Ты же придумаешь что-нибудь, да, папа́?

И Джулиус, боясь, что Габриэль заскучает, тут же выкупил всю конюшню герцога Сторбро, чей наследник страдал слабоумием и находился под постоянным присмотром особой сиделки.

– Ваш сын не отличит зад лошади от головы, – заявил герцогу Джулиус. – Так что можете продать мне всю конюшню, закрыть поместье и прокутить полученные деньги в Монте-Карло.

Герцог с радостью согласился.

Так была основана знаменитая конюшня «Леви», цвета которой вскоре знал каждый любитель конных бегов в Англии. Джулиус Леви не был бы самим собой, если бы медленно прокладывал себе путь к вершине, а не ворвался бы стремительно на небосклон конного спорта и не стал бы владельцем огромной конюшни, как и обещал дочери.

Теперь у них был еще дом в Ньюмаркете[57], чтобы Габриэль могла смотреть забеги хоть с шести утра. Первые полтора года она с ума сходила по лошадям, постоянно говорила о них, мечтала о них, жила ими, передавая какую-то часть своего энтузиазма и Джулиусу, пробуждая в нем отчаянный интерес к занятию, в котором он вынужден был участвовать не по собственному желанию, а только ради того, чтобы видеть под козырьком фетровой жокейской шапочки глаза Габриэль, сосредоточенно вглядывающейся в бегущих вдалеке лошадей. Она учащенно дышала, сжав зубы, а он смотрел на ее стройную длинную ногу, прижатую к лошадиному боку, и изящные руки, вцепившиеся в поводья.

– Ты же тоже чувствуешь, да, папа́? – говорила она, наклоняясь к нему и кладя руку ему на плечо. – Ты ведь не притворяешься? Тебя тоже все это захватывает, как и меня? У нас все должно быть одинаково, ты должен вместе со мной вникать во все дела. Ах, я никогда в жизни так не волновалась! Слышишь топот? Ровно через полминуты они покажутся из-за той насыпи. Вон, вон они! Какая мощь! Ага, как я и думала, лидирует Олененок – он всегда летит как дьявол, но такой прыти я даже от него не ожидала. А Фоллоу Ми[58] почему на два с половиной корпуса отстает? Это же испытания, а не разминка! Да что этот дурачок творит? Зачем Фоллоу Ми прижимается к краю? Олененок устал – он хорош в коротких забегах. Фоллоу Ми вдвое его выносливее, но Олененок за пять фурлонгов[59] обставляет всех остальных. А у того рыжего малыша во втором ряду красивая голова, да? Но нервный, слишком непредсказуемый, чтоб на него ставить. Надо от него потомство получить – там один внешний вид стоит целое состояние.

Габриэль тараторила без умолку, не дожидаясь ответа, а Джулиус, стоя вплотную к ней, поглаживал шею лошади и думал лишь о том, что утро прохладное и свежее, над вереском плывет туманная дымка, какая бывает в начале лета, где-то рядом жужжит пчела. Ему мало было дела до того, что Фоллоу Ми выносливее Олененка; ему просто нравилось ощущать ладонью теплое дыхание лошади, нравился запах лошадиного пота и кожаного седла, утреннее солнце, воздух и то, что рядом Габриэль – веселая, пышущая здоровьем и энергией, которой хватило бы на пятьдесят скаковых лошадей.

Рейчел, разбиравшаяся в лошадях не лучше слабоумного сына герцога, не принимала участия в сумасбродствах мужа и дочери. Иногда она заставляла себя присутствовать на скачках и только из гордости появлялась в Мелтоне во время охотничьего сезона – и то и другое давалось ей немалыми усилиями. Она не любила сборища охотников и любителей скачек – эти люди казались ей филистерами и существами чуждой ей расы; они ничего не знали о ее любимой музыке, не читали книг и были равнодушны к живописи. А все перечисленное составляло важнейшую часть жизни Рейчел. Ее глубоко расстраивало то, что Габриэль лишь пожимала плечами, глядя на произведения искусства, но в то же время каким-то внутренним чутьем определяла их ценность, неизменно отличая хорошее от посредственного. С губ ее всегда готов был сорваться вопрос: «Сколько это стоит?» К искусству она не питала ни любви, ни восхищения. Впрочем, ей каким-то сверхъестественным образом передался талант Поля Леви: она научилась, причем без преподавателей, играть на флейте так, будто это умение было у нее в крови. Рейчел не выносила ее игры. Для нее эта флейта стала неким воплощением зла. Рейчел уходила в другой конец дома и закрывалась в своей комнате. Будучи необычайно музыкальной, как и все в семействе Дрейфус, она считала флейту олицетворением совершенной чистоты, инструментом, который рождает звуки одновременно пронзительно сладостные и сдержанные, каким-то чудным образом напоминая мальчишеский не сломавшийся голос.

Когда же флейту подносила к губам Габриэль, звучало нечто похожее на клич – зов земли, манящий, насмешливый шепот, подобный голосу ночной птицы в чаще; в нем повторялась одна и та же нота – вначале звучащая как легкое дуновение, она постепенно приобретала рваный синкопический ритм, с исступленной настойчивостью проникая в мозг. Этот дикий, причудливый, столь неподходящий флейте мотив напоминал страшный звериный рев джунглей.

Когда Рейчел слушала эти звуки, ей казалось, что кто-то непрестанно и бессмысленно колотит палкой в барабан, а поскольку нервы у нее и так были на пределе, она выговаривала Габриэль:

– Ради всего святого, только не этот ужас опять. Неужели не можешь сыграть что-нибудь мелодичное?

Но Габриэль лишь смеялась, потому что был еще Джулиус. Он лежал на кушетке, закинув ноги на каминную полку и положив руки под голову. Сумасшедший, отрывистый ритм действовал на него так же, как оставшаяся далеко в прошлом музыка Алжира – загадочная и живая.

– Ты играешь на флейте так, как играл бы мой отец, продай он душу дьяволу, – сказал он однажды дочери.

Габриэль улыбнулась, ножкой отбивая ритм по полу.

– А это тогда что? – спросила она и, взяв дыхание, извлекла из флейты мотив, который повисал в воздухе напряженной неизвестностью, бежал по нехоженой горной тропе, медленно поднимаясь все выше и выше, подбираясь к невидимым пределам, парил в воздухе, словно безжалостная хищная птица, – и растворялся в ослепительном блеске солнца.

Джулиус слушал с закрытыми глазами, эти звуки напоминали песню, которую пел ему в детстве отец, его тихий голос, открывавший ворота в заветный город, что лежал в зачарованной стране за белыми облаками – печально красивой стране несбыточных грез. Здесь же все было по-другому: стремительное падение, погружение в недра таинственной земли, неистовое биение сердца, потрепанные и обожженные крылья, и новый город открывался Джулиусу сам – его встречали манящие взгляды, протянутые в мольбе руки, причудливое смешение красок и запахов, буря восторга.

– Тебе нравится, папа́?

Джулиус вздрогнул, как от внезапного пробуждения, и снова оказался в комнате. Рядом с ним была Габриэль – спокойная и невозмутимая. Он же чувствовал какую-то неудовлетворенность и разбитость, во рту стоял странный привкус, в душе бродили нечистые мысли, а в теле – постыдные желания.

– Странное ты создание, – произнес он, всматриваясь в ее лицо. – Ты вообще испытываешь какие-нибудь чувства? Любишь ли ты мать? А меня? Кто тебе дорог?

– Не знаю, – отозвалась она беспечно, кладя флейту на стол. – Я люблю что-нибудь делать.

– Ты не всегда будешь такой, – возразил он. – Когда-нибудь обязательно почувствуешь. Ты еще во многом дитя. Все это: флейта, охота, скачки, автомобили – для тебя лишь игра, так ведь?

Она пожала плечами.

– Мы мыслим одинаково, и нам нравится одно и то же, – сказал Джулиус. – Мы почти всегда вместе. Но ты не впускаешь меня к себе в душу. Отчего? Оттого, что ты еще дитя?

Она нахмурилась и принялась водить пальцем по столу.

– Я не знаю.

Джулиус встал и нервно заходил по комнате.

– Ты бы сказала мне, если бы была несчастлива?

– Думаю, да.

– И ты знаешь, что я готов дать тебе все, что ты попросишь?

– Да.

– Иногда ты кажешься такой взрослой и на удивление мудрой. О чем ты обычно размышляешь?

– Я редко размышляю, – сообщила Габриэль. – Так что удивляться нечему.

– Ты ужасно живая, и в то же время в тебе есть нечто нечеловеческое, – сказал он, мрачно глядя в окно. – Сам я не такой. Почему же ты такая?

– Не придирайся, – сказала она. – Я такая, какая есть. Нечеловеческое во мне – твоя вина, ты меня создал.

– Что ж, верно, – ответил Джулиус. – Иногда я думаю, что надо было предоставить все судьбе. А ведь если бы я тебе не помог, ты бы родилась мертвой.

– Не говори глупости, – сказала Габриэль. – Нам же весело вместе, разве нет? – Она взяла его за руку и стиснула ее так, что перстень впился Джулиусу в кожу и он охнул от боли. – Мне нравятся твои руки. Они у тебя такие красивые.

Габриэль выпустила его ладонь и отошла, что-то напевая себе под нос.

– Вот об этом я и говорю. Это ребячество или ты специально так себя ведешь?

– Не понимаю, о чем ты.

– Чертова лгунья.

Минут пять они молчали. За окном темнело. Он едва различал черты ее лица. Огонь в камине полыхнул, дрожащие языки пламени осветили их лица.

– Прости, – резко сказал он. – Не сердись.

Она подошла сзади и ущипнула его за шею.

– А я и не сержусь.

– Просто ты еще дитя и так выражаешь радость? – спросил он.

– Да, наверное.

– Но ты ведь скажешь мне, когда начнешь что-то чувствовать? Придешь ко мне и скажешь?

– Ты и так поймешь, – ответила она.

Они рассмеялись, и она протянула к нему руку.

В коридоре раздались шаги.

– Это мама, – тихо сказала Габриэль.

Она резко отодвинулась от огня и включила свет. Джулиус принялся разглядывать обложку какого-то журнала, что-то насвистывая и поглаживая уши спаниеля, проснувшегося от яркого света.

– А почему ты думаешь, что Лорелею никто не обгонит завтра в Эпсоме[60] в два тридцать? – спросил он и осекся, изобразив удивление: – Привет, Рейч.

Как и следовало ожидать, интерес Габриэль к скачкам, который возник внезапно и перерос в дорогостоящее пристрастие, так же резко увял и готов был вот-вот лопнуть, как мыльный пузырь. Нет, страстное увлечение лошадьми по-прежнему составляло часть ее натуры, но сами скачки больше не пробуждали в ней азарта; чувство новизны пропало. Она довела себя до пресыщения, быстро и без остатка отдавшись этому занятию.

Габриэль хотелось чего-то нового, и следующим ее капризом стал парусный спорт.

– Папа́, я твердо решила: нам и на море надо быть первыми. Никаких полумер и мелких озер Норфолка; начнем с самого лучшего и сразу на самом высоком уровне. Почему бы не снять дом в Каусе[61] на лето? Ничего страшного, если я пропущу сезон в Эпсоме и Аскоте. Хочу научиться ходить под парусом, брать уроки у самого лучшего шкипера. Подойди к этому делу основательно, папа́. Начни сейчас же. Тебе придется поднять свои связи, чтоб вступить в нужные яхт-клубы, но с твоими-то деньгами это не должно представлять сложностей. Давай наделаем шуму!

И Джулиус Леви сделал так, как она сказала.

Новое увлечение дочери шокировало Рейчел ничуть не меньше, чем прежнее, – она еле-еле привыкла к нескончаемым беговым и охотничьим сезонам, домам в Ньюмаркете и Мелтоне и к обществу людей, интересующихся исключительно лошадьми.

– Что? Теперь, кроме охоты и скачек, еще и яхты? – протестовала она. – У тебя же не хватит на все времени.

– Мама, не говори ерунды. Под парусом ходят только с мая по сентябрь, – ответила дочь. – Летом же не охотятся, а на скачки я пока не буду ездить. Надо же чем-то заняться. Да и вообще, парусный спорт – самый азартный.

– Джулиус, мы до нелепости расточительны, – не унималась Рейчел. – Раньше мы ничем таким не занимались. Над нами смеются, мы перешли все границы. Эта… эта демонстрация роскоши почти вульгарна.

Джулиус побагровел от гнева.

– Да что за чепуху ты несешь! – закричал он. – Кто это над нами смеется? Зачем кому-то смеяться? Я что, хуже других, что ли? Да я намного лучше, черт побери! Я могу все яхт-клубы вместе со всеми любителями скачек скупить, если захочу. Расточительность? Это мои деньги, так? Бог видит, как я работал и трудился. Намного больше и тяжелее, чем любой из этих толстолобых англичан.

– Не кричи, пожалуйста, – устало сказала Рейчел. – Не хочу с тобой спорить. Просто я замечаю то, чего не видишь ты, вот и все.

– И что это ты замечаешь?

– Когда Габриэль была малышкой, мы очень счастливо жили без всей этой суеты и позерства. Мы были хорошо обеспечены, нас окружали интересные люди, мы устраивали такие хорошие приемы. Во всем этом было некое достоинство. А теперь ты все это разрушаешь.

– Достоинство? Вот уж не тебе говорить. Достойно ли поступил твой отец, вышибив себе мозги, после того как сам погубил свою жизнь?

– Не нужно так говорить, Джулиус, это очень жестоко. – Рейчел отвернулась от него, побледневшая, с дрожащими губами.

– Да не будь ты мокрой курицей, Рейчел, – рассмеялся Джулиус. – Я же к тебе не лезу. Ходи на свои концерты, читай себе книжки и веди заумные разговоры с теми, кого считаешь себе ровней. Предоставь нам с Габриэль заниматься тем, чем нам нравится. Мы разные!

Уже взявшись за ручку двери, Рейчел обернулась.

– Ты не представляешь, какую огромную ошибку совершаешь, – произнесла она медленно. – Габриэль всего семнадцать. К двадцати одному году она перепробует все. И что за жизнь ждет ее потом? Ты об этом подумал?

Джулиус пожал плечами:

– Когда мне был двадцать один, я жил впроголодь на чердаке и работал по пятнадцать часов кряду подмастерьем у пекаря. Пусть у моей дочери будет все, что она пожелает.

Какое-то время оба молчали.

– Иногда мне становится так жаль вас обоих, – наконец сказала Рейчел.

Она замялась, будто хотела что-то добавить, но потом вышла из комнаты.

Джулиус зевнул и потянулся:

– Да что с ней такое?

– Ревнует. – Габриэль тихо рассмеялась и взяла сигарету.

– Ты так считаешь? – Джулиус сел на кушетке. – О черт, вот дела, а?

Эта мысль его взволновала. Он отодвинул портсигар от Габриэль:

– Не кури.

– Почему?

– Тебе еще нет восемнадцати.

– Не говори глупости, – огрызнулась Габриэль. – Я буду делать то, что хочу. – И она зажгла сигарету.

– Ты же никогда не курила, – сказал он. – С чего вдруг начала?

– Захотелось. – Прищурившись, она выпустила дым ему в лицо.

– Если купим яхту, то пойдем в круиз по Средиземному морю? – предложил Джулиус. – Сначала до Сицилии, потом вверх по Адриатике, покажешь мне Венецию.

– Да, когда-нибудь.

– А разве не этим летом?

– Нет, я хочу на регату в Каус.

– Можно пойти в круиз зимой.

– Зимой я буду охотиться, как обычно.

– Следующим летом?

– Ну что ты заладил, слушать невозможно! – Габриэль сердито вскочила. – Я поеду с тобой, когда захочу, и никак не раньше.

Он внутренне вспыхнул от злости:

– Ну что ты за стерва!

Она не обратила внимания на его слова – читала про яхты в газете.

– Кстати, я заглянул в «Картье» вчера, выбрал тебе браслет, – сказал Джулиус. – Витой, два ряда бриллиантов. Велел переделать застежку – простовата для такой вещицы.

– Спасибо, – отозвалась Габриэль и продолжила читать газету.

Может, ей надоели браслеты? Надо было выбрать ожерелье? Джулиус мысленно отметил, что утром надо будет заказать ожерелье. Он налил себе выпить и угрюмо ждал, пока Габриэль снова соизволит поболтать с ним по-дружески.

Пять месяцев занятий пролетели для Габриэль, как один миг. Она предалась новому увлечению столь же самозабвенно и с тем же жаром, с которым прежде занималась верховой ездой. Здесь тоже было соперничество, но иного рода – вот изящная яхта кренится в ложбине волн, упруго гнется высокая мачта, ветер со свистом раздувает огромное полотнище паруса, вода бурлит у самых лееров, стучит штурвал.

Габриэль обучал шкипер с реки Клайд[62] – один из лучших в своем деле. Джулиус не пожалел денег на хорошего учителя. Судно – новехонькая шестиметровая яхта – сошло с верфи в этом же году и по предложению Джулиуса было названо «Адьё Сажес»[63].

Следующей была куплена круизная яхта, шхуна водоизмещением почти двести тон – олицетворение удали и расточительства. Это было роскошное белоснежное судно с золотыми вензелями, отделкой из полированной латуни и гладкой палубой, наводящей на мысли о бальном паркете. Шхуну назвали «Странница». Она курсировала только между Саутгемптоном[64] и Каусом. В то первое лето отец и дочь Леви плавали на ней всего раз пять или шесть – Габриэль невозможно было оторвать от «Адьё Сажес». Она гоняла как сумасшедшая, проводя дни напролет за штурвалом. Клайд, шкипер, стоял у нее за спиной, а Джулиус обычно был пассажиром.

Скрючившись в тесной рубке с наклонной крышей, Джулиус раздумывал, безопасны ли вообще их плавания. У Габриэль было сосредоточенно-хмурое выражение лица, она кусала губу, ветер развевал ее золотистые волосы. При мысли о том, что яхта может утонуть, Джулиуса охватил ужас – он провел с Габриэль всего каких-то два года. Прожив с ней бок о бок эти два года, он так и не узнал ее по-настоящему: она вела себя замкнуто и во многом оставалась для него незнакомкой. Сначала эта страсть к верховой езде, а теперь к яхтам. С волнующим душу любопытством он гадал, чему же дальше безрассудно отдастся ее непокорная душа, куда направит она свою кипучую энергию. Быть может, под этой внешней жизнерадостностью скрываются и глубокие чувства, и способность испытывать исступленный восторг?

Джулиуса бесконечно радовало то, что он может участвовать во всех затеях дочери наравне с ней, что здоровьем и бодростью он не уступает ей, что он не чувствует свои пятьдесят с небольшим лет. Может, он был недостаточно дальновиден и слишком поздно женился? И состарился прежде, чем она достаточно повзрослела, чтобы им было легко друг с другом? Рейчел была представительной супругой и долгие годы создавала желаемый антураж, но ее время прошло. Габриэль станет хорошей хозяйкой дома, когда начнет выходить в свет на будущий год. И еще она взрослая не по годам.

Рейчел теперь прибавила в весе и все больше напоминала свою мать; в ней было нечто основательное, раз и навсегда устоявшееся, как у всех Дрейфусов. Она не сможет меняться и идти в ногу со временем, она застряла в начале Эдвардианской эпохи[65]. Джулиуса раздражало вечно печальное и всем недовольное выражение лица Рейчел, и он старался видеться с ней как можно реже. Хорошо, что она жила в основном в Грэнби и на Гросвенор-сквер. Он был с ней доброжелателен, но не более того; между ними почти не осталось ни дружеских чувств, ни душевной близости.

Время от времени Рейчел присоединялась к мужу и дочери, но только из гордости. Ей была невыносима мысль, что друзья станут ее жалеть. Она чувствовала, что про них – Джулиуса, Габриэль и ее саму – уже судачат с пренебрежением, что ее называют покинутой женой, что она стала предметом домыслов и нездорового любопытства. А чего стоят эти нелепые слухи о разводе, которые распространяются людьми, чьи интересы не простираются дальше заголовков желтых газет.

Ей было ненавистно подобное внимание общества, недостойный и низменный интерес к чужой жизни.

Посему время от времени она появлялась на борту «Странницы» и в Каусе, а осенью – в Мелтоне, надевала маску вежливого спокойствия, угодную Габриэль, Джулиусу и их друзьям, в душе понимая, что ее присутствие – пустая формальность и что все они смеются за ее спиной.

Она тоже гадала, каким будет следующее увлечение Габриэль, с горьким упорством ждала, что восемнадцатилетняя девушка одумается, обуздает свой бурный, авантюрный нрав, влюбится и растворится в возлюбленном. Только тогда к ней вернется благоразумие и она будет вести себя соответственно возрасту; она станет чьей-то женой, да пусть даже любовницей, наконец заживет собственной жизнью и будет ею осознанно управлять. Такой мужчина, кем бы он ни был, стал бы настоящим спасением. Тогда Джулиус поймет, как глупо он себя вел все эти годы, примет свой возраст и седину, вернется к Рейчел, Грэнби и их совместным интересам и они бок о бок войдут в спокойную пору своей жизни.

Итак, Рейчел, будто осужденный, ожидающий решения своей участи, занималась розами в Грэнби, читала Шопенгауэра, гладила свою любимую собачку и прислушивалась к какой-то боли в боку, которая иногда была воображаемой, а иногда реальной.

Сезон завершился в конце сентября, и яхты встали на прикол до весны.

Габриэль не терпелось перебраться в Мелтон. Там, само собой, будет папа́ и полный дом гостей. А вот матери не надо. Та на все взирала с неодобрением, и в ее присутствии в доме воцарялось уныние. Она все время говорила только о книгах и музыке, выставляя себя на посмешище перед охотниками. При ней все вели себя скованно. Папá начинал дуться, молча злился, как мальчишка, и становился совершенно несговорчивым. Ему все время казалось, что Рейчел подслушивает у дверей и подглядывает в замочную скважину.

– Ну и пусть подслушивает! – рассердилась Габриэль, когда он как-то раз тихонько подошел к двери и распахнул ее, надеясь застать Рейчел врасплох, но там, разумеется, никого не было.

– Не сходи с ума! – сказала Габриэль.

Джулиус нервно взъерошил себе волосы и бросил ей, теряя самообладание:

– Все, не могу так больше, уезжаю в Лондон.

Он выбежал из комнаты и прокричал слугам, чтобы Мэндер подал автомобиль.

Габриэль пожала плечами и зажгла сигарету. Что ж, если ему нравится вести себя как преступник, убегающий от правосудия, ради бога. Через несколько часов отправит телеграмму откуда-нибудь с дороги, потом еще одну из Лондона и позвонит еще до завтрака.

– Скоро приеду! – Его голос где-то далеко на линии казался слабым и измученным. – Не могу больше.

– Ладно, – ответила Габриэль.

– До обеда съезжу в Сити, посмотрю, как там дела, потом вернусь. Спала?

– Мертвым сном, как обычно.

– Везет тебе. Что-нибудь надо?

– Нет.

– Заскочу в «Картье», гляну, есть ли что-нибудь симпатичное.

– Да не надо.

– Но я хочу. Мне самому любопытно. В городе ужасно холодно. Хочешь еще шубу? Ты что-то говорила про шиншиллу на днях. Алло! Слышишь меня? Не клади трубку.

– Мне надо на конюшню, не хочу опаздывать. Пока.

Она повесила трубку, посмеиваясь про себя. Вот сумасшедший! Хорошо, что он вернется. Проходя через холл, она увидела мать. Та стояла у дверей столовой и делала вид, что просматривает утреннюю прессу.

– Отец звонил? – спросила Рейчел, поднимая взгляд от газеты.

– Да, ему в городе надоело.

– Меня не просил к телефону?

– Нет, торопился.

– Что ж он такой неугомонный? Все время меняет планы, никак не подстроишься. Вчера умчался, ничего не сказав.

– Я бы на твоем месте не беспокоилась, – небрежно бросила Габриэль. – Он всегда такой. Я просто не имею его в виду, когда строю планы, вот и все.

Она щелкнула хлыстом по сапогу и вышла в холл, свистом подзывая собак.

Так типично для матери – страдать и делать вид, что распорядок в доме нарушен. Как будто что-то случится, если не сесть за стол вовремя или гостей будет больше, чем ожидалось, и это создаст неудобства слугам. Им же платят за работу. Габриэль ужасно не нравилось, когда мать начинала заниматься домом в Мелтоне, она считала его своей вотчиной и своим хозяйством. Зачем она вообще притащилась в Мелтон? Ей же тут явно не нравится. Все было так хорошо, когда тут были только они с папа́. Ну и еще гости.

Габриэль испытала огромное облегчение, когда у матери разболелся бок и она, встревожившись, объявила, что срочно возвращается на Гросвенор-сквер полечиться. Все это время Габриэль казалось, что она живет под каким-то гнетом, не может дышать и вести себя свободно.

Рейчел видела, что муж и дочь испытывают явное облегчение от ее отъезда. Она стояла на крыльце, чемоданы уже сложили в автомобиль, горничная суетилась вокруг с меховым пледом и собачкой, и Рейчел чувствовала себя так, будто она нежеланная гостья, которую хотят поскорее выпроводить. Гостья в собственном доме! А хозяйка – Габриэль: с непокрытой головой, раскованная, отдающая за нее приказы водителю:

– Цветы сзади поломаются, Мэндер. Положи их на переднее сиденье. Аккуратнее…

И рядом с ней чересчур оживленный Джулиус.

– Ладно, Рейч, поспокойней там, в Лондоне, – напутствовал он ее больше для вида. – Не переутомляйся. Пусть доктор займется тобой основательно, а станет чепуху городить, не слушай. До свидания, дорогая.

– До свидания.

Дежурный поцелуй, сначала от Джулиуса, потом от Габриэль, изнурительное усаживание в машину со всеми этими пледами и накидками, собачкой и грелкой. Горничная рядом с шофером на переднем сиденье.

– До свидания.

Рейчел натянуто улыбнулась мужу и дочери через стекло, помахала рукой, машина тронулась с места. Рейчел оглянулась, но они уже направлялись к дому, сразу же забыв о ней. Габриэль обнимала отца за плечи, а он подзывал собак. У них впереди был целый день, в котором ей не нашлось места.

Что бы случилось, постучи она сейчас в стеклянную перегородку и вели Мэндеру возвращаться, потому что передумала? Увы, у нее не хватило смелости. Пока автомобиль выезжал из ворот и выруливал на главную дорогу, Рейчел размышляла о том, что ехать в Лондон – долго и утомительно, что всю дорогу она будет видеть перед собой две прямые спины: горничной и шофера, и ее единственное утешение – грелка, которая хоть немного облегчает боль в боку, и теплое тельце собачки, согревающее ее колени.

А Джулиусу и Габриэль казалось, что они снова могут дышать полной грудью, что коридор стал шире и просторнее и дом снова полностью принадлежит им. Даже гончие радовались: подпрыгивали, виляли хвостами и громко лаяли на Джулиуса, который замахивался на них тростью.

На бледном небе сияло солнце. Ночью прошел дождь. Тонкий ледок, из-за которого целую неделю никто не охотился, растаял, и дорожки покрылись грязной кашицей из земли и щебенки.

– Если постоит такая погода, завтра можно будет охотиться, – сказала Габриэль. – Пойдем в конюшню.

Они завернули за угол дома, шагая нога в ногу, держась за руки и напевая хором:

Он мои черные глаза

Украсил синевою,

И все за поцелуй один

Вчера с его женою[66].

Зима прошла, и наступила весна, но Габриэль не скучала ни минуты, все свое время проводя в седле. Потом подошел к концу очередной охотничий сезон, пришла пора попрощаться с Мелтоном и отправляться на юг, в Ньюмаркет – с наступлением апреля начался сезон скачек, в частности весенние скачки в Эпсоме. Сначала жеребец по кличке Гэйлорд довел Габриэль до бешенства тем, что не взял Кубок Сити и пригородов[67], но вскоре к ней вернулось хорошее настроение, потому что на следующей неделе в Ньюмаркете Фоллоу Ми подтвердил свою исключительную выносливость.

Потом наступил май, и Габриэль провела все лето на острове[68], выехав с него лишь дважды: в первый раз на «Эпсомское дерби» и неделю скачек в Аскоте в июне, а второй – в Гудвуд. А все остальное время она проводила за штурвалом «Адьё Сажес» или нежилась в шезлонге на роскошной палубе «Странницы», под звуки граммофона и в окружении молодых людей.

То ли потому, что лето тысяча девятьсот тринадцатого года выдалось необычайно ненастным – весь июль и август бушевали дожди и шторма, и выйти под парусом удалось считаные разы, то ли из-за самой атмосферы в Каусе и того, что Габриэль наскучило жить у моря, она стала терять интерес и к регатам, и к скачкам, да и разговоры одни и те же ей надоели.

Что проку в «Адьё Сажес», если из-за штормового ветра нельзя кататься, или еще хуже – непрерывно моросит дождь и волн совсем нет, отчего хождение под парусом превращается в наискучнейшее занятие?

Во время дождя остров терял всю свою привлекательность, заняться было нечем. А в Лондон ехать было бы глупостью, потому что в это время года он словно вымирал.

Грэнби? Там мать. Снова больна – теперь с ней постоянно жила сиделка. Никто точно не знал, что это за болезнь. Габриэль вдруг подумалось, что жизнь матери стала на удивление пустой, у нее не осталось интересов. Как странно. Наверное, это возраст. Хотя папа́ на несколько лет старше матери, а его жизнь никто не назовет скучной, он полон энтузиазма и кипучей энергии. Все остальные мужчины, особенно молодые, на его фоне кажутся глупыми желторотыми птенцами. Папа́ тоже молод, но по-другому. В нем был какой-то неуловимый, загадочный шарм.

Может быть, ей все время скучно еще и потому, что этим летом папа́ проводил много времени в Лондоне? Он снова играл на бирже и получал от этого такое же удовольствие, как и она в прошлом году от регаты. Как-то раз Габриэль была проездом в Лондоне и зашла к отцу в контору, не предупредив о своем визите. Ей велели ждать в приемной, как обычному посетителю. Она не могла с этим мириться и прошла прямо к нему в кабинет. Отец посмотрел на нее и, вместо того чтобы тут же прекратить телефонный разговор, вскочить с кресла и ринуться ей навстречу, закрыл ладонью трубку и сказал:

– Сядь и помолчи.

А затем продолжил что-то быстро и вовсе не вежливо говорить своему телефонному собеседнику. Папа́ улыбался, но не потому, что в комнату вошла она. Впервые в жизни Габриэль поняла, что так выглядит власть и что Джулиус сосредоточил ее в своих руках. Он продолжал говорить по телефону, полностью погруженный в свою игру, не проявляющий ни малейшего интереса к присутствию дочери, и Габриэль вдруг словно бы ощутила касание незримой длани, чарующее и властное, – неведомое прежде чувство, волнующее и пугающее одновременно, странным образом реальное, и ранее ей неизвестное. Ощущение было чисто физическим, как боль, и прежде она никогда такого не испытывала.

Когда он закончил разговор и повернулся к ней, улыбаясь, радуясь ее приходу, она сказала ему что-то резкое, небрежно зажгла сигарету и через несколько минут ушла, надев на себя маску безразличия.

В тот день она вернулась на остров, но по какой-то необъяснимой причине ощущение, испытанное в кабинете отца, никак не уходило из памяти, оно наложилось на недовольство погодой, Каусом и яхтами в целом. Габриэль не могла найти себе места, ей все надоело. Хотелось чего-то нового, но она не знала чего.

Ее вдруг стали все раздражать, особенно молодые люди – такие болваны! Жизнь вдруг показалась пустой. Еще недавно ей было весело, так что дух захватывало, но теперь восторг ушел, прежние занятия утратили очарование.

Больше не было четкого плана на будущее, желания притупились, сознание будто бы стало чистым листом бумаги, ожидающим, когда кто-то изложит на нем свои впечатления или предложения.

В августе ей исполнится восемнадцать. Папа́ собирался устроить бал в ее честь. Сказал, что Каус будет похож на Венецию во время карнавала. На празднике соберется весь город. Регата в Каусе заканчивалась, и все, кто уехал бы в конце недели, останутся, раз сам Джулиус Леви устраивает торжество.

– Этот бал – твой первый официальный выход в свет, – сказал он дочери, смеясь. – Кажется, это называют дебютом.

– А я думала, что уже три года как выхожу в свет, – ответила Габриэль.

– Да, я тоже так думаю. Но восемнадцатилетие девушки полагается праздновать. Так что поразим всех. Нас надолго запомнят. Повеселимся как следует, да?

Она пожала плечами.

– Надо же, какие привередливые девицы нынче пошли, – усмехнулся он. – Что не так? «Адьё Сажес» могла легко победить в среду, однако же тебя обошли; ты даже не пыталась. Я смотрел в бинокль. Ты думала о чем-то другом.

– Да ну тебя к черту! – неожиданно крикнула Габриэль и выбежала из комнаты.

На какое-то мгновение Джулиус опешил. Он подошел к окну – Габриэль запрыгнула в автомобиль и умчалась, будто совершая побег. Да что это с ней? Просто не в духе, вот и чудит? Интересно, есть ли разница в том, как чувствуют себя юноша и девушка в этом возрасте? Или способы избавления от лишней энергии у всех одинаковые? Он вдруг мысленно увидел, как мальчишкой лазил в окно к Нанетте, и рассмеялся.

Слишком рано столько всего перепробовано? И разве он в каком-то смысле не испортил себе жизнь тем же самым? Он так и не понял до конца. Да и давно это было. Он уже и забыл, каково это – быть мальчишкой. Существует только настоящее – настоящее и будущее. Будущее теперь казалось таким близким, как белые облака над головой. Тянуться за ними не придется – они сами приплывут к нему.

Джулиус вышел на широкую веранду и сел в кресло на солнцепеке. Положив ноги на другое кресло и пристроив под голову две подушки, он закрыл глаза и целиком предался отдыху. На губах его блуждала улыбка.

Рейчел приехала в Каус на восемнадцатилетие Габриэль. Невероятным усилием воли она покинула постель, к которой ее приковал недуг, и одна, без сиделки, отправилась на остров Уайт. Боли теперь мучили ее все время. Загадочная болезнь, о которой шептались, что это «что-то внутреннее», имела вполне определенное название – рак. Ей этого никто не говорил, но Рейчел и так знала. Нарочито бодрый тон сиделки и участливое отношение врача были красноречивее красного сигнала опасности.

Она накупила книг про рак и читала их, когда сиделки не было поблизости. Во всех книгах говорилось, что пациента ждет мучительная смерть. Не указывалось только, за какой срок опухоль вытянет все жизненные силы. Все это пугало Рейчел, она чувствовала себя ребенком, заблудившимся в темноте. Слово «рак» было для нее чем-то ужасным, что нельзя произносить вслух.

От сиделки Рейчел скрывала свое знание, держась при ней с напускной веселостью.

Если она останется в Грэнби и не поедет на бал Габриэль, то в умах гостей ужасным образом сложатся две версии. «Они больше не живут вместе. Ей пришлось уйти и дать ему свободу. Как это ужасно!» А затем полушепотом: «А еще эта болезнь, говорят, у нее рак».

Ей будет вдвойне стыдно – все узнают и о равнодушии мужа к ней, и о недуге. Рейчел хотела любой ценой избежать нездорового внимания публики, ядовитых сплетен и жалости, порождаемой любопытством.

Она сочла своей обязанностью в полной мере соблюсти правила приличий и глубоко присущую ей благопристойность. Кроме того, в ее страдающей душе все еще жил слабый росток надежды. Ей нужен был Джулиус. Он был ее мужем и близким человеком, несмотря на возникший между ними лед отчуждения. Благодаря ему она узнала счастье, она жила его жизнью, они провели молодость вместе, Габриэль – их дитя. Когда-то он был с ней нежен, гордился ею, говорил приятные слова. Она была рядом с ним во время его головокружительного взлета к вершинам власти и общественного положения. Свои знания о мире, о мужчинах и женщинах она получила от него. Ей нужен был Джулиус, ведь он был ее мужем. И если кто-то, кроме Бога, и должен знать о ее болезни и страданиях, то это он. Их столько связывает.

Итак, Рейчел приехала на Уайт, чтобы исполнить роль хозяйки бала. И никто не должен был догадаться, что лицо ее не выглядит бледным, а взгляд потухшим только благодаря косметическим ухищрениям. Специально к случаю было пошито новое платье, на ее шее блестели фамильные бриллианты Дрейфусов, а прическу украшала бриллиантовая диадема.

Она стояла на самом верху лестницы и приветствовала гостей, держась с непревзойденным достоинством и изяществом. Одно ее присутствие придавало происходящему оттенок торжественности и благородного величия, будто имперский стяг, гордо реющий среди претенциозной роскоши, которой поражал этот ослепительный праздник, устроенный Джулиусом с поистине сказочным размахом. Сам он стоял рядом с женой, осиянный блеском своего богатства, словно небесной славою.

Гости навсегда запомнили тот праздник в Каусе. Он был похож на великолепное театральное действо с мириадами алых, серебряных и золотых огней, развернувшееся перед взорами публики на одну-единственную ночь.

Все комнаты превратили в бальные залы, на лужайках сада разбили танцевальные площадки. Два оркестра играли в доме, один – в саду. На втором этаже, на первом, в саду среди розовых клумб теснились танцующие парочки, взволнованные, заходящиеся полуистерическим смехом от оголтелого шума и вездесущей музыки, видящие друг друга «в новом свете» из-за пляшущих на лицах всполохов разноцветных огней.

В каждом свободном уголке сада стояли накрытые столики, из-за деревьев, словно по волшебству, возникали официанты, разносящие ужин, – не иначе, и все повара, и официанты были из отеля «Клариджес»[69]. Невозможно, нереально! И повсюду – неумолчный гром музыки в исполнении трех оркестров, треск и шипение петард, взмывающих в воздух и рассыпающихся сотнями сверкающих звезд, топот ног, завораживающий гул голосов, силуэты танцующих и шампанское, шампанское…

То был хмельной разгул мотовства, головокружительная демонстрация вопиющей, аляповатой роскоши. И всем этим из-за кулис управлял Джулиус – чародей, что взмахами волшебной палочки меняет декорации и звуки, не давая зрителям опомниться, и они полностью, без остатка, подчиняются его воле, поддаются царящему вокруг безумию и, подстегиваемые музыкой, огнями, взрывающимися звездами петард, забываются в сумасшедшем танце – бешеный хоровод вокруг живого пламени.

А живое пламя – это Габриэль в платье, будто выкованном из золота и так подходящем к ее волосам. Это ее праздник, ее гости, ее музыка, ради нее крутится это колесо Фортуны, что ударом хлыста привел в движение папа́ – это он устроил для нее этот бал, словно желая, чтобы она впервые в жизни опьянела, но не от вина, а от грандиозного безудержного расточительства, на которое он способен ради нее. Она кружилась в танце, запрокинув голову и приоткрыв рот, не замечая своего партнера, не слыша его слов, – для нее существовали только несмолкающая музыка, которая до предела обостряла чувства и проникала прямо в мозг, яркий свет, льющийся из окон дома и от фонарей в саду, и неожиданные взрывы петард, огненными кометами падающие к ногам.

Она утратила собственную волю, способность связно мыслить и сосредоточиваться на чем-либо; ее швырнули в ослепительный хаос, бездонную пропасть, упоительное и пугающее небытие.

В затуманенном сознании мелькали отрывочные вопросы: «Я пьяна? Где я? Умерла и попала в рай?»

Времени искать ответ не было – ее уносило новой волной звука и света, порожденного этой несносной музыкой. И все это время ей улыбался папа́, который дергал за тысячу веревочек, заставляя ее плясать, как послушную куклу, папа́, который твердил ей одно и то же и не давал быть собой. Он был жесток, он был безжалостен, словно некая гнетущая сила, что душила ее, подавляла сопротивление. Он безостановочно одаривал ее чарующими звуками и ощущениями, и она чувствовала себя точно ребенок, которого пичкают приторными конфетами, – невыносимая сладость заполняла нутро, заставляя дрожать от неистового восторга и напряжения чувств. Нет, она этого не вынесет, это слишком.

Габриэль казалась себе вязанкой хвороста, к которой поднесли горящую спичку и теперь наблюдают за тем, как ее пожирает пламя.

– Нравится? Или хочешь, чтобы поскорее закончилось? – спросил ее Джулиус, когда она проходила рядом.

– Хочу, чтобы никогда не кончалось, – рассмеялась она, мотая головой, испугавшись, что смолкнет музыка и наступит полная тишина, погаснут огни и начнется ослепительно-белый день, исчезнут танцующие парочки – и повсюду воцарится угрюмое безмолвие, а она вновь останется наедине со своим беспокойством, недовольством и неспособностью решить, чего она хочет.

Завтра все пойдет по-старому, только теперь будет еще скучнее. И в то же время ей хотелось, чтобы праздник поскорее завершился, иначе этот шум и звон ее доконают – она выйдет перед всеми и закричит.

Все закончилось неожиданно: зазвучала барабанная дробь и в небо взвилась последняя малиновая звезда. Шумная, веселая толпа замерла при звуках «Боже, храни короля!».

Сумасшедший бал, который Джулиус Леви подарил своей дочери, завершился так же внезапно, как начался: оркестры замолчали, гости исчезли, будто их и не было, притихшие дом и сад казались зловещей обителью призраков.

Габриэль поежилась от предрассветной прохлады. Рейчел, Джулиус и она молча спустились к ожидающему у причала катеру, который должен был доставить их на борт «Странницы».

Величественная белая яхта отчетливо выделялась на фоне серого неба.

– Нам принесут кофе в рубку, полюбуемся рассветом, – сказал Джулиус.

Ему никто не ответил. Рейчел смотрела на Габриэль, стоявшую с закрытыми глазами у борта катера.

– Устала? – спросила Рейчел.

Габриэль шевельнулась и открыла глаза.

– Нет, – медленно произнесла она. – В жизни не была бодрее.

– Почему же глаза закрываешь? – продолжала Рейчел.

Габриэль не ответила.

Катер причаливал к трапу. Джулиус что-то напевал себе под нос.

– С закрытыми глазами острее все чувствуешь, да? – рассмеялся Джулиус, но его никто не поддержал.

Глядя на посеревшее лицо Рейчел, Джулиус подумал, что, наверное, ей опять нездоровится.

Они поднялись на борт и прошли в рубку.

Джулиус велел стюарду принести кофе.

Рейчел опустилась на канапе и поплотнее запахнула накидку, прижав меховой воротник к горлу. Она озябла после короткой поездки на катере, в боку не унималась ноющая боль. Рейчел казалось, что одолевшая ее слабость – не просто усталость, а полная капитуляция главнокомандующего, который, проиграв решающее сражение, опускает разорванное знамя и обращает свой меч против себя. У нее было такое чувство, что она долгое время ждала этой минуты, возводила укрепления, но в душе всегда знала, что они падут.

Габриэль неподвижно стояла в дверях, прислонившись спиной к косяку; ее профиль вырисовывался на фоне неба.

Ночное наваждение ушло, чары рассеялись и потеряли над ней власть. Она вольна поступать, как ей хочется. Она снова свободна, но по-новому. Да, какое-то время она ощущала беспокойство и беспредельную грусть, но теперь ей снова весело; она больше не боится.

Отныне все в ее жизни будет происходить по ее воле и желанию.

Она выйдет победительницей и никому не позволит командовать ею. Ничто не причинит ей боли. Она будет ходить, куда захочет, делать то, что пожелает, и возьмет от жизни все, что ей причитается. Они с папа́ – две ветви одного дерева. Он испытывал ее на прочность и считал, что победа за ним. Думал, что одержал над ней верх. Что ж, пусть думает так, пока ей это удобно. Она будет держать его возле себя и брать от него силу; его жизнь – ее жизнь, его плоть и кровь – ее плоть и кровь, но он больше не главенствует над ней. Не понял, что сам уже давно у нее в руках. Когда две силы борются за превосходство, одна из них будет страдать, одной будет больно. В таких отношениях, как у них, по-другому не бывает. Она и папа́. И больно будет ему. Это осознание пришло к ней, когда она стояла и смотрела на волны. Прежняя жизнь осталась позади, как остается в прошлом детство с его игрушками.

Поднявшийся в рубку стюард поставил на стол кофейный поднос и ушел.

Джулиус методично разлил кофе по чашкам. Он больше не скрывал улыбку, будучи совершенно уверенным в своем будущем, слепо веря в свой успех. Он следил за им же созданной ситуацией с намеренным, жестоким любопытством, чувствуя напряжение, повисшее между ними троими – сидящей на канапе Рейчел, стоящей у двери Габриэль и им самим, разливающим кофе в чашки. Больше нет стен, за которыми можно спрятаться. Он раздал чашки, и какое-то время все молча пили кофе. Джулиус знал, что Рейчел заговорит первой. Она будто была призвана сыграть определенную роль в его пьесе. Вот она поставила чашку на блюдце, значит, сейчас заговорит. Однако он не был готов к тому, что она сказала:

– Джулиус, ты наверняка догадываешься, чем я больна. Я тебе до сих пор ничего не говорила, потому что все еще надеялась, нет, не на выздоровление, а на то, что ты вернешься ко мне. Теперь же вижу, что это невозможно.

Ее голос звучал совершенно спокойно, она тщательно подбирала слова, говоря так, будто обсуждает какую-то тему, не имеющую отношения лично к ней. Какое-то мгновение она молчала, призывая на помощь все свои силы, чтобы произнести ненавистное слово.

– У меня рак, – наконец сказала она.

Джулиус и Габриэль резко обернулись и уставились на нее, Габриэль – с широко раскрытыми глазами, Джулиус – с недоверием.

– О нет, – сказала Рейчел, слабо подняв руку в протестующем жесте. – Я не выдумываю. Какой смысл? Я не настолько глупа. Может, ты и считал меня такой, Джулиус, но ты ошибался.

Он не слушал, что она говорила, уловив из всего сказанного лишь одно слово.

– Рак? – переспросил он. – Кто тебе это сказал? Исааксон? Может, ошибся? Ты уверена? И как давно?

Потом по ее улыбке и движению плечом понял, что она говорит серьезно, и у него вырвался единственный вопрос, который сейчас имел для него значение.

– Рак! – повторил он. – Это заразно?

Она не смотрела на него, чтобы не видеть страха в его глазах. Не хотела презирать его.

– Папа́! – возмущенно вмешалась Габриэль. – Какая разница? Имей сострадание. И не делай из себя посмешище, ради бога! – Она снова посмотрела на мать. – Мне ужасно жаль. У меня никогда ничего не болело, должно быть, это так страшно. Мне правда очень жаль. Можно что-нибудь сделать?

– Это зависит от вас с отцом, – ответила Рейчел.

– О, конечно, с папиными связями у тебя будут лучшие доктора и лекарства в мире, – сказала Габриэль. – Должно же быть что-то в Германии или Швейцарии, ну не знаю, почему-то всегда эти две страны на ум приходят, но, конечно… – Она осеклась под пристальным взглядом Рейчел.

– Деньги твоего отца мне не нужны, – отрезала та. – Ты прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду. Не надо уходить от темы.

Габриэль замолчала. Если матери не нужно ее сочувствие, что ж, ее дело. Пусть страдает одна, а затеять ссору у нее не получится.

– Я и не собиралась уходить, – сказала Габриэль, теряя интерес к разговору. – Не понимаю, при чем тут я. Это ваши с папа́ дела.

Она снова отвернулась, давая понять, что ни в каком споре участвовать не будет, и сделала вид, что этого всплеска антагонизма между ними не было.

Она вновь прислонилась к косяку двери и принялась смотреть на серебристые и пурпурные рассветные блики на воде.

Рейчел поглядела на мужа:

– Итак?

Но даже теперь, рассказав им все, Рейчел знала, что не она главная героиня этого спектакля и никогда ею не была. Вопрос ее недуга робко коснулся сгустившейся, напряженной атмосферы между ними троими, затронул ее внешние слои и беспомощно ждал, когда на него обратят внимание и соизволят впустить. От нее снова отмахнулись, отвели ей роль зрителя, чьей-то жалкой тени, наблюдающей за безмолвной дуэлью между двумя родственными, но противоборствующими сторонами. Они жили своей собственной жизнью в какой-то иной плоскости, искали ответы только на свои вопросы, не замечая ее, устремив взгляд куда-то к облакам. Для них она уже была мертва. Рейчел поняла, что ответа не будет. Она поднялась с канапе, ослабевшими пальцами придерживая у горла накидку, прошла мимо Джулиуса и Габриэль, как если бы и вправду была призраком, каким сама себе казалась, и осторожно, почти на ощупь удалилась в свою каюту, как удаляется бесплотный дух в свой собственный мир.

Дверь за ней захлопнулась.

Джулиус отошел от стола, зажег сигарету и встал рядом с дочерью. Какое-то время они молчали. Из темно-серого моря всплывал яркий диск солнца.

– Ты беспокоила меня в последнее время, – сказал он наконец. – Не находила себе места, тебя что-то тревожило. Я знал, что именно, но надо было, чтоб ты справилась с этим сама. Но теперь все хорошо, так ведь?

– Да, – ответила она.

– Нам незачем быть такими серьезными, – улыбнулся он. – Отныне все будет так, как на вчерашнем празднике, только без всего этого звона и блеска. Ты станешь счастливее, чем когда-либо. Просто постанови так для себя, и все.

– А я уже давно постановила, – улыбнулась она в ответ.

– Неужели? Когда же? – удивился он.

Она покачала головой. Нет, она не скажет ему. Отныне она не обо всем будет ему сообщать.

– Чем займемся? – спросил он. – Какие планы? Есть идеи?

– Можем пойти в круиз, как ты предлагал, – ответила она. – Отправимся на юг на этой яхте и вернемся, когда захотим. Больше не хочу ни охоты, ни лошадей. Разве что ненадолго. Ну как, поедем? Тебе не будет скучно?

– Не говори ерунды, мне нигде не скучно, – ответил он.

Солнце поднималось все выше, вот-вот появится весь тускло-оранжевый диск, предрассветная мгла растает, и начнется новый день.

Габриэль потянулась и зевнула, сонная, довольная – с наступлением рассвета ее усталость прошла. Они рассмеялись, глядя друг на друга. Джулиус взял ее руку и помахал ею в воздухе.

– Нам будет ужасно весело, – пообещал он.

А внизу в каюте Рейчел выложила из пузырька на ладонь пять, шесть, семь серых пилюль. Подошла к умывальнику и налила в стакан воды. Проглотила пилюли одну за другой, запивая водой. Потом отодвинула шторку с иллюминатора у кровати и стала смотреть, как солнце поднимается из воды. Ей казалось странным, что последние ее мысли будут не о тех двоих, что стоят сейчас наверху на палубе, а об Уолтере Дрейфусе, одиноко сидящем в своей конторе с револьвером в руке.

– Когда ты вернулась из Италии, – сказал Джулиус, – и объявила за ужином, что хочешь поехать со мной в Венецию, ты об этом думала?

Габриэль рассмеялась.

– Правда? – спросил он. – В глубине души?

Она состроила гримасу:

– О, папа́, ты слишком хорошо меня знаешь.

Какое-то мгновение он глядел на нее нерешительно, покусывая ноготь большого пальца, а затем раздраженно воскликнул, всплеснув руками:

– Не называй меня папа́!

На следующее утро Рейчел Леви нашли мертвой в каюте. Должно быть, ей стало плохо на рассвете, она звала мужа на помощь, но тот не услышал.

Узнав о трагедии, Джулиус Леви тотчас телеграфировал своему врачу в Лондон – он не мог допустить, чтобы тело его жены осматривал кто-нибудь из Кауса. На самом быстром автомобиле врача привезли в Портсмут, где его уже дожидался катер, и тут же доставили в Каус на яхту.

Разумеется, это был сердечный приступ – так и было объявлено официально; ни вскрытия, ни расследования не понадобилось. Несколько часов спустя «Странница» с мужем и дочерью покойной на борту снялась с якоря, увозя Рейчел Леви домой, в Грэнби, к ее последнему пристанищу.

Никто не удивился, что Джулиус Леви с Габриэль решили сразу после похорон уехать за границу. Предполагалось, что отсутствовать они будут месяцев семь-восемь и пропустят охотничий сезон в Мелтоне. Никто не мог припомнить, чтобы Джулиус Леви прежде так надолго покидал Англию. Похоже, смерть супруги его подкосила. Хорошо, что рядом с ним такая спутница – его дочь. Пожалуй, несколько странно, что они решили отправиться на Ривьеру на «Страннице» – той самой яхте, на которой Рейчел Леви умерла, но Джулиус Леви – еврей и иностранец, у него свои причуды. А может, это сентиментальность и яхта напоминает ему о жене.

Итак, Джулиус и Габриэль покинули Англию, поднявшись на борт «Странницы» ранним утром в конце августа, и вернулись только в начале апреля.

Время от времени до Англии доходили вести о том, как протекает путешествие, – Джулиус Леви поддерживал связь с коммерсантами из Сити, но, вообще-то, считалось, что он впервые в жизни взял настоящий отпуск.

Когда он вернулся в начале апреля – бодрый, с бронзовым загаром, – все отметили, что, должно быть, он окончательно оправился после смерти жены. Джулиус пребывал в отличном здравии и превосходном настроении и выглядел не старше сорока пяти лет. Правда, несколько прибавил в весе (кожа на шее сзади собиралась в складку), но ему это шло. Густая шевелюра, седеющая на висках, придавала его облику исключительное благородство.

А Габриэль, конечно, еще похорошела – стала взрослее, чуть сдержаннее и элегантнее, но все равно оставалась весьма милой. Как и ее отец, она обладала неиссякаемой энергией и относилась к жизни с поразительным энтузиазмом. Она вообще стала необычайно на него похожа: живая, остроумная, всесторонне одаренная. Все ей удавалось, во всем она была талантлива. Куда бы она ни пошла, в каком бы обществе ни оказалась, она неизменно заряжала всех и вся своей энергией. Чаще всего ее характеризовали словом «привлекательная».

Ее имя произносили с любопытством, слегка при этом улыбаясь. «Габриэль Леви? О да, определенно привлекательна!» На последнем слове делался акцент, а следом – многозначительная пауза, будто оно таило в себе безграничные возможности смысла. Это слово обрело особое звучание и значение. Женщины с неизменной завистью в голосе отзывались о ней как о «загадочной» и «интригующей». Никто не мог понять, в чем ее секрет. После очередного светского раута никто не мог сказать: «Ну, теперь-то понятно, какая она». Габриэль не поддавалась определению, и наконец все сошлись на том, что точнее всех ее охарактеризовал один молодой человек, только-только вышедший из детского возраста и обладавший пока ограниченными познаниями о жизни, но благодаря своей наивности уловивший самую суть. «Я думаю, она ужасно привлекательна, – сказал он, краснея до кончиков волос. – Но танцует она с тобой как бы нехотя, будто ты для нее что-то вроде полена и танцевать ей с тобой не пристало, ведь безжизненность ей ненавистна – у самой глаза так и горят».

Именно такой увиделась Габриэль Леви тому юноше, а вскоре – и всем остальным. Она озадачивала умы и будоражила сердца, но все попытки объяснить эти чувства неизменно сводились примерно к следующему: «Да, очень необычная, держит всех на расстоянии, бог знает почему, у самой глаза горят».

Габриэль мало интересовало то, что думают о ней другие. Она шла своей дорогой, избирая в товарищи тех, кого находила занятным, тех, кто интересовался тем же, чем и она: танцами, верховой ездой, хождением под парусом; она смеялась в их обществе, отдавала им тепло своей души, но ни с кем не сближалась. Ей нравилось находиться в разношерстной толпе, а близких дружеских отношений не хотелось. Пока что ее в высшей степени устраивало то, как она живет. Ей казалось, что этот ее мир еще долго не изменится, просто не должен меняться.

Джулиус тоже был счастлив. Он достиг такого положения в жизни, в каком был бы рад пребывать бесконечно. Он будто бы взобрался на вершину горы, и у него не было необходимости смотреть, что там, внизу. Можно было остаться на вершине насовсем, повернувшись спиной к будущему. Да он бы и будущее превратил в настоящее. Жизнь его еще никогда не была полнее. Прошлое казалось картинкой, на которую забавно глядеть издалека. В его жизни наступило время, когда вызывать в памяти давно забытые ощущения стало весьма интересным занятием. Оказывается, жизнь его была во многих смыслах увлекательна. В ней присутствовал и свой колорит, и пикантный, но приятный вкус. Теперь, в пору довольства, было отрадно вспоминать и юношескую неугомонность, и жажду успеха. Сомнения и колебания той поры больше не были ему свойственны. Он избавился даже от страхов и ночных кошмаров, что мучили его еще три-четыре года назад. Лица умерших больше не являлись ему во сне, да и сама смерть казалась чем-то вроде пугала, связанного по рукам и ногам и надежно запертого в темном шкафу. Поль Леви стал не насмешкой из ночных кошмаров, а жалким исчезнувшим призраком. А заветный город развеялся как дым, обратился в пыль и прах. На его месте вознесся город реальности с настоящими запахами и звуками, и он, Джулиус, жил в этом городе, и ему принадлежал ключ от его ворот.

Как непривычно и прекрасно было не испытывать страха и смело встречать приход ночи! В темных углах больше не таился призрак одиночества, зловещий голос больше не нашептывал: «Для чего это все? Куда теперь? К чему ты стремишься?» Все это ушло. Джулиус открыл для себя новые земли и обрел там спокойствие.

Все те восемь месяцев, что они с Габриэль провели в Европе, он смотрел на все свежим и неискушенным юношеским взглядом, душа его была открыта новым впечатлениям и готова с энтузиазмом и благодарностью воспринимать новые виды, запахи, звуки… Ни разу он не почувствовал скуки, апатии или пресыщенности. Силы его не иссякали, он не знал усталости. Габриэль была идеальной спутницей, второй его половиной, замечательным опровержением того факта, что они – два разных человека. Она была нужна ему, как нужны человеку руки, ноги и кровь, а дереву – его соки. Ему не верилось, что когда-то он жил один. Они понимали друг друга. Они были счастливы вместе. Джулиус знал, что по-настоящему всем доволен и что это не какое-то временное состояние. Он знал, что никогда в жизни не захочет ничего иного, кроме этих отношений.

Война 1914–1918 годов спутала все планы. Теперь, когда кровавая бойня подорвала европейский порядок, больше некогда было предаваться спокойному благоденствию, праздность души и тела закончилась.

Необходимость твердо отстаивать свои интересы возникла, как только послышались первые глухие раскаты грозной бури.

Остаться в стороне было невозможно. Перед Джулиусом неожиданно открылось новое поле деятельности. Он не был готов к такому повороту событий, однако нужно было действовать в соответствии с ситуацией и использовать ее в своих целях.

Война представлялась ему не размахиванием знаменами, не отправкой за границу кораблей, битком набитых солдатами, готовыми отдать жизнь за родину, не кровопролитием, не разрушенными домами, но игрой между осторожными, невидимыми игроками, которые, как и он сам, готовы поставить деньги на ту страну, которая проявит наибольшую стойкость.

При должной осмотрительности война в Европе не обязательно несла разорение тем, кто с ней связан, кроме того, можно было с уверенностью предположить, что на территории самой Англии военных действий не будет, так что Джулиус не видел причин, почему бы войне не стать прибыльным делом. Прибыльным для таких, как он. К тому же ему подвернулась возможность совершить назревшую перемену в жизни, потому как он чуть было не позволил своему уму слишком долго пребывать в бездействии.

В создавшейся обстановке требовалось действовать незамедлительно, и Джулиус твердо намеревался извлечь из нее выгоду. Хорошо еще, что это война с Германией, а ведь запросто могла быть с Францией. Даже более тридцати лет жизни в Англии не помогли тем, кому не повезло родиться с фамилией Голдберг или Бернштейн. Ему самому ничего не грозило, тем более что он был гордым обладателем французской крови. Джулиус радовался, что не придется ни тревожиться, ни унижаться, как многим его приятелям – немецким евреям. Его забавляло то, как они пытались скрыть свое происхождение: одни, поступаясь собственным достоинством, спешно меняли последний слог фамилии, другие рядились в военную форму, точно дети – в карнавальные костюмы для игры в шарады. Некоторых постигла еще более печальная участь – интернирование, и для них война могла стать источником прибыли лишь в том случае, если у них хватало ума нанять надежных поверенных.

Однако эти беды его не касались. Напротив, затруднительное положение немецких евреев увеличило ему простор для маневра.

Порой, размышляя о войне с Германией, Джулиус позволял себе испытывать некое злорадство: он закрывал глаза и мысленно переносился в тот страшный день сорок лет назад, когда ему, маленькому ребенку, пришлось покинуть родной дом. Он вспоминал застреленного у него на глазах деда, убогий чердак на рю де Пти-Шанс, грохот рвущихся снарядов. А еще гортанный голос прусских солдат в тишине ночи и то, как колотилось сердце и потели руки, когда он забирался в вагон. Нет, его война окончена. Пусть теперь другие воюют. Тогда, сорок лет назад, англичане остались глухи к его страданиям, невозмутимо отсиделись на своем острове, не протянули руку помощи тем, кто находился по ту сторону Ла-Манша. Самим-то, наверное, не понравится, когда бомбы посыплются на их собственные дома? А как они запляшут, когда подорожают продукты!

Эти люди так подвержены стадному чувству, что ими будет легко управлять. Все равно что овцы в загоне. Сами сбиваются в кучу, заслышав пастушью дудку. Стоит только бросить клич: «Англия в опасности!» – и они тут же прибегут. Патриотические лозунги – неплохой инструмент. Энтузиазм и громкий голос, горящий взгляд и сердечное рукопожатие, пыл и яркая личность, «Гип-гип-ура!», своевременный телефонный звонок и скупая мужская слеза – все пригодится.

А еще есть военные заводы, где целыми днями трудятся женщины. Их тоже надо накормить.

Ведь нельзя же допустить, чтобы женщины Англии подвели родину из-за своих пустых животов!

Значит, будут продуктовые склады и столовые, чтобы накормить сотни, нет, тысячи голодных работниц! А что для них полезнее всего, что укрепит их умелые руки и верные сердца, как не тушенка «Леви»?

Юноши-новобранцы, которые маршировали по равнине Солсбери[70], вчерашние дети, махавшие родным фуражками на станции Ватерлоо… Разве не тушенкой «Леви» были они вскормлены в тренировочных лагерях?

Темные траншеи в тихий предрассветный час, кажущиеся мертвенно-бледными лица бойцов, ждущих сигнала к атаке, офицер, не отрывающий напряженного взгляда от наручных часов, стремительный подъем в атаку, отчаянный бег, мелькающие ноги… И что бы ни ждало бойцов там, впереди, – победа или поражение, – силы им придавала тушенка «Леви».

«Китченер[71] призывает тебя служить родине и королю? Иди, но прежде подкрепись тушенкой „Леви“».

«Что так фрица напугало, что ему аж плохо стало? То, что Томми так силен – тушенку „Леви“ любит он».

И на каждом заборе – один и тот же плакат с карикатурным изображением до смерти перепуганного кайзера: остроконечный шлем сполз набок, усы встопорщены, руки подняты вверх, а навстречу ему марширует целый полк румяных, улыбчивых англичан в стальных касках и подпись: «Сам кайзер Билл пощады запросил. Да, в самом деле! Узнал он, что британцы солонину „Леви“ ели».

А еще чуть ли не каждый солдат и в тренировочных лагерях, и во время марш-бросков напевал, выкрикивал или насвистывал одну и ту же песенку:

«Тушенку „Леви“ ты открой – она вернет тебя домой».

А всего-то – кем-то придуманное и всеми подхваченное выражение про консервы, сделанные неизвестно из какого мяса: из конины, собачатины или кошатины… Но выяснять никто бы не стал, ведь «говяжья» тушенка «Леви» отличалась насыщенным мясным вкусом и повышенной питательностью.

Сам же виновник этой шумихи шагал мимо приветствующих его рабочих, тружениц тыла, новобранцев, пациентов госпиталей, отбывающих на фронт солдат, служащих Женского вспомогательного армейского корпуса и улыбался, вспоминая мальчишку, который сорок лет назад продавал на парижских улицах крыс по два франка за штуку.

Выгода задаром, выгода задаром.

«Такие люди, как вы, мистер Леви, ведут Англию к победе».

Сердечное рукопожатие, понимающий взгляд, приветственные возгласы сотен рабочих…

«А он хороший, славный малый,

И это знают все»[72].

Тысяча девятьсот шестнадцатый и тысяча девятьсот семнадцатый годы прошли под все тот же мрачный монотонный гул войны, и Джулиус Леви, видя, что придуманная им марка тушенки обрела самостоятельную жизнь, обратил свой взор на другой предмет первой необходимости – обувь.

«Если эта война еще затянется, ее можно будет выиграть одними только ботинками», – рассудил он.

Наводнить рынок прочными армейскими ботинками и сделать так, чтобы их запасы не заканчивались, было несложно. Ботинки требовались дешевые и легкие. Однако следовало придумать некий штрих, который выделял бы их среди всех остальных. Ботинки «Леви». «Ботинки „Леви“ надевай и до Берлина дошагай». Разве могла британская армия, обутая в ботинки «Леви» и вскормленная тушенкой «Леви», проиграть войну?

«Поверьте мне, сэр, в тяжелое военное время проявляются все лучшие качества человека. Леви – настоящий патриот! Хоть он иностранец и еврей, но вкладывает весь данный ему Богом ум в общее дело. Министерство и правительство в целом должны брать с него пример. Он знает, что нужно человеку в окопах. Поприветствуем же мистера Джулиуса троекратным ура!»

Взять, к примеру, Грэнби-холл, в котором развернули полноценный госпиталь. Галерею и гостиные отдали под палаты, на террасе и на лужайках сада повсюду виднелись кресла-каталки и люди в синих пижамах[73]. Джулиус Леви, миллионер, пожертвовал своей прекрасной усадьбой в пользу раненых сынов Англии. Во владениях Леви в Каусе устроили санаторий. Охотничий домик в Мелтон-Моубрее[74] заколотили, мебель накрыли чехлами. И это далеко не полный список того, чем отец и дочь Леви пожертвовали ради Англии. Сами они занимали лишь половину резиденции на Гросвенор-сквер, а в редкие дни отдыха уезжали в Брайтон. Не было больше ни скачек, ни хождения под парусом в Соленте[75]. Многообразие униформ, в которых появлялась Габриэль, поистине поражало. Сначала она вступила в добровольческий медицинский отряд: скребла полы в госпитале, выносила кровавые отходы из операционных. Потом примкнула к сельскохозяйственным рабочим: ходила в брюках, таскала на плече грабли и вязанки сена, доила коров, кормила свиней. После этого сделалась официанткой в кафе отца: стоя за прилавком в чепчике и переднике, разливала по чашкам чай (чай «Леви), нарезала и раскладывала по тарелкам говядину (тоже «Леви», разумеется). Потом, снова в брюках, водила фургоны и грузовики – это новое занятие удачно совпало с ее неожиданным увлечением автомобилями. Затем организовывала благотворительные базары в пользу слепых, представления для раненых, концерты для бойцов, приехавших домой на побывку. Фотографии Габриэль не сходили со страниц еженедельных газет под заголовками «Габриэль Леви – неутомимая труженица тыла!».

И наконец, когда все эти занятия, требующие чрезвычайных физических усилий, ей поднадоели и она поняла, что помощь конкретному человеку и ценится выше, и удовлетворения приносит больше, Габриэль стала возить легкораненых офицеров на прогулки в Ричмонд-парк, а после переодевалась и шла куда-нибудь на танцы с офицерами в увольнении.

– Ваша девочка поступает просто замечательно, мистер Леви. Так благородно с ее стороны – отказалась от всех развлечений: от яхты и лошадей. Вы, наверное, так ею гордитесь!

Джулиус пожимал плечами и отмахивался от похвалы:

– Пустяки, все должны помогать родине. – И он незаметно подмигивал Габриэль.

Позже они возвращались домой на Гросвенор-сквер в «роллс-ройсе» – единственном их автомобиле, который не был реквизирован, глядели из окна на большое кафе на Оксфорд-стрит, в огромном подвале которого толпы перепуганных людей прятались от бомбежек, и Габриэль говорила, зевая и кладя голову Джулиусу на плечо:

– О, милый, какая у нас суматошная жизнь! Как мы вообще умудрялись находить себе развлечения до войны?

В тысяча девятьсот восемнадцатом году Джулиус Леви получил титул баронета.

– Ну и зачем он нужен? Я же не мальчиком родилась. И вообще, с чего это тебе титул дали? – удивилась Габриэль.

– А мне почем знать?

Покупайте ботинки «Леви», покупайте тушенку «Леви»! Троекратное ура!

– Знаешь что, Габриэль. Если эта война когда-нибудь кончится, продадим «Странницу» и купим паровую яхту в тысячу тонн. «Странница» уже тесновата.

– Знаю. Сама об этом думаю.

Троекратное ура в честь сэра Джулиуса – одного из величайших патриотов и влиятельнейших мужей Англии!

Покупайте крыс, больших жирных крыс, два франка за штуку – два франка за штуку.

Выгода задаром!

Ко времени подписания перемирия в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года Джулиус Леви, баронет, увеличил свое состояние ровно на три четверти миллиона. Прибыль от тушенки и ботинок, в дополнение к колоссальной выручке от сети кафе по всей стране и от игры на бирже, сделали его, пожалуй, самым богатым человеком Англии. Большинству людей эти четыре года принесли горе и ужас, ему же – еще большее процветание.

«Великая война» стала для Джулиуса особым периодом, когда он постоянно испытывал неподдельный интерес и энтузиазм. Эти несколько лет были необычайно насыщенными, каждое их мгновение служило какой-то цели и открывало ему нечто новое.

Желание действовать было у него в крови, и сейчас оно нашло применение в полном объеме.

Долгие годы он жил, опережая свое поколение, война же принесла с собой стремительные перемены, и теперь он будто шагнул в свое время. Новый стиль жизни в постоянном движении и с напряжением всех сил был ему привычен; в условиях, когда одно рушилось, а другое создавалось, он чувствовал себя как рыба в воде. Ему были по душе и бурный промышленный рост, и жажда скорости, ему нравилось все, что рождалось в одночасье. Для него, не имевшего ни братьев, ни сыновей, ни друзей, прошедшая война не обернулась кошмаром. Ни Англия, ни Франция не были ему родиной, страдания миллионов его не коснулись.

Денежное выражение его успеха имело для него небольшую ценность. Когда состояние его приросло на три четверти миллиона, он только пожал плечами. Ему были важнее сама борьба за успех, удовольствие от сложного мыслительного процесса, возможность воспользоваться моментом, который упустили другие. Он презирал тех, кто позволил войне сломить себя, сдал свои позиции, стал тенью самого себя. Сколько его сверстников не выдержали этого испытания! Сколько пали жертвами заблуждений, превратились в морщинистых стариков! Им не хватило ума идти вперед, из-за своей нерешительности и чрезмерной чувствительности к ужасам войны они поддались слабости, отступили и не стали предпринимать ни малейших усилий, чтобы завладеть добычей, которая сама шла в руки.

Теперь они оказались выброшенными на обочину жизни, им только и осталось, что почитывать утренние газеты в своих древних клубах. Его ровесники – старики, прячущиеся от шума, брюзжащие болваны. Сам же Джулиус за два года до шестидесятилетия чувствовал себя на сорок пять. Война никак на нем не сказалась. Вслед за Габриэль он недоумевал, как же он жил раньше. Возврата к прежней жизни не будет. Интересы изменились, люди тоже. Того, что было раньше, уже не захочется. Скачки, парусные регаты, приемы в Гросвенор-сквер и Грэнби – кому это теперь нужно? Все это казалось скучным и старомодным. Во время круиза с Габриэль четыре года назад он говорил себе, что никогда не захочет ничего иного. Потом началась война. А теперь те прежние развлечения не будут приносить прежнего удовольствия ни ему, ни Габриэль. Что-то ушло безвозвратно за эти четыре года. В душе пустила корни и взросла неудовлетворенность. Внутренний голос будто бы нашептывал: «А теперь что? А дальше?» Война закончилась для него слишком рано, его кипучей энергии как будто перекрыли выход. Ей будто бы поставили заслон на полпути, и ее поток устремился вспять – к нему самому. Он чувствовал себя неприкаянным и не знал, куда себя деть.

У Габриэль появилась новая страсть. Как и вся молодежь, она была без ума от танцев и ни о чем другом не помышляла. Сначала Джулиус ходил на танцы вместе с ней, она учила его движениям. Потом ему это наскучило – что за нелепость час за часом бесцельно крутиться по комнате?

Ему казалось, что так он попусту теряет время – четыре года его ум непрестанно трудился, а теперь все свелось к каким-то прыжкам по кругу.

– Ты обленился, – смеялась Габриэль. – И потолстел.

Раздраженно постукивая пальцами по столу и зевая, Джулиус смотрел, как она уносилась прочь в объятиях какого-то юнца. В голове не было ни единой мысли. Надо придумать себе какое-то занятие, надо, надо, надо.

Ах да, есть же еще политика. Так, и что она может дать? При этой мысли в голове будто зажглась лампочка. Точно, политика! У власти коалиционное правительство. Повинуясь внезапному порыву, Джулиус решил баллотироваться от либералов на предстоящих выборах.

– Почему от либералов, дорогой? – спросила Габриэль.

– А почему бы и нет?

Разницы для него не было. Когда командор Эйнсуорт, консерватор, депутат от округа Вест-Стокпорт, ушел в отставку по состоянию здоровья, Джулиус Леви, баронет, вступил в борьбу с его преемником и победил большинством в двенадцать тысяч голосов. Ему понравилось бороться за победу. На короткое время, предшествующее его избранию, он испытал те же ощущения, что и в начале войны. Он за что-то боролся, это была его собственная битва. Из Джулиуса получился хороший оратор. Он полностью затмил своего соперника – бесхитростного тори-тугодума. Тот ему и в подметки не годился. Благодаря своей деятельности во время войны Джулиус Леви был популярен; никто и на мгновение не сомневался, что он победит.

В правительстве нужны такие люди, как вы, сэр!

Все как обычно. Ну что за труд – встретиться с рабочими из Вест-Стокпорта, рассказать им о том, как он начинал подмастерьем пекаря в Холборне? Им понравилось. Его приветствовали радостными возгласами, жали ему руку. «Этот еврей – парень что надо», – говорили они. Джулиус разговаривал с ними по-свойски, его грубоватые шутки встречали взрывами хохота.

– Я человек простой, – сказал он сразу. – Важничать не собираюсь. Долгих речей не ждите. Хотите, скажу, на кого ставить завтра в Ньюмаркете?

К счастью, его прогноз оправдался, принеся Джулиусу еще около тысячи голосов.

Произнеся речь, он ушел, но сначала помахал собравшимся шляпой, вынул из петлицы красную гвоздику и бросил ее женщине, стоявшей на крыльце дома (плюс еще голос), а потом направился к «роллс-ройсу», ожидавшему его несколькими кварталами далее (чтоб никто не увидел), и отбыл на встречу с представителями высшего света Вест-Стокпорта. Какая публика, такие и методы.

По удачному совпадению крупнейшим предприятием Вест-Стокпорта была верфь, где Джулиусу и построили новую паровую яхту «Габриэль» водоизмещением тысяча сто тонн. Закладка произошла во время выборов – всем, кто желал увидеть, как вобьют первый болт, были разосланы приглашения. Шампанское раздавали бесплатно. Ни до того, ни после Вест-Стокпорт не видел такой расточительности. В ту ночь на улицах города царило веселье, все кутузки были забиты пьяными. Праздник стоил Джулиусу неприличную сумму и, возможно, обеспечил ему большинство голосов. После объявления результатов выборов Джулиус приветствовал собравшихся на площади с балкона отеля «Квинс». Балкон был задрапирован тканью в цвета его конюшен (непростительная вульгарность!), и это его необычайно забавляло.

– Ну вот и все, – сказал он, чувствуя разочарование оттого, что веселье завершилось, и равнодушно подумал о своем новом статусе представителя от Вест-Стокпорта в палате общин, где он будет всего лишь одним из шестисот пятидесяти депутатов.

Надо придумать себе какое-то занятие, надо, надо…

Вскоре он тайно купил газетный концерн, состоящий из трех печатных изданий: «Дейли уотчмен», «Ивнинг пост» и «Уикли газетт», которые резко теряли в тиражах из-за неправильной редакционной политики, точнее – из-за ее отсутствия, и скучных страниц с объявлениями.

Джулиус Леви решил, что будущее за журналистикой.

Из «Дейли уотчмен» он сделал двенадцатистраничную газету, где четыре разворота отводились на рекламу, а на двух оставшихся публиковались свежие новости: чем скандальнее, тем лучше. Людям хотелось сенсаций и острых ощущений. Публику хлебом не корми – дай почитать о личной жизни актрис, громких бракоразводных процессах, чувствах убийц, приговоренных к смерти, горе-матерей, над чьими детьми надругались насильники. Публика желала знать, сколько за день произошло автомобильных аварий, какие товары можно приобрести по почте и правду ли говорят, что граф переспал с кухаркой.

И Джулиус Леви дал публике то, чего она хотела. Через полгода, не без помощи статеек о футбольных матчах и конных бегах, тиражи его газет выросли более чем на десять тысяч экземпляров. Дальше его участия не требовалось, редакциям оставалось лишь выдерживать взятый курс. Новые сотрудники знали свое дело и пылали энтузиазмом. Газеты «Леви» остались в умелых руках, так же как и кафе «Леви», и фабрики «Леви», и конюшни «Леви».

Как же легко ему все достается! Только руку протяни… Надо придумать себе какое-то занятие, надо, надо…

В день своего шестидесятилетия Джулиус Леви возвращался домой с заседания парламента, и его внезапно, как луч фонаря в темном углу, настигло воспоминание о собственном дне рождения десять лет назад.

Почти такой же точно вечер, скучный и лишенный красок, все те же звуки и запахи Лондона, даже Мэндер, придерживающий сейчас дверцу автомобиля, был все тем же молчаливым Мэндером в лиловой ливрее, что и десять лет назад.

Джулиус вспомнил свое тогдашнее подавленное настроение и чувство пустоты от сознания того, что ему не к чему больше стремиться. Это в тот вечер пятнадцатилетняя Габриэль играла на флейте Поля Леви, стоя в кабинете у открытого окна.

Десять лет назад! Сколько же он с тех пор проплыл морей, исходил дорог и тайных троп! Да, столько воды утекло…

– Мэндер, – обратился он вдруг к шоферу, бросая шляпу и трость в машину. – Никак не могу решить, есть ли разница в том, сколько человеку лет: шестьдесят, сорок пять или двадцать один.

– Как гласит старая поговорка, сэр Джулиус, женщине столько лет, на сколько она выглядит, а мужчине – столько, на сколько он себя чувствует, – улыбнулся Мэндер.

Удобно устроившись на заднем сиденье, Джулиус накрыл колени пледом.

– Черта с два, Мэндер, простофиля ты этакий. Сейчас ты чувствуешь себя на двадцать один, а спустя несколько секунд – на восемьдесят пять. Зависит от настроения. Эх, – протянул он, зевая и поудобнее устраиваясь на подушках. – Да я ни о чем не жалею, Мэндер, ни капли.

Шофер вежливо ждал, придерживая дверцу.

– Домой, сэр?

– Да.

Дверца захлопнулась, Мэндер сел на свое место.

«Ему плевать, – подумал Джулиус. – Кто я ему, в сущности?»

В голове всплывали картинки прошлого: Габриэль в черном бархатном платье спускается по лестнице, Габриэль на лошади в Мелтоне, Габриэль в Венеции, Габриэль – сестра милосердия, Габриэль везет офицеров в Ричмонд-парк, Габриэль… Он мог бы вспоминать бесконечно. Ей почти двадцать пять. Ему шестьдесят. Хм…

– Эй, Мэндер, идиот чертов, о чем задумался? Чуть девушку не задавил, болван.

Джулиус обернулся и посмотрел в заднее стекло.

Тоже молодая и хорошенькая. Ноги некрасивые. Так, о чем он думал? Ах да, десять лет! С пятидесяти до шестидесяти. Рейчел, бедная старушка Рейч. Все только о здоровье и думала в последние годы. Да, не лучший способ со всем покончить избрала… Мог разразиться ужасный скандал. Ладно, он быстро среагировал. Габриэль на Корсике – матросские брюки, алый кушак… Война, никуда от нее было не деться, если подумать. Угроза войны витала в воздухе. Воспоминания разделились на «до» и «после». Покупайте консервы «Леви»… Потом титул. Сэр Джулиус Леви, баронет. И без сыновей. Это никого не остановило. В сущности, все это было лишь… Габриэль на балу Победы[76], вся в золотом. Как же ей идет золотой! Голосуйте за сэра Леви, человека дела. Первое публичное выступление, «одна из лучших речей за последнее время», вроде бы так кто-то сказал. Или он сам велел так написать в «Дейли уотчмен». А, не важно, результат все равно был бы тот же. Его газеты – предмет зависти всей Флит-стрит[77], утер он нос старомодной журналистике. Дайте время, и он всем покажет. А что покажет? Да какая разница. Всё пустяки. Он снова зевнул. Его одолевала усталость, хотелось поскорей домой, поужинать, переодеться в уютный халат и тапочки, выкурить сигару, потом Габриэль зайдет поболтать. У него же день рождения. Надо как-то отметить.

Он у своего дома, дверь открывается, автомобиль уезжает. Теперь подняться наверх, нет, помедленней, спина болит, да еще с правым коленом что-то, надо будет наведаться к Исааксону… Вот и его покои, ужин накрыт.

– Убирайся, сам справлюсь. Где мисс Габриэль?

– Не могу сказать, сэр.

– Так пойди и найди ее.

Вот, так-то лучше, халат и тапочки, бокал шампанского, холодная семга, ранняя клубника из Грэнби.

– Мисс Габриэль нет дома, сэр Джулиус.

– А, ладно.

Где ее черти носят? Снова на танцах, всегда эти чертовы танцы. Что она в них нашла? До чего же глупое занятие – скакать по комнате. Тоска зеленая. Откуда столько энергии, ни минутки посидеть спокойно не может. Все время куда-то бежать надо. Совсем как он в ее возрасте. Возрасте? Да, ничего хорошего, двадцать пять и шестьдесят. Ладно, сколько можно об этом думать… Забавно, как человек меняется: надоедает все, что так нравилось десять лет назад. Как же приятно посидеть в кресле у камина; май нынче холодный, без огня не согреешься, и ужин был вкусный. Но почему Габриэль не пришла? Полночь, час ночи, два, что ж, он еще подождет, потребует ответа. Нет, сил нет, совсем нет. Голова Джулиуса склонилась на грудь, газета выпала из рук, он громко захрапел…

Вздрогнув, Джулиус проснулся от шуршания автомобильных шин под окном. Чертова девчонка! Четыре утра. Он поднялся с кресла, на негнущихся от долгого сидения ногах подошел к окну и выглянул из-за шторы. У входа в дом автомобильчик с крытым верхом. Приехала – вон ее плащ белеет внутри. Почему, черт побери, она не выходит из машины? С кем разговаривает? Две минуты, три, пять, восемь… черт, черт, что они там делают, почему она не выходит? Почему? Он дернул штору похолодевшими пальцами. Несколько раз нервно облизал губы, сглотнул. Наконец дверца автомобиля открылась, из него вышла Габриэль. Выражение лица не разглядеть. С ней какой-то парень, Джулиусу не хотелось знать, кто он. У крыльца Габриэль обернулась, придерживая плащ, парень взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. Габриэль рассмеялась, запрокинув голову. Потом притянула парня к себе за шею, поцеловала. Они поднялись на крыльцо и скрылись за колоннами.

Джулиус тихонько вышел из комнаты, пересек коридор и остановился наверху главной лестницы. Отсюда будет хорошо видно и слышно. Слуг нигде не было. Теперь он понимал, что это происходит не впервые и наверняка у Габриэль и ее ухажера уже установился какой-то свой ритуал. Он снова сглотнул и провел языком по сухим губам. В замке́ парадного входа повернулся ключ. Джулиус отступил в тень, не отрывая взгляда от темного холла. Он даже непроизвольно открыл рот, чтобы лучше слышать. Хлопнула входная дверь. Габриэль вошла одна. На улице завелся мотор автомобиля – парень уехал. Джулиус отпрянул и протянул руку к выключателю. Холл залило светом. Габриэль испуганно смотрела наверх, теребя в руках сумочку. Волосы ее растрепались, плащ сполз с плеча, приоткрыв бретельку платья.

– А, это ты, – выдохнула Габриэль. – Зачем столько света? Ты меня напугал.

Джулиус ничего не говорил, только пристально смотрел на нее. Его лицо побелело, он дрожал, несмотря на теплый халат.

– Дорогой, ты болен? – сказала она. – Вид у тебя ужасный. Что случилось? Почему не спишь?

Он оглядел ее с ног до головы, будто боясь упустить какую-нибудь важную деталь, а когда она поравнялась с ним на верху лестницы, бросил:

– Дрянь! Дрянь!

Мгновение она изумленно смотрела на него, наверное думая, что он сошел с ума.

– Что, черт возьми… – начала она, но Джулиус не дал ей закончить:

– Я тебя видел. Из окна. С каким-то сопляком. Вы сидели в машине восемь минут. Я засек время. Целых восемь минут! А потом ты вышла, и он тебя поцеловал. Шлюха!

Габриэль разразилась смехом:

– Боже мой, и только-то? Я-то думала, тебя от боли перекосило. Лицо вон даже серое. Ложись спать и не говори ерунды.

– Нет, ты меня не одурачишь. – Он схватил ее за руку.

Габриэль вырвалась.

– А вот так не надо, – огрызнулась она. – Ты что, пьян? В жизни не слыхала такой чепухи.

– Пошли в мою комнату, – велел он. – Я не шучу.

Габриэль пожала плечами и, выключив свет в холле, последовала за ним.

– Я устала, – заявила она. – С десяти часов танцевала. Спать пойду.

Он втащил ее в комнату и захлопнул дверь.

– И как давно это продолжается?

– Что продолжается? – переспросила она. – К чему вся эта драма?

– Не смей мне так отвечать, – сказал он.

– Буду отвечать, как захочу, – огрызнулась она.

Он схватил ее за запястья:

– Почему ты позволила ему тебя поцеловать?

– Потому что мне нравится, – ответила она.

– А раньше он тебя целовал?

– Не-а. Я вообще с ним только сегодня познакомилась.

– Ты целовалась с мужчиной, с которым только что познакомилась?

– Да, дорогой.

– А другие мужчины целуют тебя?

– Да. Если они мне нравятся.

– В губы?

– Да, куда ж еще?

– Не играй со мной, – сказал он. – И как давно ты целуешься с мужчинами?

– О, дорогой, я правда не помню. Наверное, еще с войны.

– С парнями на танцах?

– Да.

– И это происходит всякий раз, когда ты куда-нибудь идешь?

– По-разному. Ну что ты ведешь себя как последний идиот! Я спать хочу.

– Позволяешь им только поцелуи или больше? – продолжал он.

– Что значит «больше»?

– Сама знаешь.

– О, да не сплю я с ними, если ты про это.

– Ждешь, что я тебе поверю?

– Ну да.

– А почему я должен тебе верить?

– Потому что я бы не стала тебе лгать, – ответила она. – Если мне будет кто-то нужен, я тебе скажу.

– Дрянь! – Джулиус сел и провел дрожащей рукой по губам.

Габриэль внимательно смотрела на него.

– А тебе-то что за дело до всего этого?

– И как мне теперь жить, если я не смогу тебе доверять ни днем ни ночью? – сказал он, будто не слыша ее.

– Хочешь строить из себя дурака, пожалуйста, мешать не буду, – сказала Габриэль, пожав плечами, а потом добавила: – Ты же знал, что это когда-нибудь случится. Мне почти двадцать пять, у меня своя жизнь.

– Нет, – медленно произнес он. – Не говори так. Ты – часть моей жизни!

– Не кричи, слуги услышат, – шикнула она, потом взяла сумочку со стола. – Я иду спать, все это меня уже порядком утомило. У тебя, наверное, был плохой день. Проспись, и станет лучше.

Она направилась к двери.

– Габриэль, – позвал он. – Габриэль…

Она обернулась и покачала головой:

– Нет.

Он мрачно смотрел на нее, грызя ногти и испытывая ненависть.

– Я запрещу тебе выходить из дома, – пригрозил он. – Будешь все время под присмотром, так чтобы ни с кем не оставалась наедине. Даже не пытайся меня одурачить, еще никому это не удавалось. Смотри у меня.

Какое-то мгновение она, прищурившись, глядела на него, съежившегося в халате, кусающего ногти, сгорбленного, с выпирающей над воротником шеей, взъерошенными седыми волосами.

– Знаешь, что с тобой такое? – бросила она. – Ты стареешь.

И вышла из комнаты.

Джулиус сидел в кресле, уставившись в закрытую дверь; сидел и ждал, застывший и онемевший, не чувствуя в себе сил добраться до постели; ему казалось, что из темноты на него смотрят лица, из углов доносится шепот и он больше не Джулиус Леви, а путник, который взобрался на вершину горы, и теперь ему предстоит спуститься в разверзшуюся внизу темноту. Белые облака уплыли, музыка в вышине смолкла, ворота заветного города закрылись. Сидя в одиночестве в своей комнате, он осознал, что его жизнь больше никогда не будет спокойной и радостной, его ждут страдания и днем и ночью. Все увиденное и услышанное сегодня вечером будет терзать его, повергая в невиданный доселе ужас, и не будет ему покоя, пока он не сокрушит и не скроет надежно в вечности свое собственное творение, ибо есть два пути: либо завладеть им навсегда, либо низвергнуть его туда, откуда оно явилось.

Последующие недели были ужасающе однообразны. Дни проходили чередой, и Джулиус ни на минуту не мог избавиться от овладевшего им горького отчаяния. Отныне он должен наблюдать, подстерегать и подслушивать, не гнушаясь никакими методами. Вскрывать над паром конверты с письмами, просматривать ее вещи, сидеть, затаившись, у приоткрытой двери, ходить крадучись ночью по коридору, прислушиваясь к звукам из ее комнаты.

Нет, ничего она от него не скроет и никуда не денется.

Светский сезон был в разгаре, Габриэль желала окунуться в гущу событий и предаваться всем тем же занятиям, что и до войны, только с еще большим размахом, ведь война кончилась, а Габриэль принадлежала к новому, молодому поколению. Что ж, пусть делает что хочет, но он будет с ней всюду. Он сопровождал ее на все без исключения светские мероприятия, скачки, празднества. Танцевал с ней ночи напролет, как бы ни было ненавистно ему это занятие, а находясь в конторе в Сити или на заседании парламента, каждую минуту знал, где она и что делает. Он требовал, чтобы Габриэль знакомила его со всеми своими друзьями, и, с первого же взгляда вычисляя неугодных, не позволял им к ней приближаться. Он сопровождал ее домой с вечеринок и провожал до комнаты, а потом подслушивал у двери. Соглашался оставить ее одну или отпустить куда-то, только когда был уверен в ее планах. Если она говорила, что идет в парикмахерскую, он звонил туда, чтобы убедиться, что это правда. А что, если по телефону ему солгали? Тогда он ехал в парикмахерскую и спрашивал: «Мисс Леви здесь? Я ее отец». Но и со всеми этими предосторожностями как он мог быть уверен? Как?

– Сегодня придут гости играть в бридж, – сообщила она ему в один из дней.

– Во сколько? – тут же поинтересовался Джулиус.

Он запомнил ответ, но так как сам не мог быть дома в это время, то звонил ей, откуда только мог, просил позвать ее к телефону, считал, через сколько секунд она возьмет трубку, пытался понять по голосу: не запыхалась ли, не удивлена ли?

– Кто с тобой? Сколько вас? До которого часа пробудут? Чем занимаетесь?

Потом хитро заявил, что его не будет дома до половины девятого, а сам незаметно вернулся в семь и, тихонько поднявшись наверх, распахнул дверь в комнату, где она, спокойная и невозмутимая, действительно играла с друзьями в бридж. Может, только для отвода глаз? Откуда ему знать?

Когда она улыбалась кому-нибудь или разговаривала с кем-то, что скрывалось за ее улыбкой? Не было ли в ее словах скрытого смысла? Вот она обернулась к тому парню. Случайность это или нет?

Он наблюдал, как она танцует, ни на мгновение не выпуская ее из виду, и ему, разумеется, казалось, что между ней и ее партнером существует какая-то связь. Она положила руку ему на плечо, она смотрит на него. О чем они говорят, почему она рассмеялась?

Стоило раскрасневшейся Габриэль вернуться за стол, как Джулиус подступил к ней с допросом:

– Что он тебе говорил?

– Мне? Когда? Не помню, – ответила она, напевая мелодию.

Лгала, разумеется.

– Тебе нравится с ним танцевать? Что ты чувствуешь?

– Ну что ты пристал? С ума с тобой сойду скоро, – отмахнулась она сердито.

– Со мной потанцуй, – велел он, и они пошли танцевать.

Габриэль скучала и отстранялась от него.

– Почему ты отстраняешься? Терпеть меня не можешь?

– Не смеши меня. Что за настроение все время? Неужели нельзя просто спокойно потанцевать?

Оба надулись, за этим последовала новая сцена, и снова молчание.

Потом они возвращались домой.

– Ты бы, наверное, предпочла оказаться в автомобиле с каким-нибудь юнцом? Сидеть в темноте под деревьями в Риджентс-парке? – съязвил он.

– В Риджентс-парк нельзя на автомобиле.

– А! Значит, пыталась?! – воскликнул он с жаром, тут же ухватившись за ее слова.

– Да боже мой! До чего глупо ты себя ведешь!

Понимание, любовь, дружба – все ушло. Больше не было ни разговоров по душам, ни доверия.

– Габриэль, что с нами, черт возьми, такое? Так нельзя!

– Но это все ты, – беспомощно возражала она. – Я-то здесь при чем? Что я такого сделала?

– Думаешь, я старый? Недостаточно молод для тебя? Старый дурак, который до смерти надоел?

– Иногда твое поведение похоже на старческий маразм, – отвечала она.

– Нет-нет, хватит, давай это прекратим, начнем все сначала. Скажи мне, что все по-прежнему, Габриэль. Скажи, что никогда не изменишься.

– О, ну разумеется! – Недовольный вздох.

За этим следовало неловкое, притворное примирение. Он, хватающий ее руку, слезливо, как старый пьяница, бубнящий какой-то вздор на французском, осознающий, как нелепо выглядит, и презирающий себя за это, и она – спокойная, невозмутимая, страдающая от его присутствия, размышляющая о чем-то своем. Или о ком-то? И снова нет покоя. Ни днем ни ночью.

После одной из таких сцен он осыпал ее подарками: браслеты, серьги, кольцо, новая борзая к сезону, яхта. Но любой такой подарок был лишь флагом перемирия и ничего для нее не значил: всего этого у нее было в изобилии.

– Ну скажи, что тебе нужно. Проси все, что захочешь, – говорил он.

– Оставь меня в покое, не указывай мне, что делать, – честно отвечала она. – Это все, о чем я прошу.

Однако этого он дать ей не мог.

Лето продолжилось вереницей привычных малозначащих событий: танцы, благотворительные балы, ужины, садовые вечеринки. Эпсом, Аскот, Уимблдон, Лордз[78], Хенли[79], Гудвуд[80], Каус… Габриэль утверждала, что все это ее необычайно развлекает, и Джулиусу приходилось ее сопровождать, чтобы она не обманула его и куда-нибудь не сбежала.

Он забросил дела в Сити. Его больше не волновали ни ежеквартальные собрания управляющих кафе, ни отчеты о работе фабрик, ни продажи газет, ни заседания парламента. Для него имела значение только эта слежка за Габриэль, непрестанный контроль, который нельзя ослабить ни на мгновение.

Она делала вид, что ей все равно, но он знал, что замучил ее. Ничего, из них двоих он сильнее, скоро она сдастся и признается, что больше так не может. Он разрушит стену враждебности между ними, и у Габриэль не останется иного выбора, кроме как подчиниться ему во всем. Вряд ли теперь, когда их разделяет эта стена, она по-прежнему счастлива, ее веселость – лишь маска. Да и он рядом с ней чувствовал себя актером, играющим роль – счастливый отец любящей дочери. Иногда ему казалось, что они – две марионетки: на публике гримасничают, а сами – безжизненные, холодные, набитые соломой чучела. Вот они вместе на каком-то грандиозном приеме: она, как никогда, ослепительна и хороша в драгоценностях, которыми он словно награждал ее «за верную службу», и рядом с ней он – высокий, благородной внешности, отец, улыбающийся друзьям дочери, на ходу обменивающийся остротами с другими гостями. А вокруг, как всегда, восхищенные шепотки: «Это же Джулиус Леви с дочерью. Ах, как хороша, не правда ли? Ах, как чудесно быть таким богатым!»

Зависть окружающих теперь вызывала у Джулиуса не прилив гордости и не злорадное торжество, а уныние, ощущение пустоты в душе и горькое презрение к людскому невежеству.

А эти ехидные замечания! «Вы счастливчик, Джулиус, у вас есть все, что только можно пожелать». Или: «О Леви, старина, ходите на все вечеринки, ну надо же! У вас энергии больше, чем у юноши!» Кивнуть, улыбнуться и дальше играть роль, пока Габриэль играет свою: ослепительно улыбаясь, машет какой-то подруге, что восхищенно окликает ее: «Привет, Габриэль! Чудесно выглядишь! Как всегда, прекрасно проводишь время?»

Галдеж, клекот голосов, глупый топот, трели наигранного смеха, громкий гогот, и фоном ко всему – грохот джаз-банда и солист с зачерненным лицом, пытающийся докричаться до луны.

А после – возвращение в дом на Гросвенор-сквер, который, несмотря на драгоценные произведения искусства и изысканную мебель, казался холодным бараком; стоящие столбами слуги, Габриэль, снимающая браслеты и кольца перед туалетным столиком в своей спальне и оглядывающаяся на стоящего в двери Джулиуса. Вот она зевнула, нетерпеливо постучала носком туфельки по паркету и холодно спросила:

– Ну а теперь что не так?

Потом, не дожидаясь ответа и теряя самообладание, отпихнула от себя браслеты, раздраженно провела руками по волосам:

– Боже мой! Если б ты знал, как ты меня утомил…

Он спрашивал ее, чем бы ей хотелось заняться, а она отвечала, что не знает, что у нее есть все, что она уже все на свете переделала, а когда он предлагал какой-нибудь новый праздник или развлечение, выезд куда-нибудь, катание на моторной лодке или аэроплане, она безразлично пожимала плечами.

Может быть, это и есть тот подходящий момент, которого он ждал все это время?

– Пойдем в круиз на юг, с войны никуда не плавали, – мягко сказал он. – Разве ты была бы не рада?

– Возможно, – ответила Габриэль, решив не поддаваться, и принялась подпиливать ногти.

– Побудем одни? – начал он, но она тут же перебила его, будто хотела уязвить:

– Милый, но будет же страшно скучно. И что мы будем делать? Нет уж, давай наприглашаем гостей.

Тогда пребывание на борту яхты ничем не будет отличаться от этого лета, и ему снова не будет покоя.

После завершения недельной регаты в Каусе[81] огромная паровая яхта «Габриэль» отплыла из Саутгемптона в Канны с пятнадцатью пассажирами на борту, не считая Джулиуса Леви и его дочери. Это была та роскошная яхта, построенная в Стокпорте, настоящий плавучий отель.

На борту Джулиус наконец почувствовал себя уверенней – Габриэль все время рядом, ей не удастся улизнуть. Он не спускал с нее глаз. Их каюты разделяла лишь ванная комната – если он не закрывал на ночь двери, то слышал каждое движение в соседней каюте. Остальные гости расположились в каютах-салонах внизу, а у мужчин были в распоряжении собственные кабинеты. Чтобы спуститься вниз, Габриэль пришлось бы пройти мимо его иллюминатора. Теперь он радовался, что так тщательно продумал расположение кают.

После прибытия в Канны следить за Габриэль стало сложнее. Там можно было легко скрыться в казино, незаметно ускользнуть из бального зала в комнаты для азартных игр, а затем на берег. Он не доверял никому из подруг Габриэль, ни одна из них ему не нравилась. Ему было спокойнее, когда Габриэль играла в бридж или танцевала и он мог за ней наблюдать.

Когда Джулиус играл сам, а Габриэль танцевала на палубе, он все время прислушивался, и, если музыка прерывалась, он ерзал на стуле, гадая, в чем дело, и, едва дотерпев до окончания роббера, вскакивал с места под каким-нибудь предлогом и бежал наверх проверить Габриэль.

День ото дня он становился все озабоченнее и раздраженнее, но Габриэль, похоже, ничего не замечала. Благодаря то ли воздуху Канн, то ли просто смене обстановки ее настроение улучшилось – к ней вернулась прежняя веселость; впервые за много месяцев Габриэль выглядела счастливой. Она пела и смеялась, как раньше, но молчаливая враждебность между ней и отцом не проходила.

Это означало либо скорую ее капитуляцию и его возвращение к привычной жизни, либо новый демарш: он не знал ничего наверняка и предугадать не мог. Его лихорадило от этой неопределенности.

Яхта вышла из Канн и встала на якорь между островами Святой Маргариты и Святого Оноре[82]. Неподвижный воздух дышал зноем. Здесь не было слепящего блеска и пыли, столь характерных для прокопченных и выбеленных солнцем каннских улиц; слух не тревожили сумятица звуков и нарочито громкое веселье.

Вокруг стояла странная, кажущаяся неестественной тишина, похожая на колдовское, сказочное безмолвие. Бледно-голубая поверхность моря была недвижима, волны не плескались о прибрежные валуны, ветер не колыхал раскидистые кроны кряжистых деревьев – те будто спали, склонив ветви друг к другу.

Солнце день за днем светило в синем мареве неба, между островами и материком стояла белесая дымка.

Единственные звуки, напоминавшие о том, что здесь есть жизнь, шли с самой яхты; на фоне полной тишины они казались резкими и грубыми. Звяканье рынды, шум паровых машин, голоса и смех пассажиров и несмолкающий трубный звук граммофона непрошено вторгались в мирный сон островов.

Иногда между деревьев на Святом Оноре мелькала фигура монаха в бурой рясе. Он с удивлением смотрел на огромную белую яхту в бухте, а затем тихонько удалялся обратно в монастырь, опустив глаза долу и перебирая четки.

Каждое утро пассажиры яхты купались у острова Святой Маргариты. Не доходя до погруженного в таинственное молчание леса, где наверняка было полно комаров, они маленькими группками устраивались на песке у самой воды и загорали на солнце. Когда солнце начинало невыносимо печь, они вставали, потягиваясь и зевая, и шли плескаться в море.

Джулиус не купался с ними. Ему было шестьдесят, и он опасался насмешек. Он наблюдал за купающимися с яхты в бинокль, иногда совершал прогулки на шлюпке и даже причаливал к берегу. Там он прогуливался среди деревьев и время от времени резко оборачивался, чтоб проверить, не происходит ли в его отсутствие чего-нибудь недозволенного. Но, увы: никто никого не подзывал, никто ни с кем не обменивался взглядами и не исчезал без предупреждения. Возможно, они просто хитрее его?

Как-то в один из вечеров ему в приступе странного воодушевления показалось, что Габриэль улыбается ему, как в старые добрые времена. После ужина она играла на флейте, выключив граммофон, который он терпеть не мог, и смотрела на него поверх голов этих болванов, будто говоря: «Мы-то понимаем, да? У нас нет ничего общего с ними». Может, устала и хочет вернуться? Утром она сама предложила ему прокатиться на шлюпке. Гости отправились на привычный пляж, а Габриэль захотелось на другую сторону острова.

– Там глубже, понырять хочу, – пояснила она.

Остальным было лень куда-то плыть, и они пообещали присоединиться к ней позже.

Джулиус греб неторопливо и равномерно. Габриэль лежала на корме, глядя в небо. Джулиус смотрел на нее и гадал, правда ли она хочет побыть с ним наедине, или это просто очередная перемена настроения. Они так давно не оставались вдвоем.

Они болтали о всяких пустяках, но он знал, что не для этого она позвала его с собой. Что же у нее на уме? Его сердце гулко стучало в груди, он улыбался и напевал себе под нос.

Доплыв до места, они оставили шлюпку и пошли по берегу туда, где море было глубже, а деревья подходили к самой кромке воды. Там они какое-то время сидели, делая вид, что рассматривают отражения деревьев в воде, а потом Габриэль неожиданно отодвинулась и принялась снимать браслеты.

– Пойду поплаваю, – сказала она.

– Габриэль, – позвал он, протянув к ней руку. – Габриэль…

Он посмотрел на нее снизу вверх и попытался привлечь к себе, но она отпрянула и продолжила раздеваться. Теперь она уже улыбалась и что-то напевала. Потом отшвырнула ногой кучку одежды и потянулась.

– О дорогой, я так счастлива!

Джулиус не ответил.

– У меня новая жизнь началась. Теперь все изменится и будет лучше, чем когда-либо. Как же я счастлива!

– О чем ты? – спросил он.

– Признайся, ты уже давно догадался, – рассмеялась она. – Ты же знаешь обо мне абсолютно все. Я говорила, что скажу тебе, когда мне понадобится кто-то. Ну так вот, это наконец случилось. Я теперь стану другим человеком. Прежняя Габриэль исчезнет навсегда. – Она посмотрела на него, потом нахмурилась. – Ты, конечно, обидишься, но что поделать. Я так счастлива, что только о себе и думаю. Ты же учил меня всегда думать о себе.

Он по-прежнему молчал, и Габриэль продолжала:

– Пока не скажу, кто он, чтоб все не испортить. Умно, да? Никто и не подозревает! Я себя чувствую такой юной и наивной. Скоро ты меня совсем не узнаешь. Я стану домашней, ручной и послушной, буду говорить про ситцевые занавесочки, прислугу и нагруднички. – Она снова рассмеялась и швырнула в него пригоршней песка. – Ну скажи что-нибудь. Не молчи. О, я просто пьяна от счастья, и мне хочется, чтобы все были счастливы. Я устала от себя прежней. Хочу тихонько улизнуть, затеряться где-нибудь и чтоб меня никто не нашел. Понимаешь? Ну скажи, что да, а то все испортишь.

У него было такое выражение лица, как будто он не слышал ни слова из того, что она говорила, – невозмутимый вид, холодный взгляд. О ком он думает?

– Отцу недостало ума скрыть улики тогда, на рю де Пти-Шанс, и ему пришлось бежать, – произнес Джулиус, подняв голову.

– Что ты такое говоришь? – недоумевала она. – Ты меня вообще слышал?

– Да, слышал. – Он поднялся на ноги, подошел к воде и поглядел на мыс – ни души. – Ты же купаться собиралась, разве нет? – спросил он.

– Ну да, собиралась, – ответила она нерешительно. – Но в чем дело, ты на меня сердишься?

– Нет, не на тебя. – Джулиус покачал головой. – На себя, за то, что помог тебе появиться на свет. – Он вытянул вперед руки. – Вот этими самыми руками.

– Опять притворяешься, – улыбнулась она. – Не можешь побыть собой хоть минутку. Ладно, позже поговорим.

Она вошла в воду и поплыла.

Это же несказанное везение, что никто никогда не видел, как он плавает. Ни в тридцать, ни в сорок, ни в пятьдесят лет. Купание осталось там, в детстве. Он молча вошел в воду за Габриэль, не раздеваясь, даже туфли не снял. На его правой руке был повязан носовой платок. Габриэль услышала его, только когда он оказался прямо за ней. Она перевернулась на спину и изумленно вскрикнула, встряхивая головой. Не дав ей опомниться, он схватил ее за шею и погрузил в воду, подминая ее под себя. Она вырывалась, но безуспешно.

– Папа́, папа́… папа́…

Последний крик, последняя попытка вдохнуть. В голубых глазах застыл ужас. Она все поняла. Точно как его мать.

«Отец забыл про носовой платок, – думал Джулиус. – Наверное, отпечатки пальцев оставил».

Он продолжал удерживать Габриэль под водой, толкая ее ноги коленями, и ждал, когда ее тело обмякнет и станет послушным его воле…

Часть пятая

После всего…

(1920–1932)

После того как его дочь утонула, Джулиус Леви поселился в Париже. Это единственное место, которое пришло ему в голову, когда он осознал, что случилось. Несколько недель он был очень болен – простудился от долгого пребывания в воде, так сказали врачи. Должно быть, бросился на помощь дочери, не подумав о себе, прямо в одежде, а поскольку плыть не смог, то и до нее не добрался. Гости с яхты рассказали, что, когда они его нашли, он барахтался по горло в воде и кричал как безумный. На него было страшно смотреть. Те, кто там был, никогда этого не забудут.

Болезнь милосердно избавила его от ужасных страданий, связанных с обнаружением тела Габриэль и последующими неприятными хлопотами. Кто-то из гостей взял их на себя, обо всем позаботился и договорился. Джулиус не стал возражать, он просто лежал у себя в каюте и никого не принимал. Только врача.

Когда вызванный из Лондона секретарь попытался получить от него хоть какие-то распоряжения, Джулиус его прогнал.

– Не хочу ничего знать, – заявил он. – Делайте что хотите. Договаривайтесь о чем хотите. Не хочу ничего знать. Оставьте меня в покое.

За его рассудок опасались. Старались ничем не беспокоить. «Это естественно, – говорили все. – Такое потрясение! Неизвестно еще, как все это на нем скажется».

Гости разъехались сразу же после трагедии, и Джулиус Леви остался в одиночестве.

Тело Габриэль доставили в Англию и похоронили рядом с матерью в Грэнби.

Джулиус не спрашивал, куда ее увезли. Он будто бы стер из памяти все воспоминания о ней.

Яхта продолжала стоять на приколе в каннском порту. Ее владелец, Джулиус Леви, не показывался на палубе, вообще не покидал своей каюты; ее дверь все время была заперта. Он пребывал в полном одиночестве и никого не желал видеть.

В Каннах только и разговоров было что о Джулиусе Леви и о том, как долго он еще пробудет на яхте. Ни секретари, ни врач, ни команда не знали, что он собирается делать. Все ждали, подавленные и потрясенные трагедией. Казалось, на мир внезапно обрушилась тишина. Больше не было ни смеха, ни песен, ни музыки. Только солнце нещадно палило в небе, заливая светом неподвижную, затихшую яхту.

Однажды утром Джулиус Леви вышел на палубу. Он поднялся на капитанский мостик и какое-то время стоял, глядя на море. Легкий бриз шевелил его седые волосы; рука покоилась на обитых тканью перилах. Потом он резко повернулся и крикнул наблюдавшему за ним из рубки капитану:

– Можем срочно отплыть?

Капитан вышел на мостик.

– Конечно, сэр Джулиус. Разведем пары и к полудню отчалим, если желаете.

– Да, желаю, – ответил Джулиус.

– Куда прикажете плыть, сэр Джулиус? – сказал капитан, кашлянув, и замялся, испугавшись, что проявил бестактность.

Джулиус рассмеялся и пожал плечами. Позже капитан признался: было нечто жуткое в том, что хозяин как ни в чем не бывало пожал плечами, достал портсигар, встряхнул его и предложил закурить. Такое поведение казалось неестественным, странным.

– Планы? – произнес Джулиус. – Нет у меня планов. И больше не будет. – Сказав это, он стал спускаться по трапу на нижнюю палубу, чуть ли не смеясь и бормоча: – Планы. Почему, черт возьми, у меня должны быть планы?

На последней ступеньке он остановился и снова обратился к капитану:

– Высадите меня в Марселе, а яхту отведите куда-нибудь в Южное море, мне все равно. В Англию я не вернусь.

Капитан обеспокоенно и изумленно смотрел на него. Что за приказы? Наверное, Джулиус Леви повредился в рассудке. Капитану стало страшно – уж очень большая ответственность. Надо будет с кем-нибудь посоветоваться: с секретарем, врачом, управляющим, который приехал из Лондона, да хоть с кем-нибудь.

Однако позже Джулиус Леви подтвердил свои распоряжения, во всеуслышание сообщив, что намерен сойти на берег в Марселе.

– Отведите яхту в Стокпорт и продайте, – велел он. – Делайте что хотите. Мне всем этим не докучайте.

Когда же секретарь попытался напомнить ему, что в Лондоне его ждут дела, письма, телеграммы, люди, он отмахнулся и громко выругался:

– Говорю же, с делами покончено. Не хочу больше ни о чем думать. Избавьтесь от посетителей, не отвечайте на письма. И катитесь все к дьяволу.

– Куда мы направляемся, сэр Джулиус? – в отчаянии переспросил секретарь. – Вы останетесь в Марселе?

– В Марселе? Да нет же, болван. Мы едем в Париж. Туда, где я родился.

Все были изумлены и расстроены. Никто ничего не понимал. Однако соответствующие распоряжения были отданы. На набережной Марселя ожидали три автомобиля, готовые отвезти Джулиуса Леви, его помощников и багаж на вокзал. На его имя были зарезервированы три вагона в поезде класса люкс.

Его удобно устроили между подушек, обложили газетами; еду доставляли из вагона-ресторана. Вокруг суетился десяток помощников, потирающих руки, чуть ли не кланяющихся ему до пола.

– Оставьте меня в покое, – отвечал он всем.

Барабаня пальцами по колену, он вспоминал, как пришел сюда пешком из Дижона, оборванный, в лохмотьях, и как отец играл на флейте ради милостыни. Прошло больше пятидесяти лет.

Когда ему застелили постель и он вымылся, разделся и улегся под одеяло, то вдруг подумал, что вот сейчас поезд поедет через Дижон в Париж, мягко покачивая его в постели, и он будет смотреть в окно на темное небо. А когда-то он лежал без сознания на щебенке в товарном вагоне, весь в синяках и кровоподтеках, и Поль Леви прижимал его к своему сердцу.

Всю ночь он предавался воспоминаниям и думал: «Не хочу больше ничего нового. Хочу обратно в тот вагон».

На Лионском вокзале его встречали управляющий сетью кафе, Исаакс из Сити, Брант – редактор «Уикли газетт», Макс Голдхайм – целая толпа. Как они ему надоели. Что они тут делают? Кто-то сказал, что для него, как обычно, зарезервирован номер люкс в отеле «Крийон»[83].

В машине управляющий что-то тихо говорил, нервно похлопывая его по руке, – Джулиус не слышал ни слова. Наверное, его везут в «Крийон», где он обычно останавливался, когда приезжал в Париж по делам. Как это было давно, будто не с ним.

Он смотрел в окно, щурясь от слепящего утреннего солнца. В уши ворвался уличный шум, громкие голоса – сумятица звуков, которая и была Парижем; в нос ударили знакомые запахи пыли и мощеной мостовой, табака и гренок. Автомобиль вез его по парижским улицам, но у него было такое чувство, что на самом деле ему надо не в «Крийон», а на восток, по набережной, к старым домам и узким улочкам, в дом на рю де Пти-Шанс.

Он с самого начала решил, что не вернется в Англию. Она осталась в прошлой жизни. Джулиус получил от нее все, что хотел. Завоевал и закрыл для себя. С Англией покончено. Пускай там делают, что им заблагорассудится. Распродают его дома, имущество. Все это больше его не интересует. Ему не хотелось думать и утруждать свой мозг. Он бы предпочел вообще не шевелиться, а тихо сидеть у окна и смотреть на прохожих. Никаких больше усилий, никаких разговоров. Просто сидеть у окна и грызть ногти…

Его почти все время одолевала незнакомая ему прежде усталость. Наверное, это из-за простуды. Оказывается, так приятно встать почти в полдень, принять ванну, совершить моцион, вернуться в час к ланчу, сервированному в номере. После ланча он ложился отдохнуть и дремал, а если ему везло и дневной сон длился дольше, то потом уже было недалеко и до ужина.

Он боялся просыпаться. Боялся, что мозг начнет работать как прежде.

Посему его чрезвычайно заинтересовала еда, он стал есть и пить гораздо больше, чем раньше. Чем больше он ел – тем крепче спал, и это его радовало. Он поправился, шея стала толще, плечи раздались, живот выпирал, а все оттого, что он не давал себе труда заниматься физическими упражнениями. Моцион тоже больше не совершал и всюду передвигался на автомобиле.

В эти первые месяцы в Париже его много возили по городу. Он сидел, удобно устроившись на подушках, подсунув руку под ремень безопасности, с пледом на коленях, укутанный в теплое пальто (стояли холодные осенние дни), с грелкой в ногах. Надо же, как изменился Париж! Почему-то он не замечал этого раньше, когда приезжал по делам. Наверное, думал о чем-то другом. Он ожидал увидеть город своего детства, но тот безвозвратно исчез. Заставы снесли, бывшие предместья разрослись, осовременились, стали частью Парижа. Не осталось совсем ничего знакомого.

Однажды он велел шоферу отвезти его в Пюто, но на месте большой деревни теперь тянулись сплошные заводские трубы и склады; по мосту с грохотом проезжали трамваи, а бывшая ухабистая дорога, ведущая вверх по холму, стала широким проспектом с домами и магазинами.

Все было таким отвратительным, гигантским и дешевым. Из ворот заводов высыпали тысячи рабочих, по улицам грохотали фургоны и грузовики.

Поселок Нёйи стал огромным районом Парижа. Джулиус изъездил его весь вдоль и поперек, но не узнавал прежних мест. Он чувствовал себя чужаком в незнакомой стране.

В мозгу внезапно возникла пугающая мысль: «Я стар, вот в чем дело. Я стар. Все здесь выросло и изменилось, все прошло мимо меня».

Автомобиль свернул на новую улицу – авеню дю Руль, и там, напротив церкви Святого Петра[84], которой раньше не было, Джулиус увидел длинный ряд торговых ларьков. В открытое окно автомобиля до него доносились такие знакомые запахи: цветной капусты, лука-порея, ароматных зрелых сыров, хлопка и дубленой кожи, а еще пронзительная многоголосица, гомон толпы – здесь были и девушки без шляпок, и старушки с корзинами, и даже востроглазый мальчуган, который с букетом в руках стоял на краю тротуара и кричал прохожим: «Пять су за букет, подходите, месье, мадам, – пять су за букет!» Ярмарка. Все та же. Так хорошо знакомая и совсем не изменившаяся.

Джулиус Леви постучал водителю в стеклянную перегородку, и автомобиль остановился у края дороги. Джулиус встал у одного из ларьков, опершись на трость, впитывая запахи и звуки своего детства. Ему так хотелось сказать этим людям, что он тоже тут торговал, что это родное для него место и что он один из них. Он ожидал, что в нем тут же признают своего, но никто его не окликнул, не похлопал по плечу, не присвистнул от радости, не крикнул из ларька напротив: «Et bien, c’est toi, mon vieux»[85].

Парень в ларьке рядом засмеялся, следом захихикала женщина, заворачивающая масло в вощеную бумагу, и кто-то из них пошутил: мол, вон тому старику в пальто с меховым воротником, похоже, приспичило в уборную.

Он сразу возненавидел их за то, что не поняли, не признали, приняли за чужака. Ему хотелось крикнуть им всем: «Вы, чертовы слепые идиоты! Да я в совершенстве овладел вашим ремеслом, когда вас еще и на свете не было. У моих ног лежал весь мир, а вы всю жизнь будете торговать своими вонючими сырами. Болваны!»

Он с негодованием отвернулся. Шофер помог ему сесть в машину и накрыл его ноги пледом.

Дрожащими руками Джулиус зажег сигарету.

«Я им покажу, – думал он. – Всем покажу».

Но он по-прежнему чувствовал запахи ярмарки, а в ушах все еще звенел мальчишеский голосок из детства: «Approchez-vous, messiers, mesdames, approches-vous donc…»[86]

После той поездки он решил построить в Нёйи дом, полный сокровищ, похожий на дворец. Назло людишкам с ярмарки и своему собственному страху. Он покажет им, кто прав. Он, Джулиус, будет жить в своем бесценном дворце, а они пусть ютятся в жалких лачугах. И тогда мысль о превосходстве над этими тупыми ничтожествами будет греть ему душу.

Когда он придумал этот план, к нему даже частично вернулись былая бодрость и хорошее самочувствие, он забыл про усталость. Торговцы с ярмарки заставили его вспомнить, что он – Джулиус Леви.

Да, он – Джулиус Леви. Самый богатый человек в Англии. Разве нет? Ничего ведь не изменилось. Он может и во Франции добиться успеха. Да он любого купит с потрохами, если захочет. И весь Париж будет принадлежать ему, да что там Париж, весь мир!

Вокруг одни дураки, слепые глупцы. Он построит дворец по своему вкусу, и плевать на моду. Там будет все: мрамор, стекло, драгоценные камни. Одна эпоха будет соперничать с другой, один стиль – соседствовать с другим. Простота форм никогда ему не нравилась. Теперь же он соберет все, чем владеет, в одном творении, забьет его до отказа ценностями, сплошь уставит ими дворец, и все это станет возможным, потому что когда-то он тоже кричал на рынке: «Подходите, месье, мадам, подходите…» Только у него хватило ума не остаться помойной крысой, а подняться из грязи, потому что он всегда был самим собой, Джулиусом Леви, евреем.

Итак, строительство дворца началось. Каждое утро Джулиус ездил на автомобиле на выбранный им участок у Мадридских ворот[87], проезжал по авеню Нёйи, мимо ярмарки с такими знакомыми звуками и запахами и, держась за ремень безопасности, наблюдал за всем из окна, ехидно улыбаясь.

Эти ежедневные поездки во многом на него повлияли. Безразличие торговцев было все равно что пощечина, от которой в крови закипало негодование. Он воспринял их отношение как вызов. Если уж крестьяне с рынка не признаю́т его превосходство, то не призна́ет никто. Будут думать, что Джулиус Леви – сломленный человек, старик. Ничего, скоро поймут, как ошибались. Он впервые поглядел на себя беспристрастно: оплывшее тело, мешки под глазами, брюшко. К нему в «Крийон» теперь каждый день приходила массажистка, которая мяла его тело сильными, острыми пальцами, а он с нетерпением ждал результатов от массажа. Он стал носить корсет, посетил клинику и прошел лечение фиолетовыми лучами[88]. Еще он сел на диету и умерил тягу к жирной пище. Это было сложно – еда теперь была для него слишком важна.

Джулиус стал тратить много денег на одежду, отчаянно желая снова ловить на себе восхищенные взгляды, а поскольку не обладал вкусом и не следил за модой, то позволял себе излишества. Теперь он выглядел не благородно, а смешно и даже вульгарно. Официанты тайком посмеивались над молодящимся стариком с бутоньеркой в петлице.

Строительство особняка в Нёйи и переезд Джулиуса в Париж вызвали множество пересудов и настоящий ажиотаж. Джулиус по-прежнему был важной персоной, к тому же сказочно богатой. Как только стало известно, что он переселился в Париж, ему посыпались приглашения – его звали всюду, принять его у себя желали представители всех сословий и классов. Им нужны были только его деньги, и он, привыкший за столько лет к подхалимству, лести и повсеместному восхвалению, снова начал выходить в свет, посещать званые обеды, ужины и светские рауты – без интереса и желания общаться с себе подобными, но просто из гордости. Он боялся, что в противном случае про него скажут, что он старик, что его жизнь окончена.

Джулиус Леви выдохся, сдался?

Нет, никто не посмеет так говорить про него!

Итак, он тщательно одевался, затягивал корсет, молча целый час страдал под сильными пальцами массажистки.

Днем он отдыхал, чтобы вечером не переутомиться. Эта новая, ненавистная ему усталость теперь всегда была тут как тут. Иногда она наваливалась на него во время званого ужина или какого-нибудь приема – неодолимая сонливость словно пеленой окутывала разум, и он боролся с ней, зная, что она мешает ему ясно мыслить, делает его сердитым и раздражительным, не позволяет поддерживать умный разговор.

Усталость затягивала его, как трясина, притупляла ум и восприятие, от этого он становился не Джулиусом Леви, а стариком, который слишком плотно пообедал и хочет поспать. Всего лишь скучным стариком.

Нет, нельзя позволять уму блуждать, надо показать этим людям, что он все тот же Джулиус Леви. Он заводил разговор на какую-нибудь злободневную тему, старался высказывать такие же интересные суждения, как и раньше. Собеседники вели себя с ним вежливо и тактично, однако чутье подсказывало ему, что у него не получается удержать их внимание. Они натянуто улыбались и смотрели куда-то мимо него.

Тогда он делал вид, что занят едой, а сам размышлял, где дал слабину, почему его слова не достигли цели, и понимал: что-то изменилось в нем самом, ушло безвозвратно.

Гости болтали друг с другом, не интересуясь его мнением. Он сделал вывод, что это новое поколение такое: равнодушное и грубое. Глупцы.

А женщины, женщины как изменились! Манеры отвратительные, думают только о себе! И ведь даже не пытаются притворяться, что слушают, а сразу сбегают под каким-нибудь предлогом, например якобы желая потанцевать. Он больше не танцевал – сидел с какой-нибудь невыносимой старой матроной, сопровождающей молодую особу, не понимая, что он вообще здесь делает, такой нарядный, с цветком в петлице, вместо того чтобы пойти спать.

Он коротал время, размышляя об отношениях между окружающими. Вон та кудрявая девушка с красивыми ногами танцует с юношей, они любовники? И что они делают, когда остаются наедине? Холодна она с ним или мила? Он представлял их в минуты близости, и от этого у него по телу бежали мурашки – давно забытое приятное ощущение. Хотел бы он понаблюдать за этими двоими из-за штор.

Разум его блуждал, рисуя эту картину, добавляя то одну деталь, то другую, он начинал клевать носом, все виделось как в тумане, и вдруг над ухом раздавался чей-то голос:

– Добрый вечер, сэр Джулиус…

– Хм… А? Кто? Что? О, как поживаете? Рад видеть, – бормотал он, резко просыпаясь, а сам думал: «Да кто это, черт возьми?»

После нескончаемого вечера он возвращался в «Крийон», снимал корсет, отшвыривал одежду, ложился в прохладную уютную постель с грелкой у ног и думал, что сон – единственное удовольствие, что осталось в мире. Сон, а еще еда и питье. Строго следовать предписанной врачом диете у него не получалось, это требовало слишком больших усилий.

Еда была удовольствием, без которого он не мог обойтись.

Вскоре званые ужины и приемы стали интересовать его исключительно из-за блюд, которые предполагалось на них отведать. Люди вокруг казались бледными и безжизненными в сравнении с яствами на тарелке и вином в бокале. Еда приносила хоть какое-то удовлетворение.

Во время еды не нужно было разговаривать и производить на кого-то впечатление. От всех этих разговоров и стараний он слишком уставал. Он пристально следил за сменой блюд, едва слушая болтовню соседа, которая больше походила на жужжание мухи над ухом, и однажды не ответил гостю напротив, когда тот спросил его, почему франк упал в цене. Сейчас подадут что-то с густым соусом. Пахнет аппетитно, а на вкус наверняка еще лучше! Он попросил у официанта еще соуса и принялся смешивать его с мясом, орудуя вилкой.

– Франк упал в цене, друг мой, – начал он, отправляя кусок мяса в рот. – Из-за… потому что…

Он умолк, задумавшись, а потом возобновил пространное и путаное объяснение, но собеседник уже разговаривал с какой-то женщиной. Джулиус Леви положил вилку и оглядел стол, ища, куда официант поставил соус. По телу разливалась приятная сытость – единственное ощущение, которое теперь было для него важным. Затем он подавил отрыжку и потянулся за бокалом. Пригубив вино, он заметил, что на него смотрит молодая женщина: хорошенькая, белокурая. Он улыбнулся ей, приподняв брови. Он с ней потом поговорит. Миленькая, его тип. Женщины по-прежнему заглядываются на него. Они знают… Он продолжал улыбаться, представляя, что могло бы произойти между ними. Он покажет ей кое-что, с ним она почувствует себя живой.

Он поднял бокал, кивнул ей и, оглянувшись, поискал глазами официанта.

– Принесите еще соуса.

Меж тем девушка спрашивала у своего спутника:

– Кто этот старый еврей, который ест с такой жадностью? Уставился на меня зачем-то.

– Это Джулиус Леви – один из богатейших людей в мире. Говорят, невыносимый зануда.

– Смотри, – продолжала она. – У него соус по подбородку течет.

Джулиус слышал каждое их слово, сердце в груди будто бы сжала невидимая рука и ворочала им туда-сюда. Кровь ударила ему в голову, он покраснел до кончиков волос, но продолжал улыбаться, делая вид, что перемешивает еду на тарелке. Соус жег ему язык, глаза слезились. Он положил вилку и схватил кусок хлеба.

Неожиданно Джулиус почувствовал себя очень старым. Как же он устал!

Сначала Джулиус Леви намеревался устраивать в своем дворце приемы. Ему представлялись грандиозные ужины, огромные залы, заполненные гостями, а в центре всего этого великолепия он сам, мысленно улыбающийся от сознания, что ему все завидуют.

Теперь же он решил, что не хочет ничего этого, кое-что заставило его передумать. Подслушанный за ужином разговор, слова, не предназначавшиеся для его ушей, глубоко засели в голове. Забыть их никак не получалось. Он презирал этих людей, ненавидел за их пустые умишки, глупые и бессвязные мысли. Их бы несказанно обрадовал его провал. В ногах у него будут валяться, только чтобы попасть к нему в гости, а потом примутся злословить и хихикать у него за спиной. Нет уж, не доставит он им такого удовольствия! Он будет жить во дворце один, с прислугой, затворится от всего мира, и пусть только попробуют прорваться к нему!

Им останется только представлять внутреннее убранство дворца и то, как он живет в нем, словно император, купаясь в роскоши, недоступной простым смертным, – странная и загадочная персона, окруженная мистическим ореолом, вызывающая трепет и благоговение, возвысившаяся над человечеством, подобно божеству. И никто никогда не сможет приподнять эту завесу тайны.

И вот, когда дворец был готов, Джулиус перешел к такому образу жизни, который когда-то казался ему невозможным и непредставимым. Относясь ко всем с подозрением и не терпя критики, он закрылся в стенах своего удивительного особняка и вознамерился придерживаться полного уединения. Сначала оно казалось ему противоестественным и пугало своей новизной, но затем он стал относиться к нему как к убежищу и ширме, скрывающей его от любопытных и недоверчивых глаз публики, которую он к тому времени возненавидел.

Этот новый период жизни стал для него чем-то вроде спектакля, в котором он играл свою роль – главную и единственную.

Он был Джулиусом Леви, великим Джулиусом Леви, который решил затвориться от мира. Отныне и его занятия, и жизнь, которую он ведет в особняке, должны стать объектом непреходящего любопытства, неисчерпаемой темой обсуждений для всех, кто туда не допущен. Ему приятно было представлять их зависть. Будут рассказывать друг другу небылицы о его богатстве, плакаться на свою горемычную жизнь и неуверенность в завтрашнем дне.

Так теперь же можно позволить себе лениться! Не надо стонать под руками массажистки, мучиться в тесном корсете, соблюдать диету. Он может себя ни в чем не ограничивать, и никто об этом не узнает. И вообще, делать все, что заблагорассудится.

У него в руках сосредоточены все богатства мира, а обязательств никаких, поэтому он обладает большей свободой, чем кто-либо из ныне живущих. Он не зависит ни от кого и ни от чего! Мало кто может этим похвастаться. Пусть себе болтают, мол, он совсем распустился, махнул на себя рукой, преждевременно состарился и поглупел, доказать-то этого они не смогут!

Он всех оставил в дураках.

Джулиус полностью отдался во власть своего воображения. Постепенно в душу вкрался страх, что его богатство потеряет в цене – некие тайные силы наверняка замыслили лишить его состояния. В ход пущены все средства: его людей подкупают, воры роются в его бумагах. Доверять никому нельзя – слишком хорошо он знает этот мир. Даже слуги, возможно, подставные и только делают вид, что преданы ему, а сами терпеливо ждут своего часа. Он начал методично урезать расходы. До минимума сократил количество прислуги, сам просматривал все счета, знал, на что был потрачен каждый сантим. Лично проверял оплату каждого товара. Дело это представлялось ему чрезвычайно интересным – он будто вернулся в те времена, когда много работал.

Он-то знал толк в таких вещах.

– Что это? – спрашивал он, постукивая по счету карандашом. – Почему все белье отправляют прачке? Неужели нельзя стирать его здесь? Разве от меня было распоряжение так часто менять постельное белье? Пусть реже меняют.

Потом, нахмурившись, разводил руками:

– Столько франков в неделю за хворост – это неслыханно! У нас же Булонский лес под боком. Что, садовник не может сам хворосту набрать? Если так пойдет и дальше, платить нечем будет.

Он ходил по дому, заглядывал в замочные скважины, подслушивал на лестницах, без предупреждения врывался на кухню, ожидая, что прислуга сплетничает о нем. Его ненавидели и боялись, но ему было все равно. Да пусть хоть все уходят – меньше жалованья платить.

Его необычайно раздражало укрепление франка. Его люди так хорошо играли на разнице курса. Это же его любимая игра – выгода задаром.

Если не считать наблюдения за тем, как ведется хозяйство в доме, Джулиус Леви в основном жил в мире фантазий. Компанию ему составляли только собственные мысли, отчего у него появилась привычка разговаривать с самим собой. Мысли его устремлялись то в одном направлении, то в другом, темы размышлений пересекались, в основном перенося его на шестьдесят или даже больше лет назад. Он никак не мог смириться с мыслью, что он старше Жана Блансара, что Полю Леви перед смертью было на тридцать с лишним лет меньше, чем ему. Этот факт его озадачивал, вносил путаницу в воспоминания.

Он отчетливо видел, как он, десятилетний мальчик в коротком пальтишке и деревянных башмаках, топает по мощеным улицам к мосту через Сену. Воспоминания о ранних годах жизни были такими явственными – будто с какой-то части его разума спала некая завеса, и теперь те картинки являлись ему в ярких красках. Все, что было после, виделось размытым. Ему снова хотелось слушать музыку, хотелось унестись далеко в мечтах.

Иногда ему слышался шепот, в котором угадывалось эхо красивого и мягкого голоса, и в памяти вставало лицо молодого раввина, поющего о заветном городе.

Однажды Джулиус велел подать автомобиль, давно стоявший в гараже без дела, и отвезти его в синагогу. Теперь это был не простой храм из детства, а Большая синагога на рю де ла Виктуар[89], которую посещали богатые евреи, одетые в меха. Службу вел пожилой раввин с сильным и ясным голосом. На хорах играли скрипки и арфы, да, звучали они великолепно, но той прекрасной мелодии, что птицей взмывала ввысь, не было.

Джулиус вернулся домой разочарованный, утомленный. Вера утратила для него значение, она не дала ему ничего. Вновь ему приходится надеяться только на себя в поисках высшего смысла. Нет, он больше не пойдет ни в синагогу, ни куда-либо еще. Париж в тот день оставил у него безрадостное впечатление, ему захотелось вновь замкнуться в себе, отгородиться от мира. Слишком долго он не был на людях. В тот вечер он увидел себя в зеркале таким, каким был на самом деле. В минуту просветления усталость отступила, он отвлекся от еды и питья и увидел обрюзгшее лицо, расплывшиеся губы, темные мешки под глазами, сутулые плечи и трясущиеся руки. Перед его мысленным взором пронеслись детство, юность, зрелые годы, борьба за место под солнцем, триумф и ослепительный взлет. Он видел в зеркале безобразного старика и понимал, что вся его жизнь ничего не значила и нет у него ни достижений, ни побед, ни красоты; что Джулиус Леви – это всего лишь имя, которое уже исчезло и растворилось высоко в небе. Оно не существовало до него, не будет существовать и после. Так неужели же нет ни продолжения жизни, ни будущего, ни сокровища, скрытого среди звезд? Существует ли вообще Бог, и человек, и этот мир?!

Дом в Нёйи походил на дворец, который в далеком прошлом возвел сумасшедший император или какой-нибудь нелюдимый вавилонский царь. Мраморные колонны, каменные ступени, окна с цветными витражами… На крыше в причудливых позах застыли горгульи, в саду расположились каменные сатиры и танцующие фавны.

На террасе бил фонтан – прохладная струя шумно взмывала ввысь, а по лужайкам с шелковистой упругой травой расхаживал павлин. Иногда он подходил к фонтану напиться и подставлял солнцу великолепный хвост. Затем поджимал одну ногу и принимался клювом чистить перья, косясь на огромный птичий вольер в западном крыле террасы, откуда непрерывно доносились свист и пение сотен птиц. С фиолетовыми, синими и золотыми переливами павлиньего хвоста соперничали по красоте пышно цветущие розовые клумбы и ослепительный багрянец густых кустарников.

Среди всего этого великолепия белел, словно мавзолей, монументальный особняк с башенками, колоннами и высокими окнами, закрытыми ставнями и решетками.

Особняк и сад окружала высокая стена, за которой простирался Булонский лес с дорогой, ведущей к воротам и далее – к авеню Мадрид[90].

Дом был похож на огромный музей. На эту мысль наводил и большой мраморный зал с галереей и скульптурами, и баснословно дорогие панно и картины на высоких стенах, и ценнейший фарфор в шкафах.

Недоставало лишь музейного смотрителя на стуле у двери, цветного каталога и увешанного медалями ветерана, тяжело опирающегося на трость и монотонно читающего вслух названия экспонатов.

Однако здесь не было ни одного посетителя: ни американского туриста в очках, ни скучающей девочки-подростка из монастырской школы, только сами залы с закрытыми окнами, спертым и одновременно стылым воздухом, едва различимые в темноте стулья и прочие предметы мебели, застывшие рядом друг с другом, будто собеседники, притворяющиеся хорошими знакомцами. Они не знали солнечного света, помимо того, который проникал сквозь ставни в мрачные комнаты. Безмолвные дни и одинаковые вечера лишь изредка нарушались приходом хозяина. Он включал ужасное зарево электрического света и какое-то время с настороженным любопытством бродил среди своих сокровищ, не испытывая к ним истинного интереса, но точно помня стоимость вон той картины и вот этого стула.

Похоже, эти редкие визиты приносили Джулиусу какое-то особое, странное удовлетворение: он то улыбался, припоминая особо выгодную сделку, то оглядывал зал, насвистывая что-то себе под нос, касался пальцем холста, проводил рукой по фарфоровой вазе.

Затем он уходил, и залы с их сокровищами вновь погружались в забвение; звук его шагов на широких мраморных лестницах эхом отдавался от стен. Джулиус подходил к закрытому окну, выходящему на террасу, отодвигал щеколду, приоткрывал скрипучую ставню и какое-то время глядел на террасу и на кусты, пламенеющие яркими красками.

Если садовник с лейкой в руках шел к розовым клумбам, хозяин невольно прятался за ставней, что-то бормоча и прикрывая рот рукой. Затем принимался подглядывать за рабочим, прикидывая, сколько тот трудится и не зря ли получает жалование. Он мог долго простоять так, неотрывно наблюдая за тем, как садовник наклоняется, разгибается, ставит на землю ведро, берется за грабли.

Вот садовник отошел от клумбы и снова скрылся за домом, хозяин пробудился от оцепенения и тихонько пошел в комнатку в конце длинного коридора, душную и неприбранную, наполненную тем специфическим резким запахом еды, которым неизбежно пропитывается жилище одинокого человека. Окна там были плотно закрыты; в комнате было невыносимо жарко, хотя огонь в очаге едва теплился. К очагу было придвинуто кожаное кресло, а к нему – накрытый сукном столик с подносом, на котором стояли тарелка с колбасой, наполовину съеденным куском сыра и багетом и бутылка красного вина. Частично запах еды шел от подноса, частично от птичьей клетки на стене – там на жердочке сидела канарейка и клевала зерно из опрокинутой кормушки.

Хозяин сел к столику и отрезал себе чесночной колбасы, потому что проголодался. Запихнув одной рукой в рот колбасу и сыр, другой он взял листок бумаги и карандаш и принялся испещрять его цифрами, припоминая, сколько платит садовнику. Крошки еды вываливались у него изо рта, задерживались на подбородке, в уголке рта прилип кусочек колбасы.

Что-то теплое и пушистое потерлось о его ногу. Он посмотрел вниз – кошка, перекормленная, ленивая. Она с мурлыканьем обхватила цепкими лапками его ноги, а потом неожиданно запрыгнула к нему на колени, улеглась и закрыла глаза.

Хозяин доел колбасу, достал из кармана смятую пачку с последней сигаретой. Он разломил ее пополам, сунул одну половинку в рот, а вторую положил обратно.

Кошка у него на коленях пошевелилась и, задрав лапу, начала почесываться; зуд передался хозяину, и тот принялся за компанию скрести ногтями под мышкой.

– Я от тебя блох нахватаю, мелкая паршивка, – сказал он.

Кошка мрачно посмотрела на него без малейшего страха. Это была крупная, тяжелая кошка, и от ее дыхания пахло рыбой.

Позже в дверь постучали. В комнату вошел толстый низкорослый паренек с ведром угля. Низкий лоб, маленькие круглые глазки и глупая, бессмысленная улыбка выдавали в пришедшем слабоумного. Волосы у него были густые и кудрявые.

Хозяин поднял взгляд от записей:

– Чего тебе, Густав?

Парнишка с глупым смешком поставил на пол ведро и, шаркая, направился к двери.

– Я же говорил тебе больше одного ведра в день не приносить, – полетел ему вслед властный голос. – Не знаешь, сколько уголь стоит? Разорить меня хочешь?

Густав непонимающе заморгал.

– Подойди, – велел хозяин.

Глупо открыв рот, парень встал перед ним, и тот отвесил ему одну за другой две пощечины. После первой Джулиус улыбнулся – ему понравилось ощущение от соприкосновения ладони с кожей и то, как ожгло от пощечины руку, и он ударил еще раз, а потом крикнул:

– Убирайся! Пшел вон!

Парень, громко всхлипывая и спотыкаясь, вышел из комнаты. От этой сценки у хозяина снова разыгрался аппетит, он отрезал еще колбасы и сыра, положил их в тарелку, засыпал хлебными крошками, а сверху залил вином. Получилось что-то вроде супа.

Покончив с едой, он расстегнул пуговицу на брюках, устроился в кресле поудобнее и достал из ведра засаленную газету. Она была недельной давности и порванная посередине, но Джулиус не обратил на это внимания: все новости казались ему одинаковыми. Он прочел все статьи до последней буковки, начиная с чьей-то речи в палате депутатов и заканчивая рекламой средства от мужского бессилия.

Постепенно его пальцы, держащие газету, разжались, подбородок упал на грудь, голова нелепо склонилась набок, рот широко открылся…

Джулиус проспал часа два, натужно дыша и похрапывая. Когда он проснулся, огонь в камине не горел, за окнами простиралась темнота. Сначала он испугался, сердце заколотилось в груди; он не понимал, где находится и почему. Один ли он? Что с ним? И где тот сон, и голос, и плач в ночи? Был ли это шепот флейты, растворившийся в воздухе? Вправду ли он слышал стук на крыше и эхо шагов, удаляющихся по коридору?

Джулиус застонал, ощупью нашел спички на столе. Когда слабый огонек осветил комнату, клетку с нахохлившейся канарейкой и спящую кошку, в мозгу Джулиуса будто щелкнул переключатель. Все хорошо, он дома. Просто приснилось что-то. Он успокоился, но стоило ему наклониться к камину, чтобы раздуть потухшие угли, как он ощутил в боку тупую боль, которая холодила сильнее, чем стылый воздух в комнате. Эта боль напомнила ему о давно угасших желаниях и позабытых чувствах. Во сне она его не тревожила, там он ступал по хорошо знакомой земле, которая была ему родной.

Вскоре после семьдесят второго дня рождения с Джулиусом Леви случился удар. Никто не знал, как это произошло, просто однажды днем его нашли лежащим ничком на террасе, рядом с дверью птичьего вольера. Наверное, слушал пение птиц, а потом ему внезапно стало плохо и он не успел позвать на помощь. Так сказал садовник, который его обнаружил.

Сначала садовник подумал, что хозяин мертв, но, когда подоспела помощь и грузное тело перенесли в гостиную, оказалось, что он еще дышит.

Слуги страшно перепугались, никто не знал, что делать. Вызвали врача, и как только он вошел в дом, слуги оправились от растерянности, сумятица уступила место слаженным действиям, у всех появилось ощущение, что после стольких безумных лет в доме наступает нормальная жизнь.

У постели больного днем и ночью дежурили сиделки. В уединенном, прежде не ухоженном особняке воцарилась бодрая, благотворная для здоровья атмосфера – он будто бы неожиданно превратился в госпиталь с энергичным и умелым персоналом. Окна, которые так долго простояли закрытыми, теперь были широко распахнуты; безжизненные доселе комнаты наполнились теплым июньским солнцем, ароматом цветов, пением птиц и далеким шумом Парижа.

Распростертый на постели Джулиус Леви ничего этого не чувствовал. Удар обездвижил его и лишил способности говорить. Долгие дни и ночи он лежал с закрытыми глазами и шумно, прерывисто дышал. Врачи не знали, сколько он еще так протянет. Может быть, несколько часов, а может – лет.

Раз он был еще жив, требовалось его мыть, кормить и ухаживать за ним, как за новорожденным; да он и в самом деле был беспомощен и слаб, как младенец.

Через три месяца после удара к Джулиусу Леви частично вернулось сознание.

Однажды сиделка заметила, что он открывает глаза, а некоторое время спустя пошевелил руками. Был ли это признак выздоровления, или же больной в последнем усилии цеплялся за жизнь, никто не знал. В таком состоянии он пробыл несколько дней. Он различал вокруг лица, улыбался сиделкам так, как улыбается младенец, благодарный за пищу, нежные прикосновения и уверенную заботу о его теле.

Это была высшая степень покоя, как будто бы всей прежней жизни не было и все вернулось к первоначальному состоянию.

Как-то прекрасным летним днем его выкатили на кресле-каталке на террасу, чтобы он почувствовал на лице дуновение ветерка и поспал под теплыми лучами солнца. Однако он не спал – слишком интересовали его краски сада, запахи, звуки и движения вокруг. Глаза его непрестанно двигались из стороны в сторону, и наконец, устав от впечатлений, он застыл с обращенным в небо взглядом. Там плыли белые облака. Казалось, они так близко – бери и гладь эти создания, что так чудно́ скользят в голубой шири небес.

Они плыли прямо над головой, почти касаясь ресниц, – всего-то и надо ухватиться за лохматый край, и облака станут твоими, навеки будут принадлежать тебе.

Он ничего не понимал. В его глазах отразилось капризное недоумение, лицо сморщилось в извечной гримасе, которая бывает и у младенца, и у хмурого старичка, а откуда-то из глубин его существа вырвался протяжный горестный крик, старое как мир обращение земного к небесному: «Кто я? Откуда пришел? Куда иду?» Вдох ребенка и вздох старика.

Первый в жизни плач и последний в жизни стон.

Он позвал облака, но они не спустились к нему, а уплыли, равнодушные и бесстрастные, будто их и не было; ветер унес их вдаль, как клубы белого дыма, возникшие из ниоткуда и исчезнувшие в никуда, подобно тому, как растворяется в воздухе парок от дыхания.

Последним его побуждением было протянуть руки к небу.

Париж, январь –

Бодинник, ноябрь, 1931

Сноски

1

Знаменитая ярмарка в Нёйи. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Старейший рынок Парижа, ведущий свою историю с начала XII века, красочно описанный в романе Эмиля Золя «Чрево Парижа».

3

Речь идет о Франко-прусской войне (1870–1871), в ходе которой император Наполеон III попал в плен, в Париже произошел переворот и была провозглашена Третья республика.

4

Предместья Парижа.

5

Форт Мон-Валерьен, построенный в середине XIX века во времена правления короля Луи-Филиппа, служил одним из главных звеньев в укреплении Парижа.

6

Квартал на востоке французской столицы.

7

Деревня, вошедшая в состав Парижа в 1860 году.

8

Бисмарк, ну-ка поспешай, / И солдат ты растеряй; / Бисмарк, ну-ка поспешай, / Всех солдат ты растеряй.

9

Популярная в то время в Париже сатирическая песенка, сочиненная журналистами газеты «Le Grelot»: «Так вот каков он, план Трошю, / План, план, план, план, план, / Ну до чего же он хорош! / Так вот каков он, план Трошю: / С ним ни за что не пропадешь!» План генерала Трошю, который в то время возглавлял правительство Франции, состоял не в чем ином, как в капитуляции Парижа и Франции; народ прозвал кабинет министров во главе с Трошю «правительством национальной измены».

10

«Стой, стой!» (нем.)

11

Ворота Майо, наряду с еще десятью воротами, располагались в крепостной стене, которой был окружен Булонский лес.

12

Имеется в виду синагогальный ковчег («Арон а-Кодеш») – хранилище для свитков Торы.

13

«Живущий под кровом Всевышнего…» (Тегилим 91: 1, Псалом Давида), ТаНаХ (еврейское Священное Писание). В Ветхом Завете ему соответствует Псалом 90: 1.

14

«Господи, что есть человек…» (Тегилим 144: 3).

15

«Алену» (ивр. «На нас возложено» или «Нам надлежит») – древнейшая еврейская молитва, читаемая в конце ежедневного богослужения, а также мелодия, сопровождающая эту молитву.

16

«Кадиш» (арам. «Освящение») – особая молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества.

17

«Израилев», «израильтянин» (фр.).

18

Нельзя, нет проезда (искаж. фр.).

19

Константина – город на северо-востоке Алжира.

20

Город на севере Алжира.

21

Луидор равнялся двадцати франкам.

22

В вычислениях имеется ошибка, возможно, Дюморье допустила ее сознательно, чтобы показать, что Джулиус обманывает своих товарищей.

23

От зубной от боли / Спасаюсь я любовью… (фр.)

24

Бывшая крепость и старый город в Алжире.

25

Джон Китс (1795–1821) – английский поэт, принадлежавший к младшему поколению английских поэтов-романтиков.

26

«Эндимион» – поэма Китса, в основе которой лежит греческий миф о любви богини луны к пастуху Эндимиону.

27

Колледж Оксфордского университета.

28

Бэкс (англ. «задворки») – выходящие к реке Кэм лужайки и здания, принадлежащие колледжам.

29

Пароход назван в честь древнего города времен Римской империи, расположенного на территории Алжира.

30

Центральная улица Лондона, соединяющая районы Вестминстер и Сити.

31

Театр в западной части Лондона, в районе Вест-Энд, неподалеку от Стрэнда.

32

Дворцово-парковый ансамбль в Лондоне.

33

Любви утехи длятся миг единый, / Любви страданья длятся долгий век. / Как счастлив был я с милою Надиной, / Как жадно пил я кубок томных нег! – строки из классического французского романса «Радость любви» Жан-Поля Эжида Мартини (здесь в переложении Михаила Кузмина).

34

Знаменитый отель в Лондоне.

35

Квартал на берегу Темзы близ Вестминстера. Назван Адельфи (от греч. Adelphoe – братья) в честь блока из двадцати четырех неоклассических особняков, построенных в 1768–1772 годах братьями Адам.

36

Знаменитый мюзик-холл, впоследствии ставший кинотеатром.

37

Одна из самых широких улиц центрального Лондона.

38

«Парсифаль» – последняя опера Рихарда Вагнера.

39

Кью – небольшой исторический район на юго-западе английской столицы.

40

Наконец-то! (фр.)

41

Один из центральных вокзалов Лондона.

42

Портовый город на юго-востоке Британии. Компания «Большая Восточная железная дорога» отправляла из Гарвича пароходы на континент.

43

Более 4,5 килограмма.

44

Лилли Леман (1848–1929) – немецкая оперная певица, колоратурное сопрано.

45

Одна из самых кровопролитных битв в ходе второй Англо-бурской войны. Произошла 18 февраля 1900 года у брода Падерберг через реку Моддер в Южной Африке.

46

Небольшой город, расположенный неподалеку от Лондона, на правом берегу Темзы.

47

Приморский курорт на юго-востоке Англии.

48

Город под Лондоном, место проведения ежегодных королевских скачек «Аскот», основанных в XVIII веке королевой Анной.

49

«Славный Гудвуд» – скачки, которые с 1802 года ежегодно проходят в поместье Гудвуд, неподалеку от города Чичестер.

50

«Королевская регата Хенли» – ежегодная парусная регата, которая проводится на Темзе, в городе Хенли, с 26 марта 1839 года.

51

До встречи (фр.).

52

Графство в Центральной Англии.

53

Философские записи римского императора Марка Аврелия, сделанные в 70-е годы II века н. э.

54

Римский карнавал, один из древнейших в Италии, проходит в феврале-марте, перед началом Великого поста.

55

Обязательная поездка, которую в образовательных целях совершали отпрыски европейских аристократов и богатых буржуазных семей.

56

Лестершир – графство в Центральной Англии, знаменитое своими охотничьими угодьями, считается местом, где зародилась традиционная английская охота на лис. Город Мелтон долгое время был любимым местом охотников.

57

Город в графстве Суффолк.

58

Следуй за мной (англ.).

59

Единица длины в английской системе мер, использующаяся на скачках, составляет одну восьмую мили (около 200 метров).

60

Город на юго-востоке Англии, где проходит «Эпсомское дерби» – престижнейшие скачки чистокровных лошадей-трехлеток.

61

Город на севере острова Уайт.

62

Крупнейшая река в Шотландии.

63

«Прощай, благоразумие» (фр.).

64

Портовый город на юге Англии.

65

Период правления короля Эдуарда VII с 1901 по 1910 год.

66

Один из вариантов сатирических куплетов на слова и музыку английского певца Ч. Коборна (1852–1945).

67

Крупное соревнование в скачках без препятствий; проводится ежегодно в конце апреля на ипподроме Эпсом-Даунз.

68

Остров Уайт.

69

Один из самых известных и фешенебельных отелей Лондона.

70

Место расположения тренировочных лагерей британской армии в годы Первой мировой войны.

71

Фельдмаршал, военный министр Великобритании, обращавшийся к соотечественникам с плаката с призывом: «Британец! Вступай в армию! Боже, храни короля!»

72

Популярная в Англии поздравительная песня.

73

Обычная форма одежды пациентов в британских госпиталях во времена Первой мировой войны.

74

Полное название популярного у охотников городка в графстве Лестершир.

75

Пролив между южным побережьем Англии и островом Уайт.

76

Бал в Альберт-холле 27 ноября 1918 года.

77

Улица в Лондоне, на которой располагались редакции крупнейших британских газет.

78

Лондонский стадион для крикета.

79

Центр Королевской регаты с 1839 года.

80

Место проведения конных бегов.

81

Знаменитая регата, которая проводится ежегодно в начале августа с 1826 года.

82

Два обитаемых острова Леринского архипелага недалеко от Лазурного Берега.

83

Один из самых роскошных и фешенебельных парижских отелей, ведущий свою историю с 1909 года, когда дворец семейства Крийон был переоборудован в гостиницу.

84

Строительство церкви началось в 1887 году, но так и не было полностью закончено.

85

«А, это ты, старина!» (фр.)

86

«Подходите, месье, мадам, подходите же…» (фр.)

87

Вероятно, имеются в виду ворота так называемого Мадридского замка – резиденция короля Франциска I в Булонском лесу под Парижем, снесенная в конце XVIII века.

88

К началу XX века приобрело популярность лечение токами высокой частоты (фиолетовыми лучами), получившее название «дарсонвализация».

89

Главная парижская синагога, построенная в 1874 году в романском стиле.

90

Проспект в Нёйи.

Content

Дафна Дюморье
Путь к вершинам, или Джулиус

Часть первая Детство (1860–1872)

Часть вторая Молодость (1875–1890)

Часть третья Зрелость (1890–1910)

Часть четвертая Поздняя зрелость (1910–1920)

Часть пятая После всего… (1920–1932)

Сноски