Елена Клещенко, Денис Тихий

Руны и зеркала

© Клещенко Е., текст, 2017

© Тихий Д., текст, 2017

© Елисеева Е., иллюстрации, 2017

© Дубовик А., художественное оформление, 2017

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Заметим одну важную особенность зеркала: пока я смотрю в него, оно неизменно представляет мне черты моего лица, но если затем я пошлю это же самое зеркало своей возлюбленной, ей не удастся разглядеть в нем мой образ.

Умберто Эко

Из спальни родителей слышались голоса.

– Это хорошее предложение, – говорил отец. – Наш род не хуже его, но он богаче. Гудбранд привез много добра из Восточных стран, разъезжает в синем плаще и золоченом шлеме. И он сам сказал мне, что не гонится за приданым.

Асгёрд подошла ближе, села на пол и стала слушать.

– Так вот что у тебя на уме. Хочешь отдать нашу дочь за Гудбранда? И будут у него две жены, как у Харальда конунга?

– Как по мне, он немногим уступает конунгу. Но все дело в том, что он овдовел.

– Что сталось с Гудрун Длинноногой?

– Она замерзла насмерть.

– Вот новость! Как это могло случиться?

– Она захотела поехать к родным, началась буря, и лошадь сломала ногу. Сдается мне, вполне могло быть так, как он рассказывает об этом.

– Все видели, что он сделал с рабыней, про которую сказал, что она ему изменила.

Отец сердито хмыкнул.

– Вечно ты мешаешь одно с другим! Это только рабыня, а наша дочь будет женой, по закону и обычаю, с правом на имущество. Гудбранд весь вечер твердил, как ему нужна жена, чтобы смотрела за хозяйством.

– Что ты ответил?

– Пока ничего. Но ты сама знаешь, как у нас обстоят дела, и неразумно было бы дожидаться лучшего…

Асгёрд тихонько поднялась с пола и прокралась к своей постели.

– Я слышал о смерти Гудрун, – сказал Торстейн. Они стояли на узкой полосе земли, которую занимает море в прилив, между лесом и водой. Шел крупный весенний снег, и Асгёрд накинула плащ себе на голову.

– Все говорят, что ты даешь хорошие советы. Скажи, как мне быть?

– Тебе решать, – отвечал Торстейн, – но я думаю, что тебе найдется место в моей усадьбе.

– У тебя уже есть жена, – только и сказала Асгёрд.

– Между мной и Ингибьёрг не было любви, я женился потому, что ее отец давал хорошее приданое.

– Так ты хочешь развестись с ней?

– Нет у меня причин разводиться с ней. Но если она будет недобра к тебе, может, причина и появится. А между ее и твоими детьми для меня не будет различия. Разве что твоих буду любить больше.

Широко открытыми глазами Асгёрд глядела на него. Торстейн стоял без шапки, волосы и борода у него были темно-русые. А глаза смеялись.

…Снег к утру перестал, следы лошади Торстейна не замело, и нетрудно было заметить, что она несет двойную ношу. Служанка, видевшая, как уходила Асгёрд, получила кольцо в подарок и молчала. Но потом вспоминала, будто напоследок хозяйская дочь сказала так: «Лучше быть наложницей хорошего человека, чем женой плохого».

1. Один

Владыка Один – старший и мудрейший среди богов асов. В обмен на мудрость он отдал свой глаз и сам себя принес в жертву. Он дарит людям знания, награждает героев, но он же и сеет между ними раздор, чтобы испытать их и понять, кто сильнее. Своими заклинаниями Один может обречь человека на гибель или спасти от неминуемой смерти, а мертвого вернуть к жизни.

Денис Тихий. На дне колодца. На вершине горы

Тому, кто думает, что он познал дно человеческой подлости, стоит поискать колодец, ведущий еще глубже.

Шао Ё

Аркадию снился дурной сон. В этом сне он погружался в колодец, протопленный невиданной силой в ледяном панцире Снега-П. Он хотел всплыть к расплесканному небу, но отрицательная плавучесть властно тянула вниз. Изо рта выпорхнули стеклянные пузырьки воздуха, и, пересилив приступ паники, Аркадий понял, что может не дышать. Он вытянул руки и сделал несколько резких гребков вниз, силясь разглядеть – что там, на дне колодца? Тьма растворила его, стенки колодца загудели, балансируя между сном и явью, Аркадий понял, что гудит не колодец, а сирена тревоги планетарной станции Снег-П. С последним гребком он вынырнул в реальность, прямо на теплый пол кубрика.

Он прикоснулся к контактной пластине на переборке, и тонкий, сверхпрочный костюм мембранной защиты, скользнув по рукам, моментально обнял всё его тело, захлестнувшись прозрачным капюшоном на голове.

Что это за тревоги у нас? А вдруг слетела настройка реактора? Или поврежден контур, и гостеприимная природа Снега-П принялась обживать нижний ярус? Гараж зарастает сиреневой травой, гигантские улитки окружили забытую в «гардеробе» кофейную чашку и пялят на нее свои васильковые глазки. Он чуть не расшиб голову о причудливый извив кабельтрассы на низком потолке в коридоре. Тут сон с него и слетел окончательно. При чем тут реактор? Реактор уже месяц на трехпроцентной мощности. Реактор, граждане, совершенно тут ни при чем. Да и контур не поврежден – тревога не аварийная.

В центральном посту тускло горел дежурный свет. Аркадий уселся в свое кресло и дал щелбана пластмассовому клоуну, которого поставил на своем столе Борис. В воздухе перед лицом Аркадия соткалось рабочее поле бортового компьютера. Цвета отливали в зеленое – надо бы откалибровать проектор, да всё руки не доходили. В центре поля пульсировал сигнал экстренного вызова. Соединение. Появилось лицо напарника и командира экспедиции Бориса Кима.

– Господи, наконец-то, – прошептал Борис.

– Ты где?

– На Террасе Ветров.

– Какого черта?!

– У нас тут зонд отказал.

– Он давно отказал! Мы же завтра идти собирались…

– Долго объяснять! Смотри.

Изображение развернулось. Сначала Аркадий ничего не разобрал – ноздреватый камень, какая-то черная заиндевевшая лужа и оранжевая ткань скафандра. Потом он понял.

– Твою мать. Что у тебя с ногой?

– Зонд сорвало с подвески, сдуло вниз. Проехал по ноге.

– Защита повреждена?

– Я ногу не чувствую.

– Защита повреждена?!

– Нет. Регенерация повреждена, кажется.

– Сколько у меня времени?

– Двадцать минут. Максимум – двадцать пять.

– Конец связи!

Аркадий влетел в «гардероб», распахнул шкаф и стал торопливо натягивать легкий скафандр, прямо поверх мембранной защиты. В центре комнаты из пола выпростался мерцающий силуэт «гардеробщика».

– Легкие скафандры рекомендуются только для работы внутри контура.

– Знаю, заткнись.

– Температура за бортом минус шестьдесят градусов Цельсия. Скорость ветра двадцать метров в секунду. Если вы собираетесь покидать контур, настойчиво рекомендую скафандр с экзоскелетом!

Аркадий опустил на голову шлем и прошел сквозь «гардеробщика» в гараж. Экзоскелет – это прекрасно. Только для инициации потребуется десять минут. Десять бесценных минут. Включилось освещение гаража. Так, что тут у нас? Борис отправился к террасе на двухместном скутере. В углу стоит ЖБ-88 – армейский вездеход по прозвищу Жаба. Вчера Аркадий своими руками снял с него координационный блок, так что Жаба мертв. У противоположной стены на зарядке два легких «прыгуна». Один мигает красной лампочкой, а второй заряжен на четверть – и до террасы не хватит!

Чертов идиот! А ведь любишь к месту и ни к месту вклеить присказку про уставы, написанные кровью! Поставить Жабе блок на место? Сорок минут, если спешить, если без диагностики. Трижды чертов идиот! Аркадий стукнул кулаком по бронированной морде Жабы. Вспыхнули фары, вездеход привстал на восьми ногах.

– Ходють и ходють, – сказал Жаба голосом Аркадия. – Запрягаться что ли?

Аркадий заглянул в кабину – координационный блок стоял на месте в полной готовности. Что за чертовщина? Он уселся в кресло, входной люк стянулся тремя лепестками. Как же это его Борис починил? Зачем ученому заниматься работой технаря? Что за чудеса такие у нас происходят? Всё, думать будем потом. Проморгавшись, засветилась приборная панель.

– Быстрый старт! Конечная точка – Терраса Ветров! На максималке!

– Понимаем-с. Потрафим, – сурово сказал Жаба.

За ночь холм, на котором угнездилась Станция, зарос сиреневой травой. Ветер свистел, ерошил макушку холма, раздвигал и схлопывал в траве коридоры. Жаба мигом пересек километровую тишь контура и припустил в сторону ближайшего леса. Почуяв его, деревья расступались в стороны. Он несся вперед, оставляя за собой след выгоревшей травы. Люди со своей техникой слишком горячи для местной флоры. Вскоре лес остался позади. Жаба перемахнул через неглубокий ручей, на ходу трансформировал колеса, поднял брюхо, пропуская крупный камень, и пошел в гору. Аркадий опрозрачнил крышу и нашел Террасу Ветров. Экая нехорошая туча там собирается! «Снег-П обладает непредсказуемой погодой», – говаривал на инструктаже их куратор Анастас Сабирски. Черта лысого! Метеорологический спутник им запускать дорого, вот и вся непредсказуемость.

На пути к пропасти зонд пропахал глубокую борозду. Вдоль нее валялись керамические обломки опоры. Скутер лежал на боку – потом надо будет забрать. Метрах в трехстах от него, на самом краю пропасти посреди выгоревшей травы лежал Борис. Аркадий выпрыгнул из Жабы, пристегнул карабин страховочного троса и побрел к нему против ветра.

– Борис, прием! – сказал Аркадий в шлемофон.

Молчание. Он покосился на индикаторы. Вроде жив.

– Так, я на месте. Вижу тебя.

– Прием… – прошептал призрачный голос.

– Держись, командир. Сейчас тебя подберу. Дует тут у нас!

– Это точно. Поддувает…

Борису повезло. Прокатись зонд левее – отхватил бы ему голову. Он лежал навзничь, поджав под себя правую ногу. С левой ногой было плохо, а точнее – левой ноги не было ниже колена.

– Привет, старичок, – сказал Аркадий, прижавись своим шлемом к шлему Бориса. Светофильтр не давал разглядеть его лицо – блин какой-то с двумя дырами.

– Привет, – невнятно ответил Борис. – Что там с моей шагалкой?

– До свадьбы заживет. Ресурса у тебя еще на пять минут, так что тащить буду быстро. Это больно.

– Давай уже!

Под левой ногой натекла небольшая лужица крови, пока скафандр затягивал повреждение. При минус шестидесяти кровь мигом замерзла и намертво приклеила ногу к камню террасы. Аркадий прижал к лужице вибронож – поверхность тут же покрылась паутинкой трещин. Потянул ногу раз, другой – освободил. Он ухватил Бориса за ворот и потащил к Жабе. В шлемофоне раздался стон.

– Терпи.

– Выдержу, – просипел Борис сквозь зубы.

Ветер крепчал, вздувал каменный горох, швырял его в забрало шлема. Над головой с какой-то неимоверной скоростью вздувался и начинал клокотать фиолетовый небесный кипяток. Наконец Аркадий прижался спиной к Жабе.

– Как дела, старичок?

– Вроде жив, – провыл Борис.

– Черт, я не сообразил – надо было пару кадавров активизировать. Они бы тебя донесли. Ну, давай, последний рывок!

Он уложил Бориса во второе кресло.

– Воздух пригоден, – сказал Жаба.

– Трогай домой.

– Эт мы завсегда, – ответил вездеход, разворачиваясь на месте.

– Шлем… – прошептал Борис.

Аркадий откинул защитную скобу и стянул с него шлем. Борис был белее сметаны. Аркадий снял свой шлем и забросил его назад. Достал аптечку, вытащил контактную ампулу с обезболивающим, прижал Борису к шее. Ампула зашипела, мутноватое лекарство пошло в кровь. Аркадий извлек ампулу со снотворным. Борис судорожно выдохнул, схватил его за руку.

– Не надо.

– Почему?

– Много информации. Едем.

– Да едем уже. Всё, старичок, уже всё хорошо!

– Хорошо, – прошептал Борис, прикрывая глаза. – Да…

Медицинский модуль, похожий на металлического ежа, повисел над обезображенной ногой, радостно захрюкал, зажужжал, принялся аккуратно, по нитке срезать штанину. Аркадий оторвался от панорамной картинки операционного поля и посмотрел на Бориса, вяло поедающего протеиновый йогурт.

– Я не доктор, конечно, но месячишко придется полежать, пока новая нога не вырастет.

– Понятно.

Борис, всегда бодрый, всегда с юмором смотрящий на жизнь, был просто сам на себя не похож. Он пристально, виновато как-то, смотрел на Аркадия. Понятное дело, что виновато!

– Может, расскажешь мне: зачем ты поперся на Террасу? Вернее – зачем ты один туда поперся?

– Сейчас всё расскажу. Только… Дай мне зеркало. Вон – на столе стоит.

Борис повернулся к столу и посмотрел в зеркало – стародавнее, меняющее право и лево. В зеркале отражался Борис с чернющими глазами на белом лице. Там отражался медицинский модуль, порхающий над ним, сшивающий тончайшие капиллярчики плоти. Там отражался даже утилизатор, переваривающий штанину скафандра. Зато там не было Аркадия. Вместо него какой-то шутник поместил в зеркало кадавра – андроида с черной надписью на лбу «КА-52». Кукольное и пустое лицо евнуха. Многофункционального, туповатого, предназначенного для работ на агрессивных планетах, средний срок активности пятьдесят два часа.

– Что это такое?! – крикнул Аркадий-кадавр в зеркало.

Это было страшно! Страшно! Страшнее недавнего сна. Страшнее всего на свете.

– Мы пошли вдвоем, как и положено по уставу. Добрались до места, осмотрели зонд. Я начал прозванивать контуры, а ты пошел смотреть, что там с подвесками. Подвески тебя волновали.

– Дальше.

– Я нашел, в чем проблема, и пошел к скутеру. Блоки запасные взять, то-се. И тут ударил ветер. Ты ведь знаешь, как это бывает на Снеге? Я только увидел, что у зонда лопнули подвески, он завалился, встал на ребро и покатился. Как монетка по столу. Ну ясно. Ты был пристегнут страховкой к зонду. Кто же знал, что он упадет? А меня сбила с ног сигнальная мачта. Ну, ты видел. Трепало до самого обрыва, каким-то чудом не утащило. А тебя утащило.

Борис аккуратно сбросил баночку из-под йогурта в пасть утилизатора. Отер лоб.

– До скутера было слишком далеко, да и не смог бы я на нем ехать с одной-то ногой. Со мной связался бортовой компьютер Станции. Он предложил решение. Он сохраняет метемпсикопии. Копии нашей личности, словом…

– Я знаю.

– Да. Он активировал кадавра, стер весь его функционал, а поверх записал твою копию личности, только без сегодняшних воспоминаний.

– Не знал, что так можно.

– Оказалось, что да – можно. В случае гибели носителя он может пользоваться сознанием для решения жизненно важных задач. Ну а просто отправлять кадавра было нельзя. Он же тупой совсем, пока добрался бы…

– Понимаю.

– Прости.

Аркадий поднялся, провел рукой по совершенно лысой голове. Как же это можно было не заметить, что тело-то абсолютно чужое? Просто не было ни секунды, чтобы задуматься, а ведь чувствовал-чувствовал он какую-то странность. Вот и объяснилось всё, вот и нашелся потерянный день, во время которого он поставил Жабе координационный блок.

– Сколько мне осталось?

– Часов сорок.

– Ладно. Ты спи. Я пойду. Тяжело как-то с этим всем…

Он сел в свое кресло, или в кресло Аркадия? Рабочее поле компьютера привычно замерцало перед лицом. Он перешел на вкладку «Управление станцией», соскользнул в меню «Сервоустройства – Андроиды». Три кадавра устанавливали рефлектор на берегу Пиявочного озера. Один – собирал пробы грунта на границе контура. Четверо зачем-то ходили по кругу на полпути к Террасе Ветров. Кадавр номер 00435 находился на центральном посту в статусе «Носитель». Он прижал менюшку пальцем, запросил подробности:

>Номер: 00435

> Модель: КА-52

> Статус: Носитель > Задание:????????

> Время до окончания активности: 36 ч 43 м

> Смена задания: Запрещено

> Состояние задания: Вып.

> Прервать активность андроида?

Аркадий задумался над последним пунктом, ткнул в него пальцем.

> Внимание! Андроид 00435 задание???????? будет отключен. Продолжить?

Нет. Рано еще. Вон мужики рефлектор на Пиявочном озере ставят, а я что – особенный? Пойду, помогу.

Конечно, он не пошел ни на какое озеро. Он сел на «прыгуна», вывел его из гаража. За контуром Аркадий остановился, отстегнул шлем скафандра и положил его на покатый валун. Кадаврам доспехи без надобности. Он вызвал карту местности и проложил недалекий маршрут до безымянной точки. Они с Борисом старались каждому пеньку давать имя. Рекомендация психологов. Но именно до этой точки руки пока не дошли. «Пропасть Аркадия»? Почему бы и нет.

«Прыгун» несся по бездорожью, перемахивая через вертлявые речушки и подозрительные ямы, заросшие какими-то шевелящимися пузырями. Как же мало мы знаем про эту планету. Хапаем-хапаем, столбим всё, до чего только можем добраться, даже не разбираясь толком, что же мы заполучили. Аркадий миновал широкий пляж, на котором грелись исполинские улитки, обогнул скалу, и увидел обломки зонда, лежащие под отвесной скальной стеной пятидесятиметровой высоты. Он остановил «прыгуна» и пошел пешком, широко, как человеку не суметь, перепрыгивая глубокие лужи.

Зонд не подлежал никакому восстановлению. Он переломился в трех местах, окрестные холмики были засыпаны крошевом электронной начинки. Впрочем, зонд интересовал Аркадия не сильно. Он обошел обломки, приподнял мачту в два центнера весом – силища-то! – но не нашел того, что искал. Аркадий забрался на самый большой камень и осмотрелся по сторонам – унылое местечко. Сплошь камни, дыры, да каким-то лиловым мочалом всё заросло. Около самой стены он увидел оранжевое пятно, спрыгнул с камня, побежал.

Труп в оранжевом скафандре лежал на камнях лицом вниз. Аркадий отогнал вездесущих любопытных улиток. Вот и встретились. И даже могилу не выроешь – разве что саркофаг из камней сложить? Будут тут собираться старпёры-однокашники, оставлять цветочки и пить водку не чокаясь, быстро, приоткрыв забрала шлемов. Спирт тут вроде не замерзает, во всяком случае днем. Аркадий нагнулся над телом, перевернул его на спину, стянул с головы разбитый шлем и понял, что с мыслями о захоронении он поспешил. Страшно было смотреть в собственное заиндевевшее мертвое лицо. Но куда страшнее была аккуратная круглая дыра во лбу, пробитая рудосборником. Керамическим длинноносым рудосборником, который Борис всегда носил на поясе. Вдруг в какой-нибудь пробе отыщется золото?

Аркадий усадил свой труп на пассажирское сиденье, пристегнул ремнями. Левая рука нелепо торчала в сторону, он аккуратно прижал ее. Мертвые пальцы разжались, из них выпал плоский черный камушек. Аркадий завел «прыгуна» и поехал обратной дорогой, домой к другу и напарнику. К Борису, который катал Нюшку на коленях и вместе с Ленкой перебирал крыжовник на даче. К Борису, который убедил Анастаса Сабирски взять на Снег-П именно Аркадия:

– У Аркадия нет опыта работы в дальнем космосе.

– Зато я его знаю сто лет! Я только на него рассчитывать могу!

«Прыгун» несся вперед, труп стукался коленом о защитный обод. «Кто из нас кадавр-то теперь», – недоумевал Аркадий.

– Станция стоит кучу денег. Результат! Результат любой ценой! – кричал Борис на Анастаса. Теперь было понятно, о какой цене речь. Аркадий – технарь, высокооплачиваемый мускул, обеспечивающий. Борис – мозг, ядрышко, смысл нахождения Станции в этой глуши. Теперь понятен его виноватый взгляд. Интересно, а как он думал жить после всего этого? Зайдет ли он к Ленке с соболезнованиями? Погладит ли Нюшку по голове! Кадавр 00435, временный носитель чужого сознания, завыл, закричал, свело бы горло спазмом, но нет там мышц, заплакать бы, но и слез нет.

Аркадий последний раз посмотрел в свое лицо и закрыл холодильную камеру. Миссия Земли на этой планете временно приостановлена. Скоро на Станцию прибудет толпа ушлых следователей. Двойное убийство – ерунда ли? Аркадий стер иней с лица и рук, поднялся в центральный пост, бросил разбитый шлем на стол. У него не осталось никаких эмоций, он словно умер второй раз, он был просто орудием возмездия – глупого, ненужного, неправильного, такого человеческого. Дверь в медицинский бокс была приоткрыта, Борис спал, изо рта свешивалась ниточка слюны. Аркадий равнодушно посмотрел на него, поднял рудосборник, прижал керамический ствол ко лбу спящего. Палец удобно лег на спусковой крючок, напрягся – замечательно чуткие пальцы у кадавров, на пианино играть можно – пошел-пошел-пошел…

Из центрального поста донесся мягкий звон. Аркадий опустил ствол, сунул рудосборник в карман, вышел в центральный пост. Покрытый грязью шлем мигал зеленой лампочкой, а на рабочем поле компьютера светилась надпись:

> Обнаружено свежее обновление метемпсикопии.

> Носителъ: Аркадий Томин

> Статус: выб.

> Статус копии: Носитель 00435, Архив

> Копия в Архиве: Обновлена

> Копия в Носителе 00435: Запрос на обновление Аркадий опустился в кресло, ткнул грязным пальцем: «Обновить».

>Носитель 00435 содержит более поздние личностные данные. Стереть?

– Нет.

>Добавить новые данные в соответствии с хронологией?

– Да.

> Внимание! Начато обновление данных.

Аркадий пришел в себя от страшной боли в ногах – словно кипятком обварили. Он повернул голову – рядом лежал Борис, его левая нога была неестественно вывернута. Аркадий попробовал приподняться на локте, но ветер прижал, распластал.

– Борис! Борис, прием!

– Есть прием.

– Жив, старичок?

– Ноги не чувствую.

– А я вот наоборот чувствую. Махнемся?

Борис протянул к нему руку, похлопал по плечу.

– Мы влипли, старичок, да?

– Да. Мысли есть?

– Надо ползти к скутеру.

– Думал уже. У тебя сломаны ноги, у меня – тоже как минимум одна. Ресурса у нас на час, не больше.

– Да, я вижу индикатор.

– Мы не успеем. Максимум – доползем до скутера.

Аркадий посмотрел в бурлящее небо. Когда-то все к этому приходят.

– К черту, поползли! Давай-давай, старичок!

Унизительное, болезненное копошение заняло десять минут. Аркадий замер, переждал, пока успокоится сердце, глотнул соленой воды из патрубка.

– Ты связался со Станцией?

– Да. Нам выслали кадавров навстречу.

– Ждем?

– Уже нет. Они заблудились.

– Значит всё, старичок? Сдаваться?

Борис повернулся к нему, прижался шлем в шлем, заорал так, что голосу в шлемофоне вторило дребезжание забрала:

– А что делать?! Я всё обдумал! Всё! Нас тут пришпилило, как двух жуков! И нет шансов! Всё! Аут! Баста!

– Не ори. У меня есть один вариант. Сегодня утром читал мануал и наткнулся, как нарочно.

– Что?

Аркадий повернулся на бок, чуть не взвыв от боли.

– Компьютер пишет метемпсикопии – наши личности. Что, если…

– Так. Понял. Ты предлагаешь использовать носителя? Кого?

– Кадавра.

– Это… возможно?

– Да. Такой умненький кадавр легко сюда доберется. На Жабе, скажем.

– Так что же мы ждем?

– Есть нюанс. Компьютер ничего не будет делать с метемпсикопией, пока не зарегистрирует смерть оригинала. Таков закон.

– Хреновый ты нам выход предлагаешь.

Аркадий подключился к компьютеру Станции. На внутренней стороне забрала появились мерцающие строки:

> Аркадий Томин авторизирован.

– Нужен андроид.

> К срочной активации готовы 15 андроидов.

– Нестандартная загрузка.

> Параметры?

– Метемпсикопия Аркадия Томина.

> Обнаружена копия, обращение запрещено.

– Причина запрета?

>Закон Федерации 1507.

– Если не выполнить эту загрузку, мы погибнем!

> Попытка обращения…

> Обращение запрещено.

> Активизировать стандартного андроида?

– Борис!

– Да?

– Ничего не выходит!

– Я тоже пробовал.

– Было бы время, может, удалось бы обойти.

– Времени нет.

– Кому-то надо… Ты понимаешь?

– Да. Я готов.

– Я тоже, старичок.

– У тебя жена и дочь.

– У тебя мать. И не в этом дело. Бросим монетку?

– В радиусе ста парсеков монеток нет.

– Значит, бросим камушек, – Аркадий подобрал плоский булыжник, черный с одной стороны, выгоревший с другой, – поехали, я первый.

Аркадий пришел в себя в кресле. Тихо встал, бросил рудосборник в утилизатор, осторожно прикрыл дверь в медблок.

Солнце на Снеге-П огромное, красное. Оно поднималось из-за моря, заливало холмы багровым сиянием, и деревья сбивались в табунчики, лезли к свету, к жизни. Кадавр 00435 сидел на вершине горы и смотрел вниз, в долину. Он где-то слышал о необходимости искать колодец на дне человеческой подлости. Мол, этот колодец приведет еще ниже, а там, наверное, найдется еще один колодец.

Что же, верно и обратное утверждение, поэтому он сидит на горе.

Денис Тихий. Чипер U-002

пл. О

Роберт Фарнелл, известный среди людей, покупающих новости из корзинок с грязным бельем, как Липучка-Боб, склонился над ярко освещенным столом. Стол, плита полированной шестидюймовой стали, был завален разнообразной научной кишкотнёй: плоскими глянцевыми проводами, медными катушками, какими-то стеклянными кубиками и банками с искрящимся песком наносхем. На свободном пространстве, площадью не больше бутылочной этикетки, между лазерным микроскопом и штативом с грязными пробирками, лежал круглый аппаратик с рычажком и небольшим жидкокристаллическим дисплеем. Аппаратик был размером с небольшую коробку монпансье. Да он, скорее всего, и был смонтирован в этой коробке – профессор Джон Камински собирал свои гениальные изобретения из первого, что попадалось ему под руку.

– Вы сказали – он работает? – спросил Липучка.

– Ага, – хрипло ответил Камински и облизнул губы. – Я его проверил сегодня утром.

– Как он называется?

Камински хрустнул пальцами, скорчил гримасу и яростно почесал плешивую макушку:

– Не знаю… Э… Чипер! Да, чипер.

– Почему чипер?

– Если дернуть рычажок, то он делает так: «Чип. Чип». Поэтому – чипер.

Больше всего аппарат профессора Камински был похож на кликер, с помощью которого стюардессы «Пан Ам» считают пассажиров, поднимающихся на борт: «Щелк! – Добро пожаловать! – Щелк! – Здравствуйте, мэм! – Щелк!». Профессор давал своим изобретениям названия по звукам, которые они издавали при работе. В основном его «бубухеры» или, скажем, «тарарахторы» никому кроме него не были нужны. Но однажды Камински собрал «груффер», который изумленное научное сообщество окрестило «бифуркационным дизъюктором». Камински продал патент правительству США, на вырученные деньги купил противоядерный бункер и десять акров земли вокруг него.

Под землей профессор организовал лабораторию и дом. Питался он продуктами из стратегического запаса – в бункере обнаружились полторы тонны консервированной ветчины, три контейнера томатного супа и центнер армейских сухарей. В тишине и мраке он приступил к самому важному своему проекту, сути которого никто не знал – Джон Камински не подпускал к своему бункеру никого, кроме почтальона и молочника, оставляющих почту и молоко в специальном ящике на хорошо просматриваемой бетонной площадке.

Липучка и Джон Камински были совершенно разными людьми. Липучка едва дождался окончания средней школы. Камински блестяще закончил Вроцлавский университет, а потом, после переезда в Америку, Массачусетский технологический. Липучка любил легких женщин и легкие деньги. Камински любил физику и холодный томатный суп. Липучка зарабатывал на жизнь шантажом, жареными фактами и грязными сплетнями, оформленными в газетные статейки. Камински жил патентами на свои изобретения. Липучка был толст и волосат, как павиан. Камински был тощ и оплешивел в двадцать лет. Профессор Джон Камински не подпустил бы Липучку Боба Фарнела на выстрел из дробовика, не напиши Липучка десять лет назад огромную статью в желтую газетенку «Утренняя звезда». Статья называлась: «Карибский кризис. Чудовищный провал Кеннеди и Макнамары». Профессор прочел статью и пригласил Липучку в гости.

Это была самая странная встреча в жизни Липучки. Профессор дал ему сто баксов, а потом три часа проводил психологические тесты – задавал вопросы вроде: «Один смульвик стоит двенадцать брусек. Сколько смульвиков можно купить за шестьдесят семь брусек?» Показывал карточки с разноцветными пятнами и спрашивал, на что они похожи.

Удовлетворившись результатами, профессор потом два часа распинался о том, как Липучка прав, прав во всех своих выводах. Липучка ел консервированную ветчину и помалкивал – статью он писал вусмерть напившись и теперь смутно помнил, о чем в ней шла речь.

А вообще Липучка не зря получил свое прозвище – он умел прилипать к людям. Профессору давно нужны были свободные уши. Липучке профессор доверял больше всех на свете. Он у него шел первым номером. Это дорогого стоило, если учесть, что вторым и третьим номерами были молочник и почтальон – молоко Камински проверял на масс-спектрометре, а газеты читал в полном комплекте химзащиты.

– Вы слышали, Боб, о теории множественности миров? – спросил профессор, высыпая в колбу растворимый кофе мерной ложечкой.

– Параллельные миры? Я листал книжку. Про лиловые цветы и всё такое. Клифф Симак написал.

– Ненавижу фантастику, – сказал профессор. – Сокровищница вздора. Я говорю о науке. Любой ваш выбор разделяет мир на две линии – в одном мире вы заходите в дверь, в другом – не заходите. Ветвление. Бифуркация, понимаете?

– Понимаю, – сказал Липучка, осторожно принимая колбу с кофе. – Этих миров должно быть до чертовой матери.

– Счетное множество, да. И я открыл способ по нему перемещаться.

– Этот способ называется жизнь, профессор. Мы вечно открываем двери, бросаем монетки и всё такое.

Профессор вытянул губы дудочкой и отпил кофе. Липучка заметил, что он совсем белый, форменный упырь. Раздумывая над своими сопелками и пыхтелками, Камински парил в бетонном колодце над пятидесятифутовой бездной: на дне колодца стоял могучий вентилятор. Камински уговаривал Липучку попробовать, но тот не смог себя заставить. Летающий скелет. Граф Дракула на диете из томатного супа.

– Сейчас растолкую, – сказал Камински.

Он сгреб на пол пачку лабораторных журналов, шлепнул на стол блокнот и мигом нарисовал маленького человечка, с двумя кружочками, черным и белым, перед лицом. Под рисунком он написал: «Плато О».

– Это вы, Боб. Перед вами на столе два шара разного цвета. Какой выберете?

– Белый, ясное дело.

Камински нарисовал две острых стрелочки и двух человечков: напротив верхней стрелочки с белым шаром в руке, а напротив нижней стрелочки – с черным. Под первой стрелкой он написал: «Событие A1», под второй: «Событие А2».

– Как видите – мир разделился на две линии.

– На три, – сказал Липучка.

– Почему?

– Я могу вообще не брать шары.

– Э… Да. Конечно. Но для простоты возьмем два варианта.

– Ладно, если для простоты, то возьмем два.

– Допустим, что белый шар означает ваш проигрыш, а черный – выигрыш. Если выбрали белый, то придется как-то с этим жить. Но если у вас есть чипер… – Профессор осклабился и поцокал языком.

– Что тогда? – спросил Липучка.

– Вы делаете шаг назад. Чип-чип! – Камински нарисовал обратную стрелочку, – И выбираете нужный шар.

– Выходит, что чипер – машина времени? – спросил Липучка.

– А вот и нет! Логическая нестыковка! Послушайте, я же давал вам читать статью этого математика, Джона Нэша, по проблематике времени. Путешествовать по времени нельзя! Множественность миров! Вы окажетесь в том мире, где только что наступило «Плато О», а «Событие А» вам еще предстоит, понимаете? Вы еще не сделали выбор.

– А он есть, такой мир?

– Миров бесконечное количество.

– А что если я опять выберу белый?

– Зачем? Вы же помните свой выбор! В том-то весь и фокус – вы перепрыгиваете в другой мир со всем своим багажом опыта!

– Трудно себе представить, – сказал Липучка, отодвигая остывший кофе. Камински даже растворимый кофе умудрялся заваривать плохо.

– А хотите испробовать? Берите чипер в левую руку. Большой палец на рычажок.

пл. О → пл. 1

Липучка взял неожиданно тяжелый аппаратик – экран ожил, в его мутноватой зелени были видны скрытые до поры силуэты двух стрелочек и три ряда прямоугольных матриц под символы. Моргнув появилось: «пл. О».

– На батарейках? – спросил Липучка.

– Нет, тут другой принцип. Чиперу не нужно питание, – ответил Камински. – Я вижу, вы не хотите кофе? Разбейте колбу. Давайте-давайте! Иначе не поймете!

Липучка криво ухмыльнулся и столкнул колбу на пол. Тонкое стекло разлетелось вдребезги, кофе расплескался по бетонному полу, забрызгал замшевые туфли Липучки.

– Курва его мач! Естэс хоры умыслово! Что ты себе позволяешь?! – завизжал Камински с такой ненавистью, что у Липучки отнялся язык. Он вздернул руку с чипером, увидел стрелочку с надписью «назад» и тут же нажал рычажок. Чип! В глазах Липучки полыхнула магниевая вспышка и проморгавшись…

пл. О ← пл. 1

…он увидел совершенно целую колбу с холодным кофе на столе.

– Давайте-давайте! Иначе не поймете! – подзадоривал его Камински.

– Ну уж нет! – крикнул Липучка и отбросил чипер на стол. Профессор мгновенно схватил аппаратик и впился глазами в дисплей – на нем горела стрелка с надписью «вперед» и какой-то числовой индекс.

– Ага! Получилось! Ну и как вам? – затормошил он Липучку за рукав.

– Вы… Вы на меня кричали. Ругались на каком-то языке! – Липучку трясло, опыт произвел на него огромное впечатление. – Вы что же… Не помните?

– А я о чем толкую! Знания о последствиях выбора остается только у того, кто воспользовался чипером.

– Черт! Да ну их, эти фокусы. Никогда больше в руки его не возьму, – сказал Липучка, вытер ладони об плащ, схватил колбу и жадно глотнул мерзкого кофе. Хотелось выпить, но профессор не держал в бункере спиртного.

Камински открыл сейф и убрал в него чипер. Единственный ключ от сейфа висел у него на шее. Часы на бетонной стене, закатанной в два слоя бледно-зеленой краской, показывали семь вечера. Камински уставился на Липучку, задумчиво покусывая губу, казалось, что стекла его очков отражают много больше света, чем на них падает.

– Динь-динь! Пора спать, – сказал профессор задумчиво. Такая у него была манера намекать собеседнику, что от него устали и пора бы ему восвояси. Эти его «динь-динь» могли прозвучать в любое время дня и ночи.

Липучка представил себя спотыкающимся по темным буеракам профессорских угодий к придорожной закусочной «Дикий пончик». Он приехал сюда на такси, после звонка Камински, которому не терпелось похвастаться Липучке новой игрушкой. Тащиться назад, по грязи, под дождем – Липучке казалось, что наверху идет дождь. В замшевых туфлях, забрызганных кофе. Он опустил взгляд и увидел, что туфли девственно чисты. Ах, да, «чик!» и я на плато номер ноль. Вид туфель почему-то окончательно его добил.

– Профессор, вы не будете возражать, если я у вас переночую? – спросил Липучка заискивающим голосом. Он ночевал в бункере два раза, старался не злоупотреблять.

– Так, овшем, – ответил Камински. – Ночуйте. В сто первой комнате у меня свободно.

Это он так шутил – свободно у него было во всех жилых комнатах.

пл. О → пл. 1

Липучка стащил с себя туфли и не раздеваясь завалился на армейскую кровать. Нащупал во внутреннем кармане фляжку, заведомо пустую, но он всё равно вытащил, отвинтил пробку и перевернул над сухим ртом. Пусто. Он выключил лампу, стоящую на полу, уставился в темноту, думая, что ему предстоит бессонная ночь и мгновенно уснул. Ему приснились сальные губы Киклза, одни только губы, висящие в сумраке над зеленым столом.

– Поговорим о деньгах, Липучка? – спросили губы.

– Я принес, – ответил Липучка, лихорадочно роясь в карманах плаща, раздвигая пальцами невесть как попавший в карманы жирный чернозем, камешки, битое стекло, тугие корни травы, юрких дождевых червей.

– Не спеши, – улыбались губы Киклза. – Жизнь непоправима у спешащих, чуешь?

Липучка ухватил пальцами пачку баксов, потащил их из кармана наверх, с облегчением швырнул на стол. Губы Киклза расхохотались – вместо денег по столу разлетелись прелые осенние листья. Липучка взвыл и стал выворачивать карманы на стол: школьный мелок, солдатик, стеклянные шарики, окурок, ржавые монеты, пивные пробки, свисток, презерватив, чипер. Чипер! Ч.И.П.Е.Р.!

– Сейчас! Я всё поправлю! – засмеялся Липучка строго подобравшимся губам Киклза.

Он схватил со стола чипер и отчаянно потянул рычажок. Заело! Закоксовался, приржавел, хана! Он потянул его так, что чуть не сломал палец. Из чипера, как из-под буксующего колеса, полетела земля, гравий, брызги. Полыхнул магний: «Чип!»

Липучка проснулся от собственного крика – сердце колотилось, как после погони. За стеной раздавалось басовое гудение, словно Гавриил продувал свою трубу перед исполнением финального фокстрота. Липучка вскрикнул от ужаса, отмахнулся в темноте и свез пальцы об стену бункера. Бункер! Он в бункере! А гул – это профессор парит в потоках воздуха. Липучка опять схватился за фляжку, припал к ней губами, вдохнул запах, оставшийся от виски, выпитого днем. Горячая судорожная сеточка сжала левую почку.

Вчера громилы Киклза поговорили с ним о деньгах. Кажется, теперь Липучка окончательно влип. До конца недели надо собрать девятнадцать кусков. Девятнадцать! А в бумажнике лежат двести баксов и больше денег нет. О чем Липучка вообще думал, когда ехал к профессору? Чип! На что он надеялся? Чип-чип! Липучка убрал фляжку во внутренний карман, нащупал в темноте туфли, обулся. Похлопал себя по лицу холодными руками. В общем, понятно, что теперь-то есть на что надеяться. Липучка – фартовый парень. Не включая лампы, чтобы не увидеть себя в зеркале, висящем на стене, он осторожно покинул комнату.

В коридоре горел яркий свет. Липучка мельком задумался, откуда профессор берет электричество. Может быть, у него реактор в подвале? Прорва энергии уходит на его фокусы. Он прошел по коридору, минул приоткрытую дверь тамбура и оказался в комнате, где они с Камински пили кофе и тестировали чипер. Разумеется, сейф был закрыт. Липучка почувствовал, как у него моментально вспотели подмышки. Делать нечего.

Он вернулся в коридор, миновал свою комнату и еще шесть дверей. В конце коридора гул от вентилятора, в струях которого парил профессор, стал куда слышнее. Липучка отворил дверь с изображением скалящегося черепа и вошел в помещение подстанции. В настенном ящичке он взял тяжелый аккумуляторный фонарь, щелкнул, поводил световым конусом по замусоренному полу, сунул его под ремень. Липучка подошел к секции с рубильниками. Каждый рубильник был снабжен биркой с загадочными обозначениями – Липучка совершенно не разбирался в электричестве, но знал, что нужно делать – Камински однажды проводил ему экскурсию по бункеру.

Липучка провел мертвой рукой над главным рубильником, взял маленький ключ, с третьей попытки вставил его в замочную скважину, повернул. Главный рубильник разблокировался. Липучка обмотал руку носовым платком и дернул рубильник вниз.

пл. 1 → пл. 2

Бункер погрузился в тишину и мрак, будто немецкая субмарина, залегшая на дно в тщетной попытке уйти от глубинных бомб. Липучке показалось, что из шахты, в которой летал Камински, раздался короткий крик и такой звук, будто с крыши на мостовую сбросили мешок спелых арбузов. Он включил фонарик и отправился в шахту, вход в которую находился этажом ниже. С Липучки текло, зубы его выбивали дробь, луч фонарика метался по стенам, в голове мычала и кукарекала детская песенка про старого Макдональда и его веселую ферму.

Он открыл тамбурную дверь шахты и вошел внутрь, выключив фонарь – Липучка боялся встретиться взглядом с мертвыми глазами профессора. Сетчатый пол вибрировал под ногами, звуки шагов жадно подхватывало эхо и швыряло в стены. Липучка наткнулся ногой на тело профессора, встал на четвереньки, ощупал – мягкая, толстая ткань пижамы, пуговицы, какая-то дыра – пупок. Дрожащими пальцами он добрался до шеи, нашел цепочку, ключ от сейфа, дернул на себя – голова профессора тяжело стукнулась об пол. Липучка сдержал рвотный позыв, резво отыскал застежку и стал ее развинчивать. «Это было потруднее лифчика Эм Джей на выпускном!» – подумал вдруг Липучка, истерически хихикнув.

Закончив в шахте, Липучка вернулся в помещение подстанции, включил свет и тщательно вытер эбонитовую ручку рубильника. Чипер лежал в сейфе, на том самом месте, где профессор его и оставил. Кроме аппарата, на который Липучка возлагал большие надежды, в сейфе лежал пакет с деньгами, тысячи три на вид.

пл. 3

Охранник перекусил зубочистку и сплюнул ее Липучке под ноги. У Липучки заныла левая почка.

– Хорошо, что зашел, Бобби, – просипел охранник. – У тебя тут должок, помнишь ведь?

– Привет, Маззи. Я при деньгах, – улыбнулся Липучка.

– При деньгах? Это хорошо. Распахни-ка плащ. Теперь повернись спиной, – Маззи сноровисто обыскал Липучку. – Что это у тебя в кулаке? А ну, покажи.

Липучка раскрыл ладонь и показал чипер.

– Что за хрень? Эспандер?

– Массажер для пальцев.

– Ладно, спрячь. Говорят, ты денег Киклзу задолжал?

– Это ерунда. Я уже всё уладил. Ух и работенка была! – ответил Липучка, нарочито вытерев пот со лба.

– Отличные новости, Бобби, – ответил охранник, улыбнувшись щербатым ртом. – А то я начал о тебе волноваться – цемент, тазик, грузовой порт, сечешь, да?

Маззи заржал и отошел в сторону, пропуская Липучку в дверь.

Подпольное казино «Майор Мао» имело не самую лучшую репутацию в городе, но играли тут честно и даже отпускали с выигрышем. Старина Мао пользовался уважением в криминальном мире, хотя давно уже отложил в сторону заточенную отвертку. Липучка отдал пятьдесят баксов долга и обменял все остальные деньги на фишки. За рулеткой сегодня стоял Снуппи – опытный крупье, принесший Липучке однажды хороший куш. Липучка подсел за стол, бросил ему стодолларовую фишку:

– Желтым цветом, всё по два доллара.

Кроме него за столом сидела престарелая крашеная блондинка в мехах, парень с тухлыми глазами и старичок, похожий на Санта Клауса, подсевшего на валиум. Липучка обвел всех взглядом и улыбнулся. Перед ним вырос столбик желтых фишек:

– Ваш размен, пожалуйста, – сказал Снуппи, раскрутил рулетку и запустил на нее шарик. – Делайте ваши ставки!

пл. 3 → пл. 4

Липучка поставил пять фишек на 36 красное. Левой рукой он вцепился в чипер.

– Ставок больше нет! – объявил Снуппи, вознося руки над столом.

Колесо рулетки остановилось.

– Девять, черное! – громко объявил Снуппи.

– Чип-чип! – одними губами сказал Липучка.

пл. 3 ← пл. 4

Кроме вспышки в глазах, еще и зазвенело в ушах. Липучка вздрогнул, и стал торопливо нащупывать фишки.

– Делайте ваши ставки! – объявил Снуппи.

Липучка улыбнулся сидящей напротив престарелой брюнетке и выдвинул сто долларов на черную девятку.

пл. 3 → пл. 4

– Ставок больше нет! – крикнул Снуппи.

Колесо рулетки остановилось.

– Двадцать пять, красное! – объявил Снуппи.

– Что за черт, – прошептал Липучка. – Чип-чип!

пл. 5

Липучка заперся в туалетной кабинке. Глаза резало, словно он наловился «зайчиков» от сварки. Он просадил уже тысячу долларов, постоянно ставя на одиночные номера, но ничего не выиграл. Чипер исправно перекидывал его назад, но выпавшие номера не соответствовали, хотя всё остальное исправно возвращалось на круги своя, даже парень с тухлыми глазами постоянно допивал свой виски и ставил стакан на стол именно в тот момент, когда Снуппи объявлял выигрышное число. Провалился блестящий план, и не было в мире ни единого человека, который мог бы объяснить Липучке почему. В мире не было, но миров-то много! Липучка опустил крышку унитаза и уселся на него сверху. Ну, поехали!

Чип!

Зеленый стол, желтые фишки, блондинка напротив.

Чип!

Салон автомобиля, таксист уточняет у Липучки, куда лучше ехать – к «Майору Мао» или в «Синий Черт».

Чип!

Он стоит во мраке перед дверью шахты. Тянет запахом бойни.

Чип!

Он сидит на кровати в комнате сто один.

Чип!

пл. О ← пл. 5

– Давайте-давайте, иначе не поймете! – подзадоривает его Камински.

Липучка бросил чипер в карман плаща, схватил мусорную корзинку и опустил в нее голову, борясь с тошнотой. Звон в ушах стоял такой, будто в пустом черепе висела огромная хрустальная люстра – раскачивалась, билась о стенки и роняла подвески. Лицо профессора сияло обморочным черным цветом в кайме сияющего бункерного сумрака.

– Что с вами, Боб? – испугался Камински.

– Переб… Перебрал вчера, простите, – выдавил из себя Липучка.

– Вы больны? – испугался профессор.

– Нет-нет! Это всё выпивка. Фу-ух, мне уже лучше!

Липучка глотнул остывшего кофе из колбы и, наконец, взял себя в руки. Профессор жив, будто и не падал с пятидесяти футов на бетон! Вот так фокус!

– У меня вопрос возник, профессор.

– Спрашивайте.

– А ведь с вашим чипером можно поднять больших денег на рулетке, да?

Профессор ухватил себя за мочку уха, посмотрел на Липучку и расхохотался, как филин:

– Это дудки, Боб, это дудки! Лунка, в которую падает шарик, будет всё время разная. Очень уж дискретный процесс, дайте-ка я вам формулу напишу… Впрочем, вы же не сильны в математике, да?

– Умножаю в столбик, профессор, но не более того, – скривился Липучка. – То есть – денег с чипером не заработаешь?

– Я бы рискнул сыграть на скачках. Выигрыш конкретной лошади более вязок в мультиверсуме. Однако прыжки туда-сюда на такие длинные дистанции могут быть опасны. Надо это обдумать. Хотя, я же не собираюсь прыгать между мирами ради каких-то… – задумчиво ответил Камински и вдруг пристально посмотрел на Липучку. – Дайте-ка мне мой чипер, Боб!

Липучка вытащил чипер из кармана и посмотрел на дисплей. Теперь он показывал сразу две стрелки и целую кучу цифр.

– А что означает стрелочка «вперед»? – спросил Липучка, не выпуская чипер из рук.

– Она означает, что вы уже отменяли какой-то выбор и сейчас находитесь на плато, с которого можно прыгнуть вперед, – ответил профессор, нетерпеливо протягивая руку.

– Чипнуть, а не прыгнуть, – сказал Липучка и нажал рычажок вперед.

Чип!

Кровать в комнате сто один.

Чип!

Шахта лифта и труп профессора на полу.

Чип!

пл. 6

Последний прыжок его подкосил.

– Если бы я видел, что ты налакался, нипочем бы не взял! – заорал таксист.

– Прости, шеф… Я ни капли… Я болен, – прошептал в ответ Липучка.

Машина резко затормозила, водитель открыл заднюю дверь и выволок Липучку на тротуар.

– Шайтан! Пес! Задница! Всё сидение мне заблевал!

– Погоди! Я тебе денег дам, не уезжай! – крикнул Липучка, силясь разглядеть таксиста между разбухающими перед глазами огненными дырами. Он достал из бумажника двадцатку и протянул ему. Водитель вырвал купюру из рук, крикнул: «О, спасибо тебе, мистер Вонючий Фонтан!» Потом грохнула дверь, машина газанула и умчалась, обдав Липучку смрадным выхлопом. Липучка поднялся на дрожащие ноги, добрел до какого-то столба и оперся об него. Мир постепенно наполнялся красками, в основном серыми, и звуками, в основном неприятными. Липучка сообразил, где находится, и, пошатываясь, двинулся в сторону подземки. На часах было десять вечера – самое время навестить букмекерскую контору Кусачего Боло.

Вентилятор, вращающийся под потолком, не мог разогнать висящий слоями табачный дым. Кусачий Боло маячил в зарешеченном оконце. Увидев Липучку, Боло ухмыльнулся и поманил его пальцем:

– Плохо выглядишь, старина. Подсел на колумбийский снег?

– Последние часов десять я даже не пил ничего крепче кофе, – ответил Липучка.

– Это дело поправимое, – сказал Боло.

Он грохнул на конторку пару стаканов и налил в каждый на два пальца бурбона. Липучка жадно, одним комком влил в себя алкоголь. Звон в ушах тут же затих, в глазах развиднелось.

– За счет заведения. С чем пришел?

– Хочу поставить. Что есть интересного?

– Линдон Джонсон против Барри Голдуотера.

– Черт, до выборов еще два месяца, и Барри там не светит. Есть что-нибудь поближе?

Боло позвонил в колокольчик и в конторе появился его сын – Марк.

– Посиди за меня, сынок, а нам надо посекретничать с Бобом.

– Хорошо, пап. Привет Боб, как сам?

пл. 7

Они прошли в заднюю комнату, где Кусачий Боло принимал нелегальные ставки. Накурено в ней было еще гуще, чем в легальном зале. По углам смердели четыре плевательницы с ежиками окурков, на стене висела грифельная доска, исчерканная мелом. «Ракета Зомби против Нейтронного Брюса» – прочел Липучка. Боло вытащил лоснящуюся амбарную тетрадь с пучком закладок, достал чернильницу, натянул нарукавники и вопросительно поднял глаза. Липучка вытащил из внутреннего кармана пакет денег, украденный из сейфа профессора:

– Ставлю всё.

– На кого?

– На Брюса, разумеется. Какие ставки?

– Семь к одному.

Боло высыпал деньги на стол, и у Липучки потемнело в глазах – в самом верху пачки лежала непонятная бледно-голубая банкнота. И вся пачка была голубого цвета, хотя он прекрасно помнил, что в сейфе лежали американские доллары – двадцатки. Липучка схватил первую купюру, чтобы рассмотреть ее поближе: Эндрю Джексон гордо смотрел куда-то вверх, а рядом с ним красовалась надпись:

заплатят предъявителю по первому требованию ТРИДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ

– Какие-то проблемы, Боб? – спросил Боло, отложив невозможные купюры.

– Не-е-ет, – проблеял Липучка. – А у тебя?

– У меня тоже пока нет. Ты будешь ставить эту тридцатку на Нейтронного Брюса?

– А можно ее поставить? – спросил Липучка, испугавшись, что Боло сейчас швырнет ему в лицо фальшивые, безумные баксы.

– Федеральный закон не позволяет, но тебя до сего времени это не смущало, – задумчиво ответил Боло.

– Ха-ха. Я шучу, Боло! Просто пошутил! – через силу рассмеялся Липучка, возвращая тридцатку на стол.

– Ага. Смешно. Ха-ха, – ответил Боло, собрал купюры в пачку и вложил их в машинку для счета банкнот.

Букмекер пересчитал невозможные купюры, рассмотрел одну из них в лупу и выдал Липучке билетик, заполненный фиолетовыми чернилами: три тысячи девяносто долларов на Нейтронного Брюса.

– Когда начнется бой? – спросил Липучка.

– Через час.

– Ты не будешь возражать, если я подожду результатов у тебя?

Кусачий Боло махнул рукой в дальний угол комнаты:

– Койки у меня нет, так что ставь стулья и устраивайся. Ты действительно хреново выглядишь.

Липучка уселся на стул в углу и закрыл глаза. Эти блошиные прыжки страшно вымотали. Надо попросить профессора сделать что-нибудь, чтобы облегчить вспышки, грохот, и еще появился странный резкий запах, так могло бы пахнуть время. Липучка понял вдруг, что на зрение, обоняние и слух действует один и тот же раздражитель, который воспринимается ими по-разному, с трех сторон, как в байке про слепцов и слона. Впрочем, просить облегчения не у кого. Профессор мертв. Он обмолвился об опасности далеких прыжков, а потом сам прыгнул.

Липучка задремал на стуле. Краем сознания он воспринимал окружающую действительность – телефонные звонки, шум автомобиля за окном, скрип паркетных шашек и хлопанье дверей. В то же время он стоял на крыше локомотива, несущегося в сырую ночь. Всмотревшись, Липучка увидел поезд, догоняющий его слева по соседней ветке. Справа тоже мчался поезд с мертвыми, выбитыми окнами. В небе полыхнула магниевая вспышка, выхватив из тьмы долину, плотно уставленную железнодорожными составами самого разного вида – от первого паровоза, похожего на огромную швейную машинку с длинной печной трубой, до зализанного суперскоростного локомотива с надписью «Блейн-Моно» на сияющем борту. Вспышка, медленно угасающая в небе, высветила главный секрет – поезда никуда не мчались, они стояли на месте, их колеса съела ржавчина, в их трубах свили гнезда ночные птицы. Липучка лег на живот и заглянул в окно локомотива, на крыше которого находился. В кабине машиниста сидел профессор Джон Камински и скалился ему черным, запекшимся ртом.

– Динь-динь! – проскрипел профессор, протянул истлевшую руку к эбонитовому рубильнику и сильно дернул его вниз.

– Чи-и-и-и-и-и-и-п! – закричал гудок.

– Чии-иии-иии-п! Чип-чип-чиии-п! Чи-и-и-п-п-п! – ответили ему соседние локомотивы.

Долина наполнилась невыносимым визгом, и вдруг Липучка понял, что не спит, что вопит не поезд, а чайник на плите в маленькой кухоньке, и что на него кто-то пристально смотрит. Он поднял глаза. Перед ним стоял Киклз с двумя своими мордоворотами.

– Боло сказал мне, что ты решил играть на мои деньги, Липучка?

– Киклз, я все отдам! – просипел Липучка.

– Мы договаривались, что ты отдашь мне девятнадцать кусков сини неделю назад. Ты где-то прячешься, а потом являешься к моему букмекеру и делаешь мудацкие ставки?

– Постой, Киклз, где я прятался? Мы договаривались, что я верну деньги в конце этой недели!

– Да-да, Боло предупредил, что ты косишь под шизика. Пакуйте его, ребята.

пл. 8

Пахло гнилыми водорослями и соляркой. Липучка стоял на самом краю пирса и отчаянно старался не свалиться вниз, туда, где масляно блестела морская вода. Около его ног пыхтел мордоворот Киклза – приматывал к ногам Липучки проволокой огромный и ржавый танковый аккумулятор.

– Какой-то он спокойный, – сказал Киклз Кусачему Боло. – Эй, ты, может, думаешь – я шучу?

Они стояли неподалеку, прятались от ветра и курили за дверцей машины.

– Я действительно могу вернуть тебе сегодня твои деньги, – настаивал Липучка.

– Свистишь. Нет у тебя такой возможности. Буба – скажи?

– Факт. Он голенький, как младенец, – буркнул Буба, поднимаясь из-под ног Липучки.

Буба отряхнул колени, встал рядом с Липучкой расстегнул ширинку и принялся мочиться в море. Липучка посмотрел на его вывернутое, сломанное ухо со шрамиком от серьги. Буба повернул голову к Липучке и негромко сказал:

– Ты обижен?

– Чего? – обалдел Липучка.

– Тебе сейчас умирать от моих рук. Мне мама в детстве велела всегда извиняться, если я кого обижу. Мы с тобой больше-то не свидимся, вот я и спрашиваю – обижен?

– Твою мать! Конечно, обижен!

– Ну, извини, – сказал Буба.

– Всё, макай его, – крикнул Киклз.

Буба ухватил аккумулятор за две приваренные дужки – аж пиджак затрещал в плечах.

– Боло! – крикнул Липучка. – Кто выиграл в бою?

– Тебе-то что?

– Интересно!

Все захохотали, даже Буба заухал.

– Я же сказал, что ставки у тебя мудацкие, – ответил Киклз, бросая сигарету. – Нейтронный Брюс лег в третьем раунде, как и было договорено.

Липучка внезапно получил мощнейший пинок, от которого моментально рухнул в воду. Он попытался удержаться на плаву, но его обдало брызгами, это Буба спихнул аккумулятор на длинной цепи. Липучку тут же потащило вниз, как на оторвавшемся лифте. Вода вдавила уши, ворвалась через нос, и рот. Он с трудом нащупал в кармане чипер, положил палец на рычаг, но в этот момент аккумулятор стукнулся об дно, Липучку ощутимо встряхнуло, чипер выскользнул из руки и серебряной рыбешкой порскнул вниз. Он содрал с себя плащ и нырнул. Хватаясь за скользкую цепь достиг дна, зашарил руками в мягком ледяном иле. И когда сознание цеплялось за мир дрожащим мизинчиком, готовое вот-вот соскользнуть в пропасть, в его ладони оказался чипер.

Он дернул рычажок – ничего. Он дернул снова – ничего. А третий раз дергать рычажок было уже некому.

> Автозапуск…

> Поиск маршрута… Ошибка.

> Поиск маршрута… Маршрут найден.

> Построение маршрута… Выполнено.

> 8… 7… 6… 5… 4… 3… 2… 1… 0.

Чип!

пл. О

– Давайте-давайте! Иначе не поймете! – крикнул Камински.

Липучка, только что живой и бодрый, поднял на профессора оловянные глаза. Камински выхватил чипер у него из рук и посмотрел на дисплей.

– Матка Боска! – сказал он. – Вот это вы напутлякали, Боб!

Липучка, хлопавший ртом, как рыба на суше, умудрился сделать судорожный вдох. Профессор отворил крышку автоклава и достал сияющий лоток. Из лотка он извлек шприц, мигом сломал ампулу, всосал из нее густую янтарную жидкость, подошел к Липучке, закатал рукав и ловко сделал инъекцию. Липучка слабо шевельнулся, но профессор погрозил ему пальцем и строго сказал:

– Теперь-то вы знаете, как это больно и страшно – умирать. Знаете? То-то же.

– Как я сюда… – начал Липучка.

– Как вы сюда попали? Элементарно. Чипер настроен на сброс маршрута, в случае угрозы уничтожения.

– Откуда вы…

– Откуда я всё знаю про ваши делишки? Да ведь я же ученый, а не лабораторная крыса, вроде вас. Вы не убивали меня в шахте, я сидел в соседней комнате и следил за вашими ужимками в телекамеру. А в шахте лежал труп, но не мой, посторонний. Были бы деньги – труп не проблема, правда?

Профессор встал и прошелся перед Липучкой, заложив руки за спину. Липучка почувствовал, что у него отнимаются ноги.

– Мне отчаянно нужны эксперименты. Математическая модель хромает, сам Джон Нэш пасует перед этой задачей. И где мне искать людей, которые будут помалкивать при чипер? Где найти тех, кто будет бросаться во все тяжкие, наворачивать интересные маршруты, чтобы было что обсчитывать?

Липучка начал сползать с кресла, но Камински не обратил на это внимания и продолжал разглагольствовать.

– Первый испытатель вообще спятил, если хотите знать. Вас тоже сводят с ума эти вспышки и звон? Вот видите, полно работы.

Липучка смотрел на профессора с какого-то странного ракурса. Он сообразил, что на чипере был выбит номер: U-002. То есть до него был еще один идиот.

– Вы неплохо справлялись, но теперь ваш багаж знаний мне только помешает – сами понимаете… Э… Как там у вас говорят: порченый фраерок.

Профессор присел на корточки перед Липучкой и посветил ему в глаз ручкой-фонариком.

– Как вы придумали? «Чипать»? Отличное слово. Хоть что-то от вас останется.

Липучка захрипел, поняв, что сейчас произойдет. Он замотал головой, но профессор вложил ему в руку холодный чипер и прижал рычажок безвольным пальцем.

Чип!

Елена Клещенко. Если бы молодость знала

Нету. Ни в ванной. Ни у терминала. Ни в прикроватной тумбочке. Плюнуть, идти так? Нельзя.

– Ты где, окаянная штуковина? – безнадежно прошептал сэр Ханс.

– Повторите запрос, пожалуйста.

– Ты-то хоть помолчи, не лезь под руку. А впрочем… как тебя там… хелломайком, сагаши, моногото… угу… Зарядник для головы. Ну?

Девичий голос ответил длинной вежливой фразой. Домашний поисковик, который ему поставила Марит, говорил на фебианском японском. Сэр Ханс все не мог выбрать время, чтобы включить ему земные европейские языки… ладно: не знал, как это делается, и знать не хотел, поэтому терпел японский.

– Реди. Атараши кенсаку?

Он сжал губы, чтоб не вырвалось какое-нибудь слово, которое электронная сущность примет за новую команду, поднял комм, как фотоаппарат, и начал поворачивать вслед за стрелкой на краю экранчика. Сэр Ханс занимал обычные преподавательские апартаменты в колледже, с тех пор как подарил дом семье старшей дочери. Дверь спальни… Эркер с горшками комнатных растений, как маленькая оранжерея, заплетенный лианой вместо занавески… Рабочий стол… Полка с сувенирами… Дверь в коридор. Теперь вниз?..

– Тьфу ты, пропасть! Да, спасибо, дорогая, поиск завершен.

Желтым крестиком на экране был помечен его бювар. Сам и положил еще вечером. Регулярные действия, те, что повторяются каждый день, – их труднее всего вспомнить, записи в голове путаются.

Ага, оправдывай себя. Ссоришься и миришься с гаджетами, собственную запчасть у себя в руках не можешь найти. Совсем плохой стал.

Видно, и вправду пора собираться в последнее путешествие. Сто двадцать четыре, прописью. Сто двадцать четыре года. Возраст, пригодный только на то, чтобы впечатлять журналистов, больше ни на что.

Но ведь в институте все в порядке, так? Вещи я всю жизнь теряю, а что касается работы – мне сказали бы, если б я накосячил. Вежливо, с реверансами, но сказали бы. Или нет. Я нужен им как чучело славного прошлого, чтобы вызывать благоговение у начальства, которое по природе своей любит все славное и прошлое. И не все ли равно, что там дедушка кропает? Может, кто-то проверяет за мной и переделывает. Например, Даниэль…

Он понимал, что подобное настроение с утра – плохой симптом, но записывать жалобу не стал. И без того замучили.

Холодно, но не слишком. Каблуки «Оксфордов» стучат по кирпичной дорожке, с ними звонко перестукивается трость. Этой тростью сэр Ханс обзавелся еще до замены коленных суставов, а потом не стал от нее избавляться. Во-первых, еще пригодится – суставов и костей в нижней конечности много, во-вторых, для полноты образа. Шляпа, строгий костюм – он заказывал одежду там же, где прежде заказывала для него Элизабет. Хорошо, что магазинчик оказался живучим. И дубовая трость с серебряной ручкой в виде головы борзой собаки. «Какова вероятность, что в случайно выбранный день вы встретите в аудитории динозавра? – Примерно четырнадцать и три десятых процента!» Тонкий студенческий юмор. Сэр Ханс читал лекции раз в неделю.

Его не раздражало, если первокурсник или аспирант, прибывший в Блу-Маунтин по ротации, таращились на него, как фермер с Берега Новой Надежды на голографику в небе. Не раздражали фотовспышки в поднятых руках – сбоку, за спиной, иногда и анфас. Надо понимать детей: таких, как он, на Фебе всего шестеро, и на самой Земле едва ли полтора десятка. Они знают, и им любопытно, это же хорошо, верно?

Водить ему врачи позволяли, но сегодня он доверился автопилоту. За окном машины проплывали идиллические виды кампуса: зеленые газоны, золотые, алые, пурпурные купы деревьев, кирпичные корпуса. Торопливые утренние пешеходы, их обгоняет молокосос в роликовых ботинках, по выделенным полосам бесшумно, брошенными камешками на льду, скользят синие электрокары. Сэр Ханс пролистывал очередные результаты анализов со скептически-презрительной миной: как студент результаты экзаменов, обидно низкие, но с другой стороны, и не очень-то хотелось. Онкомаркеры, кардиомаркеры, р16 и прочие. Почки и печень, как всегда недовольные медикаментозной нагрузкой, – нудный мелкий ежедневный чек-ап, нескончаемый ремонт здания, которое давно пора сносить к чертовой матери, освобождать место новому. Выращенные экстракорпорально печень и почки были сравнительно молодыми – двенадцать и десять лет? нет, десять и восемь, всего-то – но прозябание в этом теле им явно не нравилось.

Практическая геронтология – жестокая наука. Особенно ее передний край. Бесконечная позиционная война: человек и природа, живое и неживое, не поймешь, кто на чьей стороне. Ножи и лазеры тут не армейские, но восьмидесятилетним новобранцам быстро все объясняют про дисциплину и боль. А стодвадцатилетний ветеран сам всякого обучит. О разновидностях боли и медицинских унижений мы знаем… нет, не будем говорить «всё», дабы не искушать судьбу. Есть еще, например, полная замена кишечника.

– Доброе утро, Аса, дорогая.

– Доброе утро, сэр Ханс. – Сегодня в преддверии Очень Большого Компьютера сидела славная женщина. Она улыбалась так, будто действительно была рада ему. Редкость. Обычно сквозь уважительную гримасу просвечивает отвращение, тень страха: вдруг возьмет да помрет прямо сию секунду, именно у меня на руках? Или начнет бредить и заговариваться, так что будет жутко и неловко?

Аса протянула ему декодер, он привычно коснулся контакта тыльной стороной кисти, где был чип. Вид собственной руки рядом с розовыми Асиными пальцами заставил поморщиться.

– Свободны четвертый и пятый терминалы. Ваше время через десять минут.

Постукивая тростью, он прошел в святая святых. Некоторые что угодно бы отдали, чтобы вот так запросто ходить сюда по три раза в неделю. Прежнего душевного подъема не было – к хорошему быстро привыкаешь. И все же, надо признать, это самый радостный час.

Пока расположился, пристроил трость в углу, раскрыл свой комм, нашел нужные файлы, прошло пять минут. Еще успею проверить имплант.

Сэр Ханс достал из бювара «зарядник для головы», привычно вытянул шнур, ощупью подсоединил к разъему. Датчики показали норму: чертова штуковина пока не заржавела и не проголодалась, можно с чистой совестью отложить подпитку до вечера или вообще до завтра. А тут и высветилась приглашающая заставка, можно начинать.

Итак, Ира Штайн, 12 полных лет, родилась на Южном берегу. Геном, транскриптомы, протеомы, наложенные на дневник состояний – полный индивидуальный профиль, результаты осмотра, анамнез. Дистрофия сетчатки, предположительно наследственная. Ответ на лекарственную терапию – некоторое замедление процесса, ответ на генную терапию нулевой. Ну естественно, генная терапия виновата. А совсем не тот факт, что девочка не попадает ни в одну из четырех широко распространенных групп, а также ни в одну из тех двадцати изученных ранее, что реагируют нетипично. Особенная у нас барышня. Как и мы все, как каждый из землян и фебиан.

Ну конечно. Нашли мутации – получили повод назначить генную терапию, потом поудивлялись, отчего это она неэффективна, а потом с еще большим удивлением констатировали, что мутации в серпиновом гене у барышни, хоть не синонимичные, не влияют на структуру. Как же мало проку в самой продвинутой технике и самых гениальных программах, когда ими управляет носорог. И даже не так: чем умнее компьютерные программы, занятые интерпретациями, тем ленивее и глупее оператор. Хочешь получить умный ответ – спрашивай умно.

Серпины тут ни при чем. И мембранные белки всем бы такие. А вот факторы транскрипции при этих белках… да, их у нас много, но, интересно, кто-нибудь там обратил внимание, что девочка – аллергик? По-хорошему, ничто не заменит осмотра в офлайне, но даже на видеороликах заметна краснота в углах рта и между пальцами. Для кого, хотел бы я знать, эти ролики подшивают к остальным документам? Сколько драгоценного времени бы сэкономила элементарная внимательность, если бы кое-кому отключить этот снобизм, «а зачем нужен осмотр пациента, когда получены все омы»… Вот я, например, крепко подозреваю, какая именно мутация вызвала эту пакость. И сейчас мне машина поищет, что будет, если скорректировать именно ее.

Livelnteractome – программа серьезная, без глупостей визуализации. Графы, иерархические уровни, сети из сетей, таблицы в таблицах. Электронные копии генов, их продуктов, регуляторов генов и генов регуляторов кружились в своем пчелином танце. Виртуальный человек – огромный голем из букв и цифр, чуть менее непредсказуемых, чем погода на месяц вперед – покорно превращался в юную Иру Штайн. А затем – в Иру Штайн с одним исправленным геном в тканях глаза.

Конечно, в этих расчетах участвовала биохимия – структура белков, укладка ДНК в определенном месте и во всех хромосомах всех клеток, и при желании можно было бы взглянуть, на что похож белок и ладно ли он взаимодействует с другим. Опытному пользователю редко требовалось видеть более высокие уровни – как живет глаз девочки после генной коррекции, как тает, чтобы в ближайшие пятьдесят лет не появляться снова, мутное пятно в центре поля зрения. Шахматист не думает о фигурах как о резном крашеном дереве, и ни к чему отвлекать Очень Большой Компьютер на пустяки.

Первая версия, как обычно, оказалась ошибочной, зато вторая сработала. Для очистки совести проверил и третью, но это тоже была пустышка. Оставалось пробить побочные эффекты, и тут сэр Ханс понял, что не один в кабине. За спиной у него топтались и тихо покашливали.

Женщина. Лицо – мужское, вызывающе ненакрашенное, строгая женская прическа – гладкие волосы, узел на затылке. Мужской костюм с женской застежкой. Кожа бледная, мешки под глазами. Сами глаза как будто бы в порядке. Мама девочки?

– Профессор Коппер, – четкий полупоклон.

– Добрый день. Что у вас?

– Клара Тулле, федеральное агентство расследования. У меня к вам несколько вопросов.

– Так вы не по поводу Иры Штайн?

– Нет, прошу прощения.

– Вон, – сказал сэр Ханс.

Клара Тулле вскинула голову. Странным образом негодование сделало ее более женственной.

– Профессор, я прилетела из Олдрина…

– Сударыня, вы украли у меня уже минуту времени. До свидания.

– Но мне сообщили, что у вас сегодня свободный день! Я пыталась связаться с вами напрямую, но, возможно, вы не получали моих запросов.

Последняя фраза была исполнена яда. Сколько ей лет – тридцать, пятьдесят? Вот уже поколение правнуков выросло, обзавелось табельными устройствами, чинами, правами, допусками и указывает мне, что я должен делать.

Сэр Ханс оглянулся на монитор: программа работала и пока ни о чем не спрашивала.

– Миз Тулле, очень коротко. Колледж любезно подарил мне несколько часов времени квантового компьютера Блу-Маунтин. Часть этого времени я использую для благотворительного медицинского консультирования. Малообеспеченных пациентов по квотам направляют несколько клиник, желающих больше, чем у меня возможностей. Люди ждут, хотя ждать могут не все. Благодаря вам у меня сегодня осталось… двадцать четыре минуты. («Двадцать три, учитывая время, которое я потрачу, ругая эту дуру с невидимыми погонами и вспоминая, о чем думал перед этим».) Прошу вас.

– Хорошо, я подожду. Извините.

Дверь с шипением встала на место. Как эта нахалка прошла мимо Асы? Ладно, хватит, не до нее.

Он закончил с побочкой и сбросил результаты себе в папку. Все бумажки, разъяснения для родных и лечащих врачей, с выделенными красным «как можно быстрее» и «строго согласно предписанию» – все это потом, дома, для этого вычислительные мощности не нужны. Оставшееся время можно отдать следующему пациенту.

Когда он вышел, миз Клара Тулле из федерального агентства сидела у Асы, в кресле для посетителей. Как примерная девочка, сложила руки на коленях, устремила на него ясные глаза.

– Профессор Коппер, теперь мы можем поговорить?

– По-видимому, это неизбежно, – проворчал он, укоризненно покосившись на секретаря. – Теперь я располагаю временем, задавайте ваши вопросы.

– Вопросы конфиденциальные, они касаются расследования, которое я сейчас веду.

– У меня нет персональных апартаментов в этом здании. Если разговор длинный, давайте переместимся в лабораторный корпус.

– Не настолько длинный, – она улыбнулась. – Я дойду с вами до стоянки, если вы не против. Всего один вопрос, точнее, просьба. И мне не нужен немедленный ответ.

– Хорошо, идемте. Всего наилучшего, Аса.

Жестом он пригласил федералку пройти в коридор.

– Вы меня заинтриговали. Итак?

– Профессор Коппер, вы впервые прилетели на Фебу в восемьдесят первом году?

– Что?.. Ну да, насколько я помню.

Не то чтобы он ожидал чего-то определенного, но вопрос о событиях девяностолетней давности был за рамками самых неопределенных ожиданий. Впрочем, что бы там ни было, не в его возрасте бояться этого учреждения.

– Пятнадцатого мая фебианского, на «Синем Соколе»?

– Боюсь, вы осведомлены об этом лучше меня.

– Тем же кораблем летела женщина, следы которой я ищу. Она пропала, судя по всему, сразу по прибытии. Нет никаких сведений, за исключением того, что у нее был как минимум один ребенок, – нам известны ее потомки. К сожалению, их родословная по этой линии прослеживается лишь на два поколения.

Правительству внезапно понадобилась женщина, пропавшая без малого век назад. Обыкновенное дело. Слух опытного административного работника, более чувствительный, чем любая программа поиска отклонений от среднего, отметил слегка аффектированную небрежность упоминания о «потомках». Какие-то особенные потомки?..

– Так в чем состоит ваша просьба? Вы думаете, я вспомню особу, с которой летел на одном корабле?

– Это наша последняя надежда. Записи с камер космопорта, как вы понимаете, давно стерты, а найти живых свидетелей… м-м…

– А последний живой свидетель – я. Вынужден вас огорчить, миз Тулле. Я, конечно, не помню всех деталей того путешествия, но совершенно точно, что никакая женщина не рассказывала мне о своих планах. Я мало общался с другими пассажирами.

– Вы могли ее видеть.

Федералка протянула ему свой комм. На фотографии – симпатичная, даже красивая дама, через плечо перекинута черная коса, заплетенная ажурными петлями.

– Сожалею. Может быть, и видел, но… сами понимаете, столько лет. Я бы запомнил, если бы из космопорта кого-то увезли в мешке вооруженные бандиты, однако этого не произошло. По крайней мере, не при мне.

Клара Тулле не улыбнулась в ответ. И когда они вышли в сквер перед обиталищем Очень Большого Компьютера, заговорила снова.

– Профессор Коппер, я задам личный вопрос. Правда ли, что по прилете вы приняли нейропсин?

– Что за… Хорошо, да. Да. Предположим. Простите, а это вам откуда известно?

– Из вашего интервью «Блу Маунтин Кроникл», – безмятежно ответила Клара. – Вас спрашивали, как вы относитесь к мем-драгс, и вы рассказали, что сами однажды использовали нейропсин, чтобы запечатлеть момент своего прилета на Фебу. И что так и не провели реактивации.

– Не провел. В молодости все фантазеры, но на самом деле в нашей профессии не до романтических реминисценций, просто не было времени и желания, если угодно… Стойте. Вы что, хотите, чтобы я сделал это сейчас?

– О, не прямо сейчас, – женщина весьма правдоподобно изобразила смущенную улыбку. – И, профессор, я понимаю, что прошу очень многого. Если такая процедура в вашем возрасте сопряжена с риском, то, конечно…

– Причем здесь мой возраст?!

– А… да, конечно, но ведь почему-то их запретили, верно?

– Бросьте, никто их не запрещал. Просто оказалось не так интересно, как мечталось, и не так удобно. Дело не в этом, миз Тулле! Вам так много обо мне известно – вряд ли вы не знаете о моих нейрологических особенностях. – Повернув голову, он коснулся пальцем якобы незаметной пластинки на виске. – Вы понимаете, что искусственные нейроны гораздо моложе интересующего вас периода и никаких нейропсиновых меток не несут по определению?

– Да, я понимаю. Но ведь это не зрительная и не слуховая зона? Только небольшой участок двигательной зоны, верно? А совершать движения вам и не нужно будет, я имею в виду, искусственная кома… сэр.

– Вы уже добрались до моего врача?

– Нет, я прочитала в открытых источниках. О вас много пишут, профессор.

– Ну да, разумеется. Для вашей затеи безразлично, буду ли я в этом сновидении здоровым или парализованным, лишь бы зрячим.

– Это стоит уточнить у специалиста, но, если я правильно поняла, вы не будете ощущать себя парализованным. Вы не сможете двигаться, но вы бы не смогли в любом случае. А все ощущения – осязательные, внутренние… ну, это будет примерно как в ВР-костюме, но еще более реалистично.

– Сроду не надевал BP-костюма, – желчно ответил сэр Ханс. – Ладно, вы отлично подготовились, но я вам скажу без всякой реактивации: практически все время, что я тогда провел в зале космопорта, я читал. Читал литературу по специальности, я был очень целеустремленным молодым человеком. Помню примерно, какие это были статьи. Но в течение этого часа мимо меня мог пройти имперский балет Дайцина в сценических нарядах, и я бы не заметил! А соответственно, как вы догадываетесь, я и теперь не увижу ничего из того, на что не посмотрел тогда. Реактивация не машина времени, знаете ли.

– Я понимаю… (Взгляд ее стал пристальным.) Вы провели там целый час? Это огромная удача!

– Я провел там час. Миз Тулле, вы слышали, что я сказал перед этим?

– Профессор. Я прошу меня простить, если моя просьба показалась слишком бесцеремонной. Пожалуйста, не отвечайте мне прямо сейчас. Разрешите связаться с вами завтра.

Походка у нее тоже была мужская, и отмашка рукой как у людей, часто вытаскивающих оружие. Сэр Ханс глядел ей вслед и спрашивал себя, почему эта просьба, пусть эксцентричная, нелепая, так сильно его раздражает.

Сведения федерального агентства были верны. Таблетку подарил знакомый из Стэнфорда, Фрэнк и как-то там дальше. Забыл фамилию, но это еще не нейродегенерация, надо будет – найду. Зато прекрасно помню его самого: рыжеватый, весь в веснушках, улыбка, слишком широкая для физиономии хорька. Он занимался интерфейсами мозг-мозг, таблетка была не их, он раздобыл ее в соседней лаборатории. Бар после конференции, текила-бум, еще текила-бум. Стробоскопические синие вспышки в сумраке делают лица похожими на голограммы. Фрэнк давит кнопку аудиокупола на столике, музыка глохнет, отступает, и становится уютно, как в палатке, и мы сами невольно понижаем голоса.

– …Законно, а как же! Образцы, предназначенные для испытания на информированных добровольцах, типа туда-сюда и так далее. Ты информированный?.. Слушай, я таких информированных, как ты, еще не видел, о чем ни спроси, ты знаешь, даже противно… Эй, не обижайся, Ханс, ты хороший парень! Ты летишь на Фебу, это круто! Билет в один конец, а?

Ни разу не обижаюсь, отвечал я, ты тоже молодец. Мы оба молодцы. Мне интересно, как это работает?

– Ну так слушай, сейчас все объясню. Глотаешь, и через пару минут все нейроны, которые включаются в твоей голове, получают черную метку. Или белую. В общем, теперь у них в мембранах новые натриевые каналы. Но эти каналы все время спят, потому что их активирует особенный лиганд, такого у тебя нет. Представь: вот сейчас у тебя активируются и получают метку нейроны зрительной коры, когда ты видишь меня или вон ту… И в лимбической системе, когда ты рад видеть эту девку, и кое-где еще, ну ты понял. Слуховая кора пишет наш разговор, ассоциативные зоны фиксируют, что я в твоих глазах вылитый терминатор… да, и то, что ты сейчас про меня подумал, тоже записалось и будет сохранено! Так что думай поменьше всякой хери, да? И вкус текилы, и то, что тебе сейчас жарко и хочется отлить, весь твой небогатый внешний и внутренний мир, все это пишется. Это все – только активация нейронов, согласен?

Согласен, сказал я, а потом?

– А потом – пятнадцать-двадцать минут, у некоторых до получаса, и все, вещество кончится. А еще потом, позже, через день или много лет, когда захочешь, – камера лежачая, коктейль в вену с миорелаксантом и активатором канала, и смотри кино. Ты просто проживаешь заново то, что прожил тогда, те пятнадцать минут, понял? Невозможно отличить. Те же сигналы от всех органов чувств, от всех интероцепторов, что ты получаешь, например, сейчас, и все те же реакции в той же последовательности. Вот такая натурфилософия, брат.

Круто, согласился я. Но я и думать буду только то, что думал тогда?

– Э, нет! Кто же тебе запретит! Наш мозг – он моно, монока… м-ногоканальный, да. Тогдашние мысли и нынешние, в два слоя, так бывает и без таблеток, ну ты знаешь. Будешь думать и то, и это. А вот изменить ничего не сможешь. Даже смотреть будешь туда же, куда в прошлый раз, захочешь глаза скосить, а фиг.

Ты и сам пробовал, наконец догадался я.

Фрэнк зажмурился, состроил гримасу, несколько раз кивнул. А когда я стал спрашивать дальше, – что он писал и зачем, – растянулся на столе, щекой на руку, и томно прошептал:

– Щадя твою скромность, не могу сказать. Но было бы охрененно жаль прожить это только один раз!

Мою скромность, ха! Чертов хвастун. Его, наверное, давно уже нет на свете, а я все гадаю, что это было. Какая-нибудь пакость? Он ведь приехал из Лондона, у них там богатые сексуальные традиции. Или не пакость? Или он вообще все наврал?..

Свою таблетку я проглотил, согласно тщательно разработанному сценарию, впервые ступив на Фебу, – как только покинул шатл после таможенного досмотра пассажиров. И очень скоро забыл о ней. Да был ли это действительно нейропсин? Хороший вопрос. В Стэнфорде любили и умели разыгрывать. А с другой стороны, какая разница. Я же не собираюсь в самом деле…

Лаборатория. Обычный ритуал приветствий (вот тут-то мне, во всяком случае, рады, хоть в этой радости есть элемент эгоизма). Ежедневная деловая почта и дружеская переписка, тесно связанная с деловой: ректору, совету попечителей, редактору журнала, обещанный отзыв на статью… Посмотреть письмо, надиктовать секретарю основные положения ответа. Проглядеть, что он напишет, – гладкие грамотные фразы, подобающая культурному человеку лексика. Эта версия секретаря жила у сэра Ханса без переустановок очень долго, дольше, чем печень с почками вместе взятые. Секретарь в совершенстве имитировал его стиль, исправлял мелкие фактические ошибки, сам знал, куда лазить за цифрами, фактами и шутками в тему. Но все же перед отправкой нужно пройтись и вставить там-сям приметы собственноручного написания (кроме тех случаев, когда действительно неважно, что подумает адресат). Все знают, что у всех электронные секретари, но все обижаются, когда отвечаешь не сам, и чем сложнее и лучше обучены программы, чем изощреннее – куда там тесту Тьюринга – наше умение отличать вручную набранный текст от созданного программой. Люди такие забавные создания.

Даже с помощью секретаря эта возня съела два часа. Прочитать половину черновика статьи, который подготовил Даниэль, и пора будет уходить. День трехлетнего ребенка долог, как приключенческий роман. День старика пролетает незаметно. Как получается, что мой ассистент занимается наукой, а сам я вожусь с бумажками? И еще эта дурацкая история с федералкой и нейропсином. Что она говорила об интервью?..

– Прошу прощения, сэр Ханс, вы уже смотрите статью?

Даниэль. Дитя Ротонды, монастыря для умников. Там вырос, там воспитывался, всех «внешних» считает варварами, хотя вслух никогда этого не скажет, адаптированный наш. Почему-то остался у меня после защиты – я был уверен, что он захочет сменить руководителя, позицию ему предложил из вежливости, меня бы устроил и менее квалифицированный помощник. А он взял и согласился. Двадцать шесть лет, идеальный куррикулюм витэ, умный, исполнительный, выглядит, правда, нелепо с этой сверкающей лысиной. В буквальном смысле сверкающей. На голове ни волоса, кожа покрыта тончайшим золотым кружевом фрактальных электродов. Двух портов на висках им мало для интерфейса, желают использовать всю кору, как будто нельзя задействовать ее другим путем, назначенным природой! Мы такими не были. Но, следует признать, поставленные задачи он выполняет быстро. В мое время никто и вообразить не мог, что такой объем работы под силу одному человеку.

Ведь он мечтал о каких-то широкомасштабных исследованиях, экспедициях в страны, не подписавшие Конвенции. Почему, в самом деле, он не уходит в свободное плавание, не ищет другой позиции, а состоит при динозавре? На что рассчитывает? Или просто еще не освоился в акульем мире академического знания и предпочитает тихий уголок опасным просторам?

– Да, спасибо, Даниэль, уже читаю. Хотите что-то поправить?

А может быть, не было никакого интервью? То есть, конечно, было, и не одно, но не мог я так разболтаться. Федералы всегда врут. Уж не Даниэль ли, чего доброго…

– …Оставить в тексте, а все остальное в приложения. Как вы думаете, стоит так сделать?

Черт, о чем он спрашивал?

– Отличная идея, давайте.

Дрянь дело. Не слышу, что мне говорят. Нужно разобраться и выкинуть это из головы.

Найти интервью – секундное дело. Нет, однако, Клара Тулле все изложила верно: именно такой вопрос и такой излишне распространенный ответ.

Интервью украшала фотография: лаборатория медицинской микробиомики в Блу-Маунтин, первый состав. Источник – архив колледжа. Вот Вернер, Саша и Влад, вот Анна, а вот и новенький постдок прямо с Земли, с краю во втором ряду, как всегда, подошел последним, словно не вполне уверенный, что предложение сфотографироваться относится и к нему тоже. Сэр Ханс повел курсором, увеличивая изображение. Смешной мальчишка. На вид ботаник, нёрд и фрик; что ж, легко быть похожим на утку, когда ты и есть утка. Пуловер на пару размеров больше, чем нужно, кривоватая улыбка, нелепая прическа с косым пробором, волосы свисают на левый глаз. Такая мода? Нет, остальные нормально подстрижены.

Это я. Так гласит подпись под фотографией и тысяча других свидетельств. Двадцать восемь лет, холост, в анамнезе две нелепых продолжительных связи, не считая кратких увлечений, с тех пор не принимает женщин всерьез. По мнению некоторых, полный идиот – променял престижное место в земном институте на фебианские леса и моря. В свободное время, то есть вечером и ночью, работает над гениальным проектом, который перевернет всю медицинскую биологию… или это началось позже? Склонен к вычурным шуткам, в привычной обстановке, когда не стесняется, разглагольствует книжно, с большим количеством умных слов (стыдно вспомнить). Любит рыбные консервы – все в лабе смеются и ругаются, когда этот тип во время обсуждения съедает фунтовую банку этамарской кильки, этак рассеянно, как чипсы или орешки, и сам же потом недовольно спрашивает, а кто сожрал всю рыбку. Забывает причесываться и чистить зубы. Слегка нервничает, когда с ним заговаривают девушки, зато уже на третий месяц по прибытии стал правой рукой Вернера: нехватку социальных навыков компенсирует интеллектом.

Бред, если подумать. У меня же ничего общего с этим юнцом. Другие приоритеты, другой способ рассуждать, другие манеры и привычки. Другое тело – не говоря о физических характеристиках, с тех пор все ткани обновились множество раз. Плавно и незаметно, молекула за молекулой, но если у меча заменить клинок, а затем рукоять, будет ли это тот же меч? Впрочем, гравировка на клинке осталась прежней. Что-то добавили, что-то читается хуже, однако не стерлось совсем. Конфигурации нервных клеток и, предположительно, метки в их мембранах.

Комм пискнул – пора было на обследование.

Доктора сэра Ханса звали Су – первый слог длинного индийского имени, «Су – нормально, меня все так зовут». В отличие от его предшественника, он не попытался опробовать улыбчиво-покровительственный тон и ухватки доброго семейного врача, а сразу начал с манеры «мы коллеги, вместе проводим интересный эксперимент». Вообще, местоимением «мы» он слегка злоупотреблял.

– Итак, у нас сегодня определение биологического возраста.

Существенно более продолжительное мероприятие, нежели рутинная сдача крови и биопсия. Сэр Ханс по опыту знал, что раньше пяти его не отпустят. Не больно, не страшно, но, откровенно говоря, надоело.

Блестящие разноцветные кружочки датчиков на истончившейся коже с сосудистыми сетками и пигментными пятнами, странная ассоциация с налипшим конфетти. (Что за конфетти, где, когда это было? Какая-то вечеринка летом?..) Шрамы – тонкие, едва заметные медицинские, на другом теле этот узор из точек был бы даже красивым, вроде татуировки у Марит на запястье; более давние и менее аккуратные – память о юности, не столько бурной, сколько невезучей. Зеленая больничная пижама. Чем дальше, тем больше времени провожу в этой одежде.

Сначала, естественно, морфология: рост, рост сидя, толщина кожных складок, длина мочки уха, ширина носа (в глаза бы посмотреть тем, кто все это придумывает). Давление, частота сердечных сокращений, дыхание, и все то же самое еще раз после тщательно дозированной нагрузки. Балансировка на левой ноге, «сколько сможете, профессор, спасибо». Острота зрения вблизи и вдали. Острота слуха. Тест на мелкую моторику. Тест на интеллект. Тест на выбор верного ответа при условии ограничения во времени. Тест на концентрацию внимания. Решение этических задач. Тестирование эмоциональных откликов на социальные стимулы. Цветовой тест. Тест на концентрацию внимания (другой). Пока отдыхаю, хитроумное устройство снова тестирует сердечно-сосудистую систему: распространение пульсовой волны и что-то еще. Нашли себе лабораторную мышь, энтузиасты. Очень большую и очень старую мышь. Интересно, тест на раздражительность и сварливость уже был или еще предстоит?

Результаты расчета по сложной формуле доктор Су назвал утешительными: биологический возраст «у нас» равнялся примерно семидесяти шести годам, то есть даже уменьшился по сравнению с прошлым разом. Вот и чудесно. Свобода?

Он осмотрел себя в зеркале, застегнул пуговицу пиджака. Броня на месте, я снова защищен. В чем выгода хорошо пошитого делового костюма: все, кто смотрят, видят костюм. С лицом, кистями рук, походкой, конечно, ничего не поделаешь…

Вышел в холл, нажал кнопку лифта. Ощущение было – как в детстве, когда отменяли последний урок. Иногда они говорят, что ему следует остаться в пижаме и послать в коттедж за всем необходимым, «причин для беспокойства нет, просто несколько процедур, чтобы мы были уверены». Но в этот раз обошлось.

– Принести вам минеральной воды?

– Если вам нетрудно, Даниэль, я хотел бы выпить кофе.

Даниэль посмотрел так, словно его попросили принести в условленное место пакетик с белым порошком и чип без наклейки.

– Кофе, – ровным голосом повторил сэр Ханс.

– Э-э… да, я сейчас сварю.

– Не стоит. Подойдет из кофе-машины, маленький капучино с шоколадом. Что-то не так?

– Вам это вредно. Там сахар, синтетика и таурин.

Однако! Лысый решился противоречить. И даже нахмурил брови на шефа.

– Я знаю, – так же кротко ответил сэр Ханс. – Если вы не одобряете меня, дойду до автомата и сам.

– Я сейчас принесу.

«Но не одобряю» – читалось по спине и походке. А у самого на запястье два аптечных пластыря без фирменных знаков, голубенький и бежевый. Учить он меня еще будет.

Запах был упоительным, первый глоток вкусным – разве что чересчур сладким, и шоколад явно фальшивый, грубоватая смесь ароматизаторов, юноша был прав. Как в прежние времена, он поставил стаканчик рядом с экраном, чтобы отхлебывать во время работы. Но скоро во рту стало кисло, виски сдавило, в желудке зародилась тупая боль. И вместе с ней досада, неожиданно сильная и разрушительная.

Да что ж такое! Существование клеточной культуры в стеклянной посудине, при определенной температуре, на определенной среде. Того нельзя, этого нельзя, от сих до сих можно, и то по часам. (Принять две капсулы, не слишком дружественные друг к другу и к организму, но необходимые, стаканчик – в мусорное ведро.) Нежизнеспособная развалина. И всё не прибирает Господь. Угадай, почему?

Уйти достойно и вовремя – выбор умного человека. Друзья, учителя, да многие ученики, все уже там. Почему я согласился на продление? Ах да, наука. И еще раз наука. Своя работа – все в меньшей степени, увы. Голова соображает, но нет желания решать задачки, драйва нет. Просьбы младших, которым нужны мое имя и влияние. И собственно эксперимент. Забавно, многие считают это привилегией. Конечно, это и есть привилегия, грех жаловаться и ныть по пустякам. Ноги держат, глаза видят, голова думает – или мало ты видал других исходов?

Элизабет давно нет. В ноябре будет шестьдесят три года – целая жизнь без нее, если бывает жизнь без юности, иллюзий и надежд. Не уберег, врач. Две из трех дочерей тоже ушли. Из третьего зятя получился замечательный дедушка для большого семейства. Правнуки во время редких встреч со мной вежливы, праправнуки – юные незнакомцы и незнакомки. Марит неглупа и, кажется, жалеет меня, но и она – чужая девочка, и в том, что она говорит, я не понимаю каждое пятое слово. В человеческих семьях не предусмотрено роли и места для прапрадеда.

Ни семьи, ни друзей. Экспонат местного музея, дорогостоящий артефакт, уникальный агрегат вроде Очень Большого Компьютера. Все вокруг весьма предупредительны, готовы исполнить любое мое желание, но никто не спрашивает, чего я хочу.

Я и сам давно об этом не задумывался. Только «должно», «положено», «необходимо» и, разумеется, «нельзя, вредно, опасно». Чего я, собственно, хочу?

Задав себе этот вопрос и осмыслив ответ, сэр Ханс некоторое время сидел неподвижно, сцепив пальцы. Потом негромко сказал «какого черта», свернул все окна и вытащил из связной программы контакт доктора Су.

Доктор ответил «я уже еду» и, действительно, появился на пороге его кабинета через четверть часа. Лицо его потемнело от прилившей крови, а улыбка не выглядела естественной. Еще бы. Мальчик, который строит самый высокий в городе карточный домик, вдруг услышал, что кто-то хочет выстрелить по этому домику горохом из трубочки.

– Относительно вашего запроса, профессор. С вашего позволения, это неразумно.

– Можно узнать, почему?

Су досадливо махнул руками, словно отряхивая воду.

– Я даже не знаю, с чего начать! Может быть, с того, что никто никогда не делал реактивацию таргетных нейронов в таком возрасте и спустя столько времени?

– Да. Но разве это не наша с вами работа – все делать впервые?

– Но имеется в виду совсем не это! Мы не можем приносить основную цель в жертву, э-э, в жертву…

Вздорной старческой прихоти? Да-да, основная цель. Поддерживать жизнь пациента Х.К. и высокое ее качество. Все возможности лучшей лаборатории одного из лучших колледжей и его же клиники – ради эксперимента. Коррекция физиологических функций, исправление всех ошибок нерадивой природы, не давшей детям своим мафусаилова века. И Святой Грааль биомедицины – сохранность интеллекта, перенос личности на новый носитель. Не снятие копии, именно перенос. Коль скоро в природе новые нейроны заменяют старые, а уцелевшие участки мозга иной раз берут на себя функции поврежденных, и человек при этом остается самим собой (в достаточной мере, чтобы его узнавали другие люди), – кто запретит так же последовательно заменить органические элементы рукотворными? Загадочное Я, скрытный эльф, обитающий в доме человеческого тела, не заметит переселения в новое обиталище, и ничуть не пострадает… И, разумеется: «Сэр Ханс, вы ведь не оставите свой пост? Это было бы ключевым моментом…» Еще бы не ключевым. У чиновника, который отказал бы в просьбе Все Еще Живой Легенде, должен полностью отсутствовать инстинкт самосохранения. Расходы по эксперименту его лаборатория брала на себя, и не прогадала.

– …Затем, мы не знаем, как подействуют миорелаксанты на сердечно-сосудистую систему! – Су, воодушевленный его молчанием, продолжал лекцию. – И торможение сигналов интероцепции – плохая идея, если меня спросить. Кто поручится, что мы восстановим чувствительность? Или подвижность?! Нет, я категорически против, так и передайте этой даме. Ваш лечащий врач – не – рекомендовал. Всё, – он положил обе ладони на стол, подчеркивая последнее слово.

– Скажите, пожалуйста, доктор, за то время, что мы с вами знакомы, я когда-либо просил вас об одолжении? О более щадящем графике процедур, о послаблениях в режиме? Было такое? Может быть, у вашего предшественника?

Су тяжело перевел дыхание, насупился.

– Нет, я такого не помню. Но, сэр Ханс, лучше бы вы просили о таких одолжениях!

– Так вот, – Ханс Коппер встал, опираясь на трость, и выпрямил спину, насколько мог; Су тоже поднялся на ноги, но теперь он глядел на пациента снизу вверх, – я и сейчас ни о чем не прошу. Я ставлю вас в известность, что собираюсь подвергнуться фармацевтической реактивации таргетных нейронов. Если не у вас в клинике, значит, в Олдрине.

Су выглядел ошарашенным.

– То есть мое предупреждение для вас ничто?

– Я услышал ваше предупреждение и настаиваю, чтобы ваше мнение было занесено в план эксперимента, – невозмутимо ответил сэр Ханс. – Должно быть совершенно ясно, что это только мое желание, вопреки вашему.

– Следует ли понимать так, что вы хотите подвергнуться риску? («Хитрый способ самоубийства, а?»)

– Я считаю целесообразным подвергнуться риску ради помощи правительству. Аргументы их сотрудника показались мне достаточно весомыми. Боюсь, я не вправе сообщить вам все детали.

– Ну, если так… Если это важнее того, что делаем мы…

Прости, парень, подумал сэр Ханс, величественно кивая. Я хочу снова прожить те пятнадцать минут восемьдесят первого года, в которых не было ровно ничего интересного. Погрузиться в галлюцинаторную молодость, снова стать полным энтузиазма доктором наук, впервые ступившим на новую планету, еще не встретившим Элизабет. Моя глубокая благодарность федералам за прикрытие… то есть за рационализацию.

Эксперимент пришлось отложить до пятницы. Были неотменимые дела. Каждый вечер он получал письма от Су с рекомендациями по режиму или ссылками на документы о возможных осложнениях и сбоях, о том, что может произойти с мозгом и сердцем, о мучительных кошмарах вместо легкого трипа в прошлое. Доктор был мастером психологического давления. У него даже могло бы получиться, если бы его пациент имел менее продолжительный опыт противодействия (и давления, конечно, тоже).

Пока сэр Ханс Коппер заполнял бумаги – понимание последствий, выбор отказа от искусственного жизнеобеспечения в случае остановки сердца, и прочее, – Су переругивался с Кларой Тулле.

– Надеюсь, вы понимаете, что результат может быть отрицательным?

– Понимаю, доктор.

– Нет, вы понимаете, что профессор может вообще ничего не увидеть? Не только того, что вам надо, но вообще ничего? Никто, к чертям, не знает, что происходит с мембранными каналами за столько лет! Никто – никогда – такого – не – делал, тридцать лет – предел! И ради этого вы хотите его убить?

– Убить? – переспросила Клара Тулле.

– Опасность реальна, мне казалось, я это объяснил! Вероятность неблагоприятного исхода…

– Вероятность неблагоприятного исхода, – перебил его сэр Ханс, – у всех лиц моего возраста крайне высока, независимо от внешних факторов.

И добавил, стараясь не замечать, как возмущен Су такой низкой оценкой его трудов:

– Может быть, начнем?

Для реактивации использовали камеру томографа. Лежать в темном гробу, с темной маской на лице было не так уж плохо, Ханс Коппер никогда не страдал клаустрофобией. Потом растаяли складки больничной пижамы под лопатками и бедрами, тело потеряло вес и стало понемногу исчезать.

Отключение кожной, внутренней и гравитационной чувствительности поначалу не так уж неприятно. Только если затянется – тогда станет страшно: бодрствующее бестелесное сознание в темном безвременном Ничто. А тогда буду декламировать Шекспира в уме. Шекспира мне хватит надолго. Кнопку «стоп» не нажму, пусть не надеются. Двигать пальцами при значительном усилии воли он мог, и упомянутая кнопка располагалась на подлокотнике. Странно, почему этот препарат назвали нейропсином, ведь ничего общего с родопсинами…

Он еще продолжал размышлять о пустяках, когда понял, что вокруг него светло. Алые пятна под веками, разворошенное кострище во тьме. Как если надавить пальцами или повернуться к солнцу. Солнцу? Ну конечно, на Фебе май, в северном полушарии весна, и он сидит, а не лежит, и встречный ветер треплет волосы… открой глаза, пока не врезался во что-нибудь!

Глаза остались закрытыми. Глаза открылись – и тут же сощурились от света.

Слух: ветер шумит в ушах, позади новый шатл идет на посадку. Осязание: солнце пригревает лицо между порывами ветра, пластиковый руль в ладонях, жесткое сиденье, ремень джинсов, миллион маленьких тактильных сигналов. Странно тихое сердце – бесшумный новый механизм. Это не мое сердце. Моего, старого и больного, я теперь не слышу, это – призрак сердца. Проприоцепция: усилие, чтобы повернуть руль, педали под ногами, скверная осанка, и, кажется, я тогда был выше дюйма на два-три? Но что примечательно: никаких дыр. Безупречная реальность…

Ханс Коппер, доктор наук, гнал тележку с багажом к входу в терминал космопорта. Гнал на максимальной скорости, перед ним никого, другие пассажиры остались позади. Серая полоса с пиктограммками тележек, выгоревшая трава (фебианская!!! не злак, а осока! ладно, потом, еще успею…) по краям. Урчит электрический движок под платформой, руль мягко поворачивается вправо-влево, заставляя тележку выписывать плавную синусоиду.

Это мои руки? Смешные, почти девчоночьи. Кольца исчезли. Не исчезли, просто их еще нет. Там, в другом месте, согнуть большой палец левой к ладони… трудно, пальцы не слушаются. Кольца на месте, оба: кольцо Элизабет на мизинце и его собственное.

Две педали – скорость и тормоз. Нажать, еще раз нажать… нет, это предел, жалко. Знаю, что некуда торопиться, но так хочется летать и бегать!

И вправду хочется. С чего бы? Я же не пил тогда, это точно помню. Я вообще не пил. Просто был такой… восторженный. Ноги на педалях тележки – ох, ничего себе, помню эти немыслимые тапочки, красно-зеленый ужас…

…Кроссовки от Лендора, половина недельного оклада, пусть знают наших! Ступим на грунт Фебы лучшим, что есть на Земле!

Ужас. Каким же я выглядел дураком и сам об этом не подозревал. Что это? Волосы! В глаза лезут. С ума сойти.

Ханс Коппер мотнул головой слева направо, отбрасывая челку с бровей. Нажал тормоз – дорожка кончилась – и сиганул двумя ногами с места через борт тележки.

Сэр Ханс непроизвольно сжал пальцами подлокотники, как будто мог, перенеся вес на руки, замедлить прыжок и смягчить боль от удара… Боли не было.

Лендоры глухо топнули о покрытие, ноги спружинили.

Ф-фу. Ну конечно, почему бы и не прыгать, когда ничего нигде не ноет, не тянет, не колет и, скажем откровенно, тело гораздо легче. И не думаешь о том, как двигаться, ничего не боишься. Упадешь, встанешь и побежишь дальше.

Цветами пахнет! Вон те кусты. Поразительно, на Земле нет таких ароматов, наверняка эндемик!

Это чубушник, балда. Обыкновенный чубушник. Кусты вдоль галереи, я проходил мимо тысячу раз, когда улетал отсюда. Ты еще и не видишь вдаль, коррекцию зрения не делал, а работаешь с зум-линзой в глазу. Но аромат поразительный, точно. Давно не ощущал такого, старая собака потеряла нюх. Даже странно, что это только в мозгу.

Да, зрение у него было неважное, дальше десяти метров все расплывалось, и не было зуба сверху слева. В неполных тридцать лет ремонт мелких неисправностей кажется слишком нудным делом, проще гонять на слегка поцарапанной тачке. Зато запахи в зале ожидания – дорогие духи из магазинчиков, горячая пицца, что-то дезинфицирующее от машины-уборщика – были преувеличенными, слишком яркими. И кругом слишком много людей, со всех сторон чужие лица, любопытные взгляды, а эта зеленовато-платиновая блондинка с обширным декольте еще и хихикает в ладошку. Дура. А декольте ничего так.

Если я так волновался из-за других людей, почему не причесывался и зачем купил нелепые тапочки? Загадка. Не принимал женщин всерьез, говоришь? Ха, кто кого не принимал…

С независимым видом, волоча за собой чемодан на колесиках, он прошествовал за колонну, где было поменьше толкотни, вытащил комм, нашел местную сеть и бросил ей денег. Страшно звонить? Не валяй дурака, Ханс, эта планета сплошь заселена незнакомцами, пути назад нет, надо знакомиться.

«Влад Загорский». Имя в соцсетях и на сайте колледжа, фотки с кудрявой бородой, аватарка с орхидеей, похожей на бородатую физиономию. Странная манера общаться, не поймешь, шутит он или говорит всерьез, но, кажется, дельный. Обещал забрать меня из космопорта и подбросить в колледж, значит, не рассердится, если побеспокою…

– Ханс? О, с прибытием! Хорошо добрались?.. Простите, смогу не раньше, чем через полчаса. Нет, автобус до колледжа только вечером…

Голос выше, чем представлялся по фотографиям. Все-таки он забыл про меня? Неудобно получилось. Но полчаса – это ничего. Скоро узнаю, какой он в реале.

Влад Загорский. «Полчаса», брехло старое. На самом деле просижу здесь час с лишним, дожидаясь его, и теперь, значит, не увидимся… Борода потом поседела, но тогда темно-русая. Ростом почти с меня, в плечах намного шире. Голова торчит из спального мешка, Влад подмигивает и гасит фонарик… В сердцах двигает мне по шее, честно сказать, за дело, но мне так обидно, что отвечаю кулаком в пузо… Слепящий холодный дождь, целый водопад, Влад швыряет куртку мне на плечи и орет, перекрикивая гул… Мы стоим на сцене в световом пятне, Влад хвалит меня, я хвалю его, а он, подлец, опускает глаза и возит туда-сюда ботинком… Первая жена Влада, двое детей, вторая жена, персональная фотовыставка, третья жена и внуки. Мемориальная табличка на четвертом корпусе.

– Да, отлично, я подожду. Спасибо, Влад. До встречи.

Приезжий в идиотских кроссовках тащит свой чемодан к барной стойке.

Боже, автомат для выдачи зубочисток. И эти кишки, переливающиеся радугой, днем-то, при свете. И перевернутые фужеры над головой у бармена. Сколько всего я забыл.

– Добрый день.

– Добрый день, сэр, и с прибытием! Давно на Фебе?

– Часа полтора. Тут неплохо, по-моему. (Имя у него на бэдже, людям нравится, когда их зовут по имени и задают простые вопросы.) Стефан, вы не могли бы сказать, что такое лукресин?

– Вроде земного апельсина, сэр. Соку?

– Давайте.

Опершись локтями на стойку, обвив ногами ножку табурета и вертясь на нем туда-сюда (прилично сидеть никак невозможно? взрослый же балбес), доктор Коппер следил за руками бармена, как он достает из холодного ящика плоды и разрезает их на половинки длинным ножом. Ну… да, это цитрусовое, но апельсины ты, Стефан, похоже, видел только в кино. Красноватая кожура, форма и размер, как у крупного киви. Пахнет здорово.

Ага, уже не зря слетал. Хоть здесь-то мне можно пить кислое, содержащее сахара и кумарины?! А кофе он возьмет? Не помню. Впрочем, нет: кофеиновый пластырь на руке. Даже не на запястье, а на тыльной стороне кисти, чтобы все видели, какие мы прогрессивные.

Сок был кисловатым и пах почти так же, как красная кожура. Попросить у него лукресиновую корку понюхать, помять в пальцах, или подумает, что я псих?.. Радиоголос из динамика торопливо что-то бубнит о парламентских дебатах, о каком-то Струссе – повезло человеку с фамилией. (Силы небесные, Струсс, этот мозговой вирус в человечьем облике! Кем он тогда был, вице-спикером?)

Голос смолк, диджей запустил музыку. Скрип и мяуканье губной гармошки, гитара отстукивает ритм. Ханс Коппер равнодушно покосился на динамик, сэр Ханс понял, что узнает эту песню, почти вспомнил слова, еще прежде, чем услышал, и сердце – реальное – сначала пропустило такт, а потом стукнуло, как кулаком об стену:

Я не могу поверить,

Что она ко мне так близко,

В той постели, что не место для принцесс,

О, я не могу поверить…

Баритон вибрирует на тихих нижних нотах, интонации слишком грустные для мужского хвастовства. Черт, вот это уже удар ниже пояса, нечестно, незаконно, меня должны были предупредить!.. Дыхание сбилось, глаза под маской обожгло. Этого только не хватало, плачущий старик – отвратительное зрелище, а никуда не деться, музыку в голове невозможно отключить. Песня подействовала с неодолимой грубостью лакриматора, адреналина в вену – сопротивление бесполезно, химия воле не подчиняется. А молодой что? Молодой слушает с ухмылочкой: дурацкие стихи, розовые сопли; смутный воображаемый облик певца – этакий самодовольный мачо с модным зализом… кто поет? Местный? Актер, играет в каких-то сериалах для подростков… концерты в столице, Элизабет он тоже нравился, мы вместе ходили на него, покупали все его новые песни… прощание в Зале Славы, проливной дождь, заплаканные бабушки, дочки, внучки, сотни рук, поднятых в его знаменитом жесте; сорок лет прошло, и кто-нибудь еще помнит его, кроме фанатиков олдтайма и последнего живого современника? Давно не слушаю, с тех самых пор. Не только его, никакой музыки. Все файлы убрал в архив.

Здесь и сейчас: солнце мешается с электрическим светом, визжит губная гармошка, звенит гитара, и никому не известный малый, чьим-то упущением пробившийся в дневной подкаст, нашептывает удивленно:

О, я не могу поверить,

Что держу в своей ладони

Эти тоненькие пальцы

В нашем мире, что не место для чудес…

Ханс Коппер недовольно взмахнул челкой, слез с табурета, взял свой стакан и направился в угол, подальше от бара.

«Уму непостижимо, сколько сантиментов накручивает массовая культура вокруг простейшей биологической функции. И ведь плебеям это нравится!»

Браво, молодой человек. (Ком в горле разжался, он снова мог дышать.) Спасибо. Ну и дурак же ты, прости Господи. Зелен, как говорится, виноград. Но – спасибо.

За угловым столиком он немедленно вытащил читалку. (Говорил я вам? Читал весь этот час). Допил сок, вытер губы горстью. (Кошмар! И это доктор наук. Ладно, носовые платки тебе покупать некому, но для кого тут стоит салфетница, перед самым твоим носом? Ничего, Вернер ему вгонит ума. Два-три язвительных замечания, и откуда что возьмется). Раскрыл «Acta Microbiomica Phebae», пробежал пару абзацев, делая пометки – что знакомо, с чем разобраться (сэр Ханс ностальгически умилился материалам и методам вековой давности). Затем поднял голову и уставился перед собой.

Все это совершенно не то, люди. Вы занимаетесь не тем. Реконструировали все связи в геномах нескольких примитивных тварей, важное дело! Перед вами потрясающий полигон, больше, чем все, на что вы могли рассчитывать в самых смелых мечтах, а вы возитесь с мелочами. Надо снаряжать экспедиции, как на Земле в эпоху великих географических открытий. За которыми, как известно всем, кто изучал историю, последовали открытия биологические. Вы сами не знаете, что у вас под носом, и это гребаный стыд. Возитесь с модельными объектами, игнорируете все остальные, – и да, кстати, как насчет Homo sapiens? Слабо поехать в Тронхейм или на Южный Берег? Дюжина одиночек может изменить лицо науки, и конечно, теперь, в эпоху ДНК, возможности одиночек гораздо шире. Никаких гербарных папок, никаких заспиртованных образцов, секвенатор и комм, больше-то ничего и не нужно. И этим можно заниматься параллельно с какой-нибудь работой в провинциях, приносящей деньги, – практическая медицина, биотехнология. Проблема в том, что пропал дух авантюризма, мы слишком привыкли сидеть в уютных кабинетах между столовой и спортзалом…

…Женщина с черной косой. Вот же она, вот! Встает навстречу крепкому парню в кожаной куртке, здоровается за руку. Федералка была права, я видел ее, видел того, к кому она приехала, и если он сейчас обернется, и если не отвернется тот, молодой, занятый своими прожектами, рассеянно глядящий в толпу из-за столика, мы сорвем джекпот. Запомнить лицо, как можно больше примет, с современными программами нет проблем восстановить внешность по памяти, а там, глядишь, и найдут… что это, азарт? Заразился от того, с его конкистадорскими мечтами…

А я… а что я? Я здесь чужой, на этой планете. Никому не нужен, ни здесь и вообще нигде. Родные выразились достаточно ясно, а любовь больше не для меня. И не страшно. Люди преувеличивают значение всего этого. Надо полагать, в этом мире достаточно тех, кто умеет думать и хочет делать дело. Для начала, конечно, надо получить положение, имя, а то никто и слушать не будет…

Берет ее кофр, оборачивается… Ох, ничего себе! Я не знал его тогда, а он меня, но я встретил эту сволочь там, позже… Клаус, его звали Клаус. Он был там, на Шестнадцатой Миле. И в особняке был, и потом подвез нас с Владом до железной дороги. Вот так поворот. Миз Тулле, у меня есть готовый ответ для вас, если вернусь – узнаете. Запомнить этот сон…

Красивая женщина с косой и коренастый парень направились к выходу – к стеклянной стене с дверями. Круглая голова и бизоний загривок человека по имени Клаус обрисовались на светлом фоне, и это было так, словно кусок головоломки нашел свою выемку. Ханс Коппер не собирался глядеть им вслед, в любом случае не смог бы, но все же оглянулся – и увидел, как будто отражение в прозрачном стекле: ступеньки лестницы поверх кипящей у дверей толпы. Семь ступенек и на верхней площадке одинокая женская фигура в длинном халате медового шелка. Женщина подняла руку к плечу, поправляя ворот, отбросила волосы назад; губы ее сжимались, сдерживая смех. Сэр Ханс отметил, что видит ее очень четко, будто его аватар внезапно излечился от близорукости, – но уже чуть раньше он рванулся вперед и крикнул: «Лиз!»

Удар был болезненным, и даже прежде, чем с него стащили маску, зал ожидания начал гаснуть и осыпаться, цветные точки заменялись черными, как на старом экране.

А когда он открыл глаза, увидел потолочные панели и два встревоженных лица, смуглое и бледное. На эту картинку накладывалась другая – интерьер зала ожидания, полупрозрачный и фрагментарный, как лоскуты; край стола и стакан из-под сока; зал пересекали пассажиры с нового рейса, женщина тащила за руку ребенка, парень оглядывался в поисках подруги. Звуки оттуда стали почти неслышными, но от двойной картинки и двойного ощущения тела было муторно, как во время гриппа, хотелось выпрыгнуть из собственной шкуры.

Сэр Ханс поднял руку, чтобы ощупать переносицу. Рука неловко дернулась, пальцы ткнули в щеку. Если я смог стукнуться о крышку, значит, могу и сесть. Скорее всего, тогда мне полегчает.

И вправду полегчало. Стеклянистый зал ожидания не спешил растворяться, но клиника делалась все более реальной, пальцы послушно сжались и разжались. Спрашивают, деликатно трясут за плечо. Доктор Су и… о нет: Клара Тулле? А если бы я лежал здесь нагишом, эта особа все равно торчала бы рядом? Очевидно, да.

– С-се хо-ошо. – Губы и язык были как замороженные, Су метнул панический взгляд вниз и в сторону, на какие-то свои экраны. Не бойтесь, доктор, никакого инсульта, пациент отделался ушибом носа. Он уже чувствовал, как тают фантомные ощущения и возвращаются реальные, включая те, без которых он с удовольствием обошелся бы. – Дайте мне ми-нуту.

Снова провел рукой по лицу. Подвижность и чувствительность восстановились, видение стало едва заметным. Сердце стучало сильнее, чем следует, но особых опасений не внушало.

– Вот и все, народ, – пробормотал он: губы тоже отмерзли.

– Профессор?

Всегда помни, что нужно окружающим. Если в твоих силах дать им это – дай.

– Да. Су, сначала вам: не беспокойтесь. Субъективные ощущения нормальные. Воспоминание было детальным и отчетливым, без лакун. В конце было нечто вроде, э-э, галлюцинации внутри галлюцинации. Образ, не имевший отношения к данному эпизоду. Рискну предположить, что виновато расторможение зрительной коры. Боюсь, я начал двигаться преждевременно.

– Это моя вина. Я не рассчитал дозу…

– Ничего страшного. Миз Тулле, вам: я видел эту женщину, и более того, могу сказать, кто ее встречал. Человек по имени Клаус, фамилии не знаю. Годом позже он состоял на службе в Концерне Фанга, был кем-то вроде шофера или охранника. Если ваша дама заключила контракт с Фангом и дальнейшие ее следы не обнаруживаются… сами понимаете, выводы невеселые.

– Спасибо, сэр. Огромное вам спасибо.

Клара Тулле осталась профессионально невозмутимой, но в серых глазах словно рассыпался звездами праздничный фейерверк: Правота и Удача! (Так она, стало быть, знала или крепко подозревала, что это Фанг. Мне не говорила во избежание предвзятости или по иным причинам. Ну-ну…) Тут же она осторожно покосилась на доктора Су. Тот был поглощен показаниями приборов и едва ли слышал хоть что-то про какую-то женщину и какого-то Клауса.

– А теперь, если никто не возражает, я хотел бы отсюда вылезти.

В конце концов, я устал после перелета. И вообще устал.

Разумеется, Су не отпустил его так просто. Помимо всесторонней диагностики, пришлось пересказать весь сон (не упоминая того, о чем попросило не упоминать федеральное агентство) психологу и нейрофизиологу. Это не напоминало перекрестный допрос, а являлось им. Лучший способ исказить и ослабить воспоминание – повторные реконсолидации, чтобы картинка превратилась в описание картинки… Когда сэр Ханс освободился от щупалец ультрасовременной медицины, уже смеркалось.

Медсестры в холле сочувственно посматривали на его нос: конечно, у пожилых людей проблемы с равновесием, упал и ударился, бедный… Посвященные среди персонала отличались более веселыми, любопытными взглядами, перемигивались между собой – так смотрят, когда дети ведут себя как взрослые, а старые – как молодые. В его-то возрасте, когда положено думать о вечном и слушать классическую музыку – какие-то дела с федералами, какие-то секретные опыты, еще и нос себе ушиб…

Нос чем-то замазали, но, должно быть, кое-как, все равно заметно. Сэр Ханс повернулся к зеркалу… вот тебе и на! Откуда эта нелепая поза, наклон головы, рука, согнутая в локте, как будто защищающая грудь, – так поджимает передние лапы собака, когда встает столбиком и клянчит. Не зря я столько времени изживал эту привычку, выглядит ужасно. В голове все еще хозяйничал тот, молодой, нетитулованный, не знавший ни побед, ни утрат, ни правил поведения, и это он рассмеялся, когда старик в зеркале удивленно нахмурился. Кыш! Тебя больше нет, лиганд давно распался.

Было поздновато, но все же он отправился в свой корпус. Для разнообразия – пешком. Подбородок выше, руку в карман. Ничего, пройдет.

Прохладно, но не слишком: выходить на улицу без пальто все еще можно. Запах скошенной травы мешается с запахом опадающих листьев. Фонарь освещает ветви клена – лимонно-желтое пятно в сизом сумраке. Слева, на аллее за деревьями, звенят струны, источник музыки движется (все-таки запись, а не настоящее банджо, нельзя одновременно играть и бежать или катиться на роликах). Светятся белым окна лабораторного корпуса и дальше, за парком, разноцветные огоньки студенческого общежития. Смотреть на них почему-то приятно.

Прогулки он разлюбил давно. Наверное, тогда же, когда и музыку: природа тоже не говорила ничего утешительного и радостного, не дарила надежду. Я здесь чужой. Никому не нужен, ни здесь и вообще нигде. Родные выразились достаточно ясно, а любовь больше не для меня. И не страшно. Люди преувеличивают значение всего этого. Надо полагать, в этом мире достаточно тех, тех, кто умеет думать и хочет работать… – Что за черт? Я только что это думал. Остаточная активация нейронов, прилипчивая мысль. Вроде навязчивой песенки или стишка. Скрип губной гармошки. Запах лукресиновой кожуры. Ехидная улыбка девицы с зеленоватыми волосами – сейчас она глубокая старушка, если еще жива, но я так отчетливо вижу эту улыбку.

Только что я убедился: прежний я на самом деле никуда не исчез. Он здесь, его можно вызвать к жизни, воспроизвести с пугающей точностью.

Я вам больше скажу: от него теперь трудно избавиться. Интересный феномен. Даунгрейд, возвращение к более ранней версии. Давно, казалось бы, стертой, нефункциональной, ранимой и бестолковой, не позволяющей эффективно взаимодействовать с людьми, и все-таки…

Все-таки почему я не сделал этого? Не реактивации, пес с ней, а всего того, о чем мечтал по прилете? Сам отправился в экспедицию при первой возможности, но потом стало не до того… а потом тем более. Надо было решить более насущные задачи, раздобыть средства, получить имя. Теперь у меня есть и то и другое. Чего же у меня нет? Сил. Времени. Все дело в том, что есть определенные обязательства…

Список ежевечерних дел высветился перед глазами, будто на экранчике. Сэр Ханс просмотрел этот список – и закрыл его с пугающей бессовестной легкостью влюбленного изменника: да-да-да, знаю-знаю, но мы разберемся с этим как-нибудь после. Доктор Коппер во времена оны почти каждый день составлял такие списки, но никогда не мог добраться до конца: мелкие скучные дела оставались невычеркнутыми.

Впрочем, одно дело отложить не удастся.

Он едва успел завершить поиск, как снова явилась Клара Тулле. Терпеливо, под запись, он повторил для нее все, что ее интересовало.

– Могу предположить, что ваше расследование окажется коротким. В землях, где распоряжался Концерн, несанкционированные манипуляции с генетическим материалом были обычным делом. Если женщину пришлось ликвидировать, не пропадать же земному генотипу.

Помимо отвращения – что это у нее в глазах, неужели любопытство? Столь профессиональная дама, конечно, в курсе, что леди Элизабет Коппер когда-то называлась мадам Фанг. Существует приемлемая для прессы история ее знакомства с малоизвестным молодым ученым, однако подробностей не знает никто. Из ныне живущих – точно. И не ты, милочка, заполнишь это белое пятно.

– Вы хорошо осведомлены о делах Концерна, – сделала она попытку.

– В мое время это не было тайной ни для кого. (И давай-ка поговорил о другом, чтобы ты сразу забыла о моих персональных секретах.) Мне крайне жаль, что новости для мистера Кавасаки оказались столь удручающими.

– Причем здесь мистер Кавасаки? – Это ледяное удивление весьма неплохо сделано. Впрочем, удивление отчасти настоящее. Значит, в точку.

– В Сети полно превосходных портретов господина министра, – снисходительно начал он, будто объясняя задачу медленно думающему, но в целом хорошему сотруднику. – Еще полвека назад не только специалисты знали, что означает золотистый сектор радужной оболочки глаза. Сигнатура гентехнологов Концерна, миз Тулле. По моему мнению, прекрасно, что сегодня это никого не волнует, но ваш покорный слуга – живой реликт тех времен и к тому же по одной из специализаций офтальмолог. Это было первым, о чем я подумал, когда впервые увидел изображение министра Кавасаки. Кстати, его бабушка потеряла родителей в младенчестве, ее удочерили – очень трогательная история. Два поколения, как вы сказали при нашей первой встрече?

– Вы в самом деле считаете, что агентство занимается частными расследованиями по поручениям высокопоставленных лиц?

– Боже сохрани. Не сомневаюсь ни секунды, речь идет о расследовании преступлений, в которых пострадали многие граждане. Но я отметил для себя вашу настойчивость («…готовность прикончить меня, если понадобится…») и подумал, что в данном случае затронуты интересы весьма высокопоставленного лица.

– Я не буду комментировать ваше предположение. Но в любом случае, надеюсь, вы не станете о нем распространяться.

А если стану, то что, милая девочка?

– Конечно, нет. Собственно, я о другом. Если глубокоуважаемый министр захочет поговорить со мной, он может рассчитывать на мое согласие.

Ему показалось, он видит, как мелькает поиск файлов в ее глазах.

– Это вы хотите с ним поговорить? Попросить о чем-то?

– Я бы не назвал это просьбой. Просто немного внимания к финансовым нуждам нашей лаборатории, в том, что касается его ведомства.

Хоть шерсти клок. Заодно прекратятся недоумения по поводу моего поступка, когда просочится инфа о том, что я оказал услугу одному из главных наших покровителей. А деньги никогда не бывают лишними.

Проводив федералку, он задержался в общей комнате. Все уже ушли, один Даниэль сидел за терминалом, на сей раз без шлема.

Болтают, что я внимателен к людям и знаю все про каждого. А что я знаю о своем личном помощнике и соавторе, за вычетом CV и списка публикаций? Занимается греблей, входит в команду колледжа, а еще? Друзья, девушка? Вопреки распространенному мнению, обычаи Ротонды не возбраняют любовные отношения, но есть ли девушка у Даниэля? Видимо, нет, иначе он не торчал бы здесь до полуночи. Или они теперь делают это виртуально? Ажурная вязь электродов ярко поблескивает золотой паутинкой. А за ушами у него не мыто, и отсутствие волос не позволяет игнорировать этот факт. Мы такими не…

О да. Наши волосы свисали до самого носа!

Даниэль обернулся на странные звуки. Вежливо улыбнулся, а в глазах тревога: шеф смеется? Уж не перевернулся ли мир, или, что более вероятно, не поломались ли у кого-то чипы в голове?

– Прошу прощения, это я о своем. Вот что вы мне скажите, Даниэль: помните наш разговор об экспедиции?

Даниэль неуверенно кивнул. Так значит, это был разговор, и шеф его даже помнит? Тогда он излагал свою идею, запинаясь и путая слова, все больше убеждаясь и в том, что его не слушают и что идея дурацкая… И в чем теперь подвох? Настоящему ученому не стоит тратить время на воздушные замки, к этому он ведет, да?..

– Я вас попрошу: набросайте мне перечень всего необходимого. Транспорт, оборудование, штатные единицы, связь и так далее, смотрите сами, что еще. Потом прикинем общую стоимость, и я подумаю, что можно сделать. У меня появились соображения по поводу того, как сделать эту затею частично самоокупаемой.

На лицо Даниэля стоило посмотреть.

2. Мед поэзии

Хитростью и упорством Один добыл мед поэзии у великана Суттунга и дал его тем людям, что умеют слагать стихи. Напиток этот волшебный. Всем известно, что стихи – не простые слова, а могущественные заклинания: как скажет скальд, так и сбудется.

Денис Тихий. Бестолочь

Толкать – пересылать информацию другому человеку или нейт-программам с помощью вживленного трансмиттера TALCH (см. TALCH). См. также: перетолчем (обсудим совместно), растолчем (решим задачу, объединив свои Т. в распределенную сеть). См. также: толчок, толченый, толковать, бестолочь.

Нейт-слоеарь русского языка, 2074 год.

В другой день Анастас не обратил бы внимания на эту девушку, но сегодня мир казался веселым, сочным и звонким, как спелое яблоко. Его зачислили на четвертый курс Медицинской академии! Третье место в рейтинге студентов! Предстояли каникулы, он ехал домой к родителям, для стороннего наблюдателя – на скоростном поезде, но на самом деле – на гарцующем белоснежном коне триумфатора.

Девушка оказалась под стать дню – оранжевые джинсы, зеленая мембранка с короткими рукавами и анимированной картинкой – кельтские орнаменты, свивающиеся крестами и треугольниками. С левого уха падали на плечо три тонкие косички с вплетенными бусами. Симпатичная и курносенькая, она улыбалась, замысловато шевеля пальцами рук, как будто собирала невидимый кубик Рубика – играла в нейте, а может, и работала, многие в дороге работают.

Мерцающий перед лицом Анастаса посадочный талон подлетел к соседнему креслу и закружился над ним. Анастас занял свое место рядом с девушкой, бросил рюкзак под сидение и пристегнул ремень. Из желтого квадрата, нарисованного на спинке впередистоящего кресла, выглянул маленький панда в фуражке с козырьком:

– Анастас, добро пожаловать на маглев Москва – Владивосток, – сказал панда. – Мы отправимся через три минуты. Время в пути – четыре часа. Спасибо, что пристегнул ремень! Нет ничего вкуснее, чем жевать в дороге пастилу «Нямла Тройной Взрыв Вкуса», которую можно купить…

Анастас прогнал панду щелчком пальца и вызвал схему вагона в нейте. Разбросав взглядом рекламные кубики, он подтянул поближе изображения кресел: рядом с маленьким полупрозрачным Анастасом сидела маленькая полупрозрачная девушка – аватарка. Он тронул взглядом ее фигурку, в надежде, что она не закрыла социальные контакты. Удача! Аватарка девушки повернулась к Анастасу, улыбнулась и сказала:

– Привет! Еду во Владивосток. Ты не из нашего комьюнити. Я люблю нейтреал «Жнецы Времени» и фрактальные шашки. Хочешь познакомиться?

Анастаса вжало в кресло – маглев начал плавно набирать ход. Проплыл за окном перрон «Москва Радиальная», остались позади кадки с живыми деревьями и цилиндрические аквариумы с важными пучеглазыми рыбами. Из желтого квадратика со спинки переднего кресла выпрыгнул панда и сказал:

– Мы тронулись, Анастас. Через минуту нырнем в вакуумный тоннель и начнем разгон. Не вставай с места до полного набора скорости.

Анастас отодвинул панду в сторону, вызвал нейт-Проводника и спросил:

– Викитека нейтреал «Жнецы Времени».

– Ищу, – откликнулся Проводник.

– Анастас, ты уже попробовал пастилу «Нямла Тройной Взрыв Вкуса»? – выскочил на передний план панда в фуражке.

– Нашел, – сказал Проводник. – Время осознания тридцать две секунды. Толкаем?

– Толкаем.

Перед глазами появился бежевый бумажный прямоугольник. Он разделился на шесть квадратиков, которые с тихим шелестом свернулись в куб. Его грани озарились изнутри теплым светом, он тихо зазвенел и растворился. Анастас закрыл глаза на полминуты, а когда он открыл их, то знал всё, что знала викитека про «Жнецов Времени». Его соседка оделась в стиле Юки Чо, девочки из клана Феррумов, обладательницы Ключа От Всех Дверей. «Познакомлюсь!» – отчаянно решился Анастас. Он подозвал аватарку соседки и толкнул:

– Привет. Я еду во Владивосток в соседнем кресле. Я – Анастас. С этого дня учусь на четвертом курсе Меда. Буду нейрохирургом. Смайл-смайл. Четыре часа ехать скучно, может, потолкаем фрактальные шашки? Или перетолчем про «Жнецов Времени»? Пынь!

Анастас глянул в окно – маглев несся по вакуумному тоннелю. За окном стало черным-черно, стекло превратилось в зеркало, в котором он увидел свою соседку. Их глаза встретились в зеркальном отражении, она подняла руку, соединила большой палец с мизинцем в знаке приветствия клана Феррумов и улыбнулась. Анастас с улыбкой повернулся к ней, в этот момент всё и случилось…

На него обрушился яростный грохот, визг и скрежет. Рвалось железо, сминалось и лопалось бронированное стекло. Жесткий белый шар, мгновенно раздувшийся из спинки впередистоящего кресла, звонко ударил его в лицо, свернув набок нос. Ремень, которым Анастас был пристегнут, с костяным хрустом вжал его в кресло, и невозможно стало вздохнуть. Кресло, затрещав, подалось и вылетело из напольных креплений. Мир опрокинулся. На секунду он увидел вагон маглева под странным углом, будто бы с потолка. Над креслами пучились белоснежные шары подушек безопасности, в воздухе висели стеклянные кубики лопнувшего оконного бронестекла. А потом что-то прилетело Анастасу в голову, и наступила непроглядная тьма.

Телевизор говорил взволнованными голосами. Телевизор. Откуда же они притащили это старье? Анастас повернул голову в сторону висящего на стене недоразумения, но не стал фокусировать взгляд.

– Давайте напомним нашим зрителям, как развивались события, – сказало баритоном разбухшее зеленое пятно.

– Четвертого августа террористы заминировали вакуумный тоннель московской станции маглева, – ответило разбухшее синее контральто. – Достоверно известно, что две мины были заложены в шлюзовую камеру и еще четыре в полотно разгонной магистрали. В результате взрывов погибло пятьдесят четыре человека из числа пассажиров триста восьмого маглева, следующего рейсом Москва – Владивосток. Более двухсот человек попали в клиники Москвы в состояниях различной степени тяжести.

– Насколько точны сведения о том, что террористы использовали самособирающиеся мины системы «Термит»? – спросило зеленое пятно.

– Источник в Министерстве по борьбе с терроризмом сообщил, что сведения эти весьма достоверны, – ответило синее пятно. – Однако, нельзя забывать, что…

Анастас сфокусировал взгляд. Он лежал в небольшой одноместной палате. На стене висел болбочущий телевизор. Анастас сделал мысленное усилие, чтобы вызвать меню управления телевизором, но, конечно, ничего не получилось. «Мне же прокалывают нейромедиаторы, TALCH не работает», – подумал Анастас. Ощущение не из приятных, трудно быть бестолочью. Он дотянулся рукой до пульта, лежащего на прикроватном столике, и поднес его к глазам.

– …в настоящее время ведется расчистка вакуумного тоннеля, – сказало контральто.

– Спасатели предполагают найти тела погибших? – спросил баритон.

– Не предполагают. Все погибшие обнаружены, – ответило контральто.

– Сколько людей до сих пор находятся в больницах? – спросил баритон.

– Все пострадавшие в результате теракта выписались из больниц, – успокоило контральто.

– Напоминаю, что ровно один месяц назад на станции «Москва Радиальная» прогремели шесть взрывов, унесших жизни пятидесяти четырех человек, – со сдержанной скорбью сказал баритон и продолжил, помедлив секунду. – А теперь новости из Австралии…

Анастас нажал красную кнопку, и телевизор умолк. Пульт выглядел странно и немного стыдно, словно часть протеза. Анастас вспомнил прабабушку, которая на ночь клала в стакан с водой вставную челюсть. Да, определенно – этот пульт и та вставная челюсть носили на себе одинаковый след неполноценности, какой-то печальной интимности.

«Выписались, ага», – подумал Анастас. – «А меня, значит, можно не считать?» Мысли текли вязкие, клейкие, как больничная каша. Даже такую короткую мысль он продумывал мучительно долго, словно камни ворочал. Неделю назад приезжали из Владивостока родители и дядя Георг. Ты давай, поправляйся. У нас в роду все мужчины крепкие. Пей настойку по чайной ложке трижды в день. Главное – кушай и не думай ни о чем. Отдохни, сыночек. Там лимонник, там женьшень, там пантокрин из оленьих рогов. Приходили из страховой, вот дядя Георг расскажет. Кресло твое было с дефектом, мы с них вытрясем теперь денег. А можно в чай добавлять, она сладкая, с медом.

В детстве они с Олегом запихнули булыжники в старую стиральную машинку, которая стояла у папы в гараже. Машинка гудела и тряслась, гремела камнями, пока не упала на бок, вот ведь ржака была. Теперь в его голове вращался этот ржавый барабан, и мысли бились друг о друга, как те кирпичи, но где тот шнур, который можно выдернуть из розетки, чтобы прекратить грохот и тряску.

Жуликоватая девица с бегающими глазами. «Я из страховой компании». Пуговка расстегнута…

Дядя Георг, с волосатыми руками… Твоя семья за тебя! Главное – не думай!

С лимонником. Трижды в день. Трижды. В. День. Три. Жды.

Висят стеклянные кубики… И красные шарики…

Вытрясем! Трясем-трясем-трясем!

Всё трещит по швам…

Лопается…

Грохо.

Че.

Т.

Он кричит, схватившись за голову, ощущая, как набирает обороты проклятая камнедробилка. Влетают в палату белые пятна, фыр-фыр-фыркает инъектор и в обезумевший барабан втыкается клин, все камни повисают в воздухе, Анастасу остается только пронырнуть в небытие за то время, пока они не обрушатся вниз. И он успевает, как и всегда.

Маленькая комната с мягкими стенами. Зализанные углы, ничего острого, тревожного, раздражающего. Наверное, в психушке такие комнаты. Анастас сидел в удобном кресле, за его спиной стояла медицинская сестра, а перед ним прохаживался Николай Эрикович, его лечащий врач.

– Это базовый тест. Нулевой уровень сложности. Такие мы проводим с детьми, – сказал Николай Эрикович.

– Я понял, – кивнул Анастас.

Николай Эрикович махнул рукой медсестре, лицо его дернулось – отправил ей невидимый Анастасу толчок. Она прижала инъектор к предплечью Анастаса и нажала на кнопку. Транквилизатор. Афризипам, вероятно. На его голову опустился легкий шлем. Анастас не видел его со стороны, но прекрасно знал, как этот шлем выглядит – ажурная белая полусфера с пучком светящихся световодов на макушке.

– Как ты помнишь, мы угнетаем работу TALCH у тебя в мозгу. После травмы твой TALCH работает неправильно, вызывает головные боли, спутанность сознания и синкопальные состояния. Сейчас тебе ввели транквилизатор, который разбудит твой TALCH. Эта комната экранирована от нейта, здесь развернута наша базовая сеть…

– Николай Эрикович, я всё понимаю, – перебил его Анастас. – Я же ваш коллега, без десяти минут.

Николай Эрикович посмотрел на него и покивал головой. Он нравился Анастасу, сдержанный и не бросающийся ни в цинизм, ни в сюсюканье.

– Как мой будущий коллега, ты понимаешь, что мне нужно отработать протокол?

– Да, больше не перебиваю, – нервно улыбнулся Анастас.

– Напомню, что TALCH – это трансмиттер, вживленный в мозг через две недели после твоего рождения. Вживление реализовано в виде нескольких инъекций нанорепликаторов, которые, двигаясь по кровеносным сосудам и преодолев гематоэнцефалический барьер, проникли в мозг. Я не буду вдаваться в подробности самосборки TALCH, тебе достаточно понимать: трансмиттер состоит на семьдесят процентов из твоих клеток и на тридцать процентов из тончайших нанорепликационных нитей. У нас нет возможности разобрать испортившийся TALCH и вживить новый…

– Я понимаю.

– Мы закончили пятинедельный курс терапии, которая должна была привести TALCH в состояние гистерезиса. Хочу убедиться, что ты осознаешь: сегодня итоговое тестирование, коллега.

– Понимаю, – сжал кулаки Анастас. – Осознаю.

– Хорошо, – ободряюще улыбнулся Николай Эрикович. – Как ты знаешь, у TALCH есть несколько важных функций. Дополненная реальность: от общей, вроде нарисованных вывесок и всякой навигации, до специальной, как у военных или у врачей. Доступ в нейт со всеми любимыми плюшками: социальными сетями, нейтреалами и всем остальным. Ну и главное: осознание.

– Возможность пользоваться знаниями из специализированных викитек, как своими.

– Да. Когда ты разрешаешь своему Проводнику толкнуть тебе викитеку, то за твоей спиной распускаются невидимые крылья, возносящие тебя над землей дилетантов. Описывать не стану – ты переживал это состояние много раз. Мы пройдем три теста на управление визуализацией: управляемое движение, трансформации, свободное движение. Этот детский сад предлагаю пробежать быстренько, чтобы я уточнил твои пороговые реакции, а потом перейдем к главному – осознание информации. Параметры реакций будем снимать шлемом «У-08».

– «Шлем Ужаса» в простонародье, – кивнул головой Анастас.

– Он самый, восьмерка. Не выходи за рамки теста, это важно. Транквилизатор подействовал. Готов?

– Готов, – бодро сказал Анастас.

– Пынь! – Анастас получил толчок от Николая Эриковича.

– Привет! – быстро ответил он.

– Как себя чувствуешь? Приступаем?

– Да, всё прекрасно.

Перед лицом Анастаса повис глянцевый белый шарик. На мгновение он испугался, что не справится, но потом вспомнил, что такие же задания выполнял еще в первом классе. Он зацепил шарик взглядом и толкнул Николаю Эриковичу. Врач перехватил подачу и послал шарик Анастасу в левый нижний угол. Захват и бросок в правый верхний. Накат слева. Накат справа. Топ-спин. Подрезка. Тыц-тыц-тыц-бах! На переменках так играли. Анастас забил шарик прямо в лоб Николаю Эриковичу.

– Прошу прощения!

– Молодец, неплохо. С управляемым движением всё ясно. Давай трансформации.

Шарик вновь появился перед лицом. Анастас перекрасил его черным, так что он стал похож на огромную спелую черешню. Убрал глянец и сделал шарик матовым. Раздул его до размера баскетбольного мяча. Разрезал на две половинки. Развалил на дольки, как апельсин. Склеил дольки в шар. Перекрасил в зеленый. Вытянул упругие иголки.

– Смотрите – каштан.

– Не спеши.

Втянул иголки. Обжал шар в октаэдр. Раздвинул в икосаэдр, увеличил в два раза. Трансформировал в додекаэдр.

– Вижу, умеешь. Не усердствуй, мы отрабатываем базовый уровень, – толкнул Николай Эрикович, раскидывая какие-то цифры в большую таблицу, развернутую на полу.

– Можно и посложнее, я всё контролирую, – радостно ответил Анастас, упоенный вернувшимися способностями.

– Переходим к свободному движению. Давай простенькое – солнышко.

Анастас разъял додекаэдр на девять частей. Одну часть раздул в большой шар, окрасил в желтый цвет и подсветил – над полом повисло маленькое Солнце. В школе он добавлял протуберанцы и темные пятна, но сейчас было не до того. Остальные восемь частей превратил в шарики и выставил в один ряд на манер бус. Придал размеры и перекрасил: белый, желтый, голубой, красный, рыжий, бежевый, и два последних льдисто-синие. Ввел параметр массы и подтолкнул планеты к вращению. Меркурий тут же слипся с Солнцем, а Уран въехал в Нептун. Но все остальные планеты послушно устремились в свой полет. Свободное движение, которое Анастас не контролировал.

– Закрутить вокруг своей оси забыл, – вспомнил Анастас. – Минуточку…

– Не надо, – Николай Эрикович махнул рукой, и планеты попадали на пол, как мячики. – Переходим к осознанию. Давай-ка попробуем что-нибудь простенькое, – он добавил в свою таблицу еще несколько цифр.

– Вики «Льюис Кэролл» обнаружена. Время осознания двенадцать секунд. Толкаем? – спросил Проводник.

– Толкаем, – подтвердил Анастас.

Перед лицом Анастаса появился пурпурный прямоугольник, разделился на шесть квадратов и собрался в куб. Он подсветился изнутри и растворился в воздухе. Анастас закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям – по спине скатилась капелька пота, и сильно зачесался нос, вот и все ощущения.

– Готово? – спросил он, открыв глаза.

– От уксуса – куксятся, а что делают от перца? – спросил Николай Эрикович.

– То есть? – не понял Анастас.

– Соберись! – потребовал Николай Эрикович.

– Я не очень… Это уже тестовый вопрос? – Анастас запаниковал, он совершенно не понимал, о чем его спрашивают.

– Три в квадрате?

– Э… Девять!

– Корень квадратный из двадцати пяти?

– Перечат! От перца – перечат! – заорал Анастас, вскочив с кресла. – А корень из двадцати пяти – пять!

– Вернись в кресло. Где обитают мюмзики?

– В мове!

– Как выглядела карта морей Балабола?

– Чистый лист бумаги!

– Точнее!

– Синий! Синий лист бумаги! А на нашей, как в море, одна синева, вот так карта – приятно взглянуть!

– Четыре действия арифметики, которые изучал Черепаха Квази?

– Скольжение, умиление, причитание и изнеможение!

– Из чего делают крендели?

– По мнению Кухарки – из перца, по мнению Сони – из киселя!

– Кто часто посещал остров, на котором был убит Бармаглот?

– Хворобей и Брандашмыг!

Николай Эрикович развернул на полу таблицу и бросил в нее несколько цифр. Из пола выросли разноцветные столбцы диаграммы.

– Ну как? – спросил Анастас. – Я чувствую себя отлично. Всё получилось?

Николай Эрикович ничего не ответил, вытащил из воздуха черный куб и бросил его Анастасу.

– Откат вики «Льюис Кэролл». Время отката – сто миллисекунд. Толкаем? – спросил Проводник.

– Толкаем.

Черный куб рассыпался пылью. Анастас постарался припомнить какой-нибудь забавный стишок из тех, что он только что знал, но ничего не вспомнил, кроме слов: «Папа Вильям, – сказал любопытный малыш». Николай Эрикович выдернул из таблицы плавную кривую, подвесил на нее несколько точек и стал их двигать, пытаясь найти какое-то соответствие. Лицо его не выражало ровным счетом никаких эмоций. Наконец, наигравшись с кривой, он свернул свою математику и посмотрел на Анастаса.

– Давай попробуем накатить тебе еще одну вичку?

– Конечно. Без проблем, – согласился Анастас.

– Вики «Туве Янссон» обнаружена. Время осознания двадцать семь секунд. Толкаем? – спросил Проводник.

– Толкаем, – подтвердил Анастас.

Появился и рассыпался в воздухе зеленый кубик. Анастас вытер влажные ладони о пижамные брюки. Главное – собраться. Всё отлично.

– Кто просыпается позже всех в Муми-доле? – спросил Николай Эрикович.

– Снифф, – быстро ответил Анастас.

– Что получила Морра в обмен на рубин?

– Шляпу Волшебника!

– Кто сложил из снежков фонарь?

– Юка Чо.

– Кто жил в домике, круглом, как тюлень?

– Морж и Плотник.

Анастас краем глаза увидел, что кто-то прошмыгнул по полу мимо его кресла. Он скосил глаза налево, но никого не увидел.

– Какие-то затруднения? – спросил Николай Эрикович, пристально глядя на Анастаса.

– Всё нормально.

– Еще раз: кто жил в домике, круглом, как тюлень?

– Рыболов.

– Почему Снифф склонен к головокружениям?

Из-за плеча Николая Эриковича всплыла пушистая бело-рыжая кошачья морда. Одна только морда, без туловища, лап и хвоста. Морда широко улыбалась.

– Из-за перенесенного в детстве воспаления уха, – ответил Анастас. – А этот кот – тоже часть теста?

– Какой «код»? – удивился Николай Эрикович. – Кто заморозил маленького глупого бельчонка?

– Я не тест, – сказал кот. – Я – сам по себе кот.

– Белая Королева, – ответил Анастас. Он вспомнил, что в некоторых тестах используются отвлекающие элементы, и решил не обращать на кота внимания.

– Какое слово твердил зверек с косматыми бровями? – спросил Николай Эрикович.

– Слово «радамса», – Анастас улыбнулся, увидев, что брови Николая Эриковича зашевелились и стали разрастаться рыжей кошачьей шерстью.

– За такие словечки я бы оттяпал тебе голову, – пробурчал кот, перелетая в угол кабинета, как надувной шарик с гелием.

– С помощью чего путешествуют хатифнатты?

– Это очень отсталый способ путешествия, – поджав губы, сказала Черная Королева. Она взбиралась по штанине Николая Эриковича. – В нашей стране надо бежать со всех ног, чтобы просто остаться на месте!

– Отрубите ему голову, – улыбаясь, промурлыкал кот. – Голову ему с плеч!

– Анастас, с тобой всё в порядке? – взволнованно спросил Николай Эрикович.

– Разберем по порядку. На вкус он не сладкий, жестковат, но приятно хрустит, – ответил Анастас.

Пол под его ногами вдруг быстро поехал вниз. Анастас подобрал ноги и поднялся на кресле, чтобы успеть выпрыгнуть из колодца, пока его стены не стали слишком высокими. Он изо всех сил подпрыгнул, пытаясь ухватиться за край, но сорвался и упал в бездну, обо что-то сильно ударившись спиной.

– Гипорониум три кубика! – закричал Николай Эрикович, распространяя во все стороны волны желтого света.

– Фыр! – крикнула сиреневая медсестра, вцепляясь в Анастаса десятком рук.

– Мы с ним поссорились в марте, – печально сказал Болванщик и указал на Анастаса чайной ложечкой. – Как раз перед тем, как этот вот спятил.

– Одумайся, дружок. Ты ведь совсем ребенок! – погладил Анастаса по голове Червовый Король.

А дальше он ничего не помнил.

«Больному 23 года. Единственный ребенок в семье, беременность протекала нормально. Развернутая викитека: «История жизни». Объективный анамнез: больной поступил для лечения, как пострадавший во время теракта викитека: «FG03J». Жалобы: трудность в использовании TALCH, головные боли, спутанность сознания, синкопальные состояния. Диагноз: трансмиттерное сотрясение головного мозга. Терапия: альфокам – 250 мг/сут, липоцин – 400 мг/сут, пентазин – 60 мг/сут. После окончания терапии с больным было проведено базовое тестирование викитека: «LCTJ08». На четвертом этапе тестирования обнаружены две локальные зеркальности на кривой Гофмана. Отмена отката викитек привела к делирию, наплыву зрительных галлюцинаций и ярких чувственных парейдолий.

Диагноз: фрактальная трансмиттерная шизофрения.

Рекомендации: курс мемотомба, для полного купирования трансмиттера TALCH.

Примечание: больной от курса купирования решительно отказался. Направлен в реабилитационный центр.

Врач-трансмиттолог: Вокин Н.Э.»

В столовую зашел Пророк, тощий, как сушеный кузнечик. Его белые волосы, похожие на растрепанную паутину, торчали двумя клоками над просвеченными солнцем розовыми ушами. Пророк взял поднос, поставил на него тарелку, несколько бутылочек с йогуртами и окинул зал взглядом выпученных глаз.

«Только не ко мне!» – с ужасом подумал Анастас, отводя взгляд.

И конечно, Пророк выбрал его. Он притащился через всю столовую, приволакивая правую ногу, он брякнул поднос об стол, и уселся напротив Анастаса, и тихонько пукнул.

– Привет, Анастас! – тревожно сказал Пророк.

– Здравствуйте, Роберт Захарович, – ответил Анастас, принимаясь усиленно пережевывать завтрак. Сегодня дали мюсли.

– Отличное утро в цитадели здравомыслия, – сказал Пророк, подцепляя крышечку и выдавливая йогурт себе в тарелку. – Сегодня перед сном я много думал и вот что решил…

Анастас не поддерживал разговор – Пророку это и не нужно. Ему только дай уши, а рот держите на застежке. Однажды его посадили в карцер, и он трое суток миссионерствовал несчастной зимней мухе, спящей между стекол. В пятьдесят три года Роберт Захарович решил, что человечество захватили демонические мозговые паразиты под видом трансмиттеров TALCH. Он купил в магазине карбофос, смешал его со святой водой в сакральной пропорции и «с молитовкой, понял, да!» выпил.

– …Это не демоны, а инопланетяне, понял, да! Посмотри вокруг, как прекрасен мир без мозгожуев!

Анастас посмотрел вокруг. Стены столовой были выкрашены в персиковый цвет. Сквозь матовые окна струилось яркое осеннее солнце. На стенах были написаны огромные буквы русского алфавита, прямо как в детском садике. Многие постояльцы не знали букв – в мире трансмиттеров они были не нужны. В столовой сидели человек двадцать, по одному человеку за столиком, только ему повезло.

– …Завтра высадятся у Кремля, а никто и не заметит – мозгожуи всё подчистят! Детишкам-крохотулечкам впрыскивают демонское зелье, понял, да! – похоже, что версия с инопланетянами уступала место гибриду.

В столовую вошла Ольга. Поставила на поднос мисочку с нарезанным яблоком. Отставила, выбрала мисочку с ананасом. Передумала. Положила яйцо. Второе. Убрала яйца, но вернула яблоко. Поставила мюсли и йогурт. Вернула яблоко и поставила ананас. Положила яйцо. Отойдя от раздачи, Ольга посмотрела в зал и встретилась взглядом с Анастасом.

«Да ладно!» – подумал Анастас, когда Ольга неуверенно двинулась к их с Пророком столику.

Она прошла мимо, дошла до стены, постояла возле исполинских оранжевых Э Ю Я, заложила петлю вокруг столика, за которым сидел рыжий Тикиляйнен, и наконец поставила поднос на самый краешек их стола.

– Можно? – спросила Ольга.

– …Откуда мне известно? У нас самые большие запасы оксида дейтерия в Солнечной системе, понял, да! – вещал Пророк, не глядя по сторонам.

– Можно, – ответил Анастас.

Ольга села рядом с ним, пододвинула мюсли, достала из кармана небольшой томик, раскрыла на заложенной странице и углубилась в чтение.

Чтение. Они тут все повернуты на чтении. Даже вермишелевый суп дают с буковками. Перед отъездом в пансионат «Опора Жизни» Анастас имел короткую, но неприятную беседу с Николаем Эриковичем и Жанной из страховой компании. Николай Эрикович настаивал на немедленном курсе мемотомба, а Жанна напирала на необходимость пройти реабилитацию.

– Скольким людям с диагнозом «фрактальная шизофрения» помогла эта реабилитация? – возмущался Николай Эрикович.

– Вся статистика лежит на нейт-пойнте «Опоры Жизни», – парировала Жанна.

– Вот! Вот я ее смотрю, – тыкал пальцем в пустой воздух Николай Эрикович. – Полтора процента! Это же в пределах статпогрешности, скажете, нет?

– Я не разбираюсь в математике, – улыбнулась Анастасу Жанна. – Но даже полтора процента – за это стоит бороться, правда?

– Правда, – сказал Анастас.

Николай Эрикович выставил упирающуюся Жанну из кабинета, сел на стол и посмотрел Анастасу в глаза. Лицо у врача дергалось – то ли он одновременно осознавал викитеку, то ли просто был разъярен.

– Послушай, Анастас… Нет, ты меня выслушай до конца, а потом реши. Мне очень тебя жаль, но поверь моему опыту, а он немаленький. Твой TALCH не восстановится. Любая попытка вновь его расшевелить приведет к еще более тяжким последствиям, тебе придется сидеть на нейромедиаторах всю оставшуюся жизнь.

– Я понима…

– Не перебивай! Ты сам знаешь, как они вредны для организма. Кроме них понадобятся процедуры для чистки печени, и еще множество сопутствующих препаратов. Но я даже не об этом!

Николай Эрикович слез со стола и грянулся в свое кресло. Он с ненавистью посмотрел на закрытую дверь, за которой ждала Жанна.

– Если делаешь операцию сейчас, то лишаешься TALCH и получаешь крупную страховую выплату от них. Дефект в кресле влетит им в хорошую копеечку. На эти деньги сможешь безбедно жить. Если ложишься на реабилитацию, то так же лишаешься TALCH, но лишаешься и денег! Вся твоя страховка будет выплачиваться «Опоре Жизни», а они завязаны на твою страховую компанию! Они просто хотят переложить деньги из левого кармана в правый, а потом тебе скажут: «Извини, парень, ничего не вышло!» – и ты придешь на операцию купирования, только уже без денег и без здоровья!

В дверь заколотили.

– Я разговариваю с пациентом, просьба не шуметь! – яростно заорал на дверь Николай Эрикович. – Они помогают людям с другими проблемами, трансаллергики, нейроманы и еще много чего, но не в твоем случае! Не в твоем! Подумай, парень…

– Я уже подумал, – ответил Анастас, поднимаясь.

– И? Что ты решил?

– Простите, – сказал Анастас.

Он покосился на Ольгину книжечку. «Романс об испанской жандармерии» Ф. Г. Лорка. Изо всех слов понятно только слово «испанской». Романс – это, кажется, что-то из музыки? Анастас доел завтрак, встал из-за стола и отнес тарелки в специальную дыру в стене. Через полчаса начинались занятия, он хотел немного посидеть в одиночестве, в пустой аудитории. Выходя из столовой, Анастас увидел, как Ольга отсаживается от Пророка за соседний столик.

Занятия сегодня вела Марфа Венцеславовна, для своих просто Марфа, неунывающая крупная женщина с толстой рыжей косой, румянцем, веснушками и огромными коровьими глазами. Она, как и всегда, носила платье до пола и обруч в волосах. Родом Марфа была из Сибири. Родители ее принадлежали к секте духоробов, отвергали достижения прогресса и ждали пришествия Ярилы. Маленькую Марфочку уберегли от адской прививки, так что она жила бестолочью с самого своего рождения.

В аудитории собралась их обычная группа. Каждый сел на стульчик со своим именем, написанным на спинке. Стулья стояли полукругом, Анастас оказался между Ольгой и рыжим Тикиляйненом. Марфа Венцеславовна приоткрыла окно, пустив в комнату свежий воздух.

– Доброе утро, дорогие мои! – сказала Марфа, раздвигая короткую телескопическую указку. – Что новенького прочли?

– Можно я! – поднял свою длинную руку Пророк.

– Роберт Захарович, напоминаю, что на прошлом занятии я наложила на вас заклятие рыбы! За плохое поведение и выкрики с места, помните? Пынь! – Марфа взмахнула указкой, словно волшебной палочкой.

– Хе-хе, псих, – прошептал Тикиляйнен и подмигнул Анастасу.

– Герман, давайте начнем с вас, – сказала Марфа Тикиляйнену.

– Я ващет не умею читать, – сказал Тикиляйнен, вскочив с места. – Учусь-учусь и чот никак.

– Вы же у нас на особом контроле? – нахмурилась Марфа, надевая очки со встроенным викификатором, в котором она хранила все свои записи.

– Натурально, – сказал Тикиляйнен. – Апнули кислого и получили свояка. Меня на кукане припатчили, типа я фракташкой обрисовался, а я просто вички свопил, при чем тут фракташка-то ваще?

– Садитесь, Тикиляйнен, – махнула на него указкой Марфа. – У вас уже два привода за нейт-наркотики были, а вам всё мало. Не выучите буквы, я вашему свояку все пруфы оттолкаю, никакие свопнутые вички не спасут. Налагаю на вас заклятие ума! Пынь! Умнейте уже.

– Я с Марфы ваще отклячиваюсь, отвечаю! – шепнул ухмыляющийся Тикиляйнен Анастасу.

– Анастас, что у вас? – спросила Марфа.

– Стихотворение «Лучше дела не найти!» – сказал Анастас, поднявшись.

– Я – столяр! Чудесная у меня профессия! – с огромным воодушевлением сказала Марфа и закружилась по комнате, огибая стулья. – Рамы, двери, табуреты, полки, тумбочки, скамьи – очень важные предметы руки делают мои! – Марфа повисла на хрустнувшей оконной раме. – Как вам это стихотворение?

– Ну… Ничего так, – кисло сказал Анастас. Он потратил на его чтение целый вечер.

– Вы визуализировали предметы? Представляли их в уме? – тревожно спросила Марфа.

– Я старался. Но я не все их видел, – сознался Анастас.

– Налагаю на вас заклинание внимательности! – Махнула волшебной указкой Марфа. – В нашей библиотеке есть множество каталогов. Сегодня же посетите ее!

– Хорошо, – ответил Анастас, усаживаясь на стул.

– А теперь Ольга. Ольга, я смотрю вы с книгой? Что вы прочли?

– Федерико Гарсиа Лорка. Романс об испанской жандармерии.

– Какие сложные стихи, – сказала Марфа. – Помните что-ни…

– О, звонкий цыганский город! Ты флагами весь увешан! Желтеет Луна! И тыква! Играет настой черешен! И кто увидал однажды – забудет тебя едва ли! Город имбирных башен. Мускуса. И печали…

– Я ваще не воткнул, о чем это, но красиво! – одобрил Тикиляйнен.

– Спасибо, Ольга. Вы представили себе всё это?

– Да. Я представила.

– Выйдите сюда и попробуйте рассказать нам, что же вы увидели. – Марфа уселась на освободившийся стульчик и взмахнула указкой. – Налагаю на вас заклятие красноречия! Пынь!

Ольга вышла вперед, повернулась лицом к стульчикам, спрятала руки за спину и посмотрела на Марфу исподлобья. Анастас обратил внимание, что Ольга, придя с завтрака, успела сделать прическу. Волосы ее были собраны большим пучком на макушке и закреплены в виде неопрятного куста белой заколкой. Анастас удивился, откуда она добыла заколку, но потом сообразил, что это пластиковая вилка, которые им дают в столовой.

– Марфа Венцеславовна, – попросила Ольга. – Снимите с меня заклятие красноречия, пожалуйста, а то я репетировала и боюсь постороннего вмешательства.

– О! Ну конечно, Ольга! Ыньп! Заклятие красноречия снято.

– И еще, вы обычно просите, чтобы все закрывали глаза…

– Группа! Налагаю на всех, кроме Ольги, заклятие крота! Закрыть глаза и внимательно слушать!

Анастас послушно закрыл глаза и оказался в темно-красном сумраке. Справа скрипнул стульчик Тикиляйнена. Слева хрустнул суставами Пророк, потом осталась тишина, в которой зазвучал голос Ольги.

– Мы находимся на центральной площади старинного города. Вечер. По булыжной мостовой скачет лошадка, тащит за собой повозку. Цок-цок! Цок-цок! Стучат подковы. В повозке сидит Цыганская Невеста, одетая в пестрое платье. На шее у нее висит монисто – ожерелье из медных и серебряных монеток. Цинь-цинь! Звенит монисто…

В городе начинался праздник. Багровые, синие, желтые и зеленые флаги поднимались над четырьмя башнями, сторожащими площадь с фонтаном. В розовом вечернем свете башни с многочисленными оконцами, резными створками, ажурными балконами и балюстрадами, казались сделанными не из кирпича, а из пряников. Несмотря на то, что Солнце еще не покинуло небосвод, там уже царствовала Луна, огромная и желтая, злая, обещающая беды маленьким людям, собравшимся на площади.

Визгливо пели маленькие скрипочки, аккордеон и деревянные дудки. Бум-бумкал тугой барабан, звякали медные тарелки. Вокруг фонтана с облупившейся замшелой статуей кружились в танце смуглые люди. Над головами передавали квадратные бутылки со сладкой настойкой. Звучал пьяный смех. Вскипали молниеносные драки. Какой-то шутник бросил в фонтан тыкву, она достигла дна, а потом тяжело закачалась на волнах, большая и желтая, как и Луна в быстро гаснущем небе. К городу приближалась стремительная тьма…

Майя была похожа на аккуратненькую, чисто вымытую свинку. Она носила короткую стрижку. В отличие от Пророка, Ольги и Тикиляйнена, Майя никогда не нарушала распорядок «Опоры Жизни». Ей очень хотелось поскорее закончить курс реабилитации и вернуться в нормальный мир. С ее диагнозом, трансмиттерной полинейропатией, вероятность благоприятного исхода была довольно велика.

– В детстве бабушка кормила меня голубцами, – сказала Майя. – Ты ел голубцы?

– Ел, – кивнул головой Анастас.

– Я разрезала капустный лист, выедала мясо, а потом собирала всю капусту, заталкивала ее в рот и запивала компотом. Главное было – не думать, что у тебя полон рот вареной капусты, а то могло стошнить.

На обед сегодня были тефтели с рисом, тыква на пару и витаминный салат. Майя ела размеренно, тщательно пережевывая каждый кусок.

– Мозгоеды с Марса! – возвысил свой голос Пророк из-за соседнего столика. – Поняли, да?

Пророк никогда не приближался к Майе, потому что однажды получил от нее «по бубенцам» в коридоре возле спортивного зала, в серой зоне, которую не было видно с камер наблюдения.

– Так вот и с этими книгами, – сказала Майя. – Проглотить поскорее, пока не это самое. Витамины для мозгов. Жуй-жуй-глотай.

Почему-то она кружила возле Анастаса с первого дня его появления в «Опоре Жизни». Его диагноз был всем известен, он считался безнадежным, так что никакой практической пользы от него не было. Анастасу казалось, что она просто ищет его одобрения. Без десяти минут врач как-никак. Без десяти минут, да.

– Ты молодец, Майя, – сказал он. – У тебя какой индекс Гофмана?

– Ноль шестьдесят три, – сказала она.

– Ну здорово. До ноль семи додолбишь, и выпишут тебя отсюда.

– Можно? – спросила Ольга, подошедшая со спины.

– Можно, – ответил Анастас.

Она села рядом с ним, достала растрепанный томик без обложки, наколола вилкой кусок тыквы и замерла с открытым ртом – глаза в книгу.

– Жду – не дождусь, – сказала Майя отодвигая тарелку и принимаясь за ягодный морс. – Вообще не понимаю, как можно получать от этого удовольствие? – она посмотрела на Ольгу.

Ольга, не поднимая глаз, сунула в рот тыкву и вжала голову в плечи, делая вид, что вся она поглощена своей книгой без обложки.

– Вот тебе нравится читать? – спросила Майя.

– Я знаю, что без этого у меня вообще никаких шансов, – сказал Анастас.

– Для меня слова «читать» и «чесать» – одинаковые, – сказала Майя. – Почесушка мозга, скажи? Скорее бы до ноль семи да уехать домой. Я логистиком работаю, в Питерском порту – пропускная способность шесть миллионов «ти-ю» в год!

– Ого, – сказал Анастас.

– Ладно, увидимся, у меня процедуры, – сказала Майя, допив морс.

– Почесушка? – спросила Ольга, поднимая глаза.

– Да. А что? – ответила Майя, моментально подобравшись.

– Ты вся такая рациональная, – сказала Ольга. – Чешешь, если чешется. Глотаешь, если полезно…

– И тебе рекомендую так делать, – ответила Майя.

– А еще ты вынюхиваешь и постукиваешь, – сказала Ольга.

Майя поднялась, одернула спортивную мембранку и пошла относить посуду. Анастас заставил себя съесть тефтелю. Его слегка мутило, в зеркале утром он долго рассматривал обложенный язык. Ольга отложила книгу и посмотрела на Анастаса.

– У тебя заколка из вилки? – спросил он.

– Что? – смутилась Ольга, положив руку на волосы.

– Заколка, говорю… Как у тебя получается согнуть? Они же ломкие.

– Да. На ночь оставляешь в воде, а утром гнешь, как тебе надо, – быстро сказала Ольга, обегая глазами лицо Анастаса. – Только тебе ведь не надо.

– Точно. Что читаешь?

– Тебе разве интересно? – спросила Ольга, спрятав книгу под стол.

– Ну… Я лечусь. Надо читать.

– Ага, читать, – она сунула тефтелю в рот и сказала. – Пфо топофы и пилы…

– А что тут такого?

– Ничего.

– Какая разница, что читать?

– Никакой.

Анастас отодвинул тефтели и взялся за витаминный салат. Еда казалась пресной и унылой, словно он жевал какой-то муляж или даже протез еды. Остро захотелось чего-нибудь настоящего, живого. «Играет настой черешен!»

– Мне понравилось то стихотворение, которое ты сегодня пересказывала, – сказал Анастас.

– Да ну? – удивилась Ольга. – Там даже ни одной табуретки нет. Не говоря уже о рамах.

– Ничего этого не было в стихе. Ни Цыганской Невесты в монисто, тыкву в фонтан тоже никто не кидал. Да там и фонтана не было.

– Не говори больше: «в стихе», ладно? – поморщилась Ольга. – Что же до мониста и прочего… Было там всё. Было. Хороший поэт как бы стоит внутри комнаты, где идет сказочное представление. И он открывает нам штору, чтобы мы тоже могли посмотреть.

– Кому это – нам?

– Нам всем. Умникам и дуракам, которые стоят возле окошка на морозе.

Ольга захрустела огурцом и снова достала книгу из-под стола. Перед их столом появился рыжий Тикиляйнен с подносом. Не дожидаясь приглашения, он сел напротив Ольги и протянул ей свой стакан морса.

– С праздником, – сказал Тикиляйнен, шумно принимаясь за еду.

– Спасибо, чувак! – улыбнулась Ольга.

– А какой сегодня праздник? – спросил Анастас.

– Молчи, Герман! – сказала Ольга Тикиляйнену. – Сегодня день лечебного стиха.

Анастас встал, собрал тарелки на поднос и пошел к выходу. В своей комнате он принял душ и умылся. Наручный браслет мягко зазвенел и показал закольцованный мультик с детишками, радостно прыгающими вокруг песочницы. Для тех, кто умел читать, ниже было написано крупными буквами: «ПРОГУЛКА».

Миновав внутренний двор, Анастас оказался в большом старом парке. Свободных самокатов не оказалось, так что он пошел прогуливаться пешком. За два месяца своего пребывания в «Опоре Жизни» он так и не исследовал парк до конца. Анастас дошел до небольшого пруда, затянутого тонкой коркой льда. Подо льдом различалось темно-серое дно, усыпанное бронзовыми дубовыми листьями и черными желудями. Над водой с тихим стрекотом висел больничный квадрокоптер, бдительно следя, чтобы никто не полез купаться.

На противоположной стороне расхаживал Пророк. Нога у него не гнулась, походка его была похожа на перемещение циркуля «козья ножка». Рядом с ним послушно шел какой-то низенький толстячок, которому Пророк навешивал свою марсианскую лапшу целыми половниками. Анастас торопливо отошел от пруда и двинулся по садовой дорожке в сторону кирпичной башенки, которую он заприметил еще вчера, но не успел как следует разглядеть.

Башня оказалась высокой, шестигранной, сложенной из замшелого кирпича. Дверь была намертво заколочена, ближайшее круглое окно слепо смотрело на мир с высоты в два человеческих роста. Под крышей виднелась надпись, выложенная из желтого кирпича: «1826». Почти три века башенке. Анастас обошел кругом, пытаясь понять, для чего она предназначена. Ее явно строили не один день и даже не один месяц, вдумчиво поднимая стены, сводя дверной проем крутой кирпичной аркой, выкладывая совершенно ненужные, но красивые ниши.

Пророк вон гоняется то за демонами, то за инопланетянами, а тут вот прямо под носом торчит строение, возведенное совершенно чужим разумом.

Анастас миновал башенку и углубился в парк. Шел он долго, пока не уткнулся в высокую сетчатую ограду, заросшую жесткими кустами с мелкими сиреневыми цветочками. На бетонном парапете ограды стояла банка от пастилы «Нямла Тройной Взрыв Вкуса», в баночке лежали раскисшие окурки. Анастас пошел обратно к корпусу. На подъездной дорожке его догнал Тикиляйнен на самокате. Он сунул Анастасу свернутый клочок бумаги и умчался дальше. За ним тревожно барражировали два квадрокоптера – рыжий обормот был под особым присмотром.

Анастас развернул клочок бумаги и прочитал, с трудом разбирая стремительный почерк:

Анастас! Извини, если обидела тебя на обеде. Приглашаю тебя на мой день рождения. Сегодня в 23:00, после проверки, в библиотеке. Не бойся дежурного – с ним обговорено. Надень фрак. (Шучу). Записку эту съешь. (Тоже шучу).

А может, и нет.

Ольга

Анастас миновал коридор и тихо спустился по двум пролетам лестницы. Библиотека «Опоры Жизни» располагалась в подвале. Дверь оказалась не заперта. Анастас вошел в библиотеку, мысленно радуясь, что разминулся с дежурным. Верхний свет был выключен, горели только маленькие лампы над читальными столами. В библиотеке он был совершенно один. «Шутка!» – рявкнуло в голове у Анастаса. – «Юмористы!»

– Чего стоишь? – спросил его голос из-за спины.

Анастас, вздрогнув, обернулся. На маленьком диване около стены сидел дежурный, сложный и вредный дед, бывший мичман-подводник по прозвищу Мухоморыч. Он сделал сложный жест рукой, вероятно, открывая какую-то программу в нейте, и сказал:

– Я вас по браслетам всех вижу, сукиных детей. Все уже пришли, одного тебя где-то носит.

– Я… просто…

– Я тоже не сложно, – оборвал Мухоморыч. – Иди в подсобку, там они.

В подсобке было тесновато от книжных стеллажей. Кто-то поставил на пол туристический фонарь, который светится после встряхивания, и казалось, что горит маленький костер. Вокруг фонаря, скрестив ноги по-турецки, сидели Ольга, Тикиляйнен и неизвестная Анастасу женщина в одежде персонала. Пророк, у которого одна нога не гнулась, подпирал стеллаж.

– Добрый вечер, – сказал Анастас. – С днем рождения, Ольга.

Он неловко вытащил из кармана пластиковую трубочку от пентазина, внутрь которой ему с большими предосторожностями удалось вложить три сиреневых цветочка, найденных в парке во время прогулки.

– Ой, спасибо тебе! – обрадовалась Ольга, вскочила, переступила через фонарь и поцеловала Анастаса в щеку.

– Ого, ловкач! – уважительно сказал Тикиляйнен. – А я, главное, тоже видел растительность эту, но не смикитил!

– Так. Германа ты знаешь, Пророка тоже. А это – Софья. Она работает в столовой.

– Очень приятно, Анастас.

– Она – жена Мухоморыча. Типа наш агент у свояков, – пояснил Тикиляйнен.

Софья достала из-за спины небольшую коробку, поставила ее рядом с фонарем и открыла. В коробке оказался нарезанный на аккуратные ломти пирог. Рядом с коробкой Софья поставила термос и четыре пластиковые чашки.

– Вот, Ольга, ребята, – сказала Софья. – Это лимонный пирог и кофе. Оленька, дорогая, с днем рождения тебя!

– Спасибо, Софочка! – обрадовалась Ольга. – Налетай, ребята! Этот лимонник стоит того, чтобы съесть его горячим!

Софья разлила кофе по чашкам и протянула куски пирога Анастасу и Пророку, а Тикиляйнен схватил пирог сам. Лимонник действительно оказался очень вкусным, и Анастас подумал, что это первая за месяц еда, которую он съел с аппетитом. Тикиляйнен достал из кармана маленькую пластиковую фляжку и протянул ее Ольге:

– С днюхой еще раз! Будь счастлива!

– Это что? – удивилась Ольга.

– Чистейший медицинский спирт! – с гордостью сообщил Тикиляйнен. – Смиксованный с чистейшей водой из-под крана один к одному!

Фляжка пошла по кругу и каждый сделал из нее маленький глоток. Пророк подошел к Ольге сзади и опустил ей на голову шапочку, сделанную из фольги. Сверху эта шапочка сходилась в длинную пипку, так что вся конструкция была похожа на богатыский шлем.

– С днем рождения, Ольга, – сказал Пророк. – Хотел бы я сказать, что это вот мое личное изобретение, так не скажу – умные люди до меня изобрели. Самая надежная защита от мозговых лучей, самая!

– Спасибо, Пророк, – сказала Ольга, поднялась и поцеловала старика. – Я, конечно, во всю эту херню с мозговыми паразитами не верю, но буду иногда надевать.

– Не верь, – разрешил растроганный Пророк. – Она всё равно сработает как надо.

Глаза привыкли к полутьме, и Анастас понял, что стеллажей тут гораздо больше, чем в основной библиотеке. И все они были плотно забиты книгами. В воздухе витал сладковатый запах бумажной пыли.

– Тут очень много книг, – сказал Анастас. – Почему их не выставляют в библиотеку?

– А зачем? – спросил Пророк.

– Ну не знаю… Их же зачем-то печатали?

– Тех уж нет, для кого их печатали, – грустно сказал Пророк. – Как в тридцать восьмом мозгового паразита придумали, так и стали вымирать…

– Таких, как мы, на Земле осталось чуть больше половины процента, – сказала Ольга и потрясла фонарь, чтобы горел поярче. – Раньше слепых было больше.

– Зато теперь нет слепых, – сказал Анастас. – С помощью TALCH могут видеть даже слепые от рождения.

– Зато теперь есть мы, – мягко сказала Софья.

– Не скажу за всех, но лично мне было очень хорошо в том мире, где меня теперь нет, – сказал Анастас, почувствовав, что у него покраснели от злости уши. – Я общался, развлекался… Да и черт бы с ними, с развлечениями этими! Я учился на врача! Хочу быть врачом, хочу спасать людей! И я прорвусь обратно, мне тут плохо!

– А я хочу удалбываться нейт-стаффом, – сказал Тикиляйнен. – Человек рожден для счастья, мне в прошлый раз даже Марфа говорила.

– Мозговые паразиты! С Марса ли, из ада ли… Вот я сейчас расскажу…

– Подожди, Пророк, постой! – сказала Ольга.

Она подошла к Анастасу близко-близко и посмотрела на него снизу глубокими черными глазами. Ни одна девушка не приближалась к нему так. Ни одна девушка не смотрела на него так. Он чувствовал ее дыхание, запах, даже тепло ее тела. У него, конечно, были виртуальные подружки, с которыми он пынькался в нейте, но именно так, именно пынькался, забавлялся. В Ольге было что-то исконное, от Евы. Что-то от той кирпичной башни, которую складывают на столетия. Совсем некрасивая, не его типа, шапочка эта идиотская из фольги, брови такие густые, что едва не срастаются… Но желанная до дрожи, до искр из глаз, до собачьего скулежа…

– Анастас, есть только человек, – прошептала Ольга. – Остальное – наносное, финтифлюшки. Вы пьете стихи, как витаминки, улучшающие мозговую перистальтику, а ими воскрешают мертвых.

– Столько пафоса, – пробормотал Анастас. – Меня сейчас стошнит.

Ольга встала на цыпочки и поцеловала его в губы, долго, жарко.

– А теперь? – спросила она.

– Этот новенький просто жжот! – возмутился Тикиляйнен. – Только апнулся, а уже обрисовали!

– Он придет к нам, придет, – сказал Пророк. – Да будет проклят прогресс!

– Прогресс не остановить, – сказал Анастас.

– А вот и нифига! Остановить! – вскочил Тикиляйнен. Он выхватил из кармана пластмассовую вилку и взмахнул ей, как волшебной палочкой. – Налагаю на прогресс заклятие мороженой улитки! Пынь!

Фонарь едва тлел, так что можно было и не закрывать глаза. Ольга читала стихи тихо-тихо, едва слышным шепотом, но от ее голоса приподнималась штора в той самой комнате, за окнами которой шел праздник. Анастас видел высокий холм, заросший оливковыми деревьями, но вытоптанный на плоской вершине. Деревья клонились ветвям к поверхности небольшого пруда, рядом с которым была выстроена башенка с цифрами «1826» под деревянной крышей. Окончилась похоронная служба, из часовни расходились люди, одетые в длинные плащи. А на крыше часовни, равнодушный к суете людей вращался флюгер. Вращался денно, вращался нощно, вращался вечно…

Он проводил ее до комнаты и поймал за руку, когда она открыла дверь. Ольга обняла его, потом оттолкнула:

– Завтра, – сказала она. – Завтра…

Ольга не появилась на завтраке и не пришла на занятия. Ее не было на обеде и на прогулке. Она не появлялась в библиотеке и на ужине. Ее комната стояла пустой и открытой нараспашку, как при обыске. Тикиляйнен ничего не знал. Пророк ничего не знал. Софья рассказала, что за ней приезжала полиция.

Целый месяц Анастас читал стихи и до боли в голове пытался заглянуть в то окошко, которое Ольга открывала не только для себя, но и для других. Иногда ему удавалось ухватить сказку за пестрый хвост, но чаще он видел что-то вроде запыленного склада, забитого никому не нужным хламом.

Через месяц он прошел тестирование и набрал ноль целых тринадцать сотых балла. Он был признан абсолютной и неисправимой бестолочью.

Парни из новеньких поставили пластмассовую кадку посреди столовой. Мухоморыч притащил мешок модифицированной почвы и засыпал кадку до половины. Явилась предпраздничная Марфа, посадила в кадку шишку и наложила на нее заклинание Гулливера. Ёлка проклюнулась через минуту и пошла в рост с такой скоростью, что хруст стоял. Вылили шесть ведер воды, пока она не уперлась в потолок.

Анастас сидел в кресле и смотрел за окно, где сеялся с неба ледяной дождь, под которым раскисали дорожки и медленно, но верно умирал снеговик. Где-то там, в сыром парке, стояла непонятно для чего сделанная башенка. И она будет стоять так еще три сотни лет. И никакой флюгер ей не нужен.

На его коленях лежали пять конвертов.

Первое письмо извещало уважаемого г-на Клиента(тку) о том, что Страховая Компания (далее CK) предлагает Клиенту(тке) перейти на самостоятельную оплату своего пребывания в реабилитационном центре «Опора Жизни», поскольку долг CK перед Клиентом(ткой) будет окончательно погашен 10 января следующего года. С уважением, здоровья Вам и счастья!

Второе письмо было от мамы. Анастас решил открыть его последним, потому что прекрасно понимал, что в нем увидит.

Третье письмо было от Тикиляйнена. Даже не письмо, а открытка с изображением угрюмого здания и припиской: «Колония «Новый Путь». Мы перековываем людей!»

Четвертое письмо было от доктора Н. Э. Вокина.

Добрый день, Анастас.

Я наводил о тебе справки и выяснил две вещи. Первую – что ты упорствуешь в своем безумии. Вторую – что денег у тебя больше нет. Поэтому делаю предложение, на которое согласишься только ты. Мой коллега, доктор Мотидзуки, разработал методику, позволяющую провести операцию полной замены TALCH. На моделях всё отработано отлично, но на живом человеке – сам понимаешь…

Если всё получится – получишь назад свой трансмиттер, а Мотидзуки получит мировую славу. Если же не получится, то терять тебе всё равно больше нечего. Билеты заказаны, приезжай.

Н.Э.В.

Пятое письмо было от Ольги. Анастас не открыл его в этот Новый Год, не открыл его в тот день, когда сел в поезд до Владивостока. Не открыл его, сидя в самолете, летящем в Токио. И в Токио, перед операцией, он не открыл его тоже, решив для себя прочитать письмо, когда всё закончится. Или не прочитать вовсе.

Она сидит на лавочке в жидкой тени масличного дерева, ствол которого больше похож на порождение животного, а не растительного мира. Раздолбанный автобус приезжает сюда трижды в день. Выходят редкие пассажиры, которых она выучила наизусть. Водитель в белоснежной рубашке отправляется пить кофе, а его автобус еще долго кряхтит, фыркает и поскрипывает.

Приходит рыжая собака, вываливает язык, ложится неподалеку от нее. Она снимает туфли и гладит собаку ногами. Им обоим это нравится.

Она смотрит на часы, висящие над автобусной остановкой, такие же старые, как и всё вокруг. В колышущемся мареве показывается синяя морда автобуса с надписью «ALSA» на лбу. Он доезжает, останавливается и открывает двери.

Из него выходят две старушки в черном. Юная девушка в огромных наушниках. Прямой как жердь дед с маленькой собачкой в руках.

И когда она встает, понимая, что день опять прошел впустую, из автобуса выходит парень, слишком бледный для местного климата.

От горной часовни доносится полуденный звон.

В полном безветрии начинает вращаться флюгер.

Елена Клещенко. Призыв

Казенный конвертик в колонке новых писем, на самом верху. Сердце ухнуло в пятки, но правильный порядок действий сам высветился, как напоминалка из записной книжки: «Ни в коем случае не кликать на него – запустить ту программку, быстро, пока не сгенерилось и не ушло уведомление о получении».

…Так, вроде успела. Марго для верности сразу закрыла почтовый клиент и выключила эском. Пальцы крупно дрожали. Ничего, повестки больше нет, пропала повестка, я ничего не получала. Теперь еще есть пара дней или даже неделя. Сколько они будут ждать, прежде чем пришлют вторую? Или сразу сами придут?

Марго не курила, но в такой отчаянной ситуации это было просто необходимо. Сигареты, пепельницу и зажигалку пришлось стырить у мамы. Неумело щелкнула раз, другой, пламя подросло, обожгло пальцы. Марго расплакалась.

Ну и что, я ведь этого ждала, сказала она себе – и соврала. То есть она вроде как соображала, что деньрожденьице было в июне, что стукнуло ей, Марго, восемнадцать, а последний тест на интеллект показал 120, что дизайнерский колледж отсрочки не дает и вообще никаких отмазок у нее нет. Повестка из военкомата, уведомляющая о необходимости явиться для прохождения вычислительной службы, была неизбежна. Все это Марго помнила и понимала, даже пыталась говорить с матерью, и все равно проклятый зеленый конвертик на официальный «паспортный» адрес упал как кирпич с ясного неба.

Почему я такая легкомысленная дура? Потому что все плохое случается не со мной, даже если это плохое записано в законе. Потому что экзаменационные тесты я прошла на ура, в десятке лучших, и препод на архитектуре сайтов сказал, что я перспективная. (Зачем они все так говорили, как будто не знали о призыве?! Наверное, просто не сомневались, что я сумею откосить, как умная.) Потому что осень и желтые листья. Потому что Родион заплатил за меня в кофейне и проводил до метро… Самому-то Родиону родители сделали справку о каких-то эпилептоидных симптомах. Он говорил, что это верняк на двести процентов, что для армейских компьютеров его теперь нет, а никакого отношения к настоящей эпилепсии эти симптомы, даже если бы они по правде были, не имеют.

Хорошо всем, у кого предки хоть что-то соображают! Вспомнив материно «там из тебя человека сделают», Марго возрыдала с новой силой. Интересно: из-за всякой ерунды она прямо ну так переживает – на полчаса телефон в эскоме выключишь, потом неделю дуется и попрекает! А где любой нормальный человек своего ребенка бы спас… Или она специально хочет от меня избавиться хоть на два года, чтобы со своим Гошей тут жить, и я бы перед глазами не маячила… Нет, стыдно так про маму. Ну почему все-таки, когда реально нужна ее защита, то ни фига и все приходится делать самой?!

Сама для себя Марго пока что сделала немного: два месяца назад отыскала в Сети портал «Коси, коса – Girls Vs. Army». Поизучала, что там лежало, – выдержки из законов, образцы заявлений и каких-то исков (вообще ничего не понятно), ответы на часто задаваемые вопросы (да-а, у меня – никаких уважительных причин ни по медицинской, ни по семейной линии), погуляла по форумам и чатам. Хотела посоветоваться, с чего лучше начать, но тут экзамены, потом Родион…

Так или иначе, про то, что делать с первой повесткой, Марго узнала как раз на «Косе», оттуда и программку Letter-Eater скачала, чтобы потерять из почты повестку. Стоп реветь, ну-ка, где там закладочка? Может, чего подскажут? Не первая же я!

Окошко шустро оплелось по краям золотистыми, русыми и черными косами. Ага, вот и тема «призыву нет?». Десяток посетителей, среди них пара знакомых по прошлым визитам. Одна, с самокритичным инком Крыска, снова доводила до общего сведения, что она твердо решила косить через беременность и осталось только определиться с выбором отца. Ту же песню она пела в июле – видно, с кандидатами в отцы было негусто. Хотя какой-то Вуглускр отвечал Крыске двусмысленно и кокетливо. Но, может, он жил далеко от нее и ничем не рисковал. Или сам был девушкой.

Кстати, мама потому сама и не служила, что у нее уже была в проекте Марго. Она-то не специально это сделала, просто иногда такое случается. А что, было бы круто: мам, хорошая новость, ты бабушка… Некоторое время она злорадно представляла, как это могло бы быть. Просто чтобы душу отвести. Может, Марго раньше и думала про Родиона в этом смысле (никого не касается, думала или нет), но уподобляться Крыске не хотелось абсолютно. И потом – тогда, наверное, придется повторить и мамину, с позволения сказать, карьеру, а это выглядело в целом не менее мрачно, чем армия.

Марго застучала по клавиатуре.

* систерс энд бразерс, меня высветили! (Плачущая рожица.) поможи-ите! в генпаспорте есть предрасположенность к сердечно-сосудистым заболеваниям, с этим можно что-то сделать?

В ответ высыпала стая кривых смайлов с высунутыми языками.

буа-ха-ха!

Margooo, вы делаете мне смешно

у меня вторая степень инвалидности, опо-двига, и то скоро поеду голову брить

Девочка, предрасположенность – еще не болезнь. Тем более к мозгам отношения не имеет. Им вообще пох, если что-то болит или не шевелится. Им головы нужны.

* поняла, поняла, спасибо всем

да ладно, не плачь, всюду жизнь, как говорил писатель Ярошенко

Крыса, шла бы ты в свою клетку! Марго, надеюсь, время у тебя еще есть?

Спрашивала Поляница – дама авторитетная и справедливая. Имелся в виду Letter-Eater.

* а то! – гордо ответила Марго.

молодец! теперь главное – спокойствие, учишься?

* дизайн

мдя. деньгами богата?

* как все

еще раз мдя. мама-папа?

* только мама, сисадмин в гипермарке со здоровьем у мамы как?

* ОК

это в любом случае хорошо, а голову брить очень не хочешь?

* ну!

внимание на монитор: ОЧЕНЬ не хочешь?

* очень, систер. я там подохну, сама откуда, если не секрет?

* мск

ну ты, главное, не грусти

И затем почти минуту от Поляницы ничего не было, только от Крыски упало три истерических вопля. Но ведь не просто так она спрашивала? Не лишь бы разговор поддержать?.. Надо подождать… Да! – в личке мигнуло приглашение в приват.

Марго, для москвичей есть одно решение. На крайний случай. Если найдешь любой другой выход, этим не пользуйся. Лови ссылку. Там голосовой чат, назовешь меня. Объяснять ничего не надо, они поймут. Это сообщение не забудь удалить по-умному.

* спасибо!!!

Не за что. Удачи!

Ссылка выглядела странно, ни на что не похоже – цифры с буквами вперемешку, мелкая складочка в Сети, которая сегодня есть, а завтра разгладилась без следа. Марго навела курсор, но кликать не стала. «Если найдешь любой другой выход, этим не пользуйся». Криминал, значит.

С другими выходами, однако, было не очень. Марго прилежно облазила всю «Косу», вверх и вниз по прядям, то бишь по тредам. Толку ноль. Зашла в «Улисс». (Этот сайт назвали в честь легендарного героя, который впервые в мировой истории пытался откосить по кризе. Хотя злые прапора героя раскололи, доказали его вменяемость и пришлось-таки ему воевать с троянцами – прецедент был создан.) Хозяин ресурса, сам выступавший под ником Улисс, человек хороший, но бестолковый, поощрял рассказывание анекдотов и историй из армейского быта. Может быть, конечно, здесь и была полезная информация по части выживания с наименьшими потерями, но анекдоты и ужастики превалировали.

* Вычислительная служба – это тупо. Следующий шаг – землю кирками мотыжить вместо спецтехники. Я все понимаю, компьютеры денег стоят, а мозги призывников бесплатные…

* Старшина у нас зверь. – Это что, вот у меня старшина баба. – Злобная? – Не приведи бог. Одни наряды на уме.

* Это, по сути, не электроды, это транзисторы. В нервных клетках поток положительных ионов, в металлических проводниках – электронов, сигналы, секи, напрямую не могут перетекать…

* Рота! Шире шаг! Почему зад не поет?

* Башку бреют каждую неделю. От электродов болячек нет, не верьте, кто будет говорить, они совершенно инертные. Зато мазь противная, не липкая, но склизкая…

* В армии все, что ниже электродов, считается ж. пой. И правильно!

* Шесть часов в день, не считая строевой подготовки. Потом думаешь, че ж я делал-то? и полный ноль. Главное ощущение – отсутствие смысла. А больше делать все равно нечего.

* Ты чем тут занимаешься? – Рисую заставку для ротного сайта, товарищ прапорщик! – Ну-ну, рисуй… Моцарт.

* Подключают посменно. Подъем по гудку, завтрак растворимый, в диализных пакетах. Потом бла-бла-бла: виртуальные звездные войны, […] гражданская ответственность, каждое […] боевое действие, отработанное в виртуале, спасает тысячи жизней в реале, миллионы военных операций против потенциального противника, не претворенные в жизнь именно потому, что вашими силами… […] Потом промывка мозгов уже в прямом смысле – подготовка к боевым действиям […] Объяснять бессмысленно, с кем не было, тот не поймет. Память не совсем отшибает, но около того. Помнишь какую-то тетку, но не уверен, то ли это твоя мама, то ли не твоя, а дружбана, то ли вообще воспитательница из детского садика. Некоторым даже вставляет, ржут как кони…

* Сынок, ну как там, нормально? – Да нормально, мама. – А по сравнению с ребятами ты как, на уровне? – Да там одни идиоты. – Так ты еще и лучше их?! – Ну… так тоже нельзя сказать… Но я на уровне!

* Насчет секса – брехня, что нельзя. Можно и даже рекомендуется, как бы для здоровья и снятия эмоциональной напряженности. Есть специальные комнаты, стены красно-розовые. Ненавижу розовый!!! Как договоришься с парнем, надо отметиться у дежурного, потом тебе и ему занести в личные графики, кто сколько раз […]… А вот самое пикантное: у нас в конце месяца тех, кто мало внимания уделяет эмоциональной половой жизни, загоняли по двое в эти комнатки, кого с кем придется, и сиди, пока не отчитаешься. Кто поумнее, в следующий раз уже сами…

* У нас армия на контрактной основе – кто не заключил контракт с военкомом, тот и служит.

* Почему это некоторым нравится? Мне не понять, но если бы не нравилось, не оставались бы на сверхсрочную. Вообще у нас в части была одна, Светой звали. Сразу после призыва ревела, собиралась бежать (куда и как??? Не знаю), а через месяц и ничего. Сначала не любила пылесос, а потом втянулась. И родине служила, и снятие напряженности выполняла регулярно…

* Если вам пришла повестка из военкомата, не расстраивайтесь. Скопируйте ее 40 раз и разошлите друзьям. И БУДЕТ ВАМ СЧАСТЬЕ!!!

На этом месте Марго выскочила из «Улисса». И нырнула в ссылку, которую дала Поляница.

«ЗДЕСЬ ЖИВЕТ СОЛО», возвестила заставка. Вокруг сидели мультяшки: рыжий наглец-капитан из «Звездных войн», ворона, кокетливо обернувшая крылья страусовым палантином, Двуглавый Юл с бокалом ртутного коктейля… Марго торопливо сунулась в свою базу аватар. Анимированных не так много, меньше десятка. Мышь – нафиг, еще примут за Крыску, если они в курсе дел на «Косе». Лохматенькая бисёдзё с гигантизмом глаз и в юбочке короче трусов – глупо. Медведик – подумают, что она парень… Ладно, пусть буду диснеевская Красавица без Чудовища. Сойдет для сельской местности.

Марго поместила Красавицу в разговорное окно, надела наушники и подтянула к губам микрофон:

– Эй! Есть кто живой?

Мультяшка с запозданием повторила в наушниках эти слова. Довольно-таки жалким голоском, если честно.

Секунда… Пять…

Соло шевельнулся, повернул пилотское кресло, пригладил волосы, выдал нахальную улыбку:

– Какие люди и без охраны, – голос был знаком по «Звездным войнам», а нарисованный рот в виде лежачей D двигался не совсем в лад. – Здравствуй, Бэль. Боюсь, тут нет твоего принца, но нет и Гастона. С чем пожаловала?

– Я от Поляницы. Мне сказали, можно сюда. Если больше никак. А у меня…

– Мине-у-миня, – перебила ворона хриплым цыганским контральто. – Опять она за свое. Благотворительностью занимается за наш счет.

– Каррр! – отозвался Соло. – А разве мы не вместе это решили?

– Юл, а твое мнение? Юл! Алё, в танке!

– Юл-Два, опять отмолчаться хотите?

– Да ушли они.

– Ладно, беру огонь на себя! – Соло поставил локти на подлокотники, поднял сжатые кулаки. – Бэль, по-детски звучишь?

– Э-э, децл… – Никаких сложностей с сетевым жаргоном у нормальных адаптированных людей, в общем-то, не бывает. Кроме одного случая: если из десяти слов непонятным именно тебе окажется ключевое.

– Лови стрелу: сегодня с шести до семи, три тристо пятьдесят четыре, под Карнуминасом. Втыкаешь?

Встреча на станции метро, цифры – линия и станция, по кодам автоматов, а кто такой Карнуминас… «Красная крепость», квэн., Толк.» – услужливо подсказало окошко транслятора. Ну, охота была дуру строить, выясним.

– Да. Как я вас узнаю, капитан?

– Я думал, моя физиономия известна в этой части Вселенной! – Соло весело хохотнул. – Не бойся, не перепутаешь. А ты в офлайне какая, если коротко?

Марго изложила свои приметы.

– Понял. До приятного свиданья, Бэль!

Когда Марго вычислила станцию метро (в Сети можно найти все, лишь бы знать, что ищешь), сразу прояснился и Карнуминас – кирпично-позолотное панно в тупиковом конце вестибюля, изображающее Кремль. Кто скажет, что это не красная крепость, пусть первый бросит камень! Как раз под Кремлем располагался удобный каменный бордюр. Здесь сидели и стояли всякие разные – в самом же деле, идеальное место для стрелок.

К шести она еле успела. Ни школьник в клетчатой куртке, с бананами в ушах, ни дедуля, похожий на индюка, очевидно, не могли оказаться Соло. Марго уселась на бордюр, на собственную сумку. Полосатый сине бело-оранжевый шарф свесился до полу, но Марго не стала его подбирать: пусть болтается, чтобы издали было видно. А то мало ли девчонок в белых джинсах и курточках, с русыми косами и в синих линзах!

Капитан не спешил. Марго уже начала думать, что придется торчать тут до семи, а потом уходить ни с чем, как прямо над ее головой прозвучал хрипловатый баритон:

– Бэль, не меня ждешь?

Атласные черные брюки. Френч с воронеными металлическими застежками. Улыбка в черно-седой бороде. Старомодные очки узкими полосками. Несколько выбивается из стиля картинка на майке, между полами расстегнутого френча: STAR WARS – и Соло на фоне Чубакки.

– Вас.

Марго думала, что «черный доктор» – специалист по уклонению от призыва – будет моложе. Ну, не ее лет, конечно, но до тридцати. А этому дядечке наверное, все сорок. И на вид вовсе не маргинал, а среднее звено из умников, какой-нибудь веб-дизайнер высшего класса, адвокат, копирайтер или журналист… Обращение на вы принял как должное. Присел рядом.

– Молодец, все правильно сделала. Теперь слушай совсем внимательно. Помочь мы тебе попробуем, но если ты соглашаешься, дальше будет так: ты отправляешься со мной, к нам на квартиру, причем адреса не называешь никому. Родным рассказываешь любую байку на твое усмотрение. Тебе придется провести у нас дня три, максимум пять.

– А-а… – Всё, что Марго подумала, отразилось на ее физиономии. Соло устало улыбнулся.

– Бэль, наше занятие – это риск. Для меня тоже. Ты спрашиваешь, как я докажу, что мы не пустим тебя на мясные консервы и не продадим в Туркмению. Честно – никак. Ты веришь мне, а я верю тебе. Или хоть сейчас дави ближайшую полицейскую кнопку и говори, что вон тот человек обещал отмазать от призыва и делал непристойные предложения.

Марго замотала головой.

– Ну спасибо. Сразу скажу, чего не будет: ничего неприличного и чересчур вредного для здоровья. Даже никакой медицины. Просто поживешь у меня в гостях, в отдельной комнате. Кое-чему поучишься. А потом вернешься домой. Кредитка с собой?

– Да, но…

– Много не понадобится. Только на прокорм лично тебе на эти самые три дня. Гонораров мы не берем, но и кормить за свой счет всех, кто вписывается, не можем.

– Три дня, а потом?

– А потом едешь домой. И от души надеюсь, что армия к тому времени перестанет в тебе нуждаться.

– Это точно?!

– Бэль… ох, прости, как тебя зовут по реалу?.. Марго, я не стоматолог, гарантийных талонов не выдаю. Сразу предупреждаю: может ничего не получиться. Бывали прецеденты. Сама смотри, будешь с нами дело иметь или расстанемся случайными знакомыми.

Марго подняла шарфовый хвост и обернула вокруг шеи. Ленка подтвердит, что я у нее, если моя мама спросит, – я же ее прикрывала, когда она осталась у своего Вадима и чуть не спалилась… Гарантий никаких. Но повестка-то ведь снова придет…

– Буду дело иметь. А вас как по реалу зовут?

– Пока пускай будет Соло, – невозмутимо ответил «черный доктор», поднимаясь и застегивая френч. Картинка на майке почти погасла, последние рыжие пятна таяли в черноте, как сахар в кофе.

Проехав несколько станций, они вышли в подземный переход. Не поднимаясь наверх, прошли сквозь модный магазин. Марго сюда никогда не заходила, чтобы попусту не расстраиваться, – цены не для них с мамой, да и охранники злые, могут сразу выгнать. Остановилась бы поглазеть на соблазнительные плакаты в витринах «Распродажа летней коллекции!!!» и «Скидка 90 %!!!», но Соло ровной деловой поступью шествовал мимо, пока они не оказались около неприметной лесенки наверх. За стеклянной дверью маячил уличный свет. Соло мазнул пальцем по индикатору, усатый охранник кивнул ему, а с ним пропустил и Марго.

Они оказались во внутреннем дворике. Четыре старинных дома срослись углами, оберегая кусок пространства, как будто перенесенный в помпезный центр из тихого спального района, где нет дресскода, фейс-контроля и коллекционных распродаж, дворники ленятся убирать листья, женщины выходят с ненакрашенными глазами, а в аптечных киосках можно купить этиловый спирт «для наружного употребления», зато хорошей «марки» или чашечки кофе стоимостью в целый обед днем с огнем не найдешь…

Липы и красные клены стоят хороводом вокруг облезлой детской площадки. На воротах в подземный гараж изображено марсианское море, оно бурлит и дымится изо всех сил, а в пурпурном небе среди спутников и глайдеров чернеет неизбежное «Мишка лох». Печальные рыжие фонари млеют в вечернем свете, самодельная скамейка, крытая клеенкой, на ней и вокруг нее сидят и лежат кошки. За аркой мигают рекламы, мелькают машины, но что это за улица, Марго не сообразила.

Десятый подъезд, четвертый этаж (спохватилась и стала замечать дорогу). Соло давит круглую кнопку, вызванивая затейливый ритм. Лязгают старомодные замки.

– Привел?

– Вот, прошу любить.

– Добрый вечер.

– Добрый.

Если Соло можно было принять за адвоката, то женщина, открывшая дверь, на супругу адвоката была не похожа совсем. Худое бледное лицо, русая челка до середины лба – ровная, как по линейке отрезанная; мужская клетчатая рубаха с закатанными рукавами, ноги в черных спортивных колготках с рекламными лейблами. Холодно улыбнулась, прищурилась, отсканировала Марго глазами, будто школьный гинеколог, – сто срезов в минуту…

– Это Бэль, ее зовут Марго, – сказал Соло.

– Лара. Ужинать будете?

– Чуть позже. Сначала посмотримся.

Марго стащила с ног бегунки. Вешалка была высоко, с множеством маленьких крючков, шарф удалось повесить с третьей попытки. Лара неподвижно стояла под аркой, ведущей из коридора в кухню. Увидев, что шарф побежден, стукнула по двери слева: «Руки помыть и нос попудрить – вот здесь, потом проходи туда».

Точно, как у частного врача. Только секретарша грубоватая.

«Туда» оказалось большой странной комнатой. Высокий потолок с белыми лепными гирляндами – какие-то листья, туго перевитые лентой. Диковинная люстра, сделанная, кажется, из настоящих золотисто-коричневых кружев. Круглый черный стол посредине. Чудное окно выступает наружу углами, как старинный фонарь, – эркер, вспомнилось слово. На подоконнике огромный, чуть не до потолка, фикус, и желтые яблоки выложены в ряд. Картина: две собаки ждут кого-то у крыльца. Противоположная стена превращена в стеллаж, занятый наполовину бумажными книгами, наполовину дисками и накопителями, рядом лесенка на роликах. Соло нигде нет.

Вытертый паркет под пятками казался теплым. Марго подошла к столу, неловко отодвинула тяжелый стул – и ойкнула. Что-то красное живо метнулось от блестящей поверхности в глубину. Далеко, однако, не ушло, зависло, растопырив лучи. Шестилучевая морская звезда пушистилась нежными алыми иголочками, а в центре у нее был любопытный птичий глаз. Марго осторожно положила палец на стол, надавила – пластик чуть-чуть подался. Палец начертил кружок. Звезда снова поднялась, однако совсем близко не подошла: накренившись, наблюдала искоса. Палец дернулся в ее сторону – звезда шарахнулась, но тоже словно бы не всерьез, не испугалась на самом деле…

– Маська пришла? – спросил Соло. Подошел, встал рядом, положил на стол ладонь с растопыренными пальцами. Маська так и бросилась к нему, подсунула лучи под пальцы, радостно зашевелилась, будто старалась пощекотать. – Привет-привет, бандитка. Кто троих новеньких за неделю слопал? Маська слопала, умница. А кто у нас биоразнообразие будет создавать, Чарльз Дарвин? Иди, проглотка! – Соло шлепнул ладонью, Маська улепетнула уже по-настоящему.

– Мое произведение, – сообщил он. – Вроде бы простая звездочка, а вот поела всю придонную фауну и реактивно плавать наловчилась… Я тебе потом покажу, что тут к чему. Захочешь – своего зверька нарисуешь, или смотреть за ними будешь. Тут и статистика есть, и функция поиска, всё про всех можно знать!

– Это вирт-эволюшн?

– Первый в Москве, – так же гордо, будто восьмиклассник, ответил Соло. Все свои понты он, похоже, снял вместе с френчем. – Двадцать три года без перезагрузок, несколько сот авторов. По большей части зверики, конечно, не выживают, зато остальные… Тут тако-ое плавает! Нервным и нетрезвым лучше не смотреть! Маська среди них еще дуська. А ты ловко ее подманила.

– Я случайно.

– Случайностей не бывает. – Соло посерьезнел. – Пойдем, Марго, проведем один маленький тестик, ауж потом откушаем.

И шлем был как в медицинском кабинете, и программа тоже показалась знакомой – по такой проверяли мозги перед экзаменами, чтобы исключить занижение результата по случайным причинам. Только были в ней какие-то другие кнопки, и что делал Соло, оставалось непонятным.

Считать он ее не заставлял, воображать геометрические фигуры – тоже. Вместо этого сунул в руки толстую бумажную книгу, раскрыл посередине:

– Читай здесь. Вслух.

– Провинция справляет Рождество, дворец наместника увит омелой… – забубнила Марго. Над ухом кликала мышь, «черный доктор» то втягивал носом воздух, то хмыкал. Марго хотелось взглянуть на экран, но смотреть и читать одновременно не получалось.

– Хорошо, спасибо. Теперь давай играть в ассоциации. Я говорю слово, ты другое, какое приходит в голову, но связанное по смыслу, например, «яблоко-компот». Дерево?

– Листья.

– Дом?

– Подъезд…

Дурацкая игра продолжалась долго, она даже устала и стала вместо существительных называть подходящие, по ее мнению, прилагательные. Зато Соло становился все веселее и веселее, слышно было по голосу.

– А-атлична! Снимай каску!

Марго стащила шлем с головы, помотала косой.

– Ну и что?

– Все путем. Я берусь с тобой работать. Верней, работать будешь ты. А мы все здесь будем тебя развлекать по мере сил и возможностей! Пойдем, покажу твои апартаменты.

Апартаменты оказались маленькой комнаткой, узкой, как чехол от эскома. Через высокое окно проникал свет фонарей. Соло щелкнул выключателем, потом другим, и два желтых круга легли на паркет. Дешевые лампы-прищепки располагались над столом и над топчаном в углу. Люстры под потолком, кажется, не было. Зато был помпезный стул с круглой спинкой, табурет и стеллажи с книгами и дисками. Ни компьютера, ни видеоцентра, ни музыки… хотя нет, проигрыватель – вон он, на полке: гнездо для накопителя, захватанное пальцами табло и ситечко динамика.

– Вот, – сказал Соло и плюхнул на топчан сумку Марго.

– И чего? – в тон ему осведомилась Марго.

– Тут будешь жить. Столоваться будешь с нами, про деньги тебе Лара скажет. Все, что тебе надо для личного счастья, можешь заказать, тут узел доставки рядом, буквально под нами. Кстати, эском не забыла дома?

– Не забыла.

– Дай на минутку.

Соло взял ее синенькую «ладошку», и не успела Марго протестующе пискнуть – открыл заднюю панель и вытащил какую-то маленькую штучку.

– Спокойно, спокойно. Все функции у тебя останутся, и телефон, и даже навигатор будет работать. Только в Сеть ты с него не зайдешь. Потом обратно поставлю.

– Чтоб я не могла новую повестку получить?

– Это во-первых и в-главных. А во-вторых и в не менее главных, я как твой доктор на эти дни тебя от Сети изолирую, – значительно произнес Соло, этакий, и в самом деле, рекламный детский доктор. – Вопросы, возражения?

– А что я делать-то тут буду?

– Ты тут будешь писать стихи.

Марго несколько секунд подождала продолжения, какого ни есть нормального ответа. Потом сказала:

– Смешно, хе-хе.

– Ничего смешного. Твоя задача – написать стих. Хоть шесть строчек, хоть четыре. Но настоящий.

– Как это?

– Настоящий, – повторил Соло. – Не «с днем рожденья поздравляю, счастья в жизни вам желаю». Не «спасибо, Марья Алексевна, вам говорит девятый «бэ». Не «люблю тебя, а ты меня не любишь». Настоящий. Понимаешь?

– Нет… А зачем? Стих – зачем?!

– Затем, что меня надо слушаться, если хочешь откосить, – ласково сказал «черный доктор».

– Но я же не поэт! Я не умею стихи писать вообще-то!

– В этом и проблема. Теперь нужно научиться.

– Но… – Марго неуклюже плюхнулась на низкий топчан. – Ведь это же надо, чтобы талант был. Ведь поэты, они… ну…

– Такие с крыльями, кудрявые и глаза выпучили? – подсказал Соло и коротко рассмеялся. – А знаешь ли ты, Марго, что в позапрошлом веке в хороших учебных заведениях всех детей заставляли складывать стихи на заданную тему? Ничего, справлялись. Кто лучше, кто хуже, но – справлялись. Располагайся, а я пока узнаю, чем нас употчуют.

И вышел. И дверь за собой бесшумно затворил.

– Умеешь ли ты, девочка, играть на скрипке? – басовитым полушепотом осведомилась Марго у самой себя. Писклявым полушепотом ответила: – Не знаю, не пробовала.

Снова оглядела стены, противные книжные корешки, все какие-то темные, местами драные и, сразу видно, негигиеничные. В темном окне сквозь кроны деревьев светились другие окна, разноцветные, как леденцы. Внизу, наверное, был двор с кошками и марсианским пейзажем. Подходить к окну Марго не стала – сидела на топчане и пялилась в одну точку. Ничего кроме «с днем рожденья поздравляю, счастья в жизни вам желаю» в голову не шло.

Ладно. В конце концов, к дурацким заданиям нам не привыкать. Когда надо написать программку для подсчета числа букв любым шрифтом на квадратном дюйме или создать архитектурный портрет Парижа, не используя Эйфелеву башню, это тоже не подарочек. Подумаешь, стихи.

– А не хотите ли, девочки, сыграть в буриме?

С этим вопросом обратился Соло к Марго и Ларе, когда тарелки с вилками были сгружены в посудомойку и в заварочный чайник залит кипяток. Употчевала их Лара какими-то картофельными оладьями, кривыми и лохматыми, но зато поджаристыми и неописуемо вкусными, и вареными сосисками. За едой говорили о понятном: о том, что в супермаркете опять дали новую скидку, что сосиски ничем не хуже алтуфьевских, а дешевле на два рубля, что средство для мытья посуды кончается. Марго стеснялась вставить реплику и только улыбалась шуткам.

– Легко, – ответила Лара.

– А как в нее играют? – спросила Марго. Слово было смутно знакомым: какая-то настольная игра, то ли пазлы, то ли с кубиком и фишками. Но когда Соло объяснил про стихи по заранее придуманным рифмам и уточнил, что «не хотите ли» есть просто фигура речи и от Марго отрицательного ответа ни в коем случае не ожидается, короче…

– Торнадо?

– Надо, – откликнулась Лара. – Бутылка?

– Ну что ж ты? – покровительственным тоном осведомился Соло после паузы. Марго молчала и краснела. Почему-то ей стало дико стрёмно. То ли стыдно играть в такую совсем детскую игру. То ли стыдно не справиться.

– Она не поняла, – сказала Лара. – Рифму давай на бутылку. Любую.

– Вилка.

– Хорошо! Теперь твое слово.

– Доска.

– Куска, – немедленно отозвался Соло. – Чего? – куска. Джем!

– Совсем. И хватит на первый раз.

Три листка бумаги, три ручки, три столбика по восемь слов. Соло со своим листочком отвернулся к широкому подоконнику, Лара забралась с ногами на угловой диванчик, положила на колено книжку, а на нее бумажку, сразу начала писать, улыбнулась, задумалась. Соло почесал ручкой за ухом, медленно вывел несколько слов.

Ёшки, они уже пишут. А мне чего писать? Торнадо-надо… любой размер, любой порядок рифм, облегченные, блин, правила… Слова какие-то ерундовые, никакой связи… Чушь получится, как ни старайся.

Когда ревет торнадо, чего-нибудь мне надо. Или не надо?.. Сгорая со стыда, Марго вывела две строчки. Дальше пошло легче. Хотели чушь – будет вам чушь. В пушкинских лицеях не обучались, что можем, то и выдаем.

Что-то в этом было такое… занятное. Похоже на размещение заданных гиперссылок в тексте. Дурацкие слова неожиданно нашли свои места, и смысл откуда-то взялся. Она даже успела раньше всех. Впрочем, хозяева отстали ненадолго.

– Младшая первой, – серьезно сказала Лара.

Еще и это! Марго вдохнула поглубже и каким-то странным, не своим голосом зачитала:

– Когда ревет торнадо,

Ходить во двор не надо.

Есть для резьбы доска

И сала два куска.

И полная бутылка,

И ножик есть, и вилка.

А если есть и джем,

То счастлив я совсем.

Вот, хотели чушь – получите, повторила она про себя, но щеки буквально горели. Красная, наверно, как свекла. Насчет «во двор» это я зря, сейчас будут издеваться… Да еще почему-то от мужского лица, а что делать, если «счастлива я совсем» не лезло в размер, да еще и полная бутылка?..

Соло и Лара улыбались. Лара похлопала в ладоши, совсем не издевательски.

– Песни Дикого Запада?

– Ага! – восторженно подтвердил Соло. – Молодца, молодца. Для первой пробы совсем недурно. Кто теперь?

– Ты.

– Ну, я уступаю дамам.

– Обойдешься. Читай.

– Я стесняюсь!

– Читай!!!

Соло развел руками и печально продекламировал:

– Судьба поставила вилку,

А нет бы добить совсем.

Сейчас принесут бутылку,

Сидите, слушайте джем.

Ром-кофе – коктейль «Торнадо»,

А сахару ни куска.

Ведь пешке того и надо,

Чтоб накренилась доска.

– И-их, как кудряво, – Лара, улыбаясь, покрутила головой. – Есть такой коктейль?

– Есть! – гордо сказал Соло. – Только по науке он называется «Хвост дьявола». Но это то же самое, ром с кофе без сахара. Жуткая дрянь. Горький очень.

Марго молча восхищалась. На те же дурацкие рифмы – и совсем-совсем настоящие стихи! Ну дает «черный доктор»! Что такое джем, который можно слушать, она представляла смутно, кажется, что-то вроде джаза. А поставить вилку – это в шахматах. И поэтому пешка и доска. Во дает!..

– А сбой ритма в последней строчке у тебя зачем?

– Для надрыва! Дорогая, а мы теперь тебя ждем.

Лара пожала плечами с таким видом, что ей, мол, все равно и ломаться, как некоторые, она не станет. Глаза ее прищурились, голос стал как яд и мед:

– Не ври, дорогой, не надо!

Какое еще торнадо?

Сама сломалась доска,

Внезапно, на три куска?

Сидишь с огурцом на вилке,

А что у тебя в бутылке?

Конечно-конечно, джем.

Ты думаешь, я совсем?!

– На меня-то зачем при этом смотреть? – картинно возмутился Соло. – Я практически непьюший, уже три дня! И никогда я так тупо не отвирался!

– В самом деле? А когда ты сказал, что к тебе приехала…

– Ларочка, деван лез-анфан!

– Ладно, ладно. Это был художественный образ.

На этом и порешили, и больше уже не говорили о поэзии. Картофельные лепешки закончились, служба доставки принесла для Марго зубную щетку, дешевую рубаху, чтобы в ней спать, и упаковку с бельем. Соло выдал Марго книжку, велел перед сном почитать. Но прочесть удалось не особенно много. Стихи были интересные, однако на третьей странице, Марго поняла, что глаза у нее закрываются, захлопнула мягкий от старости том и вдавила кнопку выключателя. Кнопка щелкнула, комнату заполнила жидкая городская темнота, по потолку поползла световая трапеция от фар автомобиля. Не получится из нее знатока поэзии?..

Марго проснулась от собственного испуга – проспала в колледж, будильник не запищал, белый день на дворе! – и тут же вспомнила, где она, и еще сильнее испугалась. Вот ёшки-матрешки, во что ты вчера влипла, родная?! «Черный доктор» и его жена, квартира в центре, нужно сочинить стихи, «а если есть и джем, то счастлив я совсем». Бре-ед.

По узору лепнины на недосягаемо высоком потолке было ясно, что это не целая комната, а угол от большой, только выгороженный стенками. Значит, и странный коридор с поворотом вокруг нее – не совсем коридор, а часть той же комнаты.

Пока она спала, на спинку стула поверх ее одежды кто-то набросил медно-золотой халатик с драконами. Мама такие называла «чио-чио-санами» и презирала, но судя по отражению в дверце шкафа, получилось даже прикольно, особенно если распустить волосы. А можно еще сделать узел на затылке и вставить в него палочки, как у японских гейш. Только палочек нет.

Все время хотелось проверить почту и пробежаться по любимым ссылкам. Марго напоминала себе, что Соло ее отключил, а через минуту в голове опять выплывал баннер: «Посмотреть почту?» Это… не то чтобы мучило, а доставало, как болезненный заусенец у ногтя. Ничего страшного, без Сети вполне можно прожить полдня и даже больше – когда, например, у провайдера сбой. Потом же снова включат.

В зале никого не было, только по полу, тихонько жужжа приводом, ползал робот-уборщик. Не новая модель, но дорогая, крабик с клешнями – одна как раз застряла за ножкой стула. Марго хотела помочь животному, но он резко сдал назад и освободился сам. Крабик был в очках, таких же, как у Соло, но без одного стекла; кто-то прикрепил их прозрачной резинкой к антеннам глазок. Очки придавали маленькому роботу грустный и серьезный вид, и Марго деликатно уступила ему дорогу.

Умываясь, она слышала голоса на кухне: Соло и Лара уже встали, кажется, завтракали. Пахло вкусно.

– Доброе утро, – Марго застенчиво остановилась в проеме двери. Ее поприветствовали, поманили за стол. Соло, в отглаженных брюках и френче, отодвинул ей табуретку.

– Горячие тосты, овсянка на молоке? – спросила ее Лара.

– Спасибо, – ответила Марго, покивала, чтобы не началось обычное взрослое: «спасибо – да или спасибо – нет?». Тут же у Лары в руке оказался пакет с молоком, она привычным движением наклонила его над маленькой стеклянной кастрюлькой для микроволновки, придвинула странную металлическую коробку, в которой оказалось что-то похожее на овсяные хлопья, только белое. Отмерила три ложки, добавила сахар, зачем-то легонько тряхнула над кастрюлькой солонку. Классно, как в кулинарной передаче.

Загудела микроволновка, под ее пение Лара подхватила небольшую, но глубокую тарелку, выложила перед Марго ложечку и столовый нож. Ни компьютера, ни телевизора на кухне не было, кажется – совсем не было, а не просто выключены. От этого кухню наполняла тишина, и все звуки казались как-то по-особому значительными. Будто прямо здесь играется спектакль или идет авторский фильм.

Соло допил чай, промокнул салфеткой усы:

– Ладно, девушки, я вас покидаю, пора на службу. Тебе на первую половину дня задание простое: пойдешь погулять, потом опишешь прозой, что видела.

– Как?..

– Солнышко, объясни. – Соло встал и деловым шагом направился из кухни. Не к входной двери, а в залу и потом, кажется, в кабинет.

– А что сложного? – Лара вытащила кастрюльку и принялась выкладывать кашу в тарелку. – Шоколадной крошки насыпать?.. Держи, размешивай… Ну просто сходи погуляй, куда захочешь.

– Как это – куда хочу? А если я никуда не хочу?

– Ох. – Лара вытащила из тостера два белых кусочка хлеба с коричневыми подпалинами, положила на тарелку, поставила перед Марго, сама присела напротив. – Ладно, ты ешь, а я сейчас соображу, как сформулировать. Сыр, масло… Варенье к чаю.

Каша была вкусной, словно теплый десерт в ресторане. Гораздо вкуснее растворимой овсянки из пакетика, только очень вязкая, приходилось запивать ее чаем. Варенье в одной банке – кажется, клубника, а в другой – яблочное пюре. На яблочном – облезлая этикетка с огурцом. Лара, что ли, сама варит варенье? Как старая провинциальная бабка? Не может быть…

– Ну вот, например, – ты когда-нибудь путешествовала во время каникул?

– Да, мы с мамой летом были в Симфи.

– И что там делали?

– Ну, сначала записались на экскурсию на пароходике. Потом ходили на пляж. А вечером гуляли, шопились… ну, не то чтобы прямо шопились, так, сувениры.

– Шопились, – повторила Лара. – Бери масло, намазывай на хлеб, пока теплый. Хорошо. Представь себе, что ты попала проездом в незнакомый город. Ты не собираешься брать никакую экскурсию, у тебя самолет через три часа, но эти три часа тебе нечего делать. И ты идешь смотреть город сама. Идешь по бульвару, на бульваре – памятник. Тебе интересно, кому он поставлен, сходишь с дорожки, читаешь надпись. Потом видишь необычный дом в глубине переулка, поворачиваешь туда, посмотреть на него поближе… Представляешь, о чем я?

– Ну, вроде да. А зачем?

Лара подняла брови и сжала губы, сдерживая смех.

– Низачем! Просто – гуляешь. Ради удовольствия.

– В чем удовольствие, я не поняла, – буркнула Марго. И чего смешного, тоже не поняла, нашли себе бесплатный сборник анекдотов…

– А ты пробовала? (Что я, дура, хотела сказать Марго, но грубить малознакомому человеку, который кормит тебя завтраком, неловко.) Попробуй, тогда узнаешь. А потом опиши, что видела. Как? – очень просто. Представь, что пишешь в блог о своем путешествии и у тебя нет фотоаппарата. Примерно так. Только не старайся писать коротко. Допустим, у тебя терпеливые читатели, это пост только для друзей. Или ты пишешь личное письмо другу – он очень хотел побывать в этом городе, но не может, а ты пытаешься ему рассказать, как тут. Теперь понятно?

– Гулять по Москве, будто я в нее впервые приехала и через три часа уеду, а потом написать об этом путешествии в блог, в который у меня нет доступа. Будем считать, что теперь я все поняла, – сказала Марго, как ей казалось, убийственно-иронично, но Лара только серьезно кивнула и придвинула ей банку с вареньем.

Решившись наплевать на манеры, Марго положила в блюдечко сразу оба – и прозрачно-красное, клубничное, и яблочное, белого янтаря. Лара тем временем заглянула в кастрюлю, из которой летел под вытяжку пахнущий мясом пар, сняла с плиты другую – в ней оказались крутые яйца. Автоматическая печка тоже над чем-то трудилась, и еще на столе лежал кочан капусты.

– Может быть, вам помочь? – неуверенно поинтересовалась Марго.

– Пока не нужно, доедай спокойно. А вот вечером, часов в пять, – не откажусь. У нас сегодня гости. Когда выполнишь задание, поможешь мне пирожки лепить, ладно?

Гости?.. Марго не стала переспрашивать, только кивнула. Лара вроде бы совсем нестрашная, вежливая и доброжелательная, но проглядывало в ней что-то такое, что возражать надо было еще решиться. «Поможешь мне пирожки лепить», несмотря на вопросительный довесок, прозвучало распоряжением. Хозяйка неторопливо, но как-то очень ловко поворачивалась на кухне, что-то снимала с полки, что-то помешивала, между делом в кастрюлю упала очищенная половинка лука, а блестящая красная шелуха – в ведро для органики. Шагов в коридоре по-прежнему не слышалось.

– Соооо… лё… вой кон ми пэна, – Лара запела вроде бы негромко, но как раз под размер кухни, и Марго забыла донести до рта ложку с вареньем. – Сооо-ла, ва ми кондена, корере ми дестино… – мелодия покачивалась, будто упругий стебель под порывами ветра, опять и опять возвращаясь к основной ноте. Языка, итальянского или испанского, Марго не знала, но одно могла сказать точно: это была и не попса, и не опера. Короткие строчки, печаль и вызов. Пауза, и потом каждый звук, как бусину, точно на свое место:

– Пер… ди… до… эн эль корасон – де ля гранде Бабилон… – прорезался ритм, и Лара подмигнула Марго, – ме дисен эль кландестино, пур но йевар папель…

Язык чужой, но понятных слов много, тем более, куплеты повторяются. И осеннее солнце за темными кронами делается ярче и теплее, вон какой зайчик на стене. Голос у Лары низкий, но гибкий и чистый:

– Пан сьюдад дель норте, йо ме фьи а траба-хар…

Каррр, вспомнила Марго.

Нет, ворона говорила другим голосом. Но ведь и Соло тоже… А непререкаемые интонации те самые. «Опять она за свое. Благотворительностью занимается за наш счет». Значит, Лара не хотела, чтобы Соло меня отмазывал?..

– Что? – Лара, заметив ее взгляд, обернулась с улыбкой. – Это песенка нелегалов, африканцев и латинос. Начальство сказало, мне жить запрещено… Ты чего, эй?

– М-м… А Соло не опоздает на службу?

– Куда?.. А, нет, он работает в виртуальном офисе. Позавтракал, встал и пошел на службу, к себе в кабинет. И никто его не беспокой, пока рабочий день не кончится.

– Понятно. – От ее веселого тона Марго опять расхрабрилась и задала светский вопрос:

– А кем он… ну, то есть что он делает?

То есть что он делает законно, помимо того, что спасает всяких дурынд от призыва… кажется, вопрос получился не очень светский. Но Лара ответила спокойно, с гордой улыбкой:

– Игровые программы для производств он делает. Соло очень крутой, правда.

И, заметив ее недоумение:

– Ну, например, программа для оператора литейного производства. Игровой интерфейс, или почти игровой. Показания приборов создают игровую среду, а человек, пока играет, контролирует подготовку формы, заливку металла… И надо так делать, чтобы было информативно, удобно, интересно, и глаз не привыкал, – в общем, не то что мыльные пузырики для офисов. Ты его спроси, если хочешь, мужчин хлебом не корми – дай поговорить о работе… Допила? Собирайся.

За дверью подъезда – солнце и новый осенний воздух. Такой же, как запах первого снега или первого ручья, хотя не было, конечно, ни снега, ни ручьев. Застывший сок в замерзающих листьях; алый и желтый на синеве; флоксы и астры – кэрри с корицей и озон. Пока ты сидела дома, пришла осень, говорил этот запах.

Кленовый лист падал в колодец двора, неторопливо выводил петли, росчерки и крючки. Невероятно, чтобы простой лист мог двигаться так осмысленно – словно в прозрачном воздухе обозначается и тает, символ за символом, строка японского стихотворения, которую некому прочитать. Другие листья, какие-то длинненькие (ива? откуда в городе ива?..) лежали на тротуаре, и там, где через арку светило солнце, блестели неожиданно ярко, будто белые зеркальца. Тротуар тоже блестел. Старый человек вел на поводке лохматую длинную собачку, вполголоса увещевая: «Фу я сказал, значит, фу. А если ты это съешь, тебе опять будет плохо».

Итак, приказ: пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что. Где я вообще-то? Марго включила карту в эскоме (Лара сказала, это можно и даже нужно, чтобы не заблудиться). Прочитала названия улиц вокруг жирной синей запятой, означающей ее саму. Названия знакомые: «Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой» – когда в школе был проект про войну, учительница принесла им файлы песен. Ни одно из этих названий не ассоциировалась с конкретным местом. Она была в курсе, что есть такие улицы, но то ли она никогда на них не бывала, то ли бывала, но не знала, что они так называются. Центр, чего тут ходить особенно. Тут все для богатеньких.

Марго забросила за спину концы шарфа, вздохнула и зашагала через арку – гулять по незнакомому городу.

Сначала она очень парилась, как же без фоток и коротких постингов в снизер запомнить все, что видит. И потом никак не могла вспомнить, что видела первые сто метров. Да и не было ничего прикольного – машины, толпы на тротуарах. Потом решила запоминать только то, что понравится, и сразу стало легче.

Вот провал между высокими домами – низенький домик с каким-то кафе и крона дерева за ним. Похоже на окно в стене. А в нескольких шагах, возле платной стоянки, прямо под ее бегунками, на лоснящемся тротуарном покрытии что-то написано. Не реклама – неразборчиво и много, не пожалел человек широкого светло-голубого маркера. Стихи, только в строчку.

«Я боюсь, что слишком поздно стало сниться счастье мне, я боюсь, что слишком поздно потянулся я к беззвездной и чужой твоей стране. Мне-то ведомо, какою ночью темной, без огня» – дальше колесо и борт наглой японо-марки, взгромоздившейся на тротуар.

Пешеходный светофор засветился зеленым и тоненько запел, Марго свернула в переулок. Там сразу тишина, машины проползают осторожно, и слышны голоса прохожих. «У м-ня бар-булька на складе, она ж дорогая…» – толкует небритый и не очень трезвый дядя кому-то невидимому. Псих? Нет, вот она – гарнитура в ухе. Барабулька у него на складе. Кажется, морская рыбка. Поэтому и дорогая, наверное. И никому не нужна? Или, наоборот, до того нужна, что необходимо срочно приставить охрану? Мы, москвичи, такие…

Все еще размышляя о барабульке, Марго увидела впереди деревья и между ними зеленое зеркало воды. Карта сообщила, что она на Малой Бронной. Под ногами среди рекламных баннеров – нелегальная надпись, уже не маркером, а краской, если поймают – штраф в размере минимального оклада: «НИКОГДА НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ». Спасибо, но предупреждение опоздало. Вчера надо было.

Старые, могучие каштаны и липы. Листья каштанов уже побило ржавчиной по краям. Марго пошла вдоль невысокой решетки, разглядывая тех, кто гулял по дорожкам у пруда. Они на нее совсем не обращали внимания, как будто она глядела сквозь стену. Мальчик сосредоточенно учится ездить на электроскейте, тренирует равновесие и нажим стопы (и почему, интересно, ты не в школе, юный инфринджер? Вот так и начинается: сначала уроки прогуливаем, потом от армии косим…). Чернокожий красавец с дредами нежно поправляет дреды на голове у белой подруги. К фонарному столбу прилеплен лист:

«КОТ!!! В миру примерно год. Дрессурой не замучен, но к ящику приучен. И стол, и стул хорош, возьми его кто хоть».

И фотография полосатого Кота на чьих-то джинсовых коленях. Сколько поэтов в Москве, аж плюнуть некуда. Одна Марго не поэт.

Сквер кончился, на углу кирпично-красного дома открылась дверь, из которой запахло кофе и плюшками. Кофейня «Маргарита», ха! Дальше началась скука: магазинчики винные, цветочные, подарочные, бутики, деловые центры, банки, шикарные безымянные конторы «кому-надо-тот-знает» с чугунным литьем у подъезда и тонированными стеклами в окнах… Всё гладко оштукатуренное, покрашенное в приятные цвета и, как Марго усвоила с детства, абсолютно ненужное им с матерью, кроме, может, аптеки и продуктового магазина. Но есть Марго не хотела, а лекарства от призыва в аптеке не купишь.

Справа опять потянулся парк, но уже реденький, неухоженный и за высоким забором из чугунных прутьев. По тротуару впереди идут девочка с белой косичкой, ее мама или бабушка. Одинаково шагают ноги в черных брюках. Голос девочки, немного слишком громкий, немного странные интонации. «Мы вмефьте и не ффоримся, значит, все хорошо. Правильно я фказала? – Правильно», – у мамы голос хрипловатый от усталости, но ласковый.

Направо переулок, вдоль проезжей части тянется широкий газон, и на нем, как на стрелке посреди реки, цоколь памятника. Колонка, увенчанная семисвечником, над ней маленький человек в широком и длинном сюртуке молча всплеснул руками – левая воздета к небу, правая сердитым взмахом ладони указывает вниз. («Господи, Ты видишь это, или Тебе показать?!» – как говорил учитель физики в школе, Борис Ефимович, когда проверял контрольные.) Внизу, на площадке из полированного гранита, уютно поджав колени, спит другой человек, живой, – потрепанный, краснолицый, в теплой одежде. Посмотреть, кому памятник, Марго забоялась.

Напротив дом с глухой стеной, почти без окон, на ней мозаика. Странная – никакого смысла, будто взбесилась облицовочная плитка, и никакой рекламы. Театр – точно, это и есть Театр на Малой Бронной, видела в Афише. Рядом – «Мода и стиль для кошек и хорьков». Ну вот зачем так, клиентов надо уважать, хотя бы на словах. Или это спектакль, а не услуга?

О, а вот Тверской бульвар, наверное, он ведет к памятнику Пушкину, только бы сообразить, в какую сторону… По бокам особняки, черное кружево балконов. Марго побрела по ровной дорожке между изумрудными газонами. Липы, клены, тополя такие толстые, что хочется их обнимать. Вместо Пушкина почему-то оказался Есенин, а внизу лежал, подогнув тонкие ножки, жеребенок пегаса, крылатый, бронзовый с золотыми пежинами там, где его гладят. Здесь Марго поняла, что устала. Села на скамейку, задрала вверх голову, чтобы глядеть на небо и ветви – а мимо кришнаиты понесли сине-золотую хоругвь: «Харе Кришна, ха-аре Ра-ама…»

«Осень пахнет озоном», – набрала Марго. Отхлебнула крепкого мясного бульона из кружки. «Солнце» – а что солнце? Светит? Это тупо. Ладно, про природу потом. «Здесь люди пишут стихи на тротуаре» – посмотреть, чьи это стихи, может быть, выйду на поэта… ах да, посмотреть нельзя. Есть библиотека на накопителе, но в ней поиск какой-то кривой, вместо кнопки «найти» почему-то «листать». Глупо. Хорошо, пусть просто стихи. «И даже объявление на столбе написано в стихах» – и стол, и стул хорош, возьми его кто хошь. Кажется, именно такое Соло имел в виду, когда говорил о «ненастоящих стихах». Ладно, плевать, оставим стихи на тротуаре.

много людей, и все они

у меня барабулька

ветер кружит осенний лист, который

обрывки слов и случайные лица складываются

Первая строчка снова и снова принималась робко расти, останавливалась, потом черные буквы на белом фоне делались белыми в черном прямоугольничке, и небытие поглощало их. Стоп, родная, так ты далеко не уедешь. Начни с начала, продолжай до самого конца, в конце остановишься.

кленовый лист, во дворе старичок с собакой, осеннее солнце, маленький домик среди больших, стихи «я боюсь что слишком поздно стало сниться счастье мне», барабулька на складе, никогда не разговаривайте с неизвестными, пруды за деревьями

– бессвязица росла гораздо увереннее, скоро получился целый абзац. И если проглядеть его весь сразу, довольно… интересный, типа, несмотря на бредовость. Были в нем и осень, и солнечный свет, и загадки.

А теперь берем каждый пункт и расписываем внятно. Как будто это у меня облако тэгов, а теперь надо прописать, куда они ведут. Нормальные люди делают наоборот, но если тексты не в файлах, а у меня в голове – по-другому не выйдет.

Марго попыталась рассказать, как сверкают листья на солнце. Стерла всё, начала снова, стерла еще раз. Перешла к дедушке с лохматой собачкой, как он разговаривал с ней по-человечески, потом решила ненадолго прилечь и подумать.

– Хватит спать, – сказал веселый голос, и кто-то потряс ее за плечо. – Пошли пироги лепить.

Марго подскочила на топчане, помотала головой, убирая волосы с лица. Только что она бродила по трехмерному виртуальному городу, читала на стенах и тротуаре заумные подсказки от Соло и собирала призы, а очки ей начисляла медкомиссия из военкомата и какие-то странные люди с полосатым котом на плечах.

– Пироги лепить пошли, – повторила Лара. – А то не успеем.

– Ой, а я еще не сделала, – сипло сказала Марго и откашлялась. – Это, ну… что видела.

– Ну хоть начала? Покажи.

Лара без спроса взяла эском, отцепила клавиатуру, ткнула в экран, посмотрела.

– Нормально, для начала годится. Пойдем, а то пышки перестоят.

На кухне был раздвинут стол – почти во всю кухню, и на нем, как шашки на доске, выстроились ровненькие шарики теста, каждый величиной с небольшое яблоко. Лара двумя быстрыми движениями упаковала Марго в фартук и набросила ей на голову косынку:

– Завязывай, а то испачкаешься в муке, и в пирогах волосы будут. Смотри: твоя задача – делать из пышек лепешки. Посыпаешь стол мукой, кладешь пышку и потом так…

Восемь пальцев легко простучали, будто набирая срочное сообщение, и под ними вместо пышки оказалась лепешка, покрытая ямочками.

– Поняла? Лепешку переворачиваешь и отдаешь мне. Вперед.

Пышки оказались неожиданно мягкими – под тонкой подсохшей корочкой был как будто один теплый воздух. Изготовив несколько кривых овалов, Марго приноровилась. Так быстро, как у Лары, не получалось, но в этом и не было необходимости: заклеивать в пирожке начинку – дело небыстрое.

Гости, значит. Наверное, надо сказать…

– Ты чего угрюмая?

– У вас будет… вечеринка?

– Будет. Человек восемь, не считая нас с тобой.

– Лара…

– Ну?

– Я еще никогда не была на вечеринке для взрослых, – выговорила Марго и отчаянно покраснела. Сейчас начнется. «Не-е-ет?! – Нет. – Сколько тебе лет, девочка? – Восемнадцать, а что? – И как же это ты? – А какое ваше дело? – И все-таки? – А я считаю, что поздний старт не дефект…»

– А кого это волнует? – беспечно откликнулась Лара. Пальцы Марго замерли. А чего ты хотела, дура, когда связывалась с преступниками? Бежать, срочно бежать…

– Эй, ты что? – Лара опустила на стол пирожок с капустной начинкой, забыв перевернуть его заклейкой вниз. – Map-го! Перестань думать ужасы. Если ты называешь вечеринкой для взрослых медленные парные танцы и пьяный секс – этого не будет. Никогда не понимала, почему секс считается сильно взрослым занятием, ну неважно – можешь хоть весь вечер просидеть у себя. Замок в двери есть, ключ я тебе дам. Или в любом сомнительном случае бегом ко мне. Меня-то ты не боишься?

– Не боюсь, – вежливо соврала Марго. – А что у вас будет? Кино будете смотреть?

– Вряд ли, – Лара усмехнулась. – Сядем за стол, поедим. Будем разговаривать, музыку слушать. Общение – слышала о таком занятии?

– Общаться и в Сети можно, – рассудительно сказала Марго, и Лара засмеялась. Ага, значит, будут говорить такое, о чем по Сети нельзя. Все-таки я влипла. Ладно, если начнут про свое, черно-докторское, за что могут отключить или посадить, – сразу уйду в свою комнату и ничего не буду слышать.

Пироги пеклись быстро: Марго еще дотаптывала пальцами последние лепешки, а две первые порции уже лежали в глубоких мисках, прикрытые полотенцами. А на плите, на самом маленьком огоньке стояла странная кастрюля, тускло-блестящая, длинная и узкая, как субмарина. Кастрюля называлась «казан», и был в ней плов. Плов Марго не любила, но ее мнения никто не спросил, и вообще в гостях не привередничают. После пирожков они с Ларой быстро порубили крупными кусками огурцы и помидоры – не стали делать никаких салатиков, а просто выложили на огромное блюдо со свежими пряными травами, и Лара взялась мыть яблоки и виноград, а Марго отправила подкрасить глазки и переплести косу.

Когда она вышла, Соло был в зале, стоял у стола с вирт-эволюшном, дразнил пальцем свою морскую звезду, а может, еще какого-то зверя. Спросил об успехах, затребовал у Марго наладонник с текстом, но Лара закричала из дальней комнаты, чтобы он не рассиживался, а закрывал свою склизкую пакость белой скатертью, которая в шкафу, и ставил тарелки. Марго стала помогать и даже подсказала, что вилки кладут зубьями верх – мама всегда на этом настаивала.

Первым явился какой-то толстый, радостный и наглый, с усами как обувная щетка.

– Лариса батьковна, мое почтение! Все так же божественна? – он по-старомодному склонился к Лариной руке. Лара была уже не в футболке, а в длинной темно-синей тунике из глянцевой ткани.

– Проходи, Паша, – эти два слова она произнесла так спокойно, что Марго, которой гость не понравился, от души позлорадствовала. Но толстого Пашу это не смутило.

– Когда песню любви запоют соловьи, выпей сам и подругу вином напои! – театрально провозгласил он, проходя в залу и воздымая над головой бутылку. Соло в ответ сделал ему ручкой. – Видишь, ро-оза раскрылась в любовном томленьи? Утоли, о влюбленный, жела-анья свои!

– Пошляк, – сказал Соло.

– На минуточку! Это Омар Хайям!

– И Хайям твой пошляк. Розу ему… Садись, рассказывай, как твои дела.

Паша уселся и начал излагать про какую-то свою «вещицу», но тут снова раздался условный звонок.

Гостя звали Майк, он был вежлив, тих и неприметен, зато с гитарой на плече. С ним была девушка, на вид однолетка Марго и в такой же, как у нее, белой куртке от «Бертинки», но красивая, словно десять шемаханских цариц – черные шелковые волосы, брови как нарисованные, огромные глаза и точеный носик. А за спиной у нее – скрипичный футляр, как маленький рюкзачок. Паша тут же разлетелся принимать у нее инструмент и усаживать за стол, но оказалось, что Айша не говорит по-русски, хотя с удовольствием послушала бы рубаи Хайяма на фарси. Тут Паша запнулся и что-то пробормотал о своем плохом произношении, а Лара принесла блюдо с пирожками, и упрашивать его не стали. Один пирожок с капустой Марго уже съела на кухне, так что теперь цопнула с мясом.

Пришел Евгений – высокий, лохматый, в очках и с усмешкой как диагональ в дроби. Лара с первых же слов, «пока все трезвые», протянула ему маленький накопитель. «Уже сделала? – восхитился Евгений. – И детализацию?» – «Угу». Евгению представили остальных, и Марго показалось, что на Пашу он поглядел с неприязнью. Впрочем, он тут же уселся рядом с Соло, и они заговорили о сетках и полигонах, и о том, что аварийный параметр не должен выглядеть привлекательно. Паша пытался делать комплименты Айше, обращаясь к Майку.

Следующую гостью звали Аня. Молодая, но взрослая, явно старше двадцати, серьезно накрашенная, и на темных волосах – очень красиво! – еле заметный перламутровый лак, наверное, дорогущий. Она поздоровалась почему-то смущенно и сразу начала оправдываться, что ненадолго.

– Соло, ты тут? – заглянула в залу, не снимая плаща. – Здравствуй.

– Привет. Заходи скорей.

Аня на полсекунды замерла в дверях, будто о чем-то задумалась, прежде чем вернуться к вешалке. Лара тихонько хмыкнула.

– А я тоже выпивку принесла! – Войдя окончательно, Аня предъявила обществу нарядный подарочный пакет. – Специально для тебя, именную.

– Что, так и называется – «Соло»?

– Хм… еще версии?

– Описательное что-нибудь… – протянул Евгений. – «Хозяин притона»?

– «Старый Хрен»? (Майк).

– «Седина в бороду»? (Паша).

– Идите нафиг! Соло, что они обзываются? – Аня вытащила за горлышко бутыль ноль-семь, в которой качалось что-то густое, непроглядно-черное. Соло глянул на черно-алую этикетку и раскатисто захохотал.

– «Черный Доктор» – эким кара! Не знал, что его еще делают. Спасибо, Анечка. Кстати, познакомься: Маргарита.

Аня пробормотала «оч-приятно» и уставилась на нее огромными глазами. Сначала на нее, а потом на Соло. Что, это действительно так опасно? Ну и не связывались бы со мной, подумала Марго.

Потом пришел парень, которого называли Антоном, а за ним старик и старушка, похожие на королевскую чету в изгнании, а потом еще кто-то, и Лара принесла еще один прибор, и к тому времени все уже выпили по одной за хозяев. Плов оказался совершенно непохожим на тот, что продается в ларьках. «И спал бы – ел бы», – смешно сказал про него Паша. Золотисто-желтый, он благоухал травами и жареным мясом, и еще Марго попались настоящие ягоды, две красных и одна черная, которые она из осторожности есть не стала.

Потом еду и тарелки расставили по боковым столикам, снова открыли вирт-эволюшн, и Евгений с Майком принялись рассказывать про него Айше. Включили нырялку, стали показывать слои – кто плавает наверху, кто в толще воды, а кто ползает по дну. Плавало и ползало многое – были тут и змеи с плавниками, и челюсти с хвостиками, и крабы с хвостом как у скорпиона, и обычные, но изумительно нарядные рыбки, и черные, глубоководные, со светящимися пятнами. Буйная ли фантазия друзей Соло или компьютерная эволюция создала все эти чудеса виртуальной природы, но, действительно, попадалось такое, что могло отразиться на психике. Например, лилово-оранжевый слизняк величиной с ладонь Марго, весь покрытый, будто мехом, тоненькими подвижными стебельками с бусинками глазок. Айша посмотрела, как меняется погода (насколько поняла Марго, в соответствии с реальными параметрами где-то в Карибском море), как колеблется численность отдельных тварей и их групп, и принялась делать собственную рыбку. Марго постояла рядом, но ей не удавалось вклиниться ни с каким вопросом – кажется, ее просто не замечали.

Соло и Паша сидели в креслах под картиной с собаками. Паша увлеченно говорил, судя по повторяющимся «тут у меня любовная сцена», «он у меня решил», «она у меня такая» – пересказывал содержание своей «вещицы». Соло качал на ладони рюмку коньяка с видом кротким и терпеливым.

Аня с королевской четой устроились в эркере, у окна. Старички беседовали, Аня слушала.

– Почему-то нам трудно представить повествовательное предложение без подлежащего и сказуемого, – звонким голосом говорил старичок.

– Леша, а не потому, что это естественный способ описания природы вещей? Предметы – «что», их действия или действия, производимые с ними – «что делают».

– Я не в состоянии, ручка моя, небо синее, собака-животное…

– Россия – наше отечество, смерть неизбежна. Ты на что намекаешь?

– Только на то, что не все сказуемые непременно обозначают действия. Что касается самого понятия о подлежащем и сказуемом – точнее, о существительном и глаголе, – они обусловлены структурой человеческого мозга.

– Ты сам понимаешь, что говоришь? – насмешливо спросила старая женщина. – Анечка, вы его понимаете?.. И я тоже не совсем.

– Объясняю, милые дамы. Был пациент, назовем его Джоном. После операции – удаления аппендикса, кажется, – оторвавшийся тромб повредил небольшой участок его мозга. Симптомы были причудливыми. У него полностью сохранилась речь – говорил нормально, слова не забывал, и со зрением тоже все было в порядке, но он больше не мог идентифицировать объекты. Не узнавал близких. Когда ему показывали морковку, говорил: может быть, это кисточка? Козу не мог отличить от собаки, хотя догадывался, что это животное. При этом, если его спросить, что такое морковь, подробно рассказывал, что это оранжевый корнеплод конической формы, с зелеными листиками – а, так сказать, в лицо ее не признать не мог.

– Ужас какой.

– Да, неприятно. Но к чему это я говорю: фактически, у него отключилась способность отвечать на вопрос «что?». В мозгу есть два пути обработки зрительной информации. Один отвечает на вопрос «что это?», другой – на вопрос «как и где?» – фактически, «что оно делает?» тоже. У бедняги Джона сломалось подлежащее. Вот тебе, Юлечка, и всё. Прошивка мозга, ничего более. Чисто программная вещь.

– Леша, а не может быть так, что мозг приспособлен для отражения реальности, а тем самым и язык? Как бы ты ни изощрялся, но в мире существуют объекты и изменения во времени – отсюда существительные и глаголы, вот тебе и все.

– Понимаешь, какая штука, – мы не можем вообразить себе нечто другое, оставаясь внутри вот этого, – старичок постучал пальцем себе по лысине.

Марго угрюмо сидела над своим стаканом минералки, положив локти на стол и сцепив пальцы. Никто не вел никаких противозаконных разговоров, но было в этом сборище что-то неестественное. Все говорили такими длинными фразами, слишком сложными и правильными, так старались поразить друг друга… ну, не старались, а как будто нарочно что-то изображали. Как в кино, точно. В реальной жизни так никто не разговаривает. Нормальные люди говорят коротко. Привет, есть будешь, классная лазанья, посмотри, какой пост в ленте… А когда хотят показать интересное, никто же не будет его пересказывать словами, когда можно прочесть и посмотреть?! Или там, послушать, если ролик с музыкой. Садишься рядом, открываешь «ладошку», говоришь: зырь, что я нашел, человек смотрит, вы вместе смеетесь или что-нибудь говорите про это. А когда сам что-то важное хочешь сказать, то постишь в свой блог, и все, кого ты пометишь, это увидят, и ответить можно всем по очереди, никто никого не перебивает, не перекрикивает, вот как сейчас Евгений с Майком. А так что – для всех, кто не услышит твое интересное, придется еще раз повторять? Наизусть, что ли, выучить и изображать из себя перезапуск файла? Это только в кино бывает, когда человек говорит, а все вокруг его слушают. На самом деле все всегда отвлекаются, мало ли кто чем занят. И зачем весь этот театр?

Наверняка это они для чего-то делают, не просто так. Такой флешмоб или чудацкое хобби вроде исторической реконструкции. Или нет? Может, Соло их всех от чего-то лечит?..

Вообще-то в детстве люди подолгу говорят друг с другом, и это бывает очень весело. Ну, там, в дошкольном возрасте, пока эскомов ни у кого нет. Или мы с Ленкой в восьмом классе ходили в «Лавку чудес», на сэкономленные от завтрака деньги брали себе кофе, сидели там и трепались. Ничего больше не делали, только разговаривали. Даже не помню про что – про актеров, музыкантов, учителей – но хохотали так, что однажды к нам подошел унылый старый тип и спросил: «Извините, девушки, а вы что заказали? Я тоже хочу так смеяться!», и Ленка тогда по правде упала под стол от смеха… Значит, они тут в детство впадают? Или… или у них нет Сети? Они все отключенные?

Пока на нее никто не обращал внимания, Марго потихоньку пробралась в коридор. Выйдя из ванны, услышала голоса на кухне.

– …И в любом случае не раньше, чем через год. (Это Антон)

– Ну и что? Ты не можешь пока работать у Сергеева? (А это Лара. Только без обычного властного спокойствия, в голосе волнение и насмешка – как сегодня утром, когда она пела.)

– Это как? Поступаю сейчас к нему, он мне отдает ставку, отсевает других, учит меня, планирует работу, а через год я ему говорю, шеф, дэсэвэдэ, еду в Страсбург? Извини, мам, но я так не могу!

– Слушай, что ты выдумываешь проблемы на пустом месте? Скажи прямо, что тебе неохота, Емелюшка.

– Мне неохота, – с готовностью подтвердил Антон. Ответом был металлический лязг, будто целая горсть ножей и вилок разом рухнула в раковину.

Марго на цыпочках вернулась в залу, стараясь не делать глаза пузырями. Что удивительного, если у них есть сын? Они вполне респектабельные граждане. Не считая некоторых нюансов.

– Чай мы поставили, – из коридора появилась Лара. – Майк, вы инструменты просто так принесли? Ты споешь нам сегодня?

– А? – Майк обернулся от вирт-эволюшна. – Как скажешь, хозяйка. Но у меня только старенькое. И чужое.

– Давай. Юлия Николаевна, мы вам не помешаем?

– Нет-нет, Ларочка, пожалуйста. Я люблю, когда Миша поет.

Петь он начал не сразу, вот это уж точно не как в кино. Снял чехол с гитары, Айша вытащила свою скрипку, и потом едва ли не полчаса скрипка подмяукивала гитаре, а Майк вертел колки, и оба переговаривались на ломаном английском, что-то рисовали в воздухе руками. Наконец Майк принялся выстукивать на струнах лихой латиноамериканский ритм, а скрипка повела мелодию. Вывела, уступила место, и Майк запел, к удивлению Марго – по-русски:

– Возьмите остров у края света,

Немного флирта, немного спорта,

Включите музыку, вот как эта,

четыре четверти, меццо-форте…[1]

Аня тут же очутилась в середине залы, переступила вправо, изогнувшись, переступила влево, для равновесия подняла руки, будто паркетный пол качался туда-сюда под ее туфельками и нужно было не упасть. Марго… а что Марго? Клубными танцами она занималась в прошлом году и что-то такое похожее на сальсу или кумбию без партнера изобразить могла, но еще никогда не пробовала проделать это на глазах у людей…

…Прибавьте фрукты и пепси-колу,

в зените солнце остановите,

и вы получите нашу школу,

во весь экран, в наилучшем виде!

Но в лабиринтах ее цветочных,

Все обыскав, осмотрев, потрогав,

Вы не найдете программ урочных

и никаких вообще уроков…

Очередной наклон палубы вынес Марго из кресла, а рядом с Аней уже плясал Антон, но она словно не видела его протянутой руки, а посматривала, отбивая каблучками ритм… посматривала на… у-у, так вот оно в чем дело! Толстый Паша громко хлопал в ладоши, Соло посмеивался. Бедная Аня. Нет, счастливая. Ну покружись с парнем, люди же смотрят… или хотя бы со мной, и перестань так смотреть на того, большая ты дура!..

– Мы только там не шутя крылаты,

Где сарабанда, фокстрот и полька,

Но если нас вербовать в солдаты,

мы проиграем войну, и только.

Сажать не надо нас ни в ракету,

Ни за ограду к тарелке супа:

Такие меры вредят бюджету,

и наконец, это просто глупо!

Марго рассмеялась так, что сбилась с ритма, Соло тоже смеялся, когда она выпрямилась и посмотрела на него. Плохо только, что конец у песни был печальный и непонятный. Вот зачем это нужно – к веселым песням приделывать грустные финалы? Чтобы выглядеть умнее?

Майк и Айша перемигнулись, и сразу, без подготовки, завели другую, медленную, про какую-то липу у перекрестка, – Айша положила скрипку и подпевала нежным вокализом, без слов. Но Лара позвала Марго принести чай и сладости.

Пока они собирали чашки, в коридоре послышались шаги, голос Ани.

– Нет, я лучше пойду. Знаете, мне в Твери предлагают работу. Я, наверное, уеду на месяц-другой.

– Хорошая работа, Анечка?

– Нет. Неважно… Соло!..

– Ну-ну, что ты…

Марго чуть не поставила чашку мимо подноса, но вовремя подхватила. Осторожно взглянула на Лару, та печально усмехнулась, подняв бровь.

Когда они вернулись в залу с подносами, Соло сидел рядом с Пашей, оба опять с коньячными рюмками. Марго, налив себе чаю, пристроилась у столика в эркере. Соло и Паша были буквально в двух метрах от нее. Паша говорил полушепотом, но с большим чувством, и Марго совершенно нечаянно переключила на него слух, перестав слышать гитарные переборы, вот как ловят нужную радиостанцию.

– …Старик, ну я же не прошу тебя писать мне панегирики, я же…

– Еще бы.

– Не прошу! Просто напиши, что ты прочел Богдановского. Только это. Правду и ничего кроме правды. Ну?

– Паша. Если я напишу о тебе правду и ничего кроме правды, это… не поспособствует твоей литературной карьере. Извини. Вот тебе встречное предложение: я о тебе промолчу, договорились? Хотя, может, и стоило бы эту карьеру прервать, у тебя столько нераскрытых потенциалов…

– Соловьев, ты – меня – достал! – торжественно прошипел Паша. Соло молча отсалютовал ему рюмкой. Марго уткнулась лбом в колени, сдерживая смех. Соловьев. Может, у него еще имя с отчеством есть?

– Кстати, я давно хотел тебя спросить: не страшно заниматься этим?

– Чем? Литературной критикой?

– Нет, ты знаешь, о чем я, – Паша разгорячился от выпивки и насмешек, усы его встопорщились, и восточная сладость из голоса исчезла.

– А-а. Нет, не страшно. Мы осторожны. И на то, что я делаю, еще статьи не придумали.

– Ну допустим, хоть это и не так. Тогда спрошу по-другому: не стыдно? Все-таки ты, если называть вещи своими именами, снижаешь обороноспособность страны?

– «Нет» на оба вопроса.

– Не понял тебя.

– Не стыдно и не снижаю. Я ее повышаю. Точнее, повышал бы, если бы мог сделать больше.

– Ты что хочешь этим сказать?

– Я ничего не хочу сказать, Паша. Допиваем?

Звякнуло стекло. Потом Паша встал и сухо сказал, что ему пора.

На Марго вдруг накатила такая грусть, что захотелось свернуться клубочком и заплакать.

Чего ты развеселилась, лошара? Ничего ведь нет хорошего. Это они веселятся, а ты здесь чужая, и в почтовом ящике уже наверняка ждет новая повестка. А Соло на тебя наплевать, он и не обещал ничего. Если бы он мог сделать больше, ага…

На столике среди крошек и винных пятен остались бумажки от конфет. Марго подобрала несколько, смяла в рыхлый комок, покатала в ладонях. Получилось красиво: яркий серебряный с матовым золотым пятном.

Фольга как пластилин, только это не все знают. В детстве Марго ее собирала (или отрывала от кухонного рулона, но перестала после того, как влетело от мамы), и лепила… всякое. В основном животных. Змеи – серебряные, золотые, изумрудные и рубиновые – самые простые, но можно и лебедя, и уточку, и котенка, только сидячего, чтобы длинные лапки не делать, а то они оторвутся. Этих котят у нее одно время было целое стадо. Кругленьких, как клубки, и длинношеих, как египетские кошки.

Пальцы сами вылепили круглому комку два острых уха. Ногтями Марго обмяла шейку, сделала хвост морковкой и передние лапки, потом мордочку – щеки и хитрый нос, и на нем как будто тут же блеснули короткие усы. Глаза я делала из металлических бисерин-самоцепок, синих и зеленых, но где же их взять теперь – может, их вообще больше не продают… Она оторвала два кусочка от золотого фантика, скатала в твердые шарики. Вот – отличные желтые глазки. Кончиком стила поставила на места, получилось не сразу, и потом пришлось поправлять голову. Брать котят под подушку нельзя было – расплющатся. Они сидели рядком на столе и меня охраняли. А теперь он сидит, серебряный зверь, и не понимает, что мне нужно. Легонький, шуршит под пальцем. Может он быть моим защитником? В детстве они иногда помогали, только нужно заклинание.

Спохватившись, огляделась: никто на нее не смотрел, вообще никого не было в зале, только кто-то разговаривал на кухне. Марго включила эском, быстро вытащила клавиатуру.

у меня в руке серебряный зверь

может быть я сегодня уеду в тверь

может быть я уйду из дома пешком

ты чего молчишь оловянный ком?

в эту темную ночь ты мне помоги

мой серебряный зверь из чужой фольги

Это стихи, вдруг подумала Марго.

Нет. Да. Да!

Плохие, просто ужасные. Это полная глупость.

И детство в заднице.

Надо показать Соло.

Лучше повешусь.

Но это стихи…

– Молодец! – сказала у нее за спиной Лара, и Марго подпрыгнула в кресле, обеими руками вцепилась в эском:

– Ёшки, вы чего?! Нельзя так пугать! Ой, извините…

– Соло!

– Нет! Они ужасные! И вообще, это нельзя… это как чужую почту… Я сказала, нет!

– Спокойно, спокойно, – Лара погладила ее по плечу, Марго щелкнула на нее зубами и рыкнула, как маленькая. Лара засмеялась, Соло – нет. Он уже стоял перед ней, и от него немного пахло коньяком.

– Я не буду читать вслух, – веско пообещал он, и Марго почему-то сразу отдала ему «ладошку».

– Спасибо. – Соло опустил глаза на одну секунду, Марго даже не успела начать переживать. Потом улыбнулся во всю бороду, глядя поверх очков, и у наружных уголков его глаз собрались веера морщинок, будто павлиньи хвосты. – Ну вот! Завтра с утра можешь идти домой. Все будет в порядке.

– Как? Уже?

Лара и Соло рассмеялись.

– Если понравилось у нас, приходи в гости, – сказал Соло. – Потом. Когда образуется.

– Но эти стихи… не очень хорошие. Мягко говоря.

– Э-э, – Соло сделал хитрое лицо. – Я говорил, что научу девушку писать ХОРОШИЕ стихи? Я этого не говорил. Это, может быть, со временем, не так быстро. Но в армию тебе уже не попасть. Забудь об этом. Даже и не мечтай, Маргаритка.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво спросила Марго.

– Откуда я знаю… Богатый жизненный опыт, надежный базис. Если есть сомнения, могу проверить шлемом, но это – только для твоего спокойствия, не для моего. А потом сразу спать.

– Волос-то сколько отрастила, – беззлобно проворчала женщина в зеленом халате. Взялась за шлем на голове у Марго, покачала из стороны в сторону, глядя куда-то в свою аппаратуру. Внутренние упоры на пружинках проскребли затылок и виски, как подпиленными коготками, и по спине пробежал озноб. – Есть. Теперь смотрим на монитор и в уме выполняем задания. Вслух говорить ничего не надо, вводить числа не надо, просто считай в уме. Вот движок для перемещения объектов. Все понятно?

Марго молча кивнула. Она больше не боялась. Устала бояться. Левая рука в кармане куртки сжимала комок фольги.

Такой программой ее проверил Соло, после того, как прочел ее «стихи». Но там заставка была немного другая, более яркая.

ПРИЗЫВНАЯ КОМИССИЯ

МЕДИЦИНСКОЕ ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЕ ГРАЖДАНКИ РФ…

ВНИМАНИЕ! ПРОТОКОЛ И РЕЗУЛЬТАТЫ ОБСЛЕДОВАНИЯ КОПИРУЮТСЯ В ЛИЧНОЕ ДЕЛО…

НАЧАТЬ? (Да/Нет)

Провинция справляет Рождество, в отчаянии прошептала Марго – про себя, конечно. Дворец наместника увит омелой…

ВЫЧИСЛИТЕ 42 + 14 36-25

Наместник болен. Лежа на одре, покрытый шалью, взятой в Альказаре…

РАСПОЛОЖИТЕ В ПОРЯДКЕ ВОЗРАСТАНИЯ…

– Что за ерунда, – пробормотал женский голос рядом.

Едва ли он ревнует. Для него сейчас важней замкнуться в скорлупе болезней, снов… – дальше Марго не помнила, да и некогда было.

РАЗМЕСТИТЕ БЛОКИ КАК МОЖНО БОЛЕЕ КОМПАКТНО…

– Остановись пока.

Пока ходили за другим шлемом, Марго сидела неподвижно, стараясь ни о чем не думать. И опять началось.

РАЗМЕСТИТЕ БЛОКИ КАК МОЖНО БОЛЕЕ КОМПАКТНО…

НАЙДИТЕ ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЛАБИРИНТ…

ВЫЧИСЛИТЕ…

– Ну всё. Категория «дэ».

Монитор перед Марго погас. У нее все сжалось внутри, она не могла даже вспомнить, что это значит – категория Д, хорошо это или плохо. Шлем чем-то зацепился за волосы и дернул – больно, до слез.

– Рада небось? – брюзгливо поинтересовалась докторша. – По глазам вижу, что рада. А я бы на твоем месте подумала, есть ли тут повод для радости. У тебя в мозгах такое творится, что даже в армию не берут, а ты еще молодая, тебе жить, детей рожать… Все эти ваши снизеры-шмизеры, не понимаю, куда Минздрав смотрит. Висите в Сети круглые сутки, нет бы книги почитать, Пушкина или Толстого. Сиди пока, напишу заключение.

«У люб – ви как у пташ – ки крыль-я…» – вызвонила Марго.

– Привет, – заговорщическим полушепотом спросила Лара. – Ну что, как оно?.. А вроде ничего? – эй, погоди обниматься, дай дверь закрыть! Соло! Ты где?! Меня душат!!!

Сияющая Марго выпустила Ларину шею и прошлась по коридору в чечетке. Соло в домашних брюках и выгоревшей камуфляжной майке вышел из гостиной, улыбаясь.

– Вижу, есть результат?

– Есть! Есть! Есть! – восклицала Марго, бешено вертя длинным концом шарфа. – Не годна к вычислительной!

– С формулировкой?..

– Усиление альфа-ритмов во лбу! Височные бета и гамма! Синхронизация передних с задними! И пэбэ-тридцать два! Соло, я вас люблю-у-у-у!

– Может, десинхронизация?

– Да, точно! И еще межполушарное что-то такое!

– Ну, значит, все в норме, – констатировал Соло, и кружащаяся Марго с хохотом рухнула ему на руки. – Стой, не падай.

Ладони у него были теплые, и он ловко придал ей вертикальное положение. Марго покосилась на Лару и вдруг застеснялась.

– А я шампанское принесла… Вот.

– Замечательно! – ответила Лара. – А у нас есть сыр и папайя.

Шампанское пили в зале, и бледное осеннее солнце так же кипело, вспыхивало и переливалось через край. Сверкали хрусталики на люстре, золотом горели книжные корешки, блестели навощенные листья на подоконнике, кружилась в своем вечном хороводе веселая живность в вирт-эволюшне, и мелькали отражения рыбок и змеек в высоких бокалах. Каждый миг был полон смысла.

– За тебя, Маргаритка!

– Соло, за вас и Лару!

Полбокала еще добавили радости, хотя, казалось, уже некуда.

– Соло, я сейчас подумала – какие же стихи вы сами пишете? Я имею в виду, по-настоящему, а не в буриме? Вы, наверное…

И что-то оборвалось, только слышно, как оседает пена от шампанского.

Соло коротко хохотнул, будто закашлялся. И сказал очень мягко:

– Я, Маргаритка, стихов не пишу. Совсем. Не пишутся у меня.

Не верю, хотела сказать Марго, и даже рот открыла. Но тут же поняла, что верит. Что это правда.

– После армии, Марго, – так же мягко сказала Лара. – После армии – не пишет. Раньше-то писал.

Рогатые рыбы, колючие шары, змеи с плавниками неслись друг за другом в черноте под стеклом. В маленькой лужице лопались пузырьки.

– На самом деле это замечательная история, – спокойно и с улыбкой заговорил Соло. – Как-нибудь, но лучше не прямо сейчас, посмотри в Энциклопедии так называемый Брянский инцидент. Ошибочный запуск по несуществующей цели… ну неважно. А важно то, что главным героем этого инцидента был твой покорный слуга. Тогда молодой и на вид безвредный. Шуму было… Собственно, этот инцидент и создал… прецедент. С тех пор такие, как мы с тобой, почему-то считаются негодными к вычислительной службе. Адо того пытались как-то скорректировать, чтобы нам было проще выполнять гражданский долг. Никакого вреда нам от этого не было – то есть ничего такого, что поддавалось бы диагностике. А стихи… стихи такая штука, которую к медицинской карте не подошьешь.

– Соло… я…

– Ой. Ну ты что? Стихи – не единственный способ, знаешь ли.

– Хватит ужасы рассказывать девушке. Давай-ка еще по одной?

– Да, – сказала Марго. – Давайте.

Она плохо помнила, как забрела в кофейню. Перед ней поставили белую чашечку с черным эликсиром, и шампанское наконец перестало щипать в носу, отступило от глаз.

Марго вынула эском, быстро набрала несколько слов. Отправила. Посмотрела немного на экранчик и принялась размешивать сахар. Проклятье, губы все равно расползаются в стороны, как у маленькой, и подбородок дрожит… Хорошо, что я написала ему. Но он же все равно не ответит, ну и что?

Кофе оставалось на четверть глотка, когда эском звякнул. Письмо. Наверняка ерунда какая-нибудь, реклама…

50/09/29. Solo. Письмо пустое! Нет: с музыкальной прицепкой. Марго сунула в ухо банан и кликнула на квадратик с нотой.

Гитара и скрипка… и голос:

…А наши дети – о, наши дети! –

Больших протекций иметь не надо,

Чтобы занять в мировом балете

таких мартышек, как наши чада.

Они послушны тому же звуку,

Они умеют поставить ногу,

Расправить корпус, направить руку,

они танцуют – и слава Богу!..

И всё, конец фрагмента. «Перезапустить?» Нет.

Цитата должна быть ясна с первого повторения.

«Расслышать бурю за плясом дробным не доведется не нам, ни детям». Но ведь можно все слышать и делать вид, что не слышишь, и продолжать танец, потому что так нужно. Чтобы встретиться потом.

Она вытащила из кармана клавиатуру, расправила ее на столике, подключила и открыла предпоследний файл.

Кленовый лист неторопливо падал в колодец двора, словно вычерчивал вертикальную строку японского стихотворения. Человек за окном

3. Прорицание вёльвы

Один попросил провидицу вёльву поведать о Рагнарёке – великой битве, которая положит конец миру, и о том, кто будет жить после нее. И сказала вёльва, что в этой битве сгорят небеса, земля и целый мир, погибнут все боги и весь род людской. Тогда из моря поднимется новая зеленая земля, и придут на нее младшие боги и новые люди – мужчина и женщина.

Денис Тихий. Если вы меня слышите

Камни из стен возопиют и перекладины из дерева будут отвечать им…

Книга пророка Аввакума 2:11-12

Оазис, расположившийся неподалеку от высоченной божницы, носил невразумительное название «ШЕПLЕГШ». Выглядел он так себе – несколько брезентовых шатров, вздуваемых горячим ветром, насосная станция да чахлая акациевая рощица. Легко можно было и не останавливаться в нем – воды Диску и Василисе хватило бы до следующего оазиса, а шнягу стоило экономить. Диск равнодушно покатил тележку с поклажей мимо зазывалы, приветливо махавшего руками на жестуно: «Холодная вода! Жирная жратва! Заходи!» Но Васька остановилась перед табличкой с названием «ШЕПLЕГШ», будто уперлась в изгородь.

– «Что?» – показал Диск.

Васька на него не смотрела, она сосредоточенно водила пальцем по крашеным буквам. Диск похлопал ее по плечу, Васька оглянулась:

– «Идем!» – показал он.

– Эти буквы, – прошептала Васька. – Они металлические.

– Ну и что? – прошептал Диск, торопливо обмотав рот шарфом.

– А то. Это не буквы. Это пластинки от сердечника трансформатора. Мне надо на их свалку.

– Нахрен он нам нужен? – прошептал Диск. – На карте оазис серым отмечен. Не стоит сюда…

– Трансформатор. Обмотка. Мне нужна проволока.

– Серая отметка!

– Но ведь не черная!

Зазывала подошел совсем близко и с интересом их разглядывал. Он был одет в брезентовую юбку и жилетку с множеством карманов. Тощий и кучерявый, передние зубы торчат изо рта как у белки, черные маслины глаз блестят неподдельным любопытством.

– Давай говорить, – прошептал Диск. – Эвон как выпучился.

Васька всплеснула руками, стукнула Диска в грудь и сказала:

– «Папа! Ноги устали! Войдем?»

– «Нет! Шняги мало», – отмахнулся Диск.

Зазывала похлопал Диска по плечу и так замахал руками, будто после каждого слова ставил восклицательный знак:

– «Дешево! Вода! Жратва! Ноги отдыхают тут! Заходи!»

– «Сколько?» – показал Диск.

– «Совсем мало! Давай! Что у тебя!?»

Диск расстегнул нагрудный карман, в первом отделении которого лежала черная тетрадь, а во втором шняга на обмен, достал две сигареты, запаянные в пленку.

– «Нас двое. Одни сутки».

– Двое суток, – прошептала Васька.

– «Поправка. Двое суток!» – показал Диск.

– «Ха-ха-ха!» – схватился за живот зазывала. – «Вот за это? Пущу на час!»

– «Нам на двое суток», – ответил Диск. Он опустил руку в карман и присовокупил к сигаретам три пакетика кофе.

– «Еще что есть!?» – показал зазывала, пытаясь заглянуть в сумку.

– «Отвали!» – толкнул его в грудь Диск.

– «Жадная жопа! Утрой и заходи!» – ответил зазывала.

– «Если я утрою, то куплю весь оазис», – ответил Диск.

– «Ха-ха-ха! Ладно! Кофе удвой, сигареты утрой!»

– «У тебя там что? Рай? Озеро из молока? Берега из сахара?»

– У него зуб болит, – прошептала Васька. – Он причмокивает и морщится.

– «Тебя как зовут?» – показал Диск.

Зазывала скрестил руки перед лицом, ухватил воздух горстями и рванул руки вниз, будто нарисовал косой крест.

– «К-Р-Е-С-Т?» – спросил его Диск русскими буквами.

– «Чего?»

– «Крест, я не удвою и не утрою. Дам тебе таблетку. Не твоему старосте, а лично тебе». – Диск высыпал плату в ладони Креста, а сверху бросил таблетку метальгина в блистере.

– «Таблетка штырит?» – спросил Крест.

– «Нет».

– «А зачем?»

– «Болит зуб. Болит голова. На сутки забудешь. Отпирай!» – устало показал Диск.

– «Мало», – показал Крест, убирая плату в заплечную сумку.

– «Не наглей», – показал Диск.

– «Зуб пройдет?» – спросил Крест.

– «На сутки. Или совсем», – ответил Диск.

– «Мало. Старосте не понравится».

– «Отдавай всё назад, глупая жопа. Сам съем таблетку. У меня голова заболела. От тебя».

– «За это – только вход и вода. Без еды», – поколебавшись показал Крест и отпер ворота.

Черная тетрадь Диска

…и был номинирован на Шнобелевскую премию 2017 года за выведение генетически измененных термитов-архитекторов Isoptera architectus. Фотография, на которой Сергей Викторович Тихолаев, немолодой полноватый мужчина, стоит рядом с термитником в форме идеальной трехгранной призмы, известна теперь каждому. Еще через год в лаборатории Томоко Катахары, работавшей с термитами Тихолаева, была предпринята удачная попытка программирования колонии. Проще говоря, Катахара вывел первых «зодчих» и сделал огромный шаг к появлению биобетона. Через десять лет «зодчие» произвели революцию в строительстве, куда большую, чем произвел железобетон в начале XX века. Сам Тихолаев по этому поводу сказал…

«Химия и жизнь», аегуст-2037

Технологии БИОБЕТОНА, с помощью которых строят небоскребы, многокилометровые мосты, эстакады, дороги и даже атомные электростанции, теперь доступны ВАМ! Зачем платить строителям? Нашим ЗОДЧИМ не нужны деньги! Они НЕ БУХАЮТ и НЕ ПРОДАЮТ стройматериалы НАЛЕВО! Они СОБЛЮДАЮТ СРОКИ! За ними НЕ НАДО СЛЕДИТЬ! Три ВАШИХ шага к ШИКАРНОМУ загородному дому:

– Закажите колонию зодчих по телефону ГОРЯЧЕЙ ЛИНИИ. Пятьдесят вариантов дворца вашей МЕЧТЫ!

– Поставьте полученный контейнер с ЗОДЧИМИ в то место, где расположится центр вашего будущего ДВОРЦА!

– Откройте контейнер с зодчими, влейте туда два стакана ВОДЫ и всыпьте один стакан САХАРА!

Никаких стройматериалов – для производства биобетона зодчим нужна лишь почва. Никаких волнений – у нас самые чистые штаммы. Никаких ремонтов – ремонтники живут у вас в стенах. Звоните круглосуточно.

Газета АИФ, 2030

3. Зодчий наш весь день работал, Все проблемы да заботы. Дом построить до зимы, Чтобы в доме жили мы! Все успеет муравей, У него ведь сто друзей!

АЗБУКА e картинках

…идеей кампании, ведь, строго говоря, зодчие – не муравьи, а тараканы. Просто таракан – насекомое неприятное, то ли дело трудяга-муравьишка.

Рекламная концепция биобетона, 2031

Огромный шатер, на который указал им Крест, находился у самой границы оазиса. В центре шатра торчали четыре железобетонных столба, поддерживавших хитрую систему растяжек и блоков, на которой крепились полотнища фольгированного брезента. У шатра не было стен, а пол его был сделан из утоптанной глины. Внутри, в шевелящемся озере ажурной тени, расположились десятка два аборигенов. Диск обратил внимание на четкое разделение – большая часть обитателей оазиса одевалась в разнообразную самодельную рвань, меньшая же часть носила только черные джутовые мешки с дырами для головы и рук. Черномешочники держались вместе и выглядели куда крупнее остальных. Сразу за шатром торчал увязший в песке танк и обглоданный до остова армейский тягач – в полном соответствии с картой там начиналась бескрайняя свалка.

– Пойдем на свалку, – прошептала Васька.

– Сначала поедим, – ответил Диск. – Сходи за водой.

Васька подхватила две пластиковых полторашки и умчалась к насосной станции. Диск склонился над магазинной тележкой, которую рукастая Васька сильно переделала, приспособив под их нужды. Сверху ее накрывала надежная сетчатая крышка с крепким замком – защита от воров и собак. Шасси было собрано из сверхлегкого карботитана, что обошлось Диску в три банки растворимого кофе. Надувные колеса с рубчатыми протекторами обеспечивали хорошую проходимость даже по песку. Он достал из мешка и выложил на циновку два ломтя бурой, густо просоленной свинины, несколько початков печеной кукурузы, сухари, изюм и пяток кислых, но упоительно вкусных диких яблок, собранных на прошлом привале.

Две бутылки мутноватой воды бухнулись оземь. Васька упала на колени перед циновкой, ухватила яблоко и с хрустом откусила половину:

– Вкуснотища! – прошептала она. – А правда, что раньше яблоки везде…

– Не наглей! – шепнул Диск. – Говори на жестуно!

Васька закатила глаза и сказала, отчетливо, как на уроке, выделяя руками каждую хирему:

– «Вкусно! Раньше Я-Б-Л-О-К-И везде росли, да?»

– «Да».

Диск бросил в принесенную Васькой бутылку таблетку пантацида, разболтал и разлил воду по кружкам. Васька съела три яблока и принялась за изюм. Диск протянул ей свинину.

– Фу, – прошептала Васька, оттолкнув мясо.

– «Надо есть М-Я-С-О!» – показал Диск.

– «Гадость! Соли много!»

– «Ешь и не думай».

Она рвала мясо крепкими зубами, глотала не жуя, обильно запивая, изображая, что кусок вот-вот пойдет назад. С ненавистью проглотив мясо, Васька принялась за сухари и кукурузу. На взгляд она ела очень прилично, чинно выпрямив спину, аккуратная, что твоя принцесса. Сидевшие неподалеку путники, глухие, как практически все люди на Земле, видели благовоспитанную девочку лет шестнадцати. Но эта девочка хрустела, хлюпала и чавкала – нарочно, чтобы досадить Диску за то, что заставил есть ненавистную солонину. Диск смотрел на нее прищурившись, тщательно пережевывая жесткое мясо. Васька всегда была с норовом, но вот эта манера, доставать Диска, появилась совсем недавно.

– «Всё. Пойдем на С-В-А-Л-К-У, папочка?» – показала Васька.

– «Сейчас», – ответил Диск.

Васька выдернула из тележки свою «потрошильную сумку», в которой, кроме инструментов для раскурочивания техники, лежала рогатка и две пригоршни стеклянных шариков. Сунула в сумку бутылку с недопитой водой и вышла из тени шатра в пышущий жаром день. Дети, родившиеся после «Дня Крика», гораздо лучше переносят жару, чем старпёры. Диск неспешно доел свой обед, ополоснул лицо водой, поднялся и проверил припасы. Мяса хватит еще дня на три. Кукурузная мука, сухари, изюм, сахар. Неприкосновенный запас: три банки тушенки, плитка горького шоколада, бутылка спирта. Пока нормально. Люди, путники и аборигены, устраивались на сиесту. На него никто не обращал внимания. В оазисах не воровали, но серая отметка на карте настораживала, не зря же ее поставили. Диск подкатил тележку к одному из бетонных столбов и приковал ее стальной цепочкой. Он достал из тележки «быстрый рюкзак» и повесил его на спину.

По пути к свалке они сделали крюк через насосную станцию. Косенькое здание, сложенное из саманного кирпича, с батареей разномастных фотоэлементов на проржавевшей крыше. В тени насосной станции был сколочен дощатый помост. На нем, свесив ноги, сидели пятеро парней в джутовых мешках черного цвета. Диск неприятно удивился – у всех пятерых уши были купированы. После эпидемии шестидесятого года уши людям годились разве что для ношения серег, но вот так их резать… Васька взяла Диска под руку. Один из безухих, рыжий верзила, пристально посмотрел на Ваську, а потом опустил взгляд на ботинки Диска.

– «Здравствуйте», – потряс ладонями Диск.

Парни не удостоили его ответом, надменно задрав головы. Интересно. Диск отворил дверь насосной и заглянул внутрь. Ржавый, на ладан дышащий насос, покрытые бурыми потеками трубы, косые лучи, падающие сквозь световые окна в потолке на осклизлые плитки пола.

– Смотри чего, – прошептала Васька.

Насосная была плотно заставлена пляжными шезлонгами, панцирными койками и какими-то древними плюшевыми топчанами. Диск разглядел даже зубоврачебное кресло с сияющей плевательницей сбоку. В каждом шезлонге, койке и кресле лежали женщины в черных джутовых мешках. И все они, сколько разглядел Диск, были беременны.

Вдруг перед ним вырос дед очень сурового вида. Уши у деда были на месте – два волосатых пельменя. На нем была древняя пехотная фланка со следами отпоротых нашивок и какие-то невразумительные брюки:

– «Вода с другой стороны», – показал дед.

– «Спасибо. Рынок есть?»

– «Есть что менять?» – оживился дед.

– «Да».

– «Покажи».

– «Сначала ты».

Дед поджал губы, глянул через плечо Диска на безухих, почесал подмышку, вдвинулся внутрь насосной и затворил дверь. Диск услышал, как внутри лязгнул засов. Он повернулся к парням. Тощий юноша с впалой грудью ткнул пальцем в ботинки Диска и поднял вверх большой палец. Ну а что? Отличные трекинговые ботинки, мембранная ткань, адаптирующаяся подошва, терморегулятор. В последнее время ботинки много кому нравились, поэтому Диск демонстративно носил охотничий нож, а в рюкзаке хранил десяток остро наточенных сварочных электродов. Диск улыбнулся Тощему, и они пошли в сторону свалки. Сзади раздался звук плюхи – Рыжий съездил по сопатке Тощему и принялся яростно что-то ему объяснять, размахивая своими граблями. Диск подумал, что всё хуже понимает жестуно молодых.

– Зачем им уши отрезали? – прошептала Васька.

– А может, они сами их себе отрезали? – ответил Диск.

– Бедненький… – прошептала Васька.

– Кто именно?

Васька не ответила, до свалки они добрались в молчании, но среди раскуроченного, проржавевшего железа девочка сразу взбодрилась.

– Я тебе свистну, если что, – прошептала она и ускакала за пирамиду, сложенную из холодильников, чугунных ванн и радиаторов – похоже, что раньше на этом месте стоял многоэтажный дом из биобетона.

Диск увидел впереди танк и направился к нему, а вдруг случилось чудо и аборигены не добрались до аптечек? Это был ЧТ-12, «Черепаха Тортилла», настоящий монстр на двух спаренных гусеничных траках, предназначенный для взламывания государственных границ и ведения боя с применением тактического ядерного оружия. Принят на вооружение в сороковом, когда стало совершенно невозможно и дальше дружить с Китаем.

– Эвона куда пришлепал, – прошептал Диск.

Он выдернул специальную подножку и забрался на броню. Стопятидесятимиллиметровая пушка смотрела на оазис, а на дульном тормозе сидела огромная ворона и нагло смотрела на Диска своими бусинками. Забираясь в башню, Диск вспомнил, что «Тортиллы» стояли в ангаре, которым командовал капитан Рогозин по кличке «Порвали два баяна». Аборигены выпотрошили танк основательно, что там аптечки – снято было всё, что можно снять без использования автогена. Он выбрался наружу, сел в жиденькой тени вентиляционного колпака и посмотрел по сторонам.

За оазисом торчала из пустынного марева в бледное небо божница. Однажды Куб раздобыл динамита, и они потратили несколько часов, минируя такую же божницу. Бабахнуло так, что даже глухие вздрогнули, да только всё было напрасно – ничего с той божницей не стало, даже не покачнулась.

Справа, не очень издалека, раздались мерные удары молотком – Васька до чего-то добралась. Ворона сказала: «А-а-р!», снялась с места и тяжело полетела. Интересно, а подействовал ли на них «Крик»? На собак подействовал, а вот на ворон? Отчаянно захотелось курить – Диск вдруг снова вспомнил, как оно было пятьдесят лет назад.

«День Крика» наступил двадцать восьмого ноября две тысячи пятидесятого года. Ровно в полдень по московскому времени зодчие, мелкие бледные таракашки, сидящие в стенах и перекрытиях домов, в каждом сантиметре сверхскоростных автобанов, в мостах, эстакадах и даже в защитных куполах АЭС, начали издавать Крик. Диск, тогда еще рядовой Дмитрий Искин, слабо запомнил этот день, но он являлся ему в ночных кошмарах, ужасный, липкий, пестрящий какими-то гангренозными подробностями, прилепленными к воспоминаниям насмерть испуганным подсознанием.

Взводный Низовец, широко расставив ноги, стоит посреди арсенала, приговаривая: «Да-да-да! Щас-щас-щас! Ой, да! Ой, щас!» Он распахивает оружейный сейф, достает автомат и быстро присоединяет снаряженный магазин. Черная блестящая струйка стекает из уха на плечо Низовца. Он глубоко вставляет ствол себе в рот, его лицо наполняется блаженством. Иерихонские трубы, атональный свинг Архангела Гавриила, раскаленные сверла бормашинок, весь этот кошачий ад прерывается на мгновение глухим: «Банг!»

В арсенал влетает старлей Кубин. Он что-то орет, хватает Искина за плечи и куда-то тащит. Тусклое ноябрьское небо с глубокой пашней сырых облаков, Искин катается по кузову грузовика и орет, сам себя не слыша. Он не один в этом кузове, еще несколько человек извиваются от боли – Искин получает в глаз локтем, кто-то кусает его за щеку. Руки Искина шарят по замусоренному железу и вдруг, будто сам собой впрыгнул, в его руке оказывается гвоздь. Искин тут же сует его в ухо, чтобы проткнуть горячий гнойник, разрастающийся в голове. Хр-р-русть! Ах, мать! Да! Как легко! Но кто-то бьет его по роже и отнимает гвоздь. Кубин! Сука, убью, старлей! Искина распластывают, впечатывают носом в пол, заталкивают в уши что-то липкое, колют укол в бедро, прямо сквозь штанину.

Ледяная ночь. Ветер хлещет в стенку палатки. Они доехали туда, куда хватило заряда аккумуляторов. Искин выковыривает из уха хлебный мякиш-старлей затолкал его всем, но из двадцати трех человек выжили только шестеро. Сам Кубин, Куб, сидит на берегу речушки с рацией и монотонно повторяет: «Центр беркуту восемь, прием! Центр беркуту восемь! Центр…». Громадные облака на горизонте подсвечены с испода оранжево-красным, город охвачен пожаром.

Многое случилось потом. Искин пережил эпидемию паротита в шестидесятом году, которая оглушила всех оставшихся в живых – слух оставался у одного из тысячи, зараза передавалась по наследству, с тех пор дети рождались глухими. Искин видел, как зодчие разрушили все, что прежде построили. Небоскреб начинал колебаться и вдруг рассыпался в прах, словно из него выдергивали главную струну, на которой всё держалось. Сквозь пылевой столб с грохотом падали лифты и холодильники. Искин видел отчаянную агонию и смерть государств, видел бескрайние холмы мягкой серой пыли, оставшиеся от городов, видел возводимые зодчими божницы – колоссальные черные кукурузины, уходящие в облака. Видел одичавших людей, сбивающихся в стаи. Но он, шестидесятивосьмилетний мужчина, до сих пор кричал, если оказывался во сне там, в ноябре две тысячи пятидесятого.

Диск сматывал медную проволоку на обрезок бамбука, стараясь, чтобы витки ложились как можно ровнее, когда кто-то нетерпеливо похлопал его по плечу. Пальцы дернулись, и медная нить лопнула. Диск выронил монокль и заморгал, собирая глаза в кучу. Перед ним стоял Крест и улыбался до ушей.

– «Чем занят?» – показал Крест.

– «Работаю», – ответил Диск. Говорить было тяжело – очень болели запястья.

– «Что это?» – ткнул пальцем Крест.

– «Т-Е-Л-Е-С-К-О-П», – ответил Диск правой рукой русскими буквами, левой нащупывая на глиняном полу монокль.

– «Как?» – удивился Крест.

– «Какие буквы знаешь?» – показал Диск.

– «Буквы?» – возмутился Крест. – «Буквы – дерьмо. Не знаю. Чем занят?»

– «Труба. Смотреть на небо. Ясно?» – ответил Диск, отыскивая хвост проволоки в обмотке трансформатора.

Крест опустился перед ним на глиняный пол, ловко сложив ноги по-турецки. Может, уйдет, если с ним не общаться? Диск огляделся. Обитатели оазиса расстилали циновки и устраивались на сиесту рядом с колоннами, поддерживавшими брезентовый купол. Граница тени подползла к ногам Васьки, мирно сопящей рядом с ним. Солнце уже давно перевалило заполдень, а у него ничего еще не готово. Диск вложил в левый глаз монокль, но Крест снова похлопал его по плечу:

– «Зачем смотреть небо?» – спросил Крест.

– «Ритуал моей религии», – ответил Диск. Обычно после этого все отваливали – религия дело интимное. Все, но не Крест, чихать ему было на интимность.

– «Религия? Говоришь с богами?» – рассмеялся Крест. – «Тут рядом божница. Если храбрый, налови богов, поговори. Умеешь их понимать? Короткие лапки. Непонятно говорят».

Диск подцепил кончик проволоки отверткой и продолжил свою работу. Сегодня обязательно надо успеть с катушкой. Можно намотать ее на стеклянную бутылку, вроде бы есть подходящая. Тогда получится уйти уже сегодня вечером, Васька как раз выспится… Крест снова хлопнул его по плечу.

– «Куда идете?» – показал Крест.

– «Я сижу», – ответил Диск.

– «Смешно. Весельчак? Вы пришли с севера, оттуда никто не приходит. Эй, ты и она, куда вы идете?»

– «К морю», – ответил Диск.

– «Вы психи? Чего там делать? Там пусто! Только божницы. Деревьев нет. Жратвы нет».

Куб тоже считал, что там пусто. А вот Очкарик, которого они с Кубом отбили весной пятьдесят первого у банды людоедов, убеждал всех, что в океане наверняка остались люди. На кораблях. Авианосцы, супертанкеры с дедвейтом в миллион тонн, сухогрузы, контейнеровозы и круизные лайнеры. Зодчие не жили на кораблях, там почти не использовался биобетон, значит, «День Крика» их миновал. Если они сообразили, в чем дело, и ушли в океан, то эпидемия глухоты шестидесятого года тоже могла их миновать. Куб и Очкарик даже дрались иногда. Ну то есть как – дрались? Очкарик наскакивал на Куба, махал своими длинными руками, плевался, до тех пор, пока Куб не складывал его одним приемом в компактный визжащий узел.

– «Эй! Уснул?» – похлопал его по плечу Крест.

– «Зуб прошел?»

– «Да!» – Крест расплылся в блаженной улыбке.

– «Ну и пошел в жопу отсюда! Мешаешь!» – показал ему Диск.

– «Зачем тебе в море?» – возмущался Крест. – «Отвечай!»

– «Интересно».

Судя по всему, Крест уходить не собирался. Тогда Диск вспомнил первую заповедь путешественника в мире после Крика – не ленись собирать информацию. Диск отложил трансформатор, налил в кружку воды, всыпал туда пакетик сахара и протянул Кресту:

– «Угощайся», – показал он.

Крест жадно вылакал воду, перевернул кружку и ссыпал себе в пасть весь не растворившийся сахар:

– «Ништяк», – похлопал он себя по животу.

– «Где ваш староста?» – спросил Диск.

Крест махнул рукой в сторону насосной станции.

– «Старик?»

– «Да. Вроде тебя», – ответил Крест. – «Шучу! Ты не старик. Хотя старик, но сильный».

– «Почему там столько беременных женщин?» – показал Диск.

– «Где?» – ненатурально удивился Крест.

– «Люди в мешках – кто они?»

Крест замялся, потом сложил руки перед грудью и возвел очи горе. Диск решил, что он имеет в виду, что люди в мешках – монахи.

– «Молятся богу?» – спросил он.

– «Вроде того», – покачал рукой Крест.

– «Они ваши?» – спросил Диск.

– «Пришлые», – показал Крест и настороженно зыркнул по сторонам.

– «Староста им приказывает?»

– «Нет», – показал Крест.

– «А они ему?»

– «Вроде того».

То есть пришли в оазис черномешочники и потихоньку вытесняют местное население. Этим и объясняется серая отметка на карте – возможные усобицы. Крест потерял интерес к общению, встал и ушел. Диск вернулся к своей работе.

Перед самым отходом Куб отвел его в сторону, положил ему руку на горло, чтобы слышать ответы, и попросил уговорить Ваську остаться. Диск отлично понимал все его доводы, что Очкарик – авантюрист, что поход через всю страну, к Тихому океану, очень опасен. Что Васька слушает его разинув рот, ходит за ним, как собачонка. Что жизнь в Поселке спокойная и сытая – в этом году они приняли семьдесят человек. Что он, Диск, нужен Поселку, а Васька нужна Поселку еще больше – умная, здоровая, настоящий инженерный талант. Пусть бы она выходила замуж за Очкарика, благо тот тоже не глухой, родили бы детишек, авось оказались бы иммунные к вирусу глухоты.

Всё это Диск и пересказал Ваське. У него-то, как она ему объяснила, никогда не было сомнений в правильности Куба, он ему с восемнадцати лет подчинялся. А тут есть шанс присоединиться к людям, которые уже воскрешают цивилизацию. Не учатся кузнечному делу, не отступают от разрастающейся пустыни, а развивают технологии следующего века. Океан беспределен, Диск, семь десятых площади Земли. Океан – это будущее, мы идем в него. «В Океан? – спросил Диск. – В будущее, блин!» Так вот они и пошли, вдевятером.

А теперь их осталось только двое. Четверо попросились домой после первого, самого сложного месяца пути. Сергей Капорцев и Лена Ивлева покинули группу в маленьком поселке староверов, невдалеке от огромной свалки, оставшейся на месте Екатеринбурга. Васька кричала на Сергея, обвиняла в предательстве, а тот стоял, огромный и угрюмый, опустив руки, молчал. Лена, всегда такая ровная и молчаливая, обрушила на Диска водопад упреков, что он-де не следит за своей приемной дочерью, что Сергей устал ломать хрып за всех, что Очкарик псих, а Диск ему потакает. Да и хорошо, что остались: этот густой бульон из ревности, заглушенных обид и страха, плескавшийся в Лене, разъедал группу весь последний месяц.

А Очкарика убили в перестрелке недалеко от развалин Абакана. Там им впервые встретились те, кто почитал зодчих за богов, а слышащих людей за исчадия ада.

Черная тетрадь Диска

Аще же кто ротом своим не токмо брашно хавает а и словеса разводит то будет он вам гортанобес. Резать такому язычище. Аще кто скрозь ушиста наполняет мыслие свое гноем мира слышамага то будет он вам ухоблуд. Колоть такому ушиста. Аще кто влаживает словеса из рота своега в ушиста другова то будут оба два грешники и блудники. Удушивать таких до смерти.

Написано бурой краской на въездной стеле города Омска

Камни из стен возопили по слову Аввакума, и спустился на землю Бог, и взял самых малых человеческих слуг и сказал им: вы, твари Мои любезные, неустанные, чистые, будете людям вместо Меня. От людей же, хулу рекущих, гной мира сквозь уши поглощающих, Я отворачиваюсь. И легли в пыль все города человеков, а возвелисъ Божницы. И пресеклись девятисот, и девяноста, и девяти из каждой тысячи. И наслали Новые Боги благословенную глухоту, чтобы учили человеки язык Бога, в любви и истине.

Книга пророка Ворыпая

Диску снился какой-то дурацкий, неприятный сон. Он едет в кузове армейского грузовика в ноябрьскую ночь. У него на коленях разложены маленькие магнитные шахматы. Совсем молодой, двадцатипятилетний Куб двигает пешку d2-d7 и съедает его королевскую пешку.

– Что это за ход? – возмущается Диск.

– Защита «таракан», – отвечает Куб. – Используется с ноября пятидесятого.

Диск протягивает руку к своему ферзю и видит, как его ферзь тоже протягивает руку к какой-то совсем маленькой фигурке – каждая фигура их шахмат одновременно играет в свои шахматы. Он сдвигает ферзя е8-d7, съедая пешку Куба. Грузовик прыгает на ухабе, шахматы едва не падают на пол. Диск поднимает глаза: чья-то исполинская рука берет их грузовик двумя пальцами и переносит el-d2.

– Мы белый ферзь? – удивляется Диск.

– И что толку? – отвечает сидящий напротив Очкарик. – Что толку, если нами играют?

Диск возвращает взгляд на доску, но вместо шахмат на ней копошатся белые термиты. Он присматривается к их игре и видит совсем крошечных человечков в черных джутовых мешках.

– Это не честно! – кричит Василиса.

– Почему? – спрашивает Очкарик. – Белые против черных.

– Белые вон какие большие, а черные – уровнем ниже! Дурная игра!

Сон развалился на куски, когда кто-то резко затормошил его за плечи. Диск открыл глаза – рядом с ним сидел на корточках встревоженный Крест.

– «Что надо?» – показал Диск.

– «Я согласен», – ответил Крест.

– «С кем?»

– «Согласен идти с вами. Туда. К морю».

– «Отвали».

Диск перевернул скатку прохладной стороной и вновь закрыл глаза, поспал-то не больше часа, но Крест снова его растолкал:

– «Что дашь, если пойду с вами?»

– «Ничего», – оттолкнул его Диск. – «Я тебя не звал. Дай поспать».

Диск повернулся на другой бок, но Крест не унимался.

– «Что еще?!»

– «Если идешь к морю, то иди. Сейчас иди. И возьми меня. Я полезный!»

Диск сел, потянулся, широко зевнул. Крест отошел от него на несколько шагов и опять опустился на корточки. Экая скотина. Пока Диск спал, наступил вечер. Откуда-то тянуло запахом костра. Васьки рядом не было. Диск надел рюкзак, встал и попрыгал, чтобы окончательно проснуться. Крест помахал рукой, привлекая внимание:

– «Идем?»

– «Где девочка?»

– «Вон!» – Крест махнул рукой в сторону насосной станции.

Там было полно народа, непонятно откуда повылезли. Кроме обычных людей, обитателей всякого оазиса, появилось довольно много крепких парней и девушек в черных джутовых мешках. Почти все они были лишены ушей. Под ветхим полосатым пляжным зонтом, в объемистом кресле, восседала женщина. Она была одета в невероятный наряд – какие-то розовые кружева, узбекский халат, цветастый тюрбан, золотые цепочки, стеклянные и пластмассовые бусы, скрученные в форменный хомут. А еще женщина была безобразно толстой – жабьи подбородки, расплющенные груди, похожие на два бурдюка, необъятный живот, плечи толщиной с мужское бедро, но малюсенькие кукольные ладошки. Толстуха смотрела заплывшими глазками на деревянный помост, на котором теснились черномешочники. Диск вдруг увидел, что они не просто толкутся на месте, а танцуют. Толпа на помосте раскачивалась в такт, вдруг резко подпрыгивала и медленно вращалась против часовой стрелки.

– «Кто это?» – спросил он Креста.

– «Мама».

– «Вижу, что не папа. Чья мама? Твоя?»

– «Нет. Их», – Крест показал на черномешочников.

Диск шарил глазами в толпе, пытаясь отыскать Ваську, но всё никак не находил, пока Крест не дернул его за рукав, указав на деревянный помост с танцующими. Как по команде часть людей спрыгнули с помоста и там остались только шестеро – пятеро парней с отрезанными ушами и Васька.

Она танцевала. Диск никогда не видел, чтобы она танцевала. Да и не умела она танцевать, кто бы ее научил в Поселке, где обладали слухом только семеро, да и не до танцев им было. Наверное, и для самой Васьки стала откровением эта ее способность. Она танцевала истово и бесстыдно, радостно и открыто. Она вся-вся-вся отдавалась танцу и ритму, который отбивали босыми ногами безухие парни. Диск сообразил, почему у глухих получался такой слаженный танец – вибрация передавалась через пружинящие доски, они ловили ритм ногами.

Лучше всех танцевал тот самый Рыжий, которого они видели утром. Он не танцевал, он сам был Танец. Диск и представить себе не мог, что человеческое тело способно на такое. Рыжий то вздергивался, превращаясь в висящую над полом, запутавшуюся в нитях марионетку; то скручивался, будто под напором невидимого безжалостного смерча; то вдруг у него оказывалось шесть рук, выплетающих в воздухе густую вязь узоров. Васька сияла улыбкой и двигалась свободно, пытаясь отзеркалить, подстроиться под движения Рыжего, вдохновенно вплетала в свой танец каратистские каты, которым ее обучал Куб, и акробатические элементы. Рыжий был сосредоточен и суров, он двигался предельно точно, Диск вдруг понял, что это не танец, а речь. Рыжий пытался заговорить с Васькой.

Танец ускорялся, приближаясь к кульминации. Толпа черномешочников лупила кулаками по помосту всё быстрее, а потом разом отхлынула и пала на колени. Пятеро парней на помосте обратились в изваяния – подбородок прижат к груди, руки опущены вниз и скрещены перед пахом. Васька недоуменно оглянулась, приблизилась к Рыжему и положила руку ему на плечо. Рыжий вздрогнул и мелко затряс головой.

Толстуха под пляжным зонтиком вдруг раззявила беззубый рот и тихонько заголосила: «Ва-а-а! Ва-а-а!» Она подняла руки и стала посылать пятерым парням на помосте меленькие знаки пальцами. Диск приложил руки ко рту и крикнул:

– Васька, бегом ко мне!

Парни спрыгнули с помоста и двинулись в сторону толстухи. Несколько черномешочников заступили им дорогу, но Рыжий раскидал их как кегли. Тощий парень, получивший утром плюху от Рыжего, принял из чьих-то рук небольшой рулон. Толстуха ухватила пляжный зонт и выставила его перед собой.

Васька попробовала спрыгнуть с помоста, но черномешочники, окружившие его плотным кольцом, вцепились ей в ноги и затолкали обратно.

Диск вдел пальцы правой руки в кастет и стал проталкиваться через толпу к помосту. Крест лез за ним, отчаянно пытаясь остановить. Да, плохо и неправильно находиться в толпе, но делать нечего. Диск пер к помосту как танк, таща в кильватере уцепившегося Креста. Высокий парень в черном мешке, с нарисованной на груди буквой «Ж», повернулся к Диску и выставил вперед ладонь:

– «Стоп! Нельзя!» – показал он.

Диск стукнул парня ботинком по коленной чашечке и, когда тот с шипением согнулся, добил прямым в подбородок. На него, оскалив зубы, бросилась бритая девка с купированными ушами, Диск угомонил ее стремительным левым хуком, перепрыгнул и оказался перед самым помостом. Тут к нему развернулся натуральный мясной шкаф, в одежде, сшитой из нескольких черных мешков. Диск немедленно выхватил нож – да будет кровь. Но огромный мужчина вскинул глаза и грянул оземь, едва не придавив Креста. Васька на помосте вложила в рогатку следующий шарик.

– Красиво! – крикнул Диск и влез на помост.

– Папа, на три часа! – показала она.

Четверо парней, допрежь танцевавших с Васькой, держали толстуху за ноги и за руки, а Рыжий, действуя с ловкостью, выдающей большой опыт, обматывал ее голову прозрачной стретч-пленкой. Лицо ее стало чудовищным, нос съехал набок, рот растянулся кривой дырой, щеки расплющились и закрыли глаза.

Диск выхватил из рюкзака заточенный электрод, широко размахнулся и бросил. Остро отточенный прут с хрустом воткнулся Рыжему в ягодицу. Рыжий заухал и отпрыгнул от толстухи. Диск достал еще один электрод и вывел из строя парня, держащего толстуху за руку. Тут уже остальные убийцы повернулись к помосту, удивленные, откуда это прилетают такие забавные штуковины, и нет ли там еще. Диск вытащил из рюкзака сразу три электрода, чтобы всем всё стало сразу понятно. Вдруг правое запястье скрутило резкой болью, да так, что Диск едва не выронил электроды. Бросать больше не получится. Диск вдруг увидел Креста, оказавшегося слева от него на помосте. Крест влепил пяткой в нос парню, попытавшемуся влезть к ним. На море мальчик хочет, прям как Диск в раннем детстве. Они стояли в окружении замершей толпы, когда раздался крик:

– Шо ж ви стали? Бегите, упыри-и-и!

Кричала толстуха – освобожденная от захвата, она проткнула пальцами пленку, освободив для дыхания и крика рот. Они уже много месяцев не встречали людей, владеющих устной речью. Но радоваться было некогда, стоило поскорее воспользоваться советом.

– Вынь «светлячка», – прошептал Диск. – Только не резко.

– Ясно, – ответила Васька.

Она сунула руку в карман его рюкзака, вытащила сигнальный пистолет и завозилась в поисках патрона. Оцепенение с толпы сошло, люди стали переглядываться.

– Патрон в стволе, – прошептал Диск.

«Светлячок» был изобретением Очкарика: простым, но действенным способом для выключения невежественных толп. Васька вышла в центр помоста и вскинула руку с пистолетом вверх – все взгляды обратились к ней. Она потянула спусковой крючок – ничего. Еще раз – снова ничего.

– Предохранитель! – крикнул Диск, но девочка и сама уже сообразила.

Фыщ-щ-щ-щ! В темнеющее небо выстрелила зеленая ракета. Достигнув высоты, она взорвалась постоянно меняющим цвет огненным одуванчиком. Это было сказочное зрелище. Каждая пушинка одуванчика распустилась аккуратным белым шариком, мерцающим, словно пыль с крыльев райских бабочек.

Васька натянула на лицо капюшон и закрыла глаза руками. Диск тоже закрыл глаза руками, а потом пригнул к своей груди голову Креста и лягнул его, чтобы не брыкался. В небе, под завороженными взглядами аборигенов, шарики слились в одно большое облако, полыхнувшее ярчайшей вспышкой, от которой все они временно ослепли. «Ах же вы курвы-и-и-и!», – заорала толстуха. Поразительная неблагодарность.

Толпа разбегалась в разные стороны, утробно голося. Ослепшие люди сталкивались и падали. Кто-то с размаха влетел в стену насосной станции. Васька первая спрыгнула с подиума, поднырнула под растопыренные руки парня в черном мешке и рванула к шатру.

– «Что случилось?» – показал изумленный Крест.

– «Они ослепли», – ответил Диск.

Он дал Кресту пинка, и они побежали сквозь охваченную ужасом толпу.

Вблизи казалось, что божница упирается прямо в небо. Крест хорохорился, но Диск видел, что он боится находиться рядом с ней. Васька повесила на его пояс за крюк бутылку из толстого пластика. Из дна бутылки торчала металлическая петля, к которой цеплялся тонкий медный провод в силиконовой оплетке.

– «Лезешь вверх», – показала Васька. – «Сколько сможешь».

– «Понял», – кивнул головой Крест.

– «Там есть дырки, вставишь туда крюк», – показала она.

– «Осторожно, не упади», – показал Диск.

– «Ссыкотно мне», – показал Крест.

– «Почему?» – спросила Васька.

– «Боги», – зябко поежился он. – «Убьют».

– «Если не залезешь, я тебя сама убью!» – показала Васька.

Первые двадцать метров божница вздымалась вверх под крутым уклоном, градусов в семьдесят. Стена имела множество выступов, горизонтальных щелей и широких нор – если карабкаться аккуратно, влезть вполне возможно. Крест был обут в ботинки Диска – пришлось их обжать на три размера. На руки ему надели специальные перчатки. «Упадет ведь, кулёма», – подумал Диск. – «Придется мне лезть, а у меня правое запястье опухло. Старость. Старость». Диск похлопал Креста по плечу и с большим убеждением показал:

– «Наши боги сильнее этих богов, понял?»

– «Понял».

– «Эти боги нашим богам служили. Понял?»

– «Понял».

– «Не бойся».

Крест глотнул воды, шмыгнул носом, сплюнул и полез вверх с ловкостью мартышки. Он поднимался всё выше и выше, сияя бледной задницей из-под юбки.

– Он был хороший, – прошептала Васька.

– Кто? – не понял Диск.

– Ну тот. Рыжий.

– Ага, хороший. Видела, как он толстуху паковал?

Девочка отвернулась и полезла в сумку за остальными деталями. Диск аккуратно оттягивал изолированный провод, стараясь, чтобы он не мешал Кресту подниматься.

– Они хотят быть похожи на своих богов, – сказала Васька гундосым голосом.

– О чем это ты?

– Термиты. Эта жирдяйка, она их королева. Рожает им детей, командует…

– Она не может столько рожать, – начал было Диск, но осекся, вспомнив влажный зал насосной станции и беременных женщин в шезлонгах и креслах.

– А когда королева стареет, они выбирают другую королеву, молодую, а старой отгрызают голову.

– Да брось…

– Ага-ага, мне Очкарик рассказывал.

– А ты тут при чем?

– Не понял, да? Он меня королевой хотел сделать.

Она тихонько плакала, глотала слезы, а Диск не мог спустить глаз с карабкающегося в высоте Креста, глупо, но ему казалось, что если взгляд отвести, то Крест сверзится с этой высоты и сломает себе шею.

Наконец Крест добрался до того места, где наклонная стена превращалась в вертикальную колонну. Он закрепил бутылку и помахал руками. Диск осторожно натянул провод – надежно, и помахал Кресту руками, чтобы спускался. Когда обессиленный Крест оказался внизу, Васька возилась с деталями самодельного детекторного приемника. Она была спокойна и собрана, слезы по Рыжему давно высохли.

– «Это алтарь?» – показал Крест.

– «Типа того», – ответил Диск.

– «Ты говорил, эта штука, чтобы смотреть небо», – Крест ткнул пальцем в катушку колебательного контура.

– «Я тебя обманул», – ответил Диск. – «Это чтобы слушать небо».

Васька сидела, повернувшись к ним спиной, приложив ухо к черной чашечке телефона. Прошел почти час. Диск предложил ей воды, но она только отмахнулась.

– «Она молится?» – показал Крест.

– «Пытается услышать богов», – ответил Диск.

Крест закатил глаза, откинулся на спину и положил руки под голову. Диск заметил, что он посылает божнице какие-то сигналы своими ловкими пальцами. Держит, стало быть, черту кочергу. В тишине прошло еще полчаса. Наконец Васька поднялась, потянулась, взяла фляжку и сделала из нее хороший глоток. Она подошла к Кресту и ткнула его ногой:

– «Вставай. Надо перевесить А-Н-Т-Е-Н-Н-У на другую сторону».

– «Что? Опять туда?!» – возмущенно всплеснул руками Крест.

– «Да. И быстро, боги не ждут».

«Внимание! Если вы меня слышите! Говорит капитан крейсера «Юпитер»! Двигайтесь к бухте Шамора. Сорок три градуса и одиннадцать минут широты. Сто тридцать два градуса и семь минут долготы. Внимание! Если вы не можете ориентироваться, то двигайтесь к месту усиления сигнала, там вы найдете все инструкции! Внимание! Если вы меня слышите…»

Диск отнял головной телефон от левого уха и посмотрел на Василису. Она прыгала в тени божницы и кричала: «Да! Да-да-да! Оч! Ка! Рик! Ты! Был! Прав! Диск! Мы! По! Бе! Ди! Ли-и-и!» А потом она начала танцевать, вкладывая в эти свободные, незамысловатые движения, всё то счастье, что ее переполняло.

При виде моря Крест ошалел. Он дергал Диска и Ваську за руки, ходил колесом, забежал в воду по колено, где и был сбит волной. Крест выбрался на берег и отряхнулся как пес. Стащил с себя жилетку, выжал.

– «Вода не вкусная», – показал он.

Диск разделся, зашел по пояс, нырнул и, отфыркиваясь, поплыл вдоль берега. Как же давно он не плавал, и не сосчитать.

Они вышли к Шаморе два дня назад, двигаясь по руслу сильно обмелевшей реки. В пути Диску несколько раз удалось пришпилить своим электродом большую рыбу с мелкой серебристой чешуей и вкусным розовым мясом. Пляж был совершенно безлюден, но люди его явно посещали – Крест нашел недавнее кострище. Кроме того, к пляжу примыкал небольшой железобетонный пирс. На конце пирса стояла башенка с большой фосфоресцирующей красной кнопкой. Васька добралась до кнопки первой, и над пирсом зазвучал тот самый уверенный мужской голос, который они слышали в телефоне сквозь атмосферные помехи:

«Внимание! Если вы меня слышите! Говорит капитан крейсера «Юпитер»! Следуйте моим инструкциям! Нажмите красную кнопку три раза! Спасибо! Нажмите красную кнопку два раза! Спасибо! Нажмите на красную кнопку восемь раз! Спасибо! В пластиковом контейнере, закопанном в песок в пяти метрах севернее пирса, вы сможете найти еду, воду и лекарства! Внимание! Ожидайте катер!»

Катер появился на третий день ожидания, поздно вечером. Он осветил их мощным прожектором и быстро пришвартовался к пирсу. С катера спрыгнули трое мужчин, одетых в костюмы полной химической защиты. На их шеях болтались небольшие коробочки, а под мышками висели автоматы, в которых Диск сразу узнал «Кедр-М». Троица подошла к ним и остановилась, внимательно рассматривая. Наконец мужчина, стоящий посредине щелкнул тумблером на своей коробочке и оттуда прозвучал неожиданный резкий визг. Диск и Васька вздрогнули. Мужчина щелкнул тумблером еще раз, из динамика на груди раздалось:

– Не бойтесь. Мы с крейсера «Юпитер». Старший группы – поднимите левую руку.

Диск поднял левую руку.

– Спасибо. Мужчина в юбке – поднимите правую руку.

– Он глухой, – сказала Васька.

– Ясно, – ответил Средний. – Как тебя зовут?

– Василиса.

– Как вы нас нашли?

– Я собрала приемник. Детекторный. Меня Очкарик научил.

– Хорошо. А где Очкарик?

– Его убили, – ответил Диск. – Послушайте, офицер…

– Минуточку! – Средний повернул к Диску противогазное рыло и погрозил пальцем. – Любишь море, Василиса?

– Пока не знаю.

– Полюбишь, точно говорю. У нас там здорово. В карантин ее пока.

Последняя фраза относилась к его коллеге слева – тот обнял Ваську за плечи и повел на пирс.

– Я с папой! – уперлась Васька.

– Разумеется, с папой, – успокоил ее Средний. Повернув голову к Диску, он спросил. – Сколько вам лет?

– Шестьдесят восемь. В этом году будет.

– Какая профессия?

– Я военный.

Средний замолчал, задумчиво рассматривая Диска. Потом под противогазной маской у него что-то щелкнуло, и раздался тихий разговор, понять из которого можно было только отдельные слова: «…Военный, так точно… трапеция?… четыре ноль семь… нет, ноль семь… есть!» Васька, уже сидящая в катере, помахала Диску рукой. Он помахал ей в ответ.

– Нет, вас мы не возьмем, – сказал Средний.

– Какого черта?! – вскинулся Диск, опуская руку в карман, где лежал кастет.

– Мест у нас немного. Будь вы моложе или будь вы специалист, тогда конечно, а так… Просто смысла нет вас кормить.

– Послушайте, – Диск сделал шаг к Среднему, и Правый поднял автомат. – Вы так не можете!

– Мы так можем. Ну-ну, не наделайте глупостей! Прощайте, – ответил Средний.

Катер уходил по широкой дуге. Диску показалось, что Васька крикнула: «Папка-а-а!» и он, срывая с себя одежду, бросился на пирс, оттолкнулся и прыгнул в море. Это было абсолютно бессмысленно, гнаться вплавь за скоростным катером, но он плыл и плыл, пока берег не растворился в павшей на мир тьме, тогда он перестал грести и лег на спину, тяжело дыша.

Если хорошенько выдохнуть и нырнуть вниз, невзирая на горящие легкие и давление в ушах; если там разинуть рот и наглотаться горькой морской воды, то можно уже и не всплыть. С минуту Диск всерьез обдумывал эту мысль. Вдруг издалека раздался звук: «Фыщ-щ-щ!» и в звездное небо с берега взлетела зеленая ракета. Крест добрался до «светлячка». Вот же кулёма! Диск перевернулся на живот, закрыл глаза и медленно поплыл навстречу жемчужной полосе прибоя.

Он подустал, ему некогда было смотреть в небо. Закрывая звезды, там перемещались угловатые темные массы, то ли тучи, то ли непостижимые человеческому разуму творения зодчих. Луна сияла ярко, но временами вдруг начинала мигать, будто испорченная лампочка.

Где-то далеко в Тихом океане дрейфовал крейсер «Юпитер», на котором Васька будет воскрешать их несчастную цивилизацию. А по берегам океана неуклонно росли вверх божницы, острые и страшные, как рога исполинского быка, решившего перевернуть Землю.

Елена Клещенко. Дети и демоны

Утреннее солнце светило сквозь кроны, грело затылок и спину. Сразу стало легче идти и дышать. Ночью было холодно – зверски, до судорог в мышцах, будто сентябрь, а не июль на дворе. Или, может, Вит так ослаб после всего, что случилось с деревней и с ним.

С тех пор как он надел кольцо, прошло много времени, полночи и утро. Но он не рискнул уходить, пока небо не забелело. Знал, что к деревне псы не сунутся – чуют беду, сволочи, и боятся. Сидел под дубом, сжавшись в комок, сунув руки под мышки и натянув на колени меховую безрукавку, и все равно трясся крупной дрожью. На ходу ему полегчало, зато пальцы от холода занемели. А потом и солнышка дождался. Вот и ладно. Ноги у Вита длинные, впереди целый день. За один день с голоду помереть нельзя, а вечером он будет у входа. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Между стволами берез завиднелись густые заросли отравника. Вит обрадовался, будто поляне с грибами. Когда он выспрашивал у Айгена, как добираться до того входа – на всякий случай, мало ли, – Айген десять раз ответил, что Виту ходить туда не надо, и не будет надо, и не может быть надо, а на одиннадцатый фыркнул, махнул рукой и сказал: «Ну уж если, чего доброго, придется, двигай вдоль Бурого ручья, это самое простое. То есть не вдоль, там берег отравником зарос, а рядом. Вниз по течению. Ручей выведет».

Натянув рукава рубахи на кулаки и стараясь дышать пореже, Вит проломился сквозь отравник. Зубчатые листья закрывали небо, зеленая стена казалась непреодолимой, но толстые мохнатые стебли, если их придавить ногой, с хрустом ломались. Главное, чтобы по лицу не хлестнуло.

Точно, вот он, Бурый ручей, катит прозрачную воду по ржавым камешкам, посверкивает на солнце. Вит сначала напился – во рту, оказывается, пересохло, – потом сорвал травинку, бросил в ручей. Ага, туда.

Из зарослей он выбрался благополучно, не обжегся ни разу, и в груди не зачесалось. И под ногами появилось что-то вроде тропинки: пролысины в траве. Значит, люди ходили! А что редко ходили, так это понятно.

Вит прибавил шагу. Над головой у него то и дело перелетали стайки синичек, перезванивались, будто денежки пересыпают из горсти в горсть. Он не то чтобы повеселел, но как-то забылся на ходу и чуть было не запел в голос: «Кора-аблик поднял якоря…» И тут же осекся. Спятил, что ли – петь в Хозяйском Лесу.

Справа от тропы начался малинник. Спелые, налитые соком ягоды попадались редко, больше было зеленых и розовых, но Вит обрывал все, какие отделялись от стерженьков, и горстями запихивал в рот.

Впереди, совсем близко, что-то прошуршало. Хрустнула ветка.

Забыв дожевать малиновые зерна, Вит замер и прислушался. Все было тихо, только ветерок шелестел и птички как ни в чем не бывало продолжали петь. Но кто-то там все-таки есть! Волк или пес, или… еще кто-нибудь. А я, считай, голый, как демонская задница, всего оружия – нож в кармане.

Вит прочистил горло и громко, отчетливо произнес первый ключ. Он не было уверен, работает ли здесь первый или пришло уже время для других. – «А чего ж не проверил, болван?» – поинтересовался ехидный голосок в голове.

– Не надо! – тоненько вскрикнули впереди. У Вита отлегло от сердца.

– А ты вылезай, нечего прятаться! – строго приказал он. – Ну?

– Куда вылезать?

– На тропинку.

– Куда?!

– К ручью, от тебя вправо.

В малиннике снова захрустело. Выбравшись первым, Вит посмотрел, как она продирается сквозь колючие стволики, и не сдержал ухмылки. Наконец девчонка встала перед ним. Глядит настороженно, руки тянут вниз подол безрукавки из пестрого кошкиного меха. Юбка бурая, рубашка тонкого полотна, в мелкую складочку. Ткачихи у пореченских – мастерицы. «Были», – уточнил поганый голосок.

– Ты кто?

– Яна. Из Поречного.

– Ваши тоже это… под землю?

– Да. Ночью. А ты кто?

– Вит с Южного Холма. Нас – в полночь. Я один остался.

– И я. Наверное. Я в лесу была.

– Ждала кого-нибудь?

– Нет, – Яна нахмурилась, и он смутился. – Травы собирала.

– А ваш Хозяин что же?

– Не знаю. Может, он не смог ничего сделать. А ваш?

– А нашего убили! – отрезал Вит. И отвернулся, потому что губы у него задергались и в носу стало горячо.

– Так это ваши сделали?! – голос у девчонки стал другой, низкий и резкий, будто молотком о железо ударили.

– Нет! Не знаю. Какая теперь разница.

Он врал. Половина Южного Холма слышала, все поняли, что случилось, а толку-то?! Леха-башмачник как раз напротив них жил, так что Вит еще и видел, как это было. Леха застал свою Вету с Кузнецовым подмастерьем. Леха был хворый, его в детстве прокляли, а жена у него была стерва. И что она гуляет, все давно знали, кроме мужа. А может, и он давно знал, просто в этот раз конец пришел его терпению. Подмастерье убежал, а Леха стал орать на Ветку-стерву. Она тоже не молчала. Визжала как резаная, на всю деревню разобъяснила, почему Леха сам виноват. В ответ им собаки залаяли, тетка выбежала, стала Вету стыдить. И тут Леха, саданув калиткой о забор, вывалился на улицу, рухнул на колени и принялся орать запретные Слова. И раз проорал, и два, и про Ветку кричал, и про ее мужиков, и опять… Главное, трезвый был. Он вообще почти не пил. Вит и дядька ринулись за ним, дядька дал Лехе поленом по затылку, тот упал и замолчал. Да поздно было. Если бы сразу, до второго раза или хотя бы до третьего, тогда, может, и обошлось бы.

Вит передернул плечами, вспомнив, как оно было. В сумерках не сразу и разглядишь, но вот этот шорох в ушах и дрожь земли… улица превратилась в зыбучий песок, закачалась и провалилась сама в себя, и рвалась гнилой тряпкой зеленая шкура травы… прямо под ногами у дядьки, и дома начали валиться и рушиться, и Вит, не помня себя, несся вдоль тележной колеи – трава между колеями, будто шов на тряпке, еще держалась, бежал на голос Айгена, который не его звал, а орал противоклятья…

Он перевел дыхание и взглянул на девчонку. Она не плакала, смотрела куда-то через его плечо, совсем спокойно, только тонкие пальцы, бурые от загара, вырывали клочья шерсти из безрукавки.

– Ваших никого не осталось? – спросил он.

– Не знаю. А ваших?

…Страшный вопль, заглушаемый землей; и кто-то визжит, еще не засыпанный, падает в провал – человек или лошадь? Нет, перед этим, еще до того, как он с разбегу перемахнул через трещину в земле, – в обычное время он и на краю-то побоялся бы встать, а тут как бежал, так и прыгнул, и оказался на островке, который прежде был пригорком по пути к лесу… вот тогда – он слышал, как батюшка Олег через две улицы кричит, вызывает людей из домов…

– Не знаю. Может, кто и ушел.

– Так мы ваших пойдем искать?

– Где их искать? И зачем, главное?!

– Все-таки с людьми… проще, если что.

– С людьми проще, если что, снова в беду вляпаться, – зло ответил Вит. – Здесь тебе не твой огород, а Хозяйский Лес.

– А ты, что ли, Хозяин?! – Наверное, она хотела спросить насмешливо, а получилось – с надеждой. – Слова знаешь, и вот… – она показала на кольцо.

Вит отвел глаза.

– Не совсем. Ученик.

Если честно, то и не совсем ученик. Айген никогда не называл его учеником, да и дядька никогда не отдал бы племянника в ученики к Хозяину. Но Айген его учил. А теперь у Вита и кольцо было. Лучше бы не было.

…Он допрыгнул, и островок накренился и зашатался, пригорок под ногами поплыл обратно к лугу, как тонущая лодка, оседая с каждой пядью, и Вит снова прыгнул, теперь вверх, изо всех сил оттолкнувшись, и вылетел на надежный берег. И упал ничком, рядом с Айгеном. Только Хозяин Южного Холма лежал наоборот, головой к трещине, и руки его вцепились в оборванный травянистый край земли, будто Айген пытался стянуть разрыв. Вит разглядел рану у него на лбу. Охотничьим топором, наверное, но сам топор свалился в пропасть.

Кому померещилось, что Хозяин может не отвращать, а кликать беду… или просто от злости, что у него-то земля под ногами не расползается… и верно: какая теперь разница. Кто бы ни был тот дурак, метнувший топор, Айгена он пережил ненадолго.

Трогать землю Словами Вит не решился. С собой у него был только дядькин ножик. Перед тем, как началось, Вит выскочил во двор в его безрукавке. Ножик оказался в кармане, маленький – лезвие с палец – и не больно острый. Могилу таким не выкопаешь, а сбрасывать учителя в глубокую трещину Вит не хотел. Нашел другую, узкую и короткую – она концом упиралась в корни дуба, и стенки ее уже начали осыпаться. Кольцо снялось неожиданно легко: Айген носил его на мизинце, Виту пришлось на средний. И тут-то, когда он сжал в ладонях холодную руку Айгена и растопыренные пальцы не сжались в ответ, – тупое удивленное внимание сменилось болью… Было бы время плакать. Он чуть не сломал нож, вырезая на стволе дуба крест и имя, а Хозяйский знак так и не получился – грубые куски коры мешали, и это почему-то было очень досадно.

– Так что же делать? – снова заговорила девчонка. – Может, землянку выроем?

Женский ум, что с нее взять.

– Где ты хочешь землянку рыть? – с ласковой яростью спросил он. – Здесь?! Вырыли нам уже… на две деревни.

Увидел ее глаза и пожалел о сказанном.

– Нельзя тут землю трогать, – продолжил он мягче. – То есть не знаю, можно или нет, но пробовать не хочу. Отсюда уходить надо.

– Куда?

– Туда, – он показал вдоль ручья. – Там, к западу, за Лесом, живет один… сам себе Хозяин. Он мощный очень. Захочет – поможет, и если кто живой из наших или ваших остался – найдет. Хозяева должны друг другу помогать, такой у нас закон.

– Как найдет? – недоверчиво спросила Яна.

– Он знает как.

– А если не захочет помочь?

– А хуже не будет, – успокоил ее Вит. – Ночь, псы… демоны… Это холм наш был спокойный, там Слова полной силы не имели, а тут Лес. Мы уже далеко в него зашли. Нелюдское место, поняла?

Почему-то теперь, объясняя этой бестолковой девице, что к чему, он сам почти перестал бояться. И в самом деле – если бы он сдуру в Лес сунулся, как некоторые, тогда бы да, тогда верная гибель. А он-то ведь понимает…

– А далеко он живет? Ну, этот… сам себе Хозяин?

– День, ночь и еще день. Может, меньше.

– Ночь?!

– Не трусь. Ночь переночуем в надежном месте. Там, ниже по ручью, вход есть.

– Куда вход?

– Куда надо, – важно сказал он. – Идешь со мной?

– Иду, если зовешь.

– Тогда пошли.

Он обошел ее и двинулся дальше по еле заметной тропинке. Услышал, что она идет за ним, и улыбнулся.

Солнышко пригревало все жарче. Синички смолкли, тихо стало в лесу, только кузнечики пели в траве да какая-то птичка посвистывала, будто звала Вита по имени. Лес был смешанный, перепутанный: под березами лежала хвоя и куски оранжевой сосновой коры, в колючих ветвях одиноких елей висели сухие березовые прутики. Радостно цвели в тонкой лесной траве иван-да-марьи, летние цветы.

От ручья прилетали стрекозы, пахло таволгой. Сладкий запах усиливал жару. Спина у Вита под безрукавкой стала совсем мокрой. Яниных шагов позади он почти не слышал, несколько раз оглядывался – девчонка не отставала, каждый раз улыбалась ему. Молча улыбалась, говорить не смела.

– Устала? – наконец спросил он с надеждой.

– Нет, ничего, – шепотом ответила она.

Как это так ничего, про себя возмутился он, я уже еле ноги тащу, а ей ничего… Но пригляделся и заметил, что лоб у нее вспотел, платок с шеи она стащила и несет в руке.

– Устала, – сказал Вит. – Ты не бойся, времени у нас много. До заката дойдем. Давай посидим в тенечке, передохнем. Вон там.

Потом тяжелее будет. На голодный желудок отдыхать – затея дурацкая, лучше бы идти, пока идется… однако ноги уже двигались с трудом, и в голове мутилось, а это было плохо.

Яна не стала спорить, сразу уселась на поваленную сосну. Перед сосной было кострище – маленькое, плоское черное пятно, вбитое в землю дождями; трава начала прорастать сквозь черноту. Но значит, и тут еще люди ходят?

Вит произнес запирающий ключ, обвел чертой кострище, сосну и их обоих – не в воздухе, а сучком по земле, засыпанной хвоей, чтобы видно было.

– Теперь можешь говорить.

Присел рядом, искоса посмотрел на Яну. Губы у нее бледные, чуть розовые, как давешняя малина. Волосы в тени вроде бы русые, а на свету вспыхивают рыжим. Веснушки, если и были, утонули в загаре. Но брови и длинные ресницы – не черные, а того же цвета, что волосы. Стало быть, все-таки рыжая.

– У меня хлеб есть.

– Хлеб?!

– Немного, два куска. И еще вот.

Она развернула платок: на нем лежали четыре крупных подберезовика.

– Ну ты сильна, – Вит и обрадовался, и немного обиделся. Он-то шел первым, и тоже, между прочим, думал о грибах – если с вечера не есть, поневоле задумаешься, – но ни одного не увидел, а она шла второй, и в сторону не отходила, и не отставала… Правду сказать, такая история с ним повторялась каждый раз, как шли по грибы. – Ты сама не Хозяйка, часом?

– Не, ты что! – она так замотала головой, что он засмеялся. – Женщины не бывают Хозяевами!

– Бывают, только редко, – ответил он. – Айген, ну, мой учитель, рассказывал про одну.

«Рассказывал» – это было преувеличение. На самом деле про ту женщину-Хозяйку Айген сказал ровно два слова: «Жуткая баба». Хотя вообще поговорить любил – хлебом не корми. Про того же Ника, самого себе Хозяина, что живет в доме с башнями у озера, мог рассказывать часами. Он тысячу историй знал. И правдашних, и придуманных. Вит будто наяву услышал голос Айгена… в темном доме, при одной лучинке, он глядел на камень в кольце и читал его отблески, алые брызги в темноте, они складывались в слова, а те – в песню… Не будет больше этого никогда. Проклятый Леха. Проклятый дурень с топором. Ну хватит, перестань…

– А ты можешь огонь добыть? – спросила Яна. Вит мотнул головой. Хватит, на самом деле. Огонь?..

– Запросто. Раз плюнуть. Хочешь их поджарить?

– Ага. Подожди, я веток соберу.

Слова Огня не из сложных и работают почти везде, если, конечно, вам не нужен особый огонь, который горит без дров и дыма. Но Вит старался вовсю – произнес полное, большое заклятье, неторопливо указал пальцем точку в воздухе. На один удар сердца испугался, что ничего не получился и он выйдет дураком… но воздух тут же послушно заструился, сжался в сияющую каплю, она упала вниз, на сложенные ветки, и оттуда поднялся дымок, мелькнул прозрачный язычок пламени. С кольцом получилось куда быстрей, чем с голой рукой. Яна ойкнула, Вит ухмыльнулся. Не видала ты чудес, красавица. Подожди, вот доберемся до входа…

Отобрав у нее платок, он расстелил его на травке и начал другие Слова. Договорив, рассудил, что много им не надо, поднял белую тряпицу, перевернул, сложил и мелко потряс. Три-четыре щепоти крупной соли были тут как тут. У, какие большие сделались глаза у рыжей! Она нагнулась к земле, разворошила траву, но, конечно, ничего не нашла. На Вита взглянула, однако, без должного восхищения, даже без улыбки. Уж эти деревенские суеверы! А с солью-то вкуснее будет.

Горячие кусочки хлеба на сосновой веточке и вправду были невероятно вкусными, жаль – мало. Вит заметил, что она, хотя каждому отделила по шесть кусочков, на его ветку нанизала те, что побольше. И лучшие ломтики грибов тоже норовила подсунуть ему. Это было приятно, но странно: дома за столом ему всегда наливали последнему.

А что, так и получается: я теперь старший. Для нее. Защитник и всякое такое.

– А у тебя родители?.. – Яна умолкла на полуслове. А у тебя родители были? – понял Вит.

– Не. Они давно умерли. Я у дядьки с тетей жил. А ты?

– У меня отец был.

И замолчала.

– А жених? – спросил Вит, чтобы она не начала плакать. Дядька у всех девчонок всегда спрашивал про женихов, они либо смешно смущались, либо сами начинали хихикать. Прежде чем он понял, что теперь и этот вопрос совсем не веселый, Яна молча помотала головой.

– А меня дядька сговорил за одну, – зачем-то соврал он. – Почти сговорил. А теперь вместо свадьбы… вот.

Тонкие рыжеватые брови над серыми глазами удивленно приподнялись:

– А Хозяевам разве можно жениться?

Вита обдало жаром, словно костер вспыхнул ярче.

– Так я же еще не… Дядька вообще не хотел, чтобы я Хозяином стал. У него своих детей не было, так он думал, я… Ему самому почти пятьдесят было, он уже кашлять начал…

Яна поглядела на него. По-прежнему без улыбки, но под этим взглядом он сразу вспомнил, что потерял шнурок, которым связывал волосы, и теперь они болтаются нечесаной вороной гривой, и что безрукавка дядькина не сидит на нем, а стоит вокруг него, будто короб, и даже что штаны у него на коленях грязные.

– А девушка у тебя была?

– Что?..

Яна сорвала желто-лиловый цветок ивана-да-марьи:

– Ну, ты гулять водил какую-нибудь девушку? Так, без свадьбы?

Тьфу! Вот за что не люблю девчонок: сидит такая, будто она ангелица с неба и никогда в жизни даже себя саму голой не видала, а потом ка-ак ляпнет…

– Это неважно, – пробурчал он, и еще добавил: – Тебе о таких вещах знать не следует.

Тут она, разумеется, захихикала. Раздумала, значит, реветь. А между прочим, ничего смешного.

Это было прошлым летом, когда он отпросился пожить у Айгена. Однажды вечером, запивая ужин пивом, которое им подарили за лечение, он набрался храбрости и спросил, правда ли, что за Хозяина не пойдет ни девка, ни баба. Айген усмехнулся в бороду и подтвердил, что да, не пойдет, разве если сыщется больная на голову. Вит спросил дальше: как же тогда быть, неужели никогда… ну, это… Айген долго хохотал, клонясь ко столу и утирая глаза мосластыми пальцами, а потом сказал:

– Хороший вопрос, парень. Главное, ко времени: что-то я сам о том же задумался. Я мог бы тебя спросить: а что общего между свадьбой и «этим», но как бы твои родичи не решили, что я тебя учу плохому. А потому буду учить тебя хорошему. Давай доедай, что в миске, остальное складывай в мешок. Завтра пойдем искать ответ.

Шли они долго. Сначала к западу, потом, не доходя до Бурого ручья, вдоль безымянного длинного холма – к северу, пока не начали попадаться грубо отесанные плиты, торчащие из травы. Вит приставал к Айгену с расспросами, но тот только посмеивался. Как дошли до камней, Айген запретил говорить.

Наконец спустились в сухой овражек, заросший орешником. Айген походил туда-сюда, посвистел, опробовал несколько простых ключей. Все Слова здесь имели силу, чаша с водой явилась в один миг, толстая ветка упала, будто срубленная мечом – только серебро мелькнуло в воздухе, потом прямо на земле соткалась шкура, вроде медвежьей, но желтая. Айген покивал задумчиво, размотал свой плащ, бросил поверх шкуры.

– Слушай и запоминай – пригодится.

А дальше вместо ключа произнес… такое, за что тетка хлестала Вита прутьями по чему попало. Ну, то слово, которое нельзя слышать ни бабам, ни девкам, ни малым детям.

И перед ними явилась голая девка. То есть, понятно, демоница, но выглядела она как девка. Если не считать того, что кожа у нее была цвета голубики и блестящая, масляная. А глаза зеленые, не такие, как у обычных людей, а в самом деле зеленые, как листья подо льдом. А волосы – пышные, длинные и красные, будто глина.

Вит замер на месте: и страшно, и стыдно, и невозможно не смотреть. Демоница, хотя и синяя, была настоящей раскрасавицей, лучше всех деревенских. (По крайней мере, Трина, Таська и Старостина дочка, за которыми Вит однажды подглядывал на реке, ей в подметки не годились.) И шла к ним так спокойно, будто вовсе не голая. Подошла и молча опустилась на плащ. И улеглась животом кверху, и колени раздвинула. Айген ухмыльнулся, подмигнул Виту обоими глазами, взялся за пряжку ремня и… и тут Вит зажмурился и отбежал в сторону.

Далеко, однако, убежать побоялся, уши заткнуть постеснялся – глупо. Сел на траву неподалеку. И как только понял, что ему уже без разницы, какого она цвета и какова ее природа, за спиной раздался довольный голос Айгена:

– Твоя очередь. Запомнил Слова? Или за тебя говорить?

Вит не понял, сколько времени они провели тогда в овражке. Но вернулись в деревню к закату. В ушах у Вита звенело, ноги вязли, будто в снегу. Было ему радостно и спокойно, даже близкая ночь и Лес казалась нестрашными, и он наконец поверил, что вправду Хозяин. Ну хорошо – скоро будет Хозяином. Что бы там ни говорили дядька с теткой и батюшка Олег, как бы ни измывались пацаны – чего бояться тому, кто отымел демона? И снова отымеет, когда захочет и как захочет?

Про эту сговорчивую демоницу Айген ему все рассказал, все ключи, которым она повинуется. Обещал и других показать, у него их несколько было… Эх, зараза. Как же ты так, учитель? Все на свете мог, а от дурацкого топора не отбился?

И вот теперь он не знал, как отвечать на вопрос, была ли у него девушка. Сказать «нет» – обидно и неправда, сказать «да» – так ведь демоница не девушка, не человек вообще, рассказать как было… Нет. Рассказать девчонке, как это было, совсем нельзя. Не поймет.

– Жарко, – сказал он и стащил безрукавку, чтобы она не спросила, почему он покраснел.

– Пить хочется, – тихо ответила она. – Пойдем к ручью?

– Не надо. Хочешь, я тебя березовым соком напою?

– Так нет же теперь сока?

– Но я же Хозяин!

Он встал и подошел к березе по другую сторону тропы. Затылком он чувствовал, что Яна смотрит на него, и снова мысленно поблагодарил Айгена.

Взявшись ладонями за ствол, он произнес первые Слова. Выждал, считая в уме до ста, а потом коснулся пальцем белой коры и Словом же проткнул ее. Мутноватая капля заполнила ранку, поднялась над краями, потекла вниз. Пить хотелось ужасно, но Вит сделал шаг в сторону и пропустил девчонку первой.

Он смотрел, как она прижимается губами к дереву, как косая тень от ствола скользит по волосам, и там, где солнце, волосы светятся медом и медью, и в них блестят радужные искорки, будто на спинке жука…

Пила она недолго, почти сразу уступила ему. Ранка в березе была теплой и влажной, сок – сладким, и его становилось все больше.

Напившись, он вытер рот ладонью и поманил Яну: мол, хочешь еще? Она кивнула и снова обняла дерево, ее губы накрыли родничок на стволе. У Вита вдруг перехватило дыхание. Ох не вовремя вспомнил про демоницу… Он шагнул обратно за черту и сказал, ухмыляясь:

– Как будто из одной кружки пьем. Извини, надо было два надреза сделать.

Вредная насмешница поперхнулась и покраснела, как краснеют рыжие, – всем лицом. А вот неповадно будет всякие вопросы дурацкие задавать.

– Будешь еще пить?

– Нет. Останови его.

– Что? А-а. Сейчас.

Как останавливать сок, Вит не знал. Попробовал наугад, применив Слово, каким останавливают кровь из мелких ран у человека, – не получилось.

– Сам остановится, – буркнул он. – Пошли.

– Погоди.

Яна наскребла ногтями щепотку золы из кострища, втерла темнеющий порошок в надрез на стволе.

– Теперь пойдем.

Сок тут же перестал течь. А может, это все-таки заклятье подействовало?

Солнце клонилось к закату, да и сам лес стал темным – сплошной ельник, березы и сосны исчезли. Различать тропу на усыпанной хвоей земле было все труднее, под ногами росла нетоптаная кислица, глянцевые темные листья копытня. Спасибо, ручей никуда не делся.

Вит пару раз оборачивался, строго глядел на Яну, прикладывал палец к губам. В третий раз понял, что напоминать нет надобности. И так боится.

Бояться в Хозяйском Лесу тоже плохо, не лучше, чем наглеть. И глазами по сторонам шнырять – совершенно лишнее. Взгляд – он не Слово, но в сумерках, да еще неподалеку от входа зря не зыркай. А то как раз увидишь краем глаза что-нибудь, и оно тебя увидит. Вот между толстыми бугристыми корнями шевелятся иголки, будто муравейник, и в земле открывается блестящий глаз… Или – навстречу ползет что-то, похожее на змейку, только змейка не может так быстро катиться… поползло и исчезло. Зато лишайник на стволе впереди пришел в движение, и уже ясно, что это не просто лишайник, а отвратительное лицо улыбается губастым ртом… все, прошли, идем дальше, ничего не было. И тяжелые шаги позади, реже и куда тяжелее Яниных, тоже кажутся…

Деревья вокруг стали живыми. Стволы вздувались и опадали, что-то бежало по ним от ветвей к земле… только не смотреть, простите, господа хорошие, я ничего не видел, дайте пройти… хвоя шевелилась уже везде, и вблизи, и вдали, и вдруг ему будто плеснули за шиворот ледяной водой: между темными листьями высунулись белые пальцы, зашарили вслепую… Он удержал крик, но сердце заколотилось как бешеное. Ничего, ничего, идем.

…То ли и вправду нет ничего, просто сумерки, видно плохо, мухи стеклянные плавают в глазах? Вит и при свете-то вдаль видел неважно. Но, понятно, не мог спросить, видит ли Яна то же, что и он. Об этом говорить нельзя ни в коем случае. Айген объяснял, что если малые ужасти привидятся, нужно идти мимо как ни в чем не бывало. «А если не получится… если не получится, тогда просто зажмурься. Несколько шагов пройдешь, глаза откроешь, а оно уже сгинуло». Вит очень надеялся, что учитель не шутил. С него бы сталось.

Когда между деревьями замаячило вечернее небо, Вит сам себе не поверил. И не верил до тех пор, пока ели не сменились березовым подлеском и впереди не открылся луг. Ручей катился вниз, к пруду, а возле пруда над кустами поднималась старая яблоня – крона в ширину больше, чем в высоту. Все точно! Вит подмигнул через плечо Яне и припустил бегом. Теперь не страшно.

И они побежали через луг, уже не ища тропинки. Бежать получалось медленно, хоть и под горку, трава была выше колен, от нее поднималось душистое тепло. Вокруг мелькали белые солнышки поповника, синели колокольчики, справа проплыло огромное малиновое облако иван-чая… Вит с разбегу ухватился за толстую яблоневую ветку, пролетел под ней, подогнув ноги, и шлепнулся на землю: его разбирал смех.

– Всё! Здесь ночуем! Эй, ты чего?

Яна села на корточки, оперлась одной рукой, потом опустилась на землю. Ее трясло, и дышала она, будто всхлипывала. Вит только теперь понял, что рыжая девица, ни слезинки не проронившая всю дорогу, испугалась Леса всерьез. Больше, чем он сам.

– Эй, ну ты чего, правда? Я же говорил, не надо бояться. Все хорошо, мы дошли…

– Я п-подумала… они за нами погнались… когда ты побежал… – Губы у нее расползались в стороны, как у маленького ребенка.

– Кто – они? – спросил он, будто у ребенка, и с удивлением заметил, что сидит рядом и обнимает ее за плечи. – Кто погнался-то? Я ж объяснял тебе, там не было никого… это так просто, ужасти… они Хозяев не трогают… и вообще никого не трогают, если не бояться…

– А ты сам их боялся! – она всхлипывала у него на груди, цепляясь за пропахшую дядькиным куревом безрукавку. – Я видела!

– Я?! Не то чтобы боялся… Конечно, если они вот эдак, в сумерках, выползают, мало приятного, тут ты права. Особенно если один идешь. Но настоящего вреда от них нет… Ну, успокойся. Сейчас ужинать будем.

Он осторожно вытер Яне лицо ее собственным платком. Захотелось поцеловать ее в красную от слез щеку, но как-то упустил нужный миг. Отдал ей платок и встал. Прошелся под яблоней туда и сюда, размял пальцы, оглядел ясный, не затянутый ряской пруд, отражающий заросли рогоза у дальнего берега. Опробовал первый ключ – и всей кожей почувствовал, как вздрогнул мир вокруг, и земля под ногами, и ветка над головой, и вода в пруду. Хороший вход.

Для начала что-нибудь простое, но со смыслом. Огонь ей уже показывал, родник тоже… А вот!

Яна забыла и плакать, и смущаться, что плакала. Потрогала кончиками пальцев желтую шкуру на траве, подняла глаза на Вита.

– Садись, а то простынешь, – спокойно сказал Вит. – Теперь займемся ужином… Нет, ты сиди! Здесь я угощаю. Только, я тебя прошу, не бойся ничего. Что бы ты ни увидела. Договорились?

Дождался ее кивка и принялся плести Слова. Знал он их хорошо, нарочно разучивал с Айгеном, но сам применял в первый раз. Закончил и принялся за другие – тем, чтобы подействовать, нужно было время.

В кустах зашуршало, шорох становился все громче. Вит, не прекращая говорить, ободряюще поглядывал на Яну. Но она все равно подпрыгнула и зажала рот руками, когда шорох сменился хрустом, и ветка ивняка подломилась, выпуская медведя. Огромный зверь встал на дыбки, в передних лапах у него был поднос.

Мишка подошел ближе, прямо как переодетый человек – так мягко косолапил, что и кубки не покачнулись. Приглядевшись, Вит даже сам поразился: совсем настоящий, и шерсть бурая, густая, и нос мокрый, с дырками, слышно, как сопит, и когти на лапах… Медведь опустил поднос перед замершей девочкой и на четвереньках удалился. Та только проводила ошеломленным взглядом бурый зад со смешным коротким хвостом.

– Та-ак, что тут у нас? – как ни в чем не бывало спросил Вит. Наклонился, упираясь локтями в колени. Тут были две большие тарелки с золотистыми печеными рыбинами в ломтиках картошки, хрустальная миска с каким-то месивом, две толстых румяных пышки, с кулак каждая, хрустальная же бутыль и два пустых кубка. – Ладно, для начала сойдет. А теперь оглянись, посмотри, где мы спать будем.

Пока он разглядывал поднос, за спиной у Яны соткалась кровать под белым вышитым шатром. Обычная такая кровать, ножки резные, столбики золоченые, шестерых уложить можно. Хоть вдоль, хоть поперек.

Да, таких фокусов Хозяева по деревням не показывают. И хорошо, что не показывают.

– Вот видишь? Места надо знать, тогда и в Хозяйском Лесу не пропадешь.

– А это все… настоящее? – шепотом спросила Яна. Вит усмехнулся.

– Еду есть можно, если ты об этом.

– А медведь?

– Медведь нас не обидит. Считай, его уже нет. Понадобится – снова вызову.

– Не надо.

– Хорошо, как скажешь. Чего еще хочешь? Скатерть нужна?.. Я тоже думаю, что нужна.

Скатерть была его гордостью. Не очень большая, алая, с черно-золотыми птицами и цветами, с длинными бисерными кистями, которые красиво поблескивали в траве. И ровная, где бы ни лежала. Яна подвинулась к самому краю шкуры, но он, улыбнувшись ей – сиди, мол, спокойно, – сдернул с кровати одну из многочисленных подушек, зеленую в желтые цветы, и уселся на нее.

– Давай так: сначала по вину, потом по рыбке, а разговоры потом.

Он выдернул из бутыли граненую пробку. Горлышко с тихим звоном ударилось о край кубка.

Вино было золотое, не пенное, но с мелкими пузырьками. Не сладкое, но и не кислое, вроде бы не пьяное, но веселое. Айген, счастливого ему пути, всегда такое вызывал, когда они вместе ходили по Лесам. Во всем огромном рыбьем боку попалось две-три косточки, поджаристая шкурка была соленой, мякоть – белой. Что намешано в миске, так, с ходу, и не поймешь: огурцы или другие какие-то овощи, зеленые, желтые и алые, пряные травки и розовые душистые кусочки вроде мяса, хрустящие на зубах. Вит забыл обо всем, выпал из мира. А когда поднял глаза на Яну, она улыбнулась. Наконец-то. И ее тарелка тоже была пуста.

– Ну что? Все хорошо?

– Да. Спасибо тебе.

Ни радости, ни благодарности в тихом голосе не было слышно.

– Я же говорил, прорвемся, а ты не верила.

Айген всегда повторял, что нерешительность губит Хозяина. А потом добавлял: и не только Хозяина. Известно же: угостил девчонку, накормил-напоил – можешь поцеловать. Но когда она сидит такая тихая, будто вот-вот заплачет… она об отце горюет, а я с поцелуями полезу? И сам, между прочим, только что похоронил Айгена, дядьку с теткой… Дрон, кузнецов младший, сказал бы с ухмылкой, что до ста лет все равно никому не дожить и что девки нарочно прикидываются грустными, чтобы их утешали. И еще уточнил бы, как именно следует утешать… Эх, и где сейчас сам-то Дрон? Нет, не буду я ничего такого делать. И вообще, нам еще завтра идти.

…А потом что? Допустим, дойдем мы до этого Ника, о котором сам Айген говорил, что он хоть и великий Хозяин, сильнее всех здешних, но со свистом в голове. Допустим, не прогонит он нас обратно в Лес. А дальше-то что?! А вдруг ему Яна самому понравится? Скажет: оставайся при мне, красотка, а ты, малый, катись куда покатит… Ладно, с ожесточением сказал он себе. Зато жива будет.

– Ты что? Случилось что-то?

Виту и тетя говорила, что у него все мысли на лице нарисованы.

– Огонь надо развести, – озабоченно сказал он. – Сиди-сиди, отдыхай еще, а я займусь. Давай еще попить сделаю… без медведя, не бойся!

Вит небрежно хлопнул по бутыли, звякнув кольцом о хрусталь, и дважды прищелкнул пальцами.

– Сейчас будет.

– Что будет?

– Ничего страшного. Сама приползет.

Яна смотрела, как по траве сам собой, будто камешек по льду, скользит поднос с новой бутылью. Нахмурила красивые брови.

– Непонятно. Рыба из пруда, вино – из яблок. А остальное? Вот это? – она показала на миску с остатками овощей.

– Из пруда? – Вит усмехнулся. – А ты прикинь, если бы тебе сказали поджарить рыбки, сколько бы времени ты ее чистила да жарила?

– Но… Значит, тут где-то есть печь, и рыба в ней уже сидела, горячая? Нас дожидалась? А если бы мы не пришли?

Вит покрутил головой. Вот девчонка! Все-то ей объясни на пальцах.

– Понимаешь, – рассудительно сказал он, – это вход. Мощный вход. Мир, он не везде одинаков. Некоторые Слова везде действуют, и без ключей даже, и без колец. Лучше их не говорить вообще. А возьмем, к примеру, Хозяйский Лес – там Слова сильнее, но точно не известно, какое как подействует и получится ли противоклятие. Потому и сказано: нам не дано предугадать, как Слово наше отзовется.

– Знаю.

– Умница. Так вот, в каждом Хозяйском Лесу есть входы.

– Куда входы?

– Господи! Никуда. Просто так называются. Там, где вход, Слова действуют как надо. Что захочешь, то и получишь. А которые не надо – не действуют. Только добраться до входа трудно.

– А почему…

– Погоди, дай я с огнем закончу. Сделаю кольцо во-от такое, – он очертил пальцем круг, охватывая и яблоню, и пруд. – И те кустики захвачу.

– А трава не загорится?

– Не должна, – серьезно ответил Вит. – Смотри!

Здесь, у самого входа, да еще после еды и вина, он почувствовал себя абсолютно всемогущим. Даже и мысли такой не было, что огненное кольцо может у него не получиться. И вправду: желтые язычки пламени заплясали в сумеречном воздухе, над самой травой, держась друг за друга и более ни за что, отразились в Яниных глазах. Огненная лента вытянулась, изогнулась дугой, стянулась в петлю, конец сросся с началом.

– Вот. Они всю ночь будут гореть. Никто нас не тронет.

– Ой. А что горит?

– Воздух.

Яна недоверчиво покачала головой.

– Ну ладно, не знаю что. Это волшебный огонь. Он не очень горячий. (Вит быстрым движением захватил в горсть один огонек, тут же тряхнул рукой и подул на ладонь.) Нет, вообще-то горячий. Но не такой, как настоящий. Главное, псы не сунутся. Что ты спросить хотела?

– Почему здесь никто не живет? Если тут все можно получить вот так, запросто?

– Ну ты спросила. – Вит мотнул головой, отмахивая волосы с лица. – Кто же тут будет жить? Сюда через Лес надо добираться, а это – ты сама видела, как. Кто сюда сунется?!

– Другие Хозяева?

– Это да, мы такие. Но Хозяева в одном месте редко живут. Когда все есть – это, конечно, хорошо, но ты представь – каждый день одно и то же… и рядом никого… (Он осторожно пододвинулся к ней вместе с подушкой.) И поговорить не с кем… даже Хозяину грустно станет…

Она будто не слышала.

– Сеном пахнет. Ты не чуешь?

– Сеном? Да нет, тебе кажется. Это цветами, с луга. – Но теперь он тоже почувствовал упоительный запах скошенной травы.

– А тут точно никто не живет?

– Точно. Из людей никого. Демоны – есть, конечно. Которые ключам повинуются.

– А раньше ведь жили.

– Почему ты так думаешь?

Яна посмотрела на него, как на недоумка.

– Яблони кто-то сажал. Пруд этот – выкопанный. И там, где мы бежали, иван-чай растет.

– И что?

– Он на пожарищах растет.

Виту стало страшновато. Но не очень. Устал он бояться за последние сутки, да и чего бояться у входа, в огненном кольце?

– Ну, может быть. Айген говорил, входы иногда перемещаются. Может, раньше здесь обычное место было. И Леса не было… – Он зевнул. – Давай-ка спать. Завтра вставать рано.

Раздеваться Яна не стала, только стащила с ног башмачки. Они лежали на огромной мягкой кровати, как на стогу. Дурак, и зачем такую большую кровать вызвал?! Хоть крестом руки раскинь – и то ее случайно не коснешься…

Вит посмотрел в щель между занавесями: черная масса яблоневых листьев, два яблока, будто две луны… Поднял палец, указал точку – в черной кроне вспыхнула белая звездочка. Потом еще одна, синеватая. И еще одна…

– Красиво.

– Нравится? Я потом их погашу, чтобы спать не мешали.

– Нет, оставь пока.

– Ладно.

– Вит?

– М-м?

– А правда, что раньше весь мир был, как эти… входы? Что везде можно было колдовать?

– Сказки, – лениво ответил Вит. – Все наоборот: сначала никаких входов не было, а потом они появились. И входы, и Леса вокруг них. Кто-то из Хозяев зарвался, призвал демонов, а прогнать не смог. Так они в нашем мире и остались.

– А еще говорят, что в Лесах живут духи мертвых… что это их владения. Это правда?

– Враки, суеверия. Нет тут никаких духов, только демоны. Жалко, яблоки еще кислые. Хочешь яблочко?

Яна уже спала. Пошевелилась, пряча локоть под атласное одеяло.

Вит отодвинул полог, выглянул наружу: огненное кольцо отражалось в черной воде, за ним ничего не было видно. Поразмыслив, он поднял с земли шкуру. Мех промок от росы, пришлось бросить и вызвать новую. Самому же надо чем-то укрыться, ночь холодная.

Полог над его головой светился солнцем, по нему плясали тени яблоневых листьев, покачивалось круглое теневое яблоко. А второе где? Упало, что ли?..

Вит повернул голову и уткнулся носом в девичью косу. Ореховые пряди не растрепались, поблескивали, туго сплетенные. Коса тоже спала, замерла на подушке, как неживая.

Ох, если кто-нибудь разболтает Дрону, что я всю ночь проспал – вправду ПРОСПАЛ! – в одной постели с девчонкой…

Он сел рывком, помотал головой. Некому разбалтывать, и самого Дрона нет. Пора собираться, солнышко ждать не будет.

На самом деле солнце только чуть поднялось над дальним лесом. Над прудом клубился белый пар. Вит погасил ненужное кольцо – оно еще горело, нисколько не выдохлось. И совсем близко к тому месту, где оно горело, прямо за кустами, на влажной земле у пруда отпечаталось несколько следов. Песьих, не волчьих. Но таких же больших.

Вит представил, как они сидели ночью вдоль кольца, – тупые морды, маленькие глазки, в которых пляшет огонь, клыки под черными губищами, густая шерсть песочного цвета… Бр-р! Айген говорил: если успеешь до ночи добраться к входу, ничего не случится. Он только не уточнял, что случится, если не успеешь.

Яна протерла пальцами глаза. Взглянула удивленно.

– Привет, – сказал он. Будто извинялся – за белый полог над головой вместо знакомого потолка, за то, что рядом он, а не ее отец или какая-нибудь подружка. – Нам идти надо.

– Далеко еще?

– Не знаю точно. Но до вечера дойдем, даже раньше. Через ту рощу есть тропинка, вон, видишь дуб? Где-то под ним. А дальше сразу будет озеро, и на его берегу живет этот Ник.

Есть им обоим не хотелось, но Вит вызвал четыре пышки. Мало ли, на всякий случай.

Тропинка нашлась. Опять еле видная, зато здесь ее размечали Хозяйские знаки, вырезанные на стволах. Значит, верно идем, и вправду близко.

И снова грело солнце, синички перезванивались в березовых кронах, сороки хохотали притворным смехом. Яна молчала, как велено, и у Вита на душе было смутно. Ник ушел от людей, поселился один у своего входа, с какого ляду он станет им помогать? Ведь Айген, если подумать, не говорил, следует ли Ник законам Хозяев или собственным законом живет… Может, надо было не валять дурака, а остаться жить там, у пруда? Снова поесть, попить, искупаться (я бы честно отвернулся). А там снова вечер, и уж тогда-то…

Но Вит, правду сказать, знал не так уж много Слов. Он умел читать, и обычные буквы, и Хозяйские, Айген давал ему книжечку, куда сам записывал Слова и что они делают. Вит учил, конечно, самое интересное: еду, питье, боевые заклятия и противоклятия (жаль, серьезные приемы попробовать не на ком было, Айген с ним драться отказывался, зато и пацаны к нему вязаться перестали). Как свалить дерево, построить дом, сделать одежду – настоящую, не призрачную – всего этого он не знал. То есть можно было попробовать, но такие пробы у входа могли дорого обойтись. Лечить тоже толком не умел, у Айгена подсмотрел кое-что, но так, не всерьез. Он знал, что кольца помогают Хозяину, сами подсказывают Слова, только не знал, как они это делают. Нет, до зимы нам здесь не прожить. А если другой Хозяин сюда забредет и захочет нас выгнать? А если сам Ник заявится, чтобы выяснить, кто это обосновался с ним по соседству? Лучше уж честно к нему пойти…

– Хо, какие люди в нашем Лесу!

Сердце у Вита ушло в пятки. Яна молча метнулась к нему за спину.

Позади них на тропинке стояли трое. Все молодые, чисто одетые, и у всех на пальцах кольца. То есть не по одному кольцу на человека, у каждого – несколько. Четвертый подходил слева.

– Грибы ищете, ребятки? – сказал средний, с самым нарядным кольцом – камень лиловый, а в нем золотой вихрь. – А мы-то гадаем, кто это костерочек запалил за лесочком…

Веселое лицо, нос картошкой, а глаза круглые, серые и будто стеклянные. Вита сразу начало трясти. Точно так на него смотрели все, кто сперва над ним глумился, а потом бил. Но ведь это было раньше, до того, как… Тонким, не своим голосом он начал выкрикивать ключ.

– Не, это без надобности, – так же весело сказал главарь. – Туточки все ключи на нас замкнуты. Колечко у тебя хорошее. И девочка хорошая. А сам ты… ну, на что-нибудь сгодишься, верно?

Двое других заржали. За плечом у него вскрикнула Яна – ее держал тот, четвертый; и у него на лапе, поросшей черным волосом, тоже блеснуло кольцо. Вит метнулся к ней, но не успел даже кулак поднять – его ухватили за локти двое.

– Хорошее колечко, – повторил главарь. Мягко взял Вита за запястье, поднес его стиснутый кулак к глазам, разглядывая камень. – Где-то его видел… А, так это ж того придурка, что шутки шутить любит!

Главарь зачем-то потер лоб.

– Сынок его, что ли? – спросили сзади.

– Похож! Тоже патлатый, и нос как… – Главарь щелкнул Вита ногтем по носу. Тип, который держал Яну – толстый, усатый, голова повязана пестрым платком – хрюкнул, перехватил ее правой рукой за левую, а свободной пятерней за живот. – Давай кольцо, сынок.

У Вита от боли на глазах выступили слезы. И кулак он разжал только для того, чтобы сложить кукиш, которым и повертел перед главарем. Плевать, может, убьют быстрее…

Убивать его Дикий Хозяин не стал и рукам волю не дал, просто ударил из всех колец под дых. Но боль была такая, что он провалился в беспамятство. Очнулся, дернулся – его по-прежнему держали, но теперь только один. Дикий Хозяин все еще стоял перед ним, разглядывал с любопытством. За спиной у него слышались возня и сопение. «Да кончай ты его! – пробормотал, кажется, усатый. – Сил нет терпеть». – «А ты не терпи, че терпеть-то», – посоветовал второй голос. Главарь повернулся…

Вит сделал то, что пару раз выручало его в деревне, пока Айген не научил его прямому удару: сначала расслабил спину, а потом резко выгнулся, ударив затылком в лицо тому, кто его держал. И как только освободил локти, выхватил ножик.

Маленькое лезвие скользнуло главарю по руке, но и его удары прошли мимо Вита. Он ринулся вперед, чтобы воткнуть нож в шею кому-нибудь из тех двоих, и увидел, что они оба сидят на земле, будто только что упали, а Яна бежит по тропинке.

Одному он наступил на руку, другого ударил ножом, и вправду, кажется, попав в шею. Бегать он умел хорошо. Впрочем, Хозяева за ними не гнались.

Они прыгали через стволы, подныривали под ветки, оскальзывались на траве. Вит уже не высматривал ни тропинки, ни Хозяйских знаков – да кто теперь знает, куда ведет эта тропинка, вряд ли к Нику! Они просто бежали вперед, и Вит почти поверил, вопреки всякому вероятию, что им удастся уйти, когда Яна вскрикнула и упала.

Это был капкан. Под землей открылись два камня, крепко стиснувшие ногу. Вит рванул один камень на себя – он отошел неожиданно легко, но ступня в башмачке была буквально расплющена. Смотреть невозможно.

У Яны с каждым вздохом вырывался стон, лицо ее выцвело под загаром. Кожа башмачка пропитывалась кровью, и Вит, вспомнив уроки Айгена, схватил Янин платок и, вздернув подол юбки, затянул узлом над коленом, сколько сил хватило. А потом попытался поднять ее на руки. Поднять поднял, но нести не смог, сел на землю.

– Брось. – Голос у Яны был не ее, хриплый, страшный, как у роженицы. – Уходи сам.

– Не дождешься. – Вит вывернулся из-под нее и присел на корточки. – Давай руки.

Она не пошевелилась.

– Нет. Они догонят.

– Хрена они догонят! (Пусть она десять раз права…) Руки давай, девица непослушная!

Ему еще пришлось самому хватать ее за запястья, спасибо, не уворачивалась. Взвалить девчонку на спину у него получилось – небось не тяжелее мешка с картошкой. Правда: гораздо легче.

Следующее за этим время он помнил плохо. Шаг, шаг, еще шаг, жжение в груди, зелень в глазах, вкус крови во рту, горячая тяжесть на спине, мучительные стоны, лес, лес, лес. Если бы в просвете между ветвями не блеснуло, он бы просто лег и умер, а что еще делать, когда и силы, и дыхание совсем кончаются? Но озеро было близко, и пришлось идти.

На самом деле оказалось не близко. А хуже всего, что прямо перед ними. И направо, и налево простиралась сверкающая под полуденным солнцем вода (Вит с перепугу даже принял озеро за реку), а на противоположном берегу, где лес отступал к горизонту – развалины, ряд столбов, торчащих из воды… и две серые башенки с красными крышами, стекло поблескивает в окошке. Если не там живет Ник, сам себе Хозяин, так уж я ничего не понимаю… Только бы добраться прежде, чем те нагонят.

Справа озеро показалось покороче, и Вит с ношей на спине заковылял в обход. Гадский берег не был таким сухим, как тот, вчерашний луг у пруда: ноги скользили в грязи, все время подворачивались какие-то колдобины, ямы. Один раз он упал на колено, и Яна вскрикнула от боли, будто заново раненая. Потом впереди встали заросли ивняка, пришлось обходить – не могут же эти поганые кусты тянуться по склону до самого леса, будь оно все проклято…

– Эй, малый! – крикнули сзади. – Эй!

Он обернулся всем телом. Из лесу выходили главарь и один из его дружков. Двое, а не четверо, хотя Вит не был уверен: в глазах у него мутилось, и мошки вились над мокрым от пота лицом.

– Не торопись! Нас обожди!

Все правильно. Как бы он ни спешил, вряд ли пойдет быстрее молодых мужиков с пустыми руками. Им и бежать нет надобности. Пешком нагонят.

– Брось меня тут!

Она даже руку попыталась вырвать, откуда силы взялись!

– Леж-жать, женщина!.. – Он стиснул ее запястье так, что кольцо вдавилось в пальцы. – Не бойся ничего, скоро доберемся.

Вит ломанулся вперед на подгибающихся ногах. Даже бегом получилось. Ну, почти бегом. Потом все равно пришлось замедлить ход. Он судорожно втянул носом воздух. Пахло илом и свежей водой. Как в детстве на речке. Интересно, а с речкой нашей что стало?..

– …Жаль, что тут лодки нет. На лодке мы бы мигом. Если бы мы на берегу, а тут лодка, мы бы поплыли… – он сам не заметил, как начал шептать вслух всякую чушь, и не остановил себя. Все равно ключи на них замкнуты, а Яна будто бы слушала его, по крайней мере, перестала стонать. – Или, знаешь, кораблик… Янка, ты когда-нибудь кораблик видела?.. Я не видел. У них парус бывает… Большое такое полотно, которое ветер ловит… А если ветра нет, то, как на лодке, веслами гребут. Конечно, не один человек, много людей нужно, потому что…

Он осекся. Идти не перестал только потому, что боялся упасть. Мир вокруг него содрогнулся, как будто хватил стакан самогона, и в глазах прояснилось. Этого не могло быть, потому что ключа он не произносил, да и не действуют они. Но и ошибиться он не мог.

Вит оглянулся: Дикие Хозяева стали вдвое ближе, он мог видеть кровавое пятно на рукаве главного, его многообещающую ухмылку.

– Хочу лодку! – в отчаянии заорал он. Не Словами, простой речью, Слов подходящих он все равно не знал. – Нет – хочу лететь! Чтобы мы оба, я и она! Прямо сейчас! Туда! К дому!

Он не то что не успел удивиться собственным наглости и безумию – договорить не успел. От мокрой земли перед ним отделилось сквозистое покрывало, он шагнул вперед, наступив на него, и тут же рухнул ничком: покрывало дернули вверх за четыре угла, оно подняло их в воздух и потащило, как рыбу сеть.

Потом он жалел, что не оглянулся, не увидел рожи Диких Хозяев. Не до того ему было. Они пролетели, наверное, полпути над озером, когда он осмелился разжать Янины руки.

– Тебе не… – еле слышно заговорила она. Он зашипел: нашла время! Не хватало нам теперь, после всего, ухнуть в глубокую воду! Она так и не слезла с его спины. Еще и держалась изо всех сил за ворот безрукавки.

Вит очень хорошо ее понимал. Летучее покрывало было прозрачным, если не как воздух, то как травяной настой, когда его льют из чашки в чашку – точно. И еще оно было холодным и жестким. Он смотрел то вперед, на приближающийся берег и серые башни под треугольными крышами, то вниз, в такую близкую воду, прозрачную, зеленоватую, с «елочками» водорослей, и старался на всякий случай даже ничего не думать…

А потом оказалось, что они лежат на ровной и твердой земле. Вернее, на площадке, вымощенной камнями – одинаковыми, гладко обтесанными, теплыми на ощупь. Или, может, на одном камне, разделенном на маленькие кусочки очень ровными трещинами. Вокруг цвело что-то пестрое, сладко пахнущее. Вит поднял голову и увидел, что с каменных ступенек впереди сбегает человек, одетый в синее. Рослый, нестарый, с русой бородой, ровно подстриженной. Он что-то спросил, Вит не разобрал что – расслышал, но не понял. Суть в том, что говоривший улыбался. Не так, как главарь, а по-настоящему.

– Вот, – ответил он. – Это Яна. У нее нога попала в капкан. Вылечите, господин Хозяин, я отработаю. Пожалуйста.

Человек перестал улыбаться и щелкнул пальцами. На руке его было кольцо.

Это была еще даже не комната. Это были… наверное, сени. Хотя в замке они должны называться иначе. После жары снаружи тут было сумеречно и прохладно. И очень тихо, прямо в ушах звенит. Окон в комнатке не имелось, свет шел от желтоватого потолка. Вит потрогал темную стену. Деревянная, лаком покрыта. У стены стояло что-то вроде скамьи, только мягкое на вид. Коснулся пальцем – как живая кожа. Теплая скамья, и даже чуть шевельнулась… или кажется? Ну ее, может, и вправду живая, кто знает, что у нее на уме. Вит отряхнул зад и осторожно сел на пол, в стороне от пушистого ковра.

Пол каменный, но не холодный, будто его недавно нагревало солнце. Камень полированный, бело-розоватый, нежный. Полы мраморные, скатерти браные, вспомнил он сказку. Неплохо живет Ник. И непохоже, что это демонские иллюзии. Должно быть, демоны построили ему настоящий дом. Вит попытался представить, сколько Слов надо было сказать, чтобы получился такой домище, но голова отказывалась об этом думать. Как и о том, что случится дальше.

С тех пор, как Яну увез по ровной дорожке живой катучий стол, а Ник привел Вита сюда и исчез, прошло, должно быть, немало времени. Вит не знал, сколько точно: он как-то внезапно устал. Словно его оттрепала лихорадка. Вспоминать, соображать и загадывать наперед не было сил, и шевелиться было лень. Можно бы уснуть, если б не знобило. Он вытянул ноги, закрыл воспаленные глаза, прижал ладони к теплому камню. И почувствовал, что его ищет чей-то взгляд.

Ощущение было сильным и назойливым. Он с трудом встал и увидел зеркало. Громадное, в полный человеческий рост, и он мог поклясться чем угодно – только что никакого зеркала не было, а была такая же деревянная стена, как справа и слева.

Зеркало отразило его. Четко и ясно, до последней нитки на обтрепанных штанах… м-да. Тощий долговязый парень в зеркале криво улыбнулся, затем выпятил губу. Хорош, что там говорить. Сказочный герой, как вылитый. Ни усов, ни бороды, лицо худое, всё в нос ушло. Грязь на щеке, нечесаные волосы черными сосульками свисают до плеч… до плеч дядькиной безрукавки, чтобы быть точным. Которые вдвое шире его собственных. А зато штаны не прикрывают голых щиколоток, и башмак порвался. И рука – длиннопалая, тонкая, как у девчонки. Айгеново кольцо даже среднему пальцу велико. Зеленый камень с широкой верхней гранью сверкнул из-под замызганного рукава, будто краденый.

Краденый и есть, если вдуматься.

Вит зачем-то приложил кольцо камнем к зеркалу.

И, пошатнувшись, чуть снова не сел задницей на пол.

– А-айген?..

Вместо его отражения в зеркале появился учитель. Не такой, каким был перед смертью, дико взлохмаченный и в растерзанной рубахе. Скорее такой, каким его Вит впервые увидел.

Было ему тогда лет восемь, и он сидел в поле у деревни. Трава там росла высокая, легко можно было спрятаться от всех, а если начнут ругать – легко отпереться: а что, я же все время тут был, рядом, ну, может, уснул на чуть-чуть… Незнакомец шел по дороге из леса. Быстро, будто совсем не устал, а пустился в путь только что. И был он весь черный и белый. Черные штаны, белая рубашка, черная куртка висит на плече. Волосы черно-белые, и кудрявая борода такая же. Брови и глаза – четырьмя угольными прочерками. И даже улыбка черно-белая: зубы сверкают, но двух передних, через один, нету. Он шел и улыбался. Потом поравнялся с Витом и сказал:

– Вылезай.

Прежний Хозяин как раз той весной ушел и не вернулся, и Айген остался в Южном Холме.

…И теперь он глянул на Вита из зеркала, как будто ничего не случилось. Вит даже обернулся – но Айгена, конечно, рядом не было. Неподвижная картинка, образ… или все-таки?.. Он осторожно коснулся зеркала, и картинка задвигалась. Айген ухмыльнулся в шесть зубов без двух, пригладил волосы, знакомо помахал рукой, выставив ладонь вперед… и исчез. И в зеркало медленно вернулось отражение Вита, сперва прозрачное, будто в простом стекле, потом цветное и четкое.

– Вот в чем дело, – произнес голос за спиной. Ник в зеркале не отражался. – А то я понять не мог: с девицей все ясно – Михеева дочь, а ты откуда взялся, такой красивый? Ты, стало быть, от Айгена. Он погиб, верно?

– С кем все ясно? – спросил Вит. Ник сокрушенно вздохнул. Пересыпал с ладони на ладонь звякнувшие кольца. Взял одно, повертел в пальцах. Знакомое кольцо, только что виденное – камень лиловый с золотом…

– Ошиблись эти ребята, когда за вами погнались. И хуже ошиблись, когда полезли в мою систему… Твоя подружка – дочь Михея. Она тебе не сказала, что ли?

– Какого Михея?

– У вас разве их несколько было? – кротко спросил Ник. – Михея, Хозяина Поречья. Слыхал о таком?

– Ага. А…

Вит попытался что-то еще сказать, но только моргнул и закрыл рот. Михей, пореченский Хозяин. Он же не рыжий был, мелькнула дурацкая мысль.

– Не обижайся на девочку. Сам понимаешь, не тот был случай, чтобы хвастать родством с Хозяином. Да и в любом случае навряд ли она этим родством гордилась бы. Она и жила не с ним, а с материной родней. Это и понятно, если вспомнить, как ее мать погибла… Знаешь эту историю? Хотя откуда, ты же сам тогда в пеленках был. Ну и обойдешься без этого знания.

На самом деле Вит знал. Про то, как Михей женился и что случилось потом, и в Южном Холме шептались. Он только не слыхал, что у этой женщины была от Михея дочка.

– Айген, значит, погиб. А Михей время потратил, чтобы ее выкинуть из деревни, вот обе деревни и провалились… А тебе она что сказала?

Вит промолчал. Травы она собирала, видите ли. Без мешка, без серпа или ножика, зато в теплой безрукавке, с запасом хлеба, в хороших башмачках… ночью в Хозяйском Лесу, куда нормальные люди отродясь не ходили ни за какими травами-ягодами. Он представил, как ее тащит по воздуху невидимая сеть в ночной темноте, как ослабевает и опускается, не донеся до входа, до домика Ника. Вспомнил двух Диких, лежащих на земле, – тогда он и не успел задуматься, как это так вышло, что Яна от них вырвалась…

– Ладно, – сказал Ник. – С ней все будет хорошо, хромой не останется. Теперь ты. Что сперва – есть, мыться или рассказывать?

Вит смутился при слове «мыться» и ответил: «Рассказывать». Ник повелительным взмахом руки подогнал живую скамью к зеркалу, велел садиться.

Самый сильный из здешних Хозяев оказался молодым, младше Айгена. В бороде ни сединки, и руки молодые, ровные. На вид не добрый и не злой, а как будто рассеянный. То говорит коротко и чуть насмешливо, а то бормочет всякую чушь, не заботясь о том, поймут ли его и что подумают.

Сам себе Хозяин легонько ткнул пальцами в зеркало, постучал по нему, перебирая мелькающие белые знаки, и за стеклом явилось нечто вроде замшелой стены – зеленое, желтое, там блестящая синяя жилка, здесь горсточка бурых кубиков, и с замиранием сердца Вит понял, что это…

– Карта?!

– Карта… Вид сверху, скажем так. Вот мы. (Белый палец ткнул в длинное, похожее на рыбу озеро, на одном берегу – лес, другой берег – серый и черный, прорастающий зелеными лишаями, и кудрявый квадрат сада, что-то блестящее, белое или серебряное, темный прямоугольник замка и красные ограненные камешки, в которых Вит признал крыши башенок.) Вот тут, как я понял, вы ночевали. (Кружочек пруда, а это темно-зеленое облачко, может, та самая яблоня?) А вот тут…

Ник заставил карту под стеклом сдвинуться влево. Откашлялся, обвел пальцем круг.

– Здесь, говоря коротко, был Южный Холм. Эту картинку я вчера получил.

Вит молча разглядывал пятно на зеленом бархате – то ли растрепанный цветок, то ли криво намалеванная звезда серо-песочного цвета. Земля у нас неважная, дядька всегда говорил…

– А вот что было.

Карта мигнула – мерзкое пятно исчезло, и под ним оказались ниточка дороги, квадратные бусинки домиков между струнками улиц… вот церковь, а это, значит, наш двор.

– Вот Поречье, вот вы, – с опозданием пояснил Ник. Карта дернулась вправо, влево, Вит неволько протянул руку, чтобы удержать ее, но не решился. – Людей ваших пытался искать – пока никого не нашел, только вы вот объявились. Главное, вокруг все чисто! Ничего нигде… Ни ветерка в вашу сторону… Так что случилось-то?

Вит все рассказал ему. И про Леху с его женой-стервой, и про смерть Айгена, и как он встретил Яну в Хозяйском Лесу, и про ночевку, и про Диких Хозяев. Ник слушал молча, головой покачивал непонятно, то ли в одобрение, то ли в осуждение. Вопросов никаких не задавал, пока не дошло до полета над озером.

– …И сказал на простом языке: хочу лететь. Не знаю зачем, правда не знаю. Я испугался очень… за нее.

– Ты перед этим говорил что-нибудь?

– Ну так, болтал всякую ерунду… для нее, чтобы успокоить.

– Какую ерунду? Вспомнить можешь?

– Говорил… хорошо бы, чтобы лодка здесь была… потом рассказывал ей, что такое корабль… про паруса…

– А еще точнее? Слово в слово?

– Ну… что у корабля парус, что он ветер ловит… а если паруса нет, то гребут веслами, и не в одиночку, а много…

Ник засмеялся.

– Достаточно. Везучий ты, Вит с Южного Холма.

Последние слова он произнес с уважением, будто везение было личной Витовой заслугой.

– Я произнес ключ? – тихо спросил Вит. Он, собственно, уже и сам понял. Это бывает, что слова обыденной речи совпадают с Хозяйскими, почему все и боятся в Лесах разговаривать. – Ваш ключ, собственный, который их ключи перебил. Случайно. А какое Слово…

Он осекся: вопрос был невероятно наглым. Но Ник не рассердился.

– Слово простое: «рибут». Знал его?

– Нет, – ответил Вит, а про себя подумал: теперь знаю. Какое полезное Слово, однако. Может, и не только здесь работает… И чтобы Ник не догадался, о чем он думает, скромно добавил:

– Я вообще-то мало Слов знаю. Я у Айгена не доучился.

– Слова – мусор, – равнодушно, как об известном, сказал Ник. – И обычные, и так называемые Хозяйские… собака лает, ветер носит. Все это неважно.

Вит покосился на него. Да, опять прав был Айген: великий Хозяин Ник, но в голове у него тараканы шуршат. Вредно одному жить.

– А что важно?

– Действительно хочешь знать?

Странный вопрос, и задан странно, словно с угрозой. Вит честно задумался: действительно ли он хочет знать, что важнее Слов? Хотя бы по мнению сумасшедшего? Батюшка Олег говорил, что важнее Слов Божья благодать и что Слова могут нести людям как добро, так и зло (теперь, после встречи с Дикими, Вит решил, что в нудных речах священника был смысл). Дядька говорил, что Хозяйское ремесло – баловство и искушение, а нужно заниматься делом, а не бездельем, трудиться и себя не жалеть. И добавлял: «Тогда не пропадешь»… ха. И где теперь они все: Айген-учитель, отец Олег, дядька с теткой?

– Хочу.

– Хочешь… ну, в конце концов, почему бы и нет? Не дурак, не трус. Упрямый, живучий. Родни нет…

Ник вздохнул. Потом поднял руку к карте и большим пальцем стер свое озеро. Словно лужицу со стола. Убрал руку – исчезло озеро, на его месте был зеленый луг. А Ник столь же небрежно подцепил указательным пальцем Бурый ручей, выгнул излучину к югу, оттеснив лес…

– Эй! Вы чего?! Там, может, еще кто-то…

В этот миг Вит был уверен, что Ник изменяет не карту, а настоящий мир. Глупо, конечно. Ник расхохотался.

– Не бойся, не трону больше ничего. Это только в зеркале. Вот смотри, Вит с Южного Холма: для этой картинки я – Господь Бог, всемогущий повелитель, да кто угодно. Озера копаю… реки поворачиваю… селения стираю с лица земли… эй, не хмурься, это я к примеру сказал. Сдуру. Извини. Или, скажем, могу себе выстроить дом. (Карта исчезла, на ее месте возник замок Ника, такой же, как на самом деле, только новее.) Двадцать комнат, пол с подогревом, потолок с подсветом, купальня мраморная, в купальне девушки на любой вкус… Пока все ясно?

– Все ясно. – Упоминание о девушках Виту не понравилось еще сильнее, чем стертая коротким движением белого пальца деревня. – Но это же невзаправду. Только на картинке.

– Верно. Теперь идем дальше. Допустим, начали люди играть с такими картинками. Все люди, или многие, не суть. И через какое-то время закономерным образом появилась мысль: как бы так сделать, чтобы весь мир стал… картинкой? Чтобы если, например, идешь ты по лесу, утомился, сказал нужные слова – тут тебе и еда, и ночлег. Или разонравилось тебе твое жилье – ткнул пальцем и все переделал. Или потерял сапог – позови его: «Эй, левый сапог!» – и прилетит. Или, там, не заладилось с девицей – срисуй с нее портрет, да чтоб вышла на нем еще лучше, чем в жизни, оживи его и будь счастлив. Вот как бы это сделать?.. Это был тебе вопрос, между прочим.

Вит переморгнул. Заложил волосы за уши.

– Сделать? Вы про входы говорите?

– Пусть будет – про входы.

– Ну… Говорят, что были такие Хозяева, призывали демонов, а прогнать не могли… Значит, это правда?

Ник усмехнулся в бороду.

– Пожалуй, что правда. Как ни смешно – пожалуй, что так. Ну, и как вызывают демонов? Тех, изначальных? Ты знаешь?

Главное, так серьезно спросил, будто и вправду надеется услышать «да».

– Не знаю, – сердито ответил Вит. – А вы, что ли, знаете?

– И я не знаю, – печально признался безумный Хозяин. – В этом и беда. Как – не знаю. Но показать могу.

Он легко поднялся, выпрямился во весь свой немалый рост.

– Пошли?

Вот, значит, что серебрилось на карте. Полянку в саду среди деревьев всю покрывали огромные стеклянные листья, как у водяной лилии, только больше, с золотыми прожилками – крупными, мелкими, еще мельче, еле различимыми. Как на живом листе. А под ними еще листья, черные. Вит рассматривал их внимательно, но без особого удивления. С Айгеном он и не такие штуки видал.

– И что? – спросил он Ника. – Из них демоны являются? (Тут он заметил еще одну штуку.) Это… для них тропинки?

– Тропинки для меня. – Ник шагнул на железную пупырчатую ленту, натянутую над листьями. – И для тебя. Иди сюда, не бойся.

А я и не боюсь, ответил про себя Вит, звучно топая по железу. Подумаешь, невидаль – демоны… не скормит же он меня им… или скормит?

Сверкающий лист отъехал в сторону, открылся провал в земле. Вит сделал над собой усилие, чтобы не шарахнуться. Повинуясь жесту Ника, оттуда поднялось нечто круглое, вроде огромного котла. А в котле…

Оно кипело, как жидкость, но совсем не блестело под ярким солнцем. Возможно, это был песок. Или порошок. Он был живой, тек сам по себе, как земля под ногами у Вита в ночь погибели. И когда Ник зачерпнул полную горсть и протянул ему, стало видно, что порошок вовсе не серый, а состоит из цветных пылинок: красных, синих, желтых, черных…

Не успел Вит открыть рот, чтобы спросить сам не зная что, как заговорил Ник. Три Слова – и на ладони у него копченая свинина, как настоящая, даже запахом повеяло. Еще два Слова – и вместо окорока стал нож с оленьим копытом вместо рукояти. Новые Слова – и нож превратился… неизвестно во что. В коробочку, украшенную серебряными знаками и горящими светляками, а рядом с ней две улиточные ракушки, примерно так. Ник посмотрел Виту в лицо, кивнул каким-то своим мыслям, уронил коробочку и ракушки обратно в котел. И не стало ничего, кроме кипения пылинок.

– А в каждое маковое зернышко вбито по три золотых гвоздика, – непонятно к чему пробормотал Ник. – Тебе никто не говорил, что истинные демоны подобны не человеку, а блохе? И даже меньше – едва глазом видны и могут жить на острие иголки? – И, не дождавшись ответа: – Ладно, идем назад.

По садовым тропинкам шли молча. Виту было странно, что солнце светит как раньше, и ветерок качает красные цветы. Вопрос у него созрел не прежде, чем они вернулись к зеркалу.

– Так это что же? Значит, у каждого входа есть такой котел?

– Молодец.

– А в котлах варится… это самое. Демонская субстанция? И вылезает наружу?

– Совершенно верно. Как каша из горшка, помнишь сказку? И течет во все стороны. Возле входа ее много, а дальше – это уж как кому повезет. Они-то, демоны малые, и слушаются Слов. Могут дрова носить, могут деревья рубить, могут похлебку варить… могут сами стать похлебкой, но такого супчика лучше много не хлебать. Да тебе Айген, наверное, говорил?

– Говорил. Есть Слова, чтобы призвать истинную пищу, а есть – чтобы создать морок. Морок является сразу, но наесться им нельзя, а если много съесть – будешь проклят, долго не проживешь.

– Все так. А истинную пищу, – слово «истинную» Ник ядовито подчеркнул, – наши маленькие работнички делают не из себя самих, а из того, что найдут на земле и под землей. Были бы черви, а мясо слепится.

Вит не сразу понял, но когда понял – ощутил, что пустой желудок скручивается, как тряпка в руках у поломойки. Запеченные карпы… картошка… непонятные овощи… лучше бы все это были мороки, пусть даже проклятые! Голых розовых червей и белых личинок он с детства не любил. Он, наверное, позеленел с лица, потому что Ник даже прекратил ухмыляться и привстал – не иначе, чтобы наколдовать плошку или бадью. Но не пришлось, потому что в дальней стене раскрылась дверь.

– Вит!

В сени выбежала Яна. Сама выбежала, на своих ногах. Бледная, но не прежней бледностью, а так – будто с голоду. На ней была зеленая мужская рубаха ниже колен, коса растрепалась, рыжеватые волосы летели у щек.

– Это ты? – глупо спросил Вит. – Как твоя… ножка?

Слово «нога» вдруг показалось ему грубым и непристойным. Но вообще-то «ножка» не лучше.

– Вот.

Яна вытянула вперед босую ступню, и Вит сперва подумал, что она перевязана тонкой светлой ленточкой. Но потом увидел, что это полоски незагорелой кожи. Там, где были раны. Он вспомнил расплющенный кожаный мешочек, набрякший кровью, в который превратился башмачок после каменного капкана, и поднял глаза на Ника.

– Кому было сказано лежать? – строго спросил тот. – Кто позволил вставать?

– Никто, – дерзко ответила Яна. – Я уже вылечилась. Спасибо, господин Хозяин.

Она поклонилась в пояс, Вит, вскочив, повторил поклон.

– Оставьте, – сказал Ник. – Мне в радость, Марьяна Михеева. Хозяева помогают друг другу.

Губы Яны дернулись, будто ее ударили.

– Я не Хозяйка.

Ник снова вздохнул.

– Это неважно. Иди ляг, девочка. Вам сегодня досталось.

– Мы увидимся, – сказала она Виту. Встав на цыпочки, обняла и поцеловала. Прямо в губы. А потом повернулась и вышла.

Через некоторое время до Вита дошло, что голос Ника говорит.

– …тоже они. Мелкие частицы и сквозь землю просачиваются, и в воздухе носятся, что им стоит проникнуть в человеческое тело? В сосуды, в кости, в мышцы… Раны и переломы – для них сравнительно простой случай. Айген при тебе деревенских лечил? Эгей, слышишь меня?

– Лечил, – отозвался Вит. Непослушные губы наконец-то перестали улыбаться, но лицо горело. – И ломаных, и роженицам помогал.

– Айген на это дело был талантлив. На таком приличном расстоянии от входов умел использовать, что есть. Мне, если начистоту, до него далеко, но тут все проще дается. Самому мне, думаешь, сколько лет?

Сбитый с толку неуместным вопросом, Вит глянул на него – на тонкие морщинки у глаз, на густую русую бороду.

– Тридцать?

– Да нет, побольше.

– Ну, сорок?

– Семьдесят два.

Нет, все-таки сумасшедший.

– Думаешь, столько не живут, – сказал за него Ник. – Ну да, теперь за пятьдесят редко кто переваливает. Если я тебе скажу, что не так давно смерть в семьдесят лет для здорового мужчины считалась безвременной, а многие доживали до ста, – ты окончательно убедишься, что я ненормальный?

– Нет, но… так не может быть!

– Почему не может?

– Ну… как почему? Потому что срок человеку положен, – без всякого огорчения сказал Вит. Смерти он не боялся. То есть опасностей всяких боялся, конечно, а вот конца жизни, который наступит в срок… Зимой Виту исполнилось пятнадцать, и, как ему представлялось, жизнь он прожил долгую, почти бесконечную. То, что ему назначено прожить еще две таких жизни, а не, скажем, четыре, его не печалило.

Ник цокнул языком: дескать, не ожидал, дружище, что ты такой дурень.

– Все может быть. Все. Старость, что для вещи, что для живой твари – это поломки. Не такие заметные, как удар мечом, а простое ветшание: там щепочка, здесь ниточка… Когда поломки чинят своевременно, то и дом стоит долго – как, например, вот этот, он ведь от старых времен остался, – и человеку помирать ни к чему. Но это если наши демоны… хм… послушны и хорошо обучены. А если нет… В деревнях это, кажется, называется «проклятье»? Сбой программы плюс несколько злых или неосторожных слов. Беда в том, что они питаются не только солнечным светом. В земле, в человеческом теле темно, там они другие источники ищут. В крови им хорошо, и не всегда они туда проникают, чтобы лечить…

Вит молчал, пораженный ужасом. До него медленно доходило, о чем была сумасшедшая речь Ника. Леха, тот самый, что погубил их деревни… зябнущий даже в жару, бледный, как покойник, губы и веки сизые… проклятый с детства, говорила баба Лиза, теткина старшая сестра, и еще добавляла, что «его червь изнутри ест». Не червь, значит, а цветная пыль в крови. Могла бы лечить, а она ест его изнутри. А что же Айген ничего не сделал?..

…Ник смотрел на него как-то очень знакомо. Точно так же, бывало, смотрел дядька, перед тем как вздохнуть: «Сыновей Бог не дал». А дал, разумелось, племянника – хилого нескладеху, бестолочь и наглеца, который бегает за деревенским Хозяином и бубнит ихние Слова окаянные вместо того, чтобы делом заниматься…

– Что вы от меня хотите? – спросил он. Вышло, мягко сказать, невежливо, но Ник опять ухмыльнулся.

– В ученики взять хочу. Только не Слова с тобой зазубривать, как со скворцом, а приставить тебя к настоящему делу. Я пытаюсь разобраться с этими… котлами, будем так их называть. Пока не сломались последние – они сами себя чинят, без моего участия, но все же ломаются один за другим… Однако если понять, как сделать новый котел, тогда… что тогда, Вит с Южного Холма?

– Тогда можно будет наделать много котлов, – медленно сказал Вит, – понаставить их везде… и везде будет сплошной вход.

– Как раньше.

– Как раньше? А почему… А кто знает, как они работают?!

– Кто знал, тех давно на свете нет. Я тебе не скажу, как это вышло. Было это давно, еще до меня. Но, надо думать, настал такой момент, когда их некому стало чинить.

– Всех Хозяев переубивали?

– Вряд ли. Скорее сами перемерли и учеников не оставили. Если считать Хозяевами тех, кто знает, как устроены вещи, а не тех, кто умеет тыкать пальцем и приказывать демонам. Видимо, эти котлы слишком долго были исправными. Понимаешь, о чем я?

– Нет.

– Ладно… Словом, когда они начали ломаться, оказалось, что никто не знает, как их починить. Насколько просто даже ребенку управлять демонами, если ребенок вызубрит ключи, – настолько сложно понять, откуда берется демон, как он слышит слова, не имея ушей… как воет без голоса, летает без крыльев и рвет без зубов… Тяжело хлеб испечь, а съесть и дурак справится. В какой-то момент не стало тех, кто понимал суть. Остались дети и демоны.

Дети и демоны. По всей земле кипят котлы, окруженные страшными Лесами, куда простому человеку хода нет. А из котлов ползет живая разумная пыль, способная обернуться и закаленной сталью, и куском хлеба; катится по траве и снегу, летит по ветру, течет вместе с рекой… И слушается приказов на давно забытом наречии, и принимает за приказы простые глупые слова, случайно сорвавшиеся с языка. Скажи десять раз «чтоб мне сдохнуть»…

Ник, молодой мужик семидесяти двух лет отроду, опять будто забыл, о чем говорил. Сидел и возил пальцем по зеркалу, укладывая ручей в красивый узор.

Войдешь в любую деревню, примешься знакомиться – встретишь трех или четверых Ников, обычное имя в обыденном языке. В Словах же «ник» означало ложное, условное имя человека, произносимое, если не известно настоящее.

– А дальше? – сипло спросил Вит. – Господин Ник! Дальше что было?

– А дальше было хуже, – сказал Ник, не отрывая взгляда от зеркала. – Рушились здания, оседала земля, болезни поражали людей… ну да это тебе рассказывали и дома, и в церкви… так вот, все это правда. И дети ссорились между собой, выводили из строя ключи, множили полчища демонов, переставших подчиняться. Слова нужные помаленьку забывались. Если один учит другого со слуха, читать мало кто умеет, притом и учат не скукоту всякую, а насчет баб, да пожрать, да подраться… А в то же время демонов на земле, в воде и воздухе становилось всё меньше, слушались они всё хуже. Ну, кроме тех мест, откуда они все еще расселялись по свету. Тут они могут всё. И мы с тобой можем всё, как наши пращуры. А возьми чуть в сторону – их едва хватает на то, чтобы разжечь костерок.

– Или две деревни закопать к чертовой маме, – мрачно добавил Вит.

– А вот этого я сам не понимаю. И сейчас, после твоего рассказа, – не понимаю. Скопом они в вашу сторону двинулись, что ли? Это бывает, когда их Дикие приманивают. Надо было пометить…

– Бывает, – протянул Вит. – Одни лечат, другие проклинают. Можно спросить?

– Спрашивай.

– Почему вы решили новые котлы делать, а не уничтожать те, которые остались?

– Что-что? – Ник поднял брови.

– Известно что! Кучу хвороста на эти ваши листья, Слово Огня – и больше не будут они никуда ползти. Ни проклятых не будет, ни Диких Хозяев.

– Ни просто Хозяев, – закончил Ник. – Будем жить честным трудом, землю пахать. Только, если уж кто заболеет или ногу кому раздавит, лечиться придется у бабок.

– Яне ногу раздавили Дикие, это их был капкан, – пробурчал Вит. Мысль о том, что он так и не станет Хозяином, показалась ему нестерпимой. Веселый ужин под яблоневой кроной, огоньки в ветвях – только представить, что это больше не повторится, все будет как у людей, пашня да хлев, щи да квас… Но ведь не будет и проклятых, все будут жить до семидесяти. И Диких Хозяев можно будет повыловить, и в Лес ходить не бояться. А Яна ненавидит своего отца за то, что случилось с ее мамой, как еще знать, что она скажет, если Вит согласится пойти к Нику в ученики? Но ведь она и так знала, что я ученик Хозяина, и все равно поцеловала меня? Или она нарочно, чтобы Ника отвадить, если он вдруг…

– Люди ломают ноги не только в капканах Диких, – без выражения ответил Ник. – И еще люди болеют разными болезнями, которые можно бы лечить – будь у нас побольше демонов и побольше знаний. К сожалению, этого никто не понимает, даже из наших. Или не хочет понять. Не в обиду будь сказано, и Айген твой… Зачем возиться с этим демонским во всех смыслах котлом? – все равно не разберешься, хоть сто лет думай. Проще и полезней заучить с полсотни команд и бродить по градам и весям в качестве Хозяина. Демонов на наш век хватит, даже если все котлы остановятся сегодня, – живут они долго, паршивцы маленькие, не вечно, но долго. Еще лет пятьдесят, а то и дольше мир останется волшебным, хотя бы местами. А слово-то какое – Хозяин! Кого от гнойной горячки вылечить, кому перелом срастить, кому лес свести или половодье остановить… Девки виртуальные, опять же – реальные с их братом не живут, боятся, и правильно делают, ну так эти еще слаще…

Ник говорил раздраженно, почти кричал. Куда подевались его усмешечка, спокойствие вселенского Хозяина. И слова стал говорить вовсе непонятные. Вит не понял, какие именно девки, но, в общем, догадаться было нехитро.

– Ну и что такого? – спросил он с вызовом. – Не всем же в хоромах жить. Воду с полей убирать кто-то должен. И больных лечить.

– Да должен, должен. Только воду с полей они убирают иной раз вместе с полями, да еще и пещеры подземные почему-то открываются. А лечат не от тех хворей, от которых человек умирает.

– У Айгена так не бывало.

– Значит, ему везло.

– Вы сами сказали, что лекарь он был хороший!

– Я и хотел сказать, что ему везло, – ответил Ник. – Собственно, и не надеялся…

Он не договорил, на что не надеялся.

Однажды батюшка Олег, беседуя с Витом (небось, по дядькиному наущению), спросил: что ты будешь делать, если исчезнут Хозяйские Леса и Слова потеряют силу? Вит тогда разозлился: что толку рассуждать о всяких ужасах, которые не случатся, пока стоит мир? А что я буду делать, если солнце погаснет и земля провалится?

Уничтожить котлы, наверное, можно, коли многие из них и сами сломались. А вот новых сделать не получится. И разве это не трусость – уничтожать их? Трусость. И подлость. Вроде того топорика, что метнули Айгену в лоб.

А кроме того – он, Вит с Южного Холма, совершенно не любил пахать землю, сажать и копать картошку.

– Стало быть, они питаются от солнца, – сказал он. – Ага. Ну а делаются они из чего? Демоны – на чем они растут там, в котле? Это-то вы знаете? Если бы из земли, замок давно провалился бы…

Ник еле заметно улыбнулся. По крайней мере, глаза сощурились и усы с бородой зашевелились. Но голос его был серьезным и усталым.

– Иди все-таки поешь, Хозяин. И рожу умой.

4. Top

Один – лучший из асов, но Тора, его сына, почитают не меньше. Кто оборонил бы Асгард и Мидгард от злобных великанов, если бы не он и не его волшебный молот Мьёллнир? Рассказывают о Торе и веселое – например, как его переодели женщиной, чтобы обмануть великана Трюма, который задумал жениться на самой Фрейе.

Денис Тихий. Механическая рука Питера Хаммера

Питер Хаммер, старшина первого класса, канонир крейсера «Рука Господа», отправленный в отставку по ранению, сошел на раскрошенный бетон посадочной площадки цепеллинов близ Кейт-Йорка, и немедленно закурил. Он провел в воздухе восемьдесят часов, его немного мутило, то ли от небесной болтанки, то ли от выпитого, ему было не до красот Манхэттена.

Статую Дружбы, возвышающуюся над островом Бедлоу, он заметил, только выдохнув табачный дым в октябрьское небо. Фермерша, олицетворяющая Америку, стояла, воздев серп, рядом с плечистым Кузнецом, олицетворяющим Россию. Пит Хаммер смотрел на сияющие груди Фермерши, пока не стало больно глазам. «Вот я и дома, – подумал он. – Вот я и дома».

* * *

Питер Хаммер поднялся на борт цепеллина AJ-100 в Дорчестере. В Англии лил дождь и дул пронизывающий ветер. На входе в цепеллин у него отобрали спички и курево. Хаммер получил ключ от двухместной каюты, поднялся на свою палубу, открыл дверь и оказался в крошечной комнате с двухъярусной алюминиевой коечкой, складным умывальником, зеркалом и откидным столиком.

Верхняя полка была застелена синим шерстяным одеялом, а всю нижнюю полку занимал тусклый цинковый гроб. Хаммер бросил чемодан на верхнюю койку и вышел в коридор к рыжему лейтенанту-англичанину, стоявшему около трапа на нижнюю палубу.

– Что-то случилось, сынок? – спросил лейтенант, ухмыльнувшись так, что у Хаммера возникло острое желание съездить этому лайми по роже.

– Хочу узнать имя соседа по каюте, сэр. Сам-то он неразговорчивый.

– Люкас Фарбаут, капитан ВВС, – ответил лейтенант, справившись со списком. – Еще вопросы?

– Да, сэр. Где располагается бар?

– Прямо по коридору есть ресторан.

– Спасибо, сэр.

– Не за что, сынок. Он не работает.

Хаммер вернулся в каюту. В шкафчике над складным умывальником нашелся мутноватый стакан. Хаммер выдвинул столик, поставил на него стакан, достал из чемодана первую бутылку vodka, налил, посмотрел на гроб и сказал:

– Zjaaz-no-come-stuff, капитан Люк Фарбаут, сэр!

После чего немедленно выпил.

Когда первая бутылка vodka закончилась, он встал и посмотрел в зеркало. Бледный парень с россыпью веснушек, сломанным носом и щетиной. Три года войны. Лицо осталось таким же, как и в сорок третьем. Лицо парня, увлекающегося боксом, предпочитающего пиву молочные коктейли, платящего три четвертака за фильм в автомобильном кинотеатре. На экране идет «Грозовой перевал» с Лоуренсом Оливье и Мерл Оберон, а они с Флорой Паркер целуются на заднем сидении. Да, лицо осталось тем же, только заострилось, обжалось, теперь он пьет, курит, он видел оторванную человеческую голову, он спал с проститутками и забыл о боксе, лишившись левой кисти.

Питер посмотрел на свою новую руку, виртуозно собранную из ясеня и никелированной стали, осторожно пригладил ей волосы. Русский врач рекомендовал пользоваться рукой почаще, чтобы скорее привыкнуть. Механика. Чудесная русская механика. Родную клешню Питеру отхватило немецким осколком, влетевшим аккурат в иллюминатор. Да, теперь в несессере кроме бритвы и помазка Питер возит масленку с ветошью. Но грех жаловаться, капитан, сэр, этот же осколок снес полбашки французу Анри Бальдеру, а такое не чинят даже русские.

Питера слегка качало. Он понял, что последнюю фразу произнес вслух.

На откидном столике стояла круглая жестяная банка с крекерами, три банки фасоли с мясом и несколько плиток шоколада из «Пайка Д», черного и твердого, будто карболит. Натюрморту явно чего-то не хватало. Питер открыл чемодан и достал вторую бутылку. Русские в госпитале закусывали vodka ломтями просоленного свиного жира, которое называли salo. Питер не смог заставить себя даже попробовать эту гадость.

– Zaaz-door-of-view, капитан Люк Фарбаут, сэр! – сказал он цинковому гробу, откупоривая вторую бутылку.

Выпив, Питер открыл фасоль и съел ее холодной, аккуратно орудуя ножом. Ополовинив бутылку, он решил, что неплохо бы почистить зубы. Он полез за несессером, но, уже достав его, передумал, стащил с себя ботинки, погасил тусклую лампочку и вскарабкался на свою койку. Голова его кружилась, как и всегда бывает после vodka. «Домой, – подумал Питер. – Я наконец-то лечу домой». Потом он уснул.

* * *

Питер Хаммер вошел в здание таможни, положил фанерный чемодан на длинный стол перед инспектором и откинул крышку с трафаретными буквами «US NAVY».

– Где служил? – спросил его инспектор, и Питер увидел татуировку в форме якоря на его руке.

– Четвертый флот, сэр. «Рука Господа».

– Где ранен?

– В Балтийском море.

– А я на субмарине «Желтая Рыба». Двести сорок девятый проект. Слыхал?

– Конечно.

– Потерял ногу и половину задницы.

– Такие дела.

– Отправили в отставку? – спросил инспектор.

– Списали подчистую, сэр.

Инспектор заглянул в чемодан, но не стал прикасаться к вещам Питера.

– Оружие везешь?

– Сдал в арсенал на корабле.

– Трофейное оружие есть?

– Нет, сэр. Меня предупредили. Из контрабанды только две бутылки vodka.

Инспектор цепко глянул в лицо Питера, сравнил с фотографией в военной книжке.

– Тебе есть где остановиться?

– Вот, вручили перед отлетом, – Питер достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его на столе. – Гостиница «Куртис-Инн», сэр.

– Ого, – присвистнул инспектор.

– Хорошая гостиница, сэр?

– Не по моим средствам. Денег-то хватит?

– Министерство обороны платит, – Питер протянул лист бумаги инспектору. – Я бы не задерживаясь поехал в Айову к родным оладушкам.

Инспектор быстро пробежал бумагу и посмотрел на Питера очень уважительно.

– Ужин с Президентом, надо же… – сказал он.

– Я и сам обалдел, – расплылся в улыбке Питер. – Лейтенант сказал, что они по всему флоту собирали парней… ну… героев, короче.

– Добро пожаловать в Америку! – торжественно сказал инспектор, и добавил интимно, сунув в руку Питеру плоскую пачку спичек:

– С возвращением, брат. Загляни вечером в «Деревянную Лошадь» – местечко неподалеку от твоей гостиницы. Сговорчивые девчонки, свежее пиво и никаких шпаков.

– Спасибо, сэр.

– Если захочешь чего покрепче пива, скажи бармену, что ты от Курта. Курт – это я.

– Заметано.

Питер козырнул, сунул спички в карман, закрыл чемодан, подхватил его мертвой левой рукой и вышел в Кейт-Йорк.

Маленькие города не меняются. Вы приезжаете в них спустя десять лет и видите те же дома и садовые скамейки, разве что парикмахерскую перекрасили в другой цвет да открыли новый магазин на месте старого. То ли дело Кейт-Йорк…

За три года, что Питер здесь не был, город, кажется, совершенно переменился. Он ходил по улицам со странным чувством, что вот-вот повернет за угол и вспомнит город, но тщетно. Кто-то переставил местами дома и деревья, протянул новые улицы и схлопнул старые. Город вырос и окреп, стал еще шумнее и многолюднее. Город ускользал от его памяти.

Небоскребы ловили окнами верхних этажей осеннее солнце. По улице шуршали автомобили, воздух пах бензином и осенью, девушки сновали мимо – настоящие живые девушки! Словно и нет никакой войны с фашистскими скотами.

Глазея по сторонам, как форменная деревенщина, Питер бродил по городу, пока не наткнулся на бирюзовое ограждение входа в подземку. Метро проглотило его, хорошенько отбило, сунуло в душный вагон, провернуло по своим пахучим и грохочущим кишкам и выплюнуло на Таймс-сквер.

Он помыкался в толпе, в тщетной попытке остановить хоть кого-нибудь. Серые плащи ловко проскальзывали мимо, его толкали и пихали, пока он не оказался прямо перед фургоном с открытым бортом, от которого упоительно пахло жареным картофелем, мясом и кукурузой.

– Быстр-р-ро! Кур-р-р-ица? Кур-р-иветка? Сосиска? – заорал на Питера смуглый паренек, стоящий за прилавком.

– Сосиска! – ответил Питер, бросая деньги в тарелочку. – И большую картошку. Горчицы побольше!

Парень бросился исполнять заказ, а Питер вспомнил недавнюю поездку в подземке и подумал, что до войны индусов что-то не было особенно видно, а теперь они встречаются на каждом шагу. Парень протянул ему заказ, и Питер едва сдержался, чтобы не откусить сосиску прямо сейчас.

– Гостиница «Куртис-Инн»! Где? – спросил он паренька.

– Кур-р-иветка? – с готовностью заорал паренек.

– Нет! «Куртис-Инн» тут где?

– А! Кур-куруза?

– Нет! Гости… Да ну тебя!

Питер развернулся от юного индуса и увидел стоящее через дорогу гигантское белоснежное здание с золотой надписью на козырьке мраморного портала:

«КУРТИС-ИНН»

– Вот же она! – сказал он пареньку, тыча сосиской в сторону сияющих букв. – Эх ты… – Питер задумался над подходящим эпитетом и вспомнил, хорошее русское слово, выученное в госпитале. – Эх ты, well-enok!

Швейцар у входа недоуменно посмотрел на бумажный пакет с сосиской и картошкой, но двери широко распахнул. Войдя в грандиозное фойе гостиницы, Питер обогнул фонтан из полированного мрамора, прошел мимо кадок с апельсиновыми деревьями и подошел к длинной стойке регистрации. Поставив на пол свой чемодан, он протянул документы симпатичной блондинке.

– Мистер Питер Хаммер, – заглянув в военную книжку и улыбаясь, сказала она. – Вы бронировали номер?

– У меня есть вот это приглашение, – ответил Питер, протягивая длинный конверт, который ему вручили перед выпиской из госпиталя.

– Минуточку, я уточню у менеджера. Можете пока расположиться на диване, – девушка показала Питеру на кожаный диван, в углу которого что-то увлеченно строчил в блокнот мужчина в шикарном бежевом костюме с набитыми плечами, вероятно по последней моде. Из его кармана торчал кончик желтого шелкового платка.

Питер сунул в рот сигарету, достал из кармана пачку бумажных спичек, которую ему подарил таможенный инспектор. На коробке была нарисована детская лошадь-качалка, на которую вместо ребенка взгромоздился здоровенный мужчина с красным пивным носом. В правой руке красноносого была зажата пивная кружка размером с хороший бочонок, а из его рта вылетал пузырь, в который художник вписал буковки:

«Деревянная Лошадь»

НАПОИМ В ДРОВА!

Таймс-сквер.

Бравым воякам скидки.

«Сговорчивые девочки», – вспомнил Питер. Ему показалось, что кто-то пристально смотрит ему в спину, даже волосы на затылке зашевелились. Обернувшись, он увидел только сидящего на диване мужчину в бежевом костюме, продолжающего что-то писать в блокнот. В огромном фойе было пустовато, никто на Питера не смотрел.

– Вам забронирован номер на тридцатом этаже, – сказала симпатичная блондинка и с обворожительной улыбкой протянула ему ключ.

* * *

Дежурный по госпитальному моргу, лейтенант Чейз, еще раз перечитал приказ и посмотрел на мужчин в черных костюмах, которые курили, прислонившись к катафалку во внутреннем дворе Пресвитерианского госпиталя. Они были похожи на братьев, идентичны вплоть до галстучных узлов, разве что у одного на голове была шляпа, а второй носил роговые очки.

– Можно взглянуть на ваши документы? – спросил лейтенант Чейз.

– Специальный агент Вильям Ханна, – сказал мужчина в шляпе, показав свое удостоверение.

– Специальный агент Джозеф Барбера, – сказал мужчина в роговых очках.

– Что это за «ЦРУ»? Впервые вижу, – ответил лейтенант Чейз, вглядываясь в удостоверения.

– Новая структура в Управлении стратегических служб, лейтенант, – ответил агент Ханна.

– Обычно за телами приезжают родственники, – сказал лейтенант Чейз. – Или общество ветеранов.

– А сегодня приехали мы, – сказал агент Барбера. – У нас много дел, лейтенант, можно поскорее.

– Сейчас тело поднимут. Я распорядился.

Минут через десять из ворот морга санитары выкатили тележку, на которой лежал цинковый гроб. Лейтенант Чейз сверился с документами и протянул журнал агенту Ханне:

– Распишитесь вот здесь.

Агент Барбера распахнул задние двери катафалка, и санитары сноровисто вдвинули в него цинковый гроб с номерной биркой «7991». Под этим номером в журнале лейтенанта Чейза значился Люкас Фарбаут, капитан ВВС, доставленный после обеда с цепеллина AJ-100, прилетевшего из Англии.

Черный катафалк выехал из города и помчался по трассе 495 в сторону Саффолка. За рулем сидел агент Барбера, в углу его рта дымилась сигарета. Агент Ханна бросил свою шляпу на переднюю панель и раскрыл маленькую книжечку с вытисненной золотом надписью: «Книжечка Умиротворения».

– Едем в Бей Шор? – спросил агент Барбера.

– Вообразите себя среди персиковых садов, – сказал агент Ханна. – Шелест листьев, аромат сочных плодов и жужжание пчел навевают на вас Умиротворение…

– Ненавижу персики, – сказал агент Барбера, стряхивая пепел в окно. – И пчел ненавижу. Однажды пчела укусила мою кузину, и она умерла.

– Мы едем в девятнадцатый, то бишь в Риверхед, – сказал агент Ханна. – Вообразите себя на заснеженной вершине…

– Да нет, Куимби точно говорил про Бей Шор, – перебил его агент Барбера. – У племянницы голова разбухла, словно тыква! Матерь Божья, до сих пор страшно вспоминать!

В лобовое стекло забарабанил дождь. Капли разбивались и ползли вверх, увлекаемые потоком воздуха. Запахло сыростью. Со стороны Лонг-Айленда ползла огромная туча, прятала солнце, набрасывая на окружающие пейзажи серую кисею. Агент Барбера включил дворники и прикрыл окно.

– Ты ведь вколол ему жижу? – спросил агент Ханна, убирая книжечку в карман.

– Нет. А разве ты не вколол? – удивился агент Барбера.

– Черт тебя побери, Джоз! Ты не вколол ему жижу! Останови вон там! – агент Ханна ткнул пальцем на появившуюся слева вывеску мотеля. – Сделай ему инъекцию, а я позвоню Куимби.

– Зачем звонить Куимби? – спросил агент Барбера, сбрасывая скорость.

– Уточнить установку, разумеется.

Агент Барбера остановил катафалк у края дороги, побоявшись съезжать с асфальта, – если размокнет грунт, назад не въедешь. Агент Ханна натянул шляпу по самые уши и побежал через трассу к мотелю. Агент Барбера вышел из машины, сделал несколько приседаний, открыл задние двери и забрался в грузовой салон. Он вскрыл потайные замки и отодвинул крышку гроба. Там лежал человек, одетый в форму старшины первого класса. Его руки покоились на груди, и левая рука была механическая. Агент Барбера просунул ладонь под голову старшины – его стриженый затылок замер в трех дюймах от маленькой подушечки. Кататонический ступор. От старшины разило перегаром. В его ногах стоял квадратный кожаный ранец.

Агент Барбера взял старшину за правую руку и попытался найти пульс. Он досчитал до пяти, когда вроде бы почувствовал тягучий удар. Рука у старшины была едва теплой. На занятиях учили, что если вколоть человеку два кубика жижи, то он впадет в ступор, в котором сможет провести целую неделю без еды, воды и даже почти без воздуха. Агент Барбера потрошил «разжиженную» лабораторную мышь, а она даже ни разу не шевельнулась.

Чтобы вывести «разжиженного» человека, достаточно добавить еще пять кубиков, тогда ступор перейдет в обычный глубокий сон.

Агент Барбера открыл аптечку, достал хирургический лоток, положил туда разобранный шприц, плеснул немного спирта и поднес спичку. Спирт вспыхнул прозрачным синим пламенем.

Агент Барбера закатал спящему старшине рукав до предплечья, вылил оставшийся спирт на кожу и растер клочком ваты. Механическая рука дрогнула и вытянула пальцы.

– Ах, чтоб тебя! – выругался агент Барбера, от неожиданности треснувшись головой о крышу катафалка. – Спи пока!

Он собрал шприц, сломал ампулу, всосал иглой маслянистую жидкость, воткнул в предплечье старшины и медленно довел поршень до упора. Голова старшины опустилась на подушку. За крошечным окном полыхнула молния, а спустя несколько секунд пророкотал гром. Хлопнула дверь – в машину вернулся агент Ханна.

Агент Барбера вернул крышку гроба на место, вышел из грузового салона и захлопнул двери. Лило как из душа. Он запрыгнул в кабину, сунул в рот сигарету и затянулся от протянутой агентом Ханной зажигалки.

– Как он? – спросил агент Ханна, доставая свою книжечку.

– В порядке.

– Куимби передает тебе привет, – сказал агент Ханна. – И ждет тебя в Риверхеде.

– Черт, – агент Барбера повернул ключ в замке зажигания. – Я точно помню про Бей Шор!

– Вообрази себя в центре надежной…

Раздался рев клаксона, визг тормозов и звенящий грохот удара железа о железо. Агент Барбера стукнулся головой об рулевое колесо и потерял сознание. Агент Ханна вылетел через лобовое стекло. Междугородный автобус «Грейхаунд» с хрустом и лязгом смял черный катафалк, столкнув его с дороги в кювет. Задние двери сорвало с петель, и цинковый гроб вывалился в придорожные кусты.

* * *

Что-то пошло не так. Тучи. Дождь. Он лежит в гробу. Он выбирается из гроба. Оружие? Отсутствует. Снаряжение? Кожаный ранец. Он надевает ранец на спину. Какое-то поле. Трасса. Автобус. Люди. Перевернутый автомобиль. Люди. «Эй, мистер! С вами всё в порядке?» Автобус. Табличка: «Кейт-Йорк – Риверхед». Он пересекает трассу. Еще один автобус. Большой палец. «В Кейт-Йорк? Да. Что там случилось? Кровь Христова! Все живы? Это катафалк, разуй глаза, кто-то точно помер. Эд, помощь нужна? Поднимайтесь, мистер, садитесь! Смотрите! У вас свободно? Да. Сядете у окна, а то меня укачивает? Конечно. Ранец ставьте под сиденье. Спасибо. Где служили? Четвертый флот, сэр. Плохо выглядите, старшина, простите за прямоту. Не выспался, ну ничего, урву сейчас пару часов. Босс, когда уже поедем? Едем-едем уже. Что там случилось? Какие-то придурки уснули в катафалке. Надеюсь, что с покойником всё в порядке? Ах-ха-ха-ха-ха!»

Автобус трогается и уезжает в сторону Кейт-Йорка. Он прислоняется лбом к дребезжащему стеклу и немедленно засыпает.

* * *

Сначала царила блаженная тишина. Потом визгливый женский голос принялся спорить с хрипловатым баритоном.

– Его нельзя трогать! Вдруг у него сломан позвоночник! – закричала Визгливая. – Я проходила курсы при «Ай Эм Си Эй», я знаю! Не троньте его!

– Ладно-ладно, мэм, воля ваша, – ответил Хриплый. – Дождемся копов.

– Как это «дождемся»? – возмутилась Визгливая. – А если воспламенится бензин?!

– Тогда не мешайте его вытаскивать!

– А сломанный позвоночник?!

Голова гудела, как воющая бомба, приближающаяся к земле. Агент Барбера пошевелил пальцами ног – они прекрасно работали. Он поднял голову и сказал:

– Ничего не сломано. Выньте меня отсюда.

Заскрипела дверь и агента Барберу вытащили на асфальт. Кто-то сунул под нос нюхательную соль, и его тут же стошнило.

– Позвоните: Малдер – пять, ноль пять, восемь два, – просипел агент Барбера.

– Расступитесь, ему нужен воздух, – сказала Визгливая.

– Что он сказал? Эй, мистер, куда позвонить? – это Хриплый.

– Это последствия сотрясения мозга, не слушайте его, – снова Визгливая.

– Слушайте! Малдер! Пять! Ноль пять! Восемь! Два! – тихо прокричал агент Барбера.

– Никуда не звонить! Разойдитесь, это мой сотрудник, – услышал он голос агента Ханна. – Жив?

Агент Барбера разлепил глаза и посмотрел на сослуживца. Левая сторона некогда белоснежной рубашки агента Ханна была пропитана кровью.

– У нас ситуация «Ч». Он сбежал, понимаешь? – сказал агент Ханна.

– Ты знаешь, что у тебя левого уха нет? – спросил его агент Барбера.

– Что? – Агент Ханна схватился за окровавленную голову и зашипел.

– Мистер! Вам срочно надо к врачу, я знаю… – начала увещевать агента Ханна Визгливая, но вдруг осеклась и грохнулась на асфальт рядом с агентом Барберой.

– Помогите ей, мистер. Это обморок – крови близко не видала. Вставай Барбера, некогда лежать, – агент Ханна потянул его за рукав.

– Я встаю. Я всегда готов.

С третьей попытки он встал на дрожащие ноги и пошел вслед за агентом Ханна, который бодро шагал в кювет. Они спустились, оскальзываясь на мокрой траве, дошли до кустов, в которых лежал раскрытый и совершенно пустой гроб.

– Надо позвонить Куимби, – сказал агент Барбера.

Агент Ханна посмотрел на агента Барберу дикими глазами, подошел к нему, схватил за плечи и крепко потряс:

– Нам не надо звонить Куимби! Нам надо найти Люка Фарбаута, капитана ВВС! Гроб пуст! Он где-то здесь, слышишь? Он же обдолбанный! Он не мог далеко уйти!

За их спиной, на дороге, раздался такой звук, словно огромный стальной шар влетел в узкую трубу. Перевернутый катафалк чадно загорелся.

Агент Барбера перевел взгляд с пылающей машины на окровавленную дыру, зияющую на месте левого уха агента Ханна, и наконец-то осознал, в какую переделку они влипли.

* * *

Номер на тридцатом этаже был великолепен. В ванной комнате оказалось два десятка махровых полотенец. Бутылочки и пузырьки с шампунями, солями и бальзамами выстроились на зеркальной полочке в два ряда, как фантастические шахматные фигуры. В чугунной ванной, стоящей на позолоченных львиных лапах, можно было искупать носорога. С потолка свисала небольшая хрустальная люстра.

Питер открыл краны, сделанные на английский манер: один с горячей водой, второй с холодной. Пока ванна набиралась, он сбрил неопрятную щетину и смазал свою механическую руку. Он высыпал в воду разноцветные соли и два пузырька шампуня. Забравшись в горячую и пенную ароматную воду, Питер закурил сигарету, положил голову на свернутое полотенце и закрыл глаза.

В комнате начал трезвонить телефон. Питер лежал и курил, стряхивая пепел в лопающуюся пену, а телефон всё звонил и звонил. Надо было взять мыло и жесткую щетку для душа и отмыться хорошенько, но сначала надо было докурить, не выбрасывать же половину, а сигарета была влажноватая, тянулась медленно, горячая вода разморила, и он уснул.

Ему приснилось, что он забыл на табурете, служившем прикроватной тумбочкой в госпитале, приглашение на ужин с Президентом. Он выбрался из ванны и вышел в гостиничный коридор, который привел его к стойке администратора.

– Вы чего-то хотите, сэр? – спросил его женским голосом таможенный инспектор.

– Так точно, сэр. Мне нужно в Дорчестер, сэр, – ответил Питер, внезапно обнаружив, что почему-то забыл одеться.

– Пройдите в служебный лифт на палубе «С», – ответил инспектор, указывая на неприметную низенькую дверь.

Сразу же Питер оказался в этом лифте, сколоченном из дерева. В дырочку, оставшуюся от вывалившегося сучка, Питер разглядел сетчатые ромбы и полосатый матрас верхней коечки. Он понял, что не стоит, а лежит в тесном ящике…

Гроб!

…а кто-то сидит рядом, и разговаривает сам с собой, и пьет vodka. Потом Питер оказался в ресторане цепеллина AJ-100. Он стоял, облокотившись на поручень, и смотрел в панорамное окно. Там было темно, они летели над Атлантикой, в прорывах туч иногда полыхала молния и становилась видна дрожащая и лоснящаяся шкура океана.

Питер содрогнулся всем телом, как бывает, если упадешь во сне, и открыл глаза.

Он стоял посреди шикарной ванной комнаты, глядя на самого себя в большое зеркало. В левой, механической, руке он держал опасную бритву. С него лило. Вода в ванной ходила ходуном, словно он выскочил из нее под угрозой смерти.

В комнате вновь зазвонил телефон. Питер осторожно положил бритву на край раковины, накинул на плечи толстый махровый халат, вышел в комнату и снял трубку.

– Алло, – сказал он.

– Мистер Хаммер? – уточнил приятный женский голос.

– Верно. Кто это?

– Вас беспокоит телефонный узел отеля «Куртис-Инн». С вами хочет говорить капитан Куимби, вас соединить?

– Соединяйте, – сказал Питер, попытавшись вспомнить, но не вспомнив, что это за капитан Куимби, который хочет с ним говорить.

В трубке зашуршало, плеснул тихий женский смешок, а потом громко щелкнуло и кто-то заорал:

– Алло! Алло! Кой черт, опять рассоединили?!

– Старшина Питер Хаммер на проводе, сэр!

– Ага! Добрый вечер, старшина, приветствую в Кейт-Йорке!

– Спасибо, сэр!

– Не «сэркай» мне! Как добрался?

– Отлично добрался.

– Я рад. Значит так, сынок, я занимаюсь размещением людей, приехавших на ужин с Президентом. Ужин состоится завтра в восемнадцать ноль-ноль. На сегодня у тебя увольнительная, постарайся не ввязаться ни в какие приключения, понятно?

– Так точно, сэр!

– Завтра утром к тебе явится портной – снимет мерку для парадной формы. Будь в номере!

– Понял, сэр!

– Не «сэркай» мне! Да, чуть не забыл. По всем вопросам звони мне по номеру: Малдер – пять, ноль пять, восемь два. Повторить?

– Я запомнил.

– Всё, разрешаю положить трубку. Отбой.

На столе лежала плоская коробка спичек с изображением толстяка на деревянной лошадке. Напиться в дрова он всегда сможет успеть, а вот девочки… Такая огромная кровать в этом номере, тупо спать на ней одному.

Капитан Куимби положил трубку на аппарат и посмотрел на мужчину, сидящего за полированным столом прямо напротив него. У мужчины было аккуратное кукольное личико, набриолиненные волосы и усики, будто нарисованные блестящим черным лаком.

– Мистер Клифтон, официально сообщаю о начале третьей фазы операции «Ловкач», – сказал капитан Куимби.

– Секретная служба откомандировала меня для того, чтобы вы ввели меня в курс дела, капитан, – ответил мистер Клифтон. – Я пока понятия не имею, в чем заключается ваша операция. Откровенно говоря, я не хочу узнавать ничего лишнего, меня интересует только та ее часть, которая касается безопасности первого лица.

Капитан Куимби поднялся, пересек кабинет и лязгнул дверцей сейфа. В сейфе оказался снаряженный восьмимиллиметровый кинопроектор.

– То, что вы сейчас узнаете, мистер Клифтон, является государственной тайной. На время ношения этой тайны ваша голова становится собственностью США.

– У меня есть допуск к гостайне.

– Конечно, есть, иначе мы бы не разговаривали. Но эту тайну мы дадим вам только на время. Потом заберем.

– Не очень понимаю, как вы это осуществите.

– У нас есть способ.

– Надеюсь, после его применения моя голова не станет собственностью похоронного бюро.

– Конечно, нет. Задерните, пожалуйста, шторы, мистер Клифтон.

Кабинет погрузился в глубокий сумрак. Капитан Куимби щелкнул тумблером, на глухих шторах, оказавшихся превосходным экраном, появился яркий прямоугольник, а потом кинопроектор застрекотал, на шторах заплясали цифры и зигзаги, сменившиеся строгими буквами:

«УЛЬФХЕДНАР»

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ № 7

ОБОРОТНИ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

ОСОБО СЕКРЕТНО

На экране появился самолет, похожий на винтовочную пулю с широкими крыльями и коротким хвостом. Было понятно, что это не настоящий самолет, а модель, снятая на фоне несущихся облаков.

– «Гром-птица». Межконтинентальная ракета, управляемая двумя пилотами, – сказал капитан Куимби. – Построить ее пока не удалось.

«Гром-птицу» сменил аэрофотоснимок поля, окруженного колючей проволокой. На поле стояло несколько ангаров.

– Стартовый стол ракеты «Фау-4», – объяснил капитан Куимби. – Сейчас работают по Лондону, но вообще хотят целить в Америку.

Кинопроектор щелкнул и кадры побежали быстрее, так что мистер Клифтон не успевал хоть что-то хорошенько рассмотреть. Люди в белых халатах сменялись гигантской сферической бомбой с двумя стеклянными окошками, титаническая пушка уступала место кубической поленнице из металлических чушек, бегали чумазые моряки, суетливо толкались продолговатые бактерии.

– Я перемотаю до нужного места, – пояснил капитан Куимби.

На экране появилась надпись: «ШЛЕМ ФЕНРИРА ОБЪЕКТ № 2 (ЛАБОРАТОРНАЯ СЪЕМКА)»

Субтильная женщина, пристегнутая широкими ремнями к деревянному стулу. На ее голову надета пехотная каска, в которую вставлены стеклянные трубки, обвитые толстым медным проводом. Она непрерывно трясет головой. Глаза ее разъехались в разные стороны, как у хамелеона, следящего одновременно за двумя целями. Изо рта свисает язык, подбородок блестит от слюны.

Та же самая женщина, но уже одетая в платье по моде тридцатых годов, легкомысленную шляпку и перчатки, сидит за столом в компании трех крепких мужчин. Идет карточная игра, на столе стоят пустые пивные кружки, сложены аккуратными стопками монеты и банкноты. Сосед слева возбужденно что-то доказывает ей, тыча карандашом в разлинованный блокнот. Сзади к столику подходит официант и что-то быстро шепчет ей на ухо. Женщина замирает, будто потрясенная внезапной идеей. Поверх картинки появляется надпись: «ИНИЦИАЦИЯ». Стоп-кадр, крупный план: выпученные глаза женщины. Затемнение.

– Сейчас будет много мяса, – предупредил капитан Куимби.

Мистер Клифтон, не отрываясь от просмотра, налил из графина стакан воды. Стекло звякнуло о стекло.

– Вот черт, – сказал он. – Это не постановка?

– Реальные кадры. Наши эксперты многократно проверили, – ответил капитан Куимби. – Как вы думаете, откуда столько крови?

– Удар ножом в сонную артерию, – ответил Клифтон.

– У Объекта не было ножа.

– А что же тогда? Карандаш?

– Карандаш торчит в ухе у ее соседа справа. Сейчас увидите… Вот он.

– Ага, верно. Неужели руками?

– Голыми руками.

Капитан Куимби выключил проектор, и стало темно. Лязгнула дверца сейфа.

– Это единственная запись ульфа в действии.

– Ульф – что это значит?

– Ульфхеднар – оборотень. Живет себе такая тихая женщина, работает машинисткой в министерстве, а потом – раз! – и несколько трупов.

Капитан Куимби раздвинул шторы и открыл окно. В комнату ворвался влажный ветер с залива.

– Аппарат для перекачивания личности появился у немцев в конце тридцатых. Кодовое название: «Шлем Фенрира». Они похищали американцев, выкачивали из них воспоминания, а потом убивали. Немецкий агент, профессиональный диверсант, получал внешность и копию личности убитого.

– Звучит очень… фантастично, – сказал мистер Клифтон.

– Да, звучит. Но это факт. Эти люди – настоящие оборотни. Они живут среди нас, работают на заводах или в министерствах, служат в армии, делают карьеру. Они могут пройти любую проверку на детекторе лжи, укол каллокаина или тиопентала натрия не выявит прячущуюся в погребе личность диверсанта. Они рассыпаны по Америке, и мы не знаем их имен.

– Вы называете их оборотнями, – сказал мистер Клифтон. – Но каким образом они оборачиваются?

– К этому я и веду, Клифтон. Ульф может прожить всю жизнь, не раскрывшись. Ему нужна инициация, сделать которую может единственный человек, которого мы называем Ловкач. Как именно происходит инициация, мы не знаем, но предполагаем, что это какое-то кодовое слово. Но точно известно, что инициировать ульфа Ловкач может только при личной встрече. Убьем Ловкача – обезопасим себя от его ульфов.

– Как я понимаю, на ужине с Президентом будет оборотень? – спросил мистер Клифтон.

– Да. Один из приглашенных на ужин – ульф. Это единственный ульф, которого мы знаем.

– Секретная служба не может подвергнуть Президента такой опасности.

– И не подвергнет. Мы заменили немецкого ульфа нашим агентом. По пути в Америку наш агент продублировал личность ульфа, вернее сказать, личность американского солдата, за которой прятался диверсант. Теперь, когда Ловкач инициирует ульфа на встрече с Президентом, он получит не своего, но нашего бойца, который натаскан на ликвидацию инициатора. Надеюсь, я понятно объяснил?

– А куда делся немецкий ульф?

– В настоящий момент он направляется в наш филиал, расположенный в Риверхеде. Его сопровождают наши специальные агенты, а сам он погружен в наркотический сон.

* * *

Он спал и спал, шли часы, дни, годы, столетия, а он всё никак не мог выспаться, как невозможно напиться холодной водой после десятикилометрового кросса с полной выкладкой…

– Вставайте! Приехали! – сказал мужской голос, и кто-то подергал его за рукав.

– Пить! – сказал Питер Хаммер, открывая глаза.

Мир вокруг него спешно застраивался, собирался, наполнялся вещами и людьми. Предметы обретали объем и краски, лица вылеплялись и обрастали мелкими деталями. Перед ним стоял мужчина в кожаной куртке и форменной кепке, солнечное пятно на его лацкане сконденсировалось в металлический значок в виде бегущей гончей, и Хаммер сообразил, что перед ним водитель автобуса. Между верхней коечкой цепеллина из Дорчестера и этим автобусом лежала мутная тьма.

– Пить! – повторил Хаммер.

– Нет, дружище, это не ко мне, – усмехнулся водитель. – Выходи, конечная.

– Где мы? – спросил Хаммер.

– Наклюкался, да? Увольнительная? Понимаю. Это Центральный вокзал.

– Центральный вокзал Кейт-Йорка?

– Ха-ха, смешно, да.

Хаммер выбрался из автобуса и похлопал себя по карманам. Ни военной книжки, ни приглашения, ничего кроме невразумительной английской мелочи.

– Эй, старшина! – крикнули ему сзади.

Хаммер обернулся. В дверях автобуса стоял водитель с большим кубическим кожаным ранцем в руках.

– Под креслом забыл! Забирай.

– Это… Это разве мое? – спросил Хаммер.

– Ну так не мое же, – ответил водитель. – Ты с ним в автобус садился.

Хаммер подумал, что совершенно не помнит, как он садился в автобус. Накинув на плечи ранец, он двинулся в сторону метрополитена. Ему нужно было на Таймс-сквер, в гостиницу «Куртис-Инн», он помнил, что там для него забронирован номер.

Когда Питер Хаммер спустился по короткой лестнице в «Деревянную Лошадь», он на секунду замер, пытаясь уразуметь, куда же он попал. Всё это напоминало картинку-загадку из развлекательного журнала с множеством фигур и надписью: «Отыщи меня!»

В глазах рябило от шевронов, летных курток, начищенных блях, сияющих глаз, лоснящихся носов и набриолиненных проборов. Табачный дым поднимался от трубок, сигар и папирос, нависал плотным сизым облаком, сквозь которое едва виднелась подвешенная над барной стойкой грифельная доска с меловой надписью:

45 центов ОСОБАЯ СИНЯЯ ТАРЕЛКА 45 центов

Жаркое из говядины. Запеченная ветчина.

Свиные рулеты. Свиная отбивная.

Хот-доги. Картофельный салат.

Спагетти. Печеные бобы.

Тушеные томаты. Вареная зеленая капуста.

Три бармена в белых рубашках сбивались с ног, а толпа разнообразных военных непрерывно штурмовала стойку, требуя жратвы и пива. Воздух гудел непрекращающимся рокотом мужских голосов, в дальнем углу продувал саксофон тощий джазмен в полосатом костюме, словом, по всем признакам, «Лошадь» готовилась встать на уши.

Никаких сговорчивых девчонок, о которых говорил ему Курт с таможни, что-то видно не было. Питер протолкался к стойке и через пять минут крика и битья кулаком, сумел привлечь к себе внимание бармена:

– Привет! Я от Курта!

– Привет! Чего хотите, старшина?

– Виски!

– Простите, крепкого алкоголя не держим!

– Но я от Курта! Курт с «Желтой рыбы»!

– Да, я понял. Есть пиво и картофельный салат.

– А виски?

– Виски нет.

– Ладно, давай два пива.

Слева от Питера за стойкой сидел летчик в кожаной куртке с медным колокольчиком, свисающим с воротника на цепочке. Над клапаном кармана были нарисованы желтые верблюды, а на рукаве курки красовалась нашивка – рассерженная красная оса, сжимающая в длинных лапах авиационную бомбу.

– Жалим… ик! Как осы… ик! – ухмыльнулся летчик. Он был крепко пьян. – Мореман, э?

– Четвертый Флот.

– А я топмачтовик, понял? С сотни футов бомбу на волну, она скачет блинчиком, пиу-пиу-пиу! Хрясь! Торпедоносцы плачут! Выпьем, море!

Бармен поставил перед Питером две кружки, одной из которых тут же завладел летчик. Питер вспомнил, как немецкие топмачтовики атаковали «Руку Господа». Вой, грохот, огненный шквал, сметающий палубные надстройки… Он припал к кружке, закрыл глаза и тянул, тянул сладковатое ледяное пиво, забытый довоенный вкус, пока не ополовинил ее. А ведь он никогда не любил это пойло!

– Видишь верблюдов? – спросил летчик. – Верблюды – это такие твари, но в море они не живут, э? Каждый верблюд означает перелет через Гималаи. Зырь – два, шесть, восемь, шестнадцать перелетов!

– А этот почему в другую сторону смотрит? – спросил Питер.

– Этот? Э! Тогда мы вернулись, из-за двигателя. Иоссариан, наш командир, велел вернуться. Баста! Вся команда цела и машина пришла на честном слове и на одном крыле!

Летчик допил пиво и принялся бубнить что-то про «мессеры», глиссады и углы атаки на немецкие цепеллины, которые он называл «кабачками». Питер быстро допил пиво, забрал у летчика свою кружку и неуклюже орудуя мертвой рукой, вытащил из пачки сигарету. Закурив, он отвернулся от стойки и увидел симпатичную рыжую девушку, стоящую на лестнице в «Деревянную Лошадь». Она смотрела на Питера и не отводила от него глаз.

– Опозда-а-ал на два часа-а-а-а! – запел летчик за спиной Питера.

Рыжая девушка спустилась по лестнице и растворилась в толпе веселящихся армейских. Питер вдруг различил сидящих за столиками девушек. Их было много, но мужчин, вьющихся вокруг них, ссорящихся, толкающихся, перекрикивающих друг друга, было еще больше. Казалось, что воздух дрожит от мощнейших токов страсти, влечения и тяги. В «Деревянной Лошади» можно было получить драку, но не женщину.

«Напьюсь!» – весело и обреченно решил Питер, – «У пилота наверняка что-то припрятано, не мог он одним пивом так насосаться!»

– Разрешите прикурить? – услышал он женский голос.

Перед ним стояла та самая рыжая девушка. Она была одета в серое платье, перехваченное тонким поясом с тусклой квадратной пряжкой.

– Пожалуйста, – сказал Питер и протянул ей зажигалку мертвой рукой. – Меня зовут Питер, а вас?

– Лиза, – ответила девушка, и каким-то невероятным образом Питер понял, что сегодня ему предстоит расстегнуть пояс ее платья, и все эти маленькие перламутровые пуговки, и крючки, и застежки.

– Что с вашей рукой, Питер? – спросила Лиза, заглянув ему в глаза.

Питер Хаммер вошел в фойе гостиницы «Куртис-Инн», попетлял среди кадок с апельсиновыми деревьями и наконец оказался у стойки администратора.

– Добрый вечер, – улыбнулась ему блондинка, оторвавшись от какого-то журнала.

– Видите ли что… – попытался сформулировать свою просьбу Хаммер.

– О! Мистер Хаммер! – просияла блондинка и сняла с доски ключ. – Ваш ключ.

– Спасибо, – сказал Хаммер, ничего не поняв.

В любом случае, необходимость объяснять отсутствие документов отпала. Он пережил деликатную борьбу с шустрым мальчишкой, который ухватился за его ранец, изо всех сил желая донести поклажу до номера. Сцепившись как два краба, они дошли до лифта.

– Добрый вечер, – приветствовал его пожилой негр. – Благоволите назвать этаж.

– Тридцатый этаж! – ответил мальчишка.

– Осторожно, лифт трогается! – важно ответил негр, задвигая сетчатые двери.

Отделавшись от назойливого мальчишки двумя пластинками «вриглис», Хаммер прошел по коридору, оказался у номера 3010 и вставил ключ в замок.

«Не открывай!», – рявкнул кто-то у него в голове.

Сердце заколотилось, на мгновение померещилось, что за дверью гостиничного номера находится морское дно, толщи черной ледяной воды, которая только и ждет, чтобы он впустил ее в строгий и богатый мир «Куртис-Инн».

«В Бога верую!», – прошептал Хаммер и повернул ключ.

В номере было темно. Хаммер пошарил по стене и щелкнул выключателем. Что-то огромное и хрустальное засияло под потолком. По огромной кровати были разбросаны вещи, и Хаммер сначала решил, что ему дали ключ от чужого номера. Но приглядевшись, он понял, что это его вещи. Его фанерный чемодан с надписью «US NAVY» и наклейкой штата Айова с белоголовым орланом. Его несессер с масленкой и щеточкой для протеза, тюбик его зубной пасты «Teel», его складная вилка-ложка.

Хаммер отер холодный пот, ухватил из чемодана початую бутылку vodka и крепко к ней приложился.

– Что за go-now… – прошептал Хаммер. – Я не псих. Я же не псих? Нет, это исключено! Меня зовут Питер Хаммер, родился седьмого мая двадцать четвертого года в семье Дугласа и Беатрис Хаммер!

Он сделал еще один длинный глоток, пошел в ванную, нашарил кран и запил vodka водой. Его испугало собственное лицо в зеркале. Он заткнул раковину полотенцем, наполнил ее водой и быстро опустил туда голову.

«Если я постараюсь, то смогу вспомнить каждый день своей жизни!», – подумал Хаммер, уткнувшись лбом в мокрое полотенце.

Он помнил маму, треплющую ему волосы. Помнил выстрел из ружья, которым он застрелил лису – грохот, дым, отдачу в плечо, захлебывающийся тявк. Помнил, как ему драли зуб, с хрустом и болью, прорастающей в мозг. Кисть, с шуршанием тянущую по забору блестящую красную полосу.

Он вынул голову из воды и влил в себя еще vodka. Скрип качелей. Сиськи Флоры Паркер. Фейерверк на День Независимости. Лающая собака около сборного пункта. Попойка перед отправкой на фронт – там да, там у него три дня совершенно выпали из памяти. Запах морской воды и солярки. Алюминиевые бортики на столе, страхующие тарелки от падения на палубу. Заносчивый лайми, отбирающий у него сигареты перед посадкой в цепеллин. Каюта с гробом на нижней полке.

Гроб!

Одинокая попойка в каюте цепеллина, а дальше неприятный обморочный туман, из которого он выплыл прямо в салон «Грейхаунда». Можно допустить, что он так напился, что забыл дорогу от аэропорта до автобуса, но ведь он забыл то, как поселился в гостинице, как брился, как пил vodka в номере, как зачем-то залез в автобус и где-то раздобыл кожаный ранец…

Хаммер выбежал из ванной. Ранец аккуратно стоял около двери. Хаммер опустился перед ним на колени и отщелкнул никелированные застежки. Внутри лежал какой-то предмет, завернутый в шинельное сукно. Хаммер вытащил его наружу и развернул.

Пехотная каска с пятью рогами, сделанными из стеклянных трубок. Моток проводов в резиновой оплетке, тяжелая металлическая шкатулка с десятью клеммными колодками и выгравированными буквами «FH». Вид этих нелепых, впервые увиденных вещей, так потряс Хаммера, что он застонал и схватился за голову.

«Прячься! – крикнул ему внутренний голос. – Прячься! Они идут!»

Поскуливая, Хаммер сунул шлем и коробку с проводами как попало в ранец, вскочил на ноги и дико огляделся по сторонам.

Гроб!

«Прячься в шкаф! – крикнул голос. – Они уже близко! Они сожрут тебя! Они высосут твой мозг!»

Он распахнул дверь платяного шкафа, бросил в него ранец, быстро залез внутрь и потянул дверь на себя. Оставшись в полной темноте, наедине с бледными призраками висящих на вешалках махровых халатов, Хаммер почувствовал себя гораздо лучше. Он уперся в угол и закрыл лицо руками.

Скрипнула входная дверь. Двое вошли в комнату, щелкнул замок.

– Я был уверен, что отдавал ключ администратору, – сказал мужской голос. – А он, оказывается, торчал в замке.

– Не трать лишних слов, милый, – ответил женский голос. – И не гаси, пожалуйста, свет.

* * *

Замотанная бинтом голова агента Ханна больше всего походила на куриное яйцо. «Шалтай-Болтай сидел на стене…» – не к месту подумал агент Барбера. Он припарковал машину во внутреннем дворе гостиницы «Куртис-Инн», смяв передний бампер об стену.

– Уилл, ты уверен, что нам нужно сюда? – спросил агент Барбера.

Агент Ханна посмотрел на него, но ничего не сказал. На белоснежном бинте проступило красное пятно. Со стороны заднего сидения раздался глухой удар.

– Да, я уверен, – ответил агент Ханна, будто приведенный в чувство этим ударом. – Джессика, блондиночка с коммутатора, жопастенькая такая, знаешь ее? Она мне рассказывает кое-что. Вишенка для торта. Оливка для мартини. Мы с ней плотно работаем на мою карьеру.

– Может быть, позвонить…

– Нет! Не может быть! Этот сукин сын мог приехать только сюда. Войдем и заберем его, понял?

– Уилл…

– Черт тебя побери, Джез! Из-за тебя я вляпался в это дерьмо! Молчи и делай то, что я скажу! Понял?!

Со стороны заднего сидения раздался удар посильнее и какое-то громовое мычание.

– Понял…

– Умница! – потрепал его по плечу агент Ханна. – Пойду угомоню этого живчика.

Он открыл дверь, обогнул машину, вдел руку в кастет и открыл багажник. Агент Барбера вынул ключ из замка зажигания и швырнул его в сторону мусорных баков. Посветил фонариком и рассмотрел водительское удостоверение, выписанное на имя Альберта Хокенберри.

Сзади раздались несколько ударов, глухих и влажных, словно били в тесто. «Не твой день, Альберт, – отрешенно подумал агент Барбера. – Просто не твой день».

* * *

Лиза закурила две сигареты, одну ввинтила в губы Питера, другой затянулась сама. Ему захотелось сказать ей что-нибудь нежное, но в голову лезла какая-то флотская дурь.

– У тебя тут есть ванна? – спросила Лиза.

– Еще какая, – ответил Питер. – Хочешь – примем ее вместе?

Она выпустила дым в потолок, скинула простыню, подошла к столу и отпила vodka прямо из горлышка.

– Невероятная дрянь, – сказала она, повернувшись к нему лицом, так что у него сладко ёкнуло сердце. – Похоже… На вкус как сгущенный перегар.

– Ее закусывают соленым жиром.

– Ужас, – передернула плечами Лиза.

– Ты cry-sot-car, – сказал Питер.

– Что?! – удивилась Лиза.

– Это русское слово. Я хотел сказать, что ты очень красивая.

Лиза улыбнулась, затушила сигарету в пепельнице и повесила на плечо свою маленькую сумочку. Сочетание обнаженного тела и дамской сумочки, предмета гардероба, носимого на людях, производило сногсшибательный эффект. Лиза скрылась в ванной. Зашумела вода. Питер докурил, сполз с кровати, подошел к ванной и подергал ручку. Дверь была заперта изнутри.

– Лиза! – крикнул он. – Открой!

– О… Нет-нет, мой милый, этого тебе многовато будет.

– Да ладно! – сказал Питер, стукнувшись головой в дверь.

– Не горю-ю-уй! Мы с тобой еще не закончили! – крикнула Лиза.

– Послушай…

– Принеси мне халат! В таком роскошном номере должен быть халат! – крикнула Лиза.

– Вроде был, – сказал Питер.

– Что?!

– Сейчас! – крикнул Питер.

– Я тебя не слы-ы-шу!

Питер припомнил, что видел махровые халаты в платяном шкафу. Он подошел к шкафу и рывком распахнул двери.

* * *

Хаммер раздвоился. Одна его половина сотрясала кровать вместе с рыжей девушкой, другая его половина корчилась от ужаса в просторном гробе платяного шкафа. Он нащупал шлем с пятью стеклянными рогами и водрузил его на голову. «В Бога верую!», – шептал он. – «В Бога верую!» Когда врач драл ему больной зуб, он тоже так шептал. И он шептал это, когда раскаленный осколок отхватил ему руку и устроил пожар в артиллерийском погребе.

Его вторая половина закурила и затеяла ленивый разговор. Зашумела вода в ванной, и Хаммер понял, что пришло его время. Он встал на ноги и приготовился к бою.

* * *

Человек в форме флотского старшины и в рогатой каске выпрыгнул из дверей шкафа, сбил Питера с ног и начал его душить. Секунду Питер даже не сопротивлялся, потрясенный фантастической нелепостью этого события. Незнакомец боднул его своими рогами, а Питер, очнувшись, лягнул его коленом в пах. Ему удалось оторвать чужие руки от своей шеи, он съездил нападающего правой рукой в челюсть, каска слетела с головы, и в праздничном сиянии хрустальной люстры Питер увидел его лицо.

Свое лицо, смотрящее на свое лицо.

Свою механическую руку, тянущуюся к своему горлу.

Питер и Хаммер встретились взглядами, и произошел ослепительный взрыв, как будто в гостиничном номере столкнулись два поезда, мчавшиеся на всех парах.

Нет Питера, но нет и Хаммера.

Питер Хаммер, родившийся седьмого мая двадцать четвертого года в семье Дугласа и Беатрис Хаммер, растворился в магниевой вспышке. Он был похищен сразу после призыва, впитан пятирогим шлемом и выплеснут в чужое тело. А самого его немедленно не стало, он был застрелен, задушен, утоплен и похоронен в яме с негашеной известью на какой-то пустоши, посреди трясины Эверглейдс, в муфельной печи крематория.

Остались прятавшиеся за ним тени – Ганс Гюнтер и Боб Донован – идеальные орудия убийства, закаленные умелыми мастерами, не знающие боли и жалости. Но перед последней решительной схваткой они взглянули в свои распахнутые настежь души.

* * *

Агент Барбера высадил дверь плечом и ворвался в номер ЗОЮ. Двое мужчин совершенно бесшумно катались по полу, переплетя ноги и руки, глядя друг другу в глаза так, словно вся их сила сосредоточилась во взглядах, которыми можно было убить.

– Руки вверх! Бросай оружие! – заорал агент Ханна.

Агент Барбера поднял взгляд и увидел обнаженную рыжую девушку с пистолетом, стоящую в дверях ванной комнаты, ее пистолет дернулся, и агент Барбера почувствовал дуновение ветра около своей щеки.

Девушка осела на пол, не выпуская пистолета из рук. Агент Барбера обернулся и увидел агента Ханна, привалившегося к стене, держащегося за живот и сучащего ногами.

– Меня ужалили, Джоз, – прохрипел он. – Не надо так. Пожалуйста, не надо!

Агент Барбера переступил через играющих в переглядки мужчин, снял телефонную трубку и сказал:

– Девушка, будьте любезны: Малдер – пять, ноль пять, восемь два.

В номере пахло потом, спиртом, порохом и кровью. Он скосил глаза и увидел, что мужчины, один из которых был абсолютно гол, прекратили драку и пристально смотрят на него.

Больше он ничего не помнил.

* * *

Они спали, привалившись друг к другу. Во сне они не казались очень уж похожими, но когда бодрствовали, сразу становилось понятно – родные братья. Арчи слышал, что случается, когда у близнецов даже синяки одинаковые, но чтобы одновременно рук лишиться – да, будет о чем рассказать парням. Светало. Автобус «Грейхаунд» пересек границу Айовы.

Елена Клещенко. Тяжелый сон

Винц думал, что управляет он сам. Во сне, когда все получается так, как хочешь, трудно понять. Девушка с серебристыми волосами и серебристой кожей уселась ему на бедра, ладони положила на его живот по обе стороны от пупка. Улыбнулась так, будто увиденное ей нравилось. Хотя почему нет? Брюшному прессу Винц уделял достаточно внимания.

Она кое-что умела, это точно. В ритм ее движениям по его коже растекались яркие зеркальные струйки, что полностью соответствовало внутренним ощущением. А ее собственная серебряная кожа на животе и грудях потемнела от внутреннего жара.

– Ты кто?

– Твой выигрыш. Ты шестьдесят девятый клиент Тито в этом месяце. – Губы у нее были серебряно-розовые, а прикосновения ощущались остро, почти болезненно, – кто-то очень хорошо поработал с рецепцией. Как я ее раньше не видел у Тито? Надо будет найти ее в каталогах и заказать за деньги.

– Назови свой логин. – Посеребренная рука с зеркальными ноготками замерла.

– Плуто-шестнадцать-девять.

– Верно. И ваш идентификатор? – Снова остановилась. – Шесть…

– Пять – ноль – ноль… – По движению за цифру, давай так, ага, – семь – два, девять, семь, четыре-три-ноль-восемь… Спроси что-нибудь еще.

Она спросила. Ее интересовали логины других, и она честно следовала только что придуманным правилам. А потом Винца выбросило из юмэ в реал.

Он сел и наклонился вперед, рассматривая обвислый живот. Естественно, никаких следов серебра, ну а все прочее – как во сне, и решать проблему пришлось доисторическим способом, не было никаких сил дожидаться возобновления сеанса.

Дурацкая аппаратура. В кои-то веки повезло, и то не до конца. Ведь не может быть, чтобы это было специально подстроено. Просто такая логика сна, управлялось вот так, через этот ассоциативный блок, то ли еще бывает. А если и подстроено, ничего страшного, подумаешь – логины от клуба знакомств. Обычная бабская уловка, они, как и мы, не любят платить за поиски… Плохо, что логин босса он тоже назвал. С другой стороны, если босса и побеспокоит левая телка, она же не скажет, где взяла логин… хотя – смотря как ее спросят…

Серебряной не было в каталогах Тито. Была похожая, но явно не она. Утром Винц, компьютерщик Морского Концерна, подал просьбу об отпуске, навестить родных, но у родных не объявился. Береженого Бог бережет.

– Может, я неверно понял тебя, – задумчиво произнес капитан.

Тео трепыхнулся в кресле, будто оно могло отъехать назад. Мебели с колесиками на фрегате не водилось, но он так и не отвык.

– Сэр, я бы не стал этого предлагать, если бы знал другой способ. – Сказав это, он осторожно взглянул на капитана. Харальд Сторкатт молчал, и молчание не было ободряющим. – Просто из всех, кто на борту, нейрокороны только у нас с вами. А я нужен здесь, то есть вне… ну вы поняли. Если вдруг что-то пойдет не так, я вас прикрою и вытащу.

Капитан молчал. Тео перевел дух и приказал себе прекратить лепетать и извиняться. Если я неправ, пусть скажет, в чем, а своими взглядами может пугать матросов, проспавших вахту.

– Сэр, другого быстрого пути к ним нет. Ручаюсь своей квалификацией. – Он отсалютовал двумя пальцами, активировав университетское кольцо на среднем, – в первый раз за полтора года, что работал на него.

– Ты зашел в их кабинеты и нашел девицу, которая собралась провести время с Мартином Эшли.

Зашел. Можно и так сказать.

– Купил у нее временную копию аватара. Сколько дал, кстати?

– Сорок тысяч.

– Недорого. И теперь предлагаешь мне надеть этот аватар и сходить на свидание с Длинным Марти?

– Да, сэр.

– И что я должен сделать во время свидания? Спросить, где он прячет заложницу?

– Если вы спросите так прямо, он вряд ли ответит. Но, в общем, технологии выведывания информации применимы в любой ситуации.

– То есть я должен выманить это у него хитростью. Или лаской.

Кулаки капитана сжались. И только тут Тео осенило. Неудовольствие капитана вызвано не самим планом, не его потенциальной неэффективностью или опасностью для заложницы. А именно и только тем фактом, что ему, Харальду Сторкатту, предложено переодеться девочкой.

Нежности какие, чуть не рявкнул он вслух. Меня кто-нибудь спросил, как я себя чувствовал, когда выманивал логины в позиции сверху, раздвинув ноги?.. Говорят, есть мастера юмэдо, которые водят до десяти разных персонажей одновременно, сами же остаются вовне. Тео в режиссеры не готовился, он умел только по одному и только изнутри, голова в голове, сенсорика в сенсорике. И он тоже, представьте себе, не очень-то хотел этим заниматься!

– Сэр, там указано свидание с соблюдением базовых правил. Никакого принуждения и все такое. Если бы он хотел чего-то более жесткого, выбрал бы партнершу, которая не против, или развлекался бы с моделькой. А эта ни на что такое согласия не давала. Мартин, конечно, бандит, но…

– Но в борделе ведет себя прилично. Ясно.

Харальд уставился в стол с таким лицом, будто его мутит. Тео собрался напомнить о записи, которую прислали родителям заложницы, – там соблюдением базовых правил не пахло, и сроку они дали всего сутки. Он открыл уже рот, но… капитан не может об этом не помнить. Что же он тянет?

Компьютерщики и мастера юмэдо всегда знают кое-что лишнее, не свое персональное. (Не правда ли, Винц, дорогой?) Вот он, например, знает, что у капитана нейрокорона навороченная, не только на пять чувств. И что его аватар гуляет где-то в рутенийском домене за хорошие деньги, и что капитан списывается каждую неделю и потом полдня держится за лоб – значит, трафик приличный. И речь у него, как у образованного человека, и прочее. С другой стороны, полное имя капитана – Харальд Гуннарсон Сторкатт Унглоки. Где еще, кроме Тронхейма, можно заполучить такое имечко? И он свободно – Тео слышал однажды – говорил на симмоле, а этот язык мало кто знает, кроме уроженцев Островов. Однако, хотя малорослым капитана никто бы не назвал, он не был таким противоестественно огромным, как троны. И он брюнет, а они, всем известно, светловолосые. Но если он из этих или вырос среди них… Мужчины, женщины, половая идентичность в традиционной культуре…

– Сэр, это просто, ну, как бы маскарад. У нас даже школьники, девочки и мальчики меняются аватарами – учителя и родители ругаются, конечно…

– Показывай.

Тео оборвал сентенцию и вытащил на стол папку.

– Зоя Бражник. Указанный возраст – двадцать шесть лет, на самом деле меньше, но восемнадцать есть. Имя настоящее, фамилия – нет. Если я не ошибаюсь, она дочь венсанского консула в Дайцине.

– Знает ли батюшка, чем она занимается? – проворчал капитан. – Что в Дайцине, это хорошо – как бы там ни вышло, Марти до нее не доберется.

– Руки коротки, – поддержал Тео, обрадованный переходом к тактике. – Батюшка, похоже, много чего не знает о доченьке – прибавка к карманным деньгам ей была нужна, согласилась быстро, не ломалась. И партнера искала обеспеченного. Заплюсовали они друг друга еще до похищения, он не должен ничего заподозрить. Первое свидание, три эпизода. Условия – без грубого насилия по отношению к ней, насилие в кадре не исключено. Некомфортные ощущения в пределах первой ступени.

Капитан наклонил панель, чтобы разглядеть изображение. Стриженая, по-модному растрепанная блондинка, длинноватый носик и крупноватый ротик – не красавица, но милая, как все молодые девушки. Дюймовые ресницы выкрашены темно-синим. Рост метр шестьдесят, узкие плечи, узкие бедра.

– Еще что-нибудь?

– М-м… Есть опция уменьшения возраста.

– Куда ей уменьшать? – удивился капитан. Тео смущенно крякнул. – Понял. Марти любитель?

– Этого не знаю. Опция скрытая, в ее профиле не указана. Может, она любительница… Сэр, это же не реал. Там это законно, если по согласию.

– Понял, понял. Сколько у нас времени?

– Пять часов. Встречаться они будут в семь по Джорджтауну.

– Тогда давай начинать.

– Да, сэр.

– Просто мастер, раз такие дела. – Собственно, компьютерщик был последним среди командного состава, кто еще придерживался официального стиля. Может, потому, что «мастер» – неформальное обращение не только к капитану судна, но и к мастеру юмэдо.

Капитан надел шапку, прикрыл глаза на время коннекта. Тео надел свою. Обстановку они не меняли, хорошенького понемножку.

Хрупкая блондинка в тунике и полосатых колготках стояла на ковре возле капитанского кресла. Разглядывала свои руки и плечи, знакомо нахмурившись и вздернув уголок рта.

– Все в порядке, мастер?

– Да. – Сердитый детский голосок.

– Хорошо. Пройдись. Сядь на стул. Возьми стакан. Налей воду. Ага, с простой моторикой все неплохо. Теперь улыбнись….Ой. Да, с мимикой придется поработать. Улыбнись, как улыбаются женщины, не так, э, угрожающе. Зубы не скаль, то есть скаль, но… Представь, что ты девушка на ресепшене и отвечаешь на звонок. Погоди, сейчас тебе зеркало сделаю…

В шапке время идет не так, как в реале. Ты прослушаешь там три куплета любимой песни, строчку за строчкой, а в реале пройдет всего несколько секунд. Переберешь полную миску фасоли, отделяя белую от красной по заданию зловредного противника в игре, а снаружи пройдет всего полминуты. Или пять минут, с этим сложно. Все, что завязано на гормональные реакции тела, – секс, страх, – идет медленнее. Хотя все равно не по-реальному.

Если принимающая сторона узнает, что он не та, за кого себя выдает, хорошего будет мало. Человека нельзя зарезать приснившимся ножом или утопить в приснившейся воде, но специфические приемы воздействия на мозг гарантировали пойманному шпиону массу интересных ощущений. Как говаривал один из шефьев Тео, накормят брокколи и заставят от этого кончить. Можно и убить, если умеючи. Тео прокопается полминуты, а для капитана пройдет достаточно времени, чтобы… в общем, лучше бы не спалиться.

По субъективным ощущениям тренировка длилась часы, но заняла всего пять минут. Капитан не пожелал ни с кем меняться и отстоял вахту, затем сдал командование старшему помощнику, приказав не беспокоить, хотя бы луна падала в море, а в экстренных случаях обращаться к Тео.

Морской разбой – паршивая профессия. Смотря с чем сравнивать, конечно: когда молодой Сторкатт покинул свой остров, вступление в ватагу показалось ему сумасшедшей удачей. Каперство при правильной постановке дела выгоднее, чем пиратство и контрабанда, руководство морского флота Венсана твердо верит в простую истину, что лучше всего поймает вора другой вор, и не жадничает. Зато когда нанимающая сторона предлагает поучаствовать в операции по спасению человеческой жизни против Концерна Длинного Марти, с его левыми судами, не отслеживаемыми системой, и тайными базами, – даже если прибыль символическая, а исход сомнителен, ты мало того что не можешь отказаться. Ты вынужден делать лучшее, на что способен. Репутация капитана и его людей растет долго, теряется мгновенно.

…Тысячи тонких штырей входят в гнезда, кора мозга прорастает золотой нитчатой плесенью – на самом деле ничего подобного не происходит, но так кажется. И все чувства становятся другими, хотя сложно сказать, что изменилось. Будто снял темные очки или долго смотрел одним глазом, а потом открыл второй.

В этот раз еще и чужая проприоцепция. Тело истаяло, будто сухой лед, сделалось маленьким и мягким. Низкий рост, тесный мешочек легких, тонкие косточки… Харальд задавил зародыш паники. То, о чем он так и не сказал Тео. Не в том дело, что женщина, но стать мелким, слабым, неспособным вырваться и как следует ударить в ответ – до чего же не хочется.

Вход в игру выглядел как обычный, казенного вида коридор, по которому девица и двинулась вперед. Алые светящиеся нити охватили ее сеткой и соскользнули – проверено соответствие заявленным параметрам. Рентгеновские зеркала – верификация кодов доступа. Потом тело раздробилось на маковые зернышки, но рассыпаться не успело – скрытых вложений не найдено. Контроли пройдены благополучно, Тео делает свое дело.

Холл для первой встречи обставлен скромно: два бархатных кресла, инкрустированный перламутром столик, ваза с орхидеей. Мартин Эшли – длинный, как и обещало прозвище. Серый костюм-тройка, бутон белой розы в петлице. Акулий профиль, лошадиные зубы. Приукрашивать лицо не счел нужным. В целом человек как человек, даже не лишенный обаяния, если не знать, чем он живет.

– Привет, Зоя.

– Привет, Марти.

– Выглядишь мило.

– Спасибо.

– Пошли?

– Как скажешь.

Холеная рука с длинными пальцами, необычно прохладная для юмэ-пространства. От его прикосновения лопнул казенный коридор, и сверкнуло солнце.

Они стояли на узкой галерее, идущей вдоль фасада деревянного дома. Редкие некрашеные столбы подпирали навес. Пахло степью – чужой, нездешней, другим чабрецом и другой ромашкой. Трава стелилась по ветру или собиралась в круглые кочки. Там и сям торчали кактусы, похожие на уродливые глиняные подсвечники в человеческий рост. У горизонта синели горы.

– Мое ранчо.

Марти перекинулся по шмоткам – сапоги на высоких каблуках, серые брюки, жилетка поверх цветной рубахи. И пояс с двумя кобурами. На Зое платье до пола, из голубой в цветочек ткани, с какой-то жесткой фигней, вшитой вокруг пояса и груди.

Дикий Запад. Земля, Америка XIX век нашей эры. Ты необыкновенно оригинален, дружище Марти. А в кобурах… Кольты? Шестизарядные? Тот самый кольт по имени Миротворец, дерево и сталь, барабан в рамке, курок и спусковой крючок. Может ли девушка проявлять интерес к оружию, и если да, то в каких выражениях – «дай посмотреть пистолетик»? Ох нет, пожалуй, не стоит.

– Ранчо? – Зоя два раза хлопнула ресницами – Харальд хорошо отрепетировал это «хлоп-хлоп», грех было не попробовать. – Тут есть лошади?

Вопрос Мартина обрадовал.

– Конечно, есть! Целая конюшня! Хочешь посмотреть?

Конюшня оказалось L-образным зданием, перед ней – квадрат истоптанной в пыль земли с деревянной оградой. Внутри темно, окошки маленькие. Сероватая лошадь с челкой-веником тянет шею из-за низкой дверцы.

– Не бойся Кошки, – сказал Марти. – Я ее Кошкой назвал, потому что она ласковая.

Плевать на Кошку. Сразу за дверью они миновали небольшую проходную комнату, пахнущую кожей и сеном. Седла на козлах, какие-то ремешки с бляхами на стенах. И в углу – попоны, просто попоны, только… Как в мультфильме – видишь рисованный фон, и в этом фоне камешек среди камешков, сучок в лесной подстилке, салфетка на разоренном после пира столе – тот предмет, который персонаж скоро возьмет в руки. Три мешка и брошенная на них полосатая попона отличались. Слегка другое качество, другая плотность. Наверняка ту же плотность приобрел бы и какой-нибудь трензель или чомбур на стене, надумай Зоя протянуть к нему руку, но эти попоны и пончо были подготовлены заранее.

Любопытно, как он это себе представляет, если по согласию. Причем тут вообще конюшня. Будет мне показывать жеребца на кобыле, как Цезарь Борджиа Лукреции или там кому? Нет, если Дикий Запад, значит, стрельба и скачки на лошадях. Поскачем куда-то отсюда, а ночевать будем в поле, завернувшись в попоны?..

– Если хочешь, дай ей морковки, – сказал Марти. – Только пальцы береги, может прихватить зубами.

– Хорошая лошадка, – Зоя протянула морковь. Губы у животного были теплые, бархатные. И тут снаружи раздался страшный крик.

Они были уже в коррале. Семеро неторопливо идущих, высоких, с дикой раскраской на темных лицах и черными сталактитами кос на плечах. Темнокожий парень кинулся с вилами на первого, но тот будто бы лениво схватился за вилы, развернул парня спиной к себе и взмахнул ножом у его горла – темное вино залило синюю рубаху. Другой, с дурацким белым пером, торчащим из темечка, взял левее и успел ухватить за волосы убегающую девчонку.

Чуть позднее Харальд скажет себе, что надо было действовать согласно роли: сжаться в комок у стены, визжать от страха, ну или там пищать или всхлипывать. Что форменным идиотизмом было спасать одну кучку пикселей от другой, рискуя собственным разоблачением и психическим здоровьем реальной девочки. Но рефлексы подвели. Когда Марти отодвинул Зою себе за спину и схватил винчестер, Зоя выдернула пистолет у него из кобуры.

Это действительно был кольт, настоящий (то есть казавшийся настоящим), но такой же, как в играх. Взвести курок хлопком ладони не получилось – звучно щелкнув, он вернулся на прежнее место, пришлось взводить большим пальцем. Выстрел был очень громким, и еще прославленный кольт, похоже, страдал легкой кривизной ствола. Но в деле важен результат.

Марти опешил настолько, что позволил Зое снять еще двух, прежде чем сам продолжил стрелять. А индейцы не отступили, не залегли, не укрылись, только перешли на бег. Двоих оставшихся они прикончили одновременно.

Зоя протянула ему пистолет. Кольт был тяжеловат для ее тонких ручек, мускулы плеч уже протестовали.

– А ты необычная девушка, – сказал Длинный Марти со странной интонацией. У него было лицо человека, который обсчитался в карточной игре, глядит на расклад и не может понять, как так вышло.

И верно. Юная леди в голубеньком платье хладнокровно отстреливает индейцев из антикварного оружия, по всем правилам развернувшись боком, вытянув руки вперед и положив правую, с пистолетом, в чашечку левой, – необычно, черт меня подери.

– Это было бесподобно! – прощебетала миниатюрная блондинка. – Мой папа увлекается пороховым оружием. Только он редко мне позволяет стрелять, говорит, это не женское дело. Спасибо тебе!

И, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку. Марти это, однако, совсем не обрадовало. И когда Зоя попросила у него пострелять в мишень, не повелся на лесть и наивные вопросы, целиться помогал без всякого интереса.

Эге, дорогой, да ты любишь испуганных девушек. Пускай слегка, в рамках закона, но испуганных. Вот к чему был весь этот глупый сценарий. Стреляй ты один, последние индейцы успели бы меня схватить. Девушки, полностью уверенные в своей безопасности, тебя не заводят. А если так, мы в тупике. Я не люблю бояться и плохо это умею. Дурацкая затея с самого начала.

– Перейдем в более гостеприимное место? – Марти с улыбкой протянул руку.

– Конечно. – Пай-девочка ответила на пожатие, и мир снова переключился. И в лицо ударили штормовой волной скрипки и трубы.

Штраус, Венский вальс. Беломраморные колонны, обвитые темным плющом, вздымаются неправдоподобно высоко, а купол над залом из граненого хрусталя с тонкими насечками. Радуги на лакированном полу, белых смокингах, обнаженных плечах. А ночью… о, помню, ночью там, наверху, на стыках хрустальных плит, вспыхивали и торопливо перемигивались яркие белые звезды, словно бесшумный неугасающий фейерверк.

В Бога душу мать! Сериал «Плантаторы», весьма романтичное изображение олигархии Южного Берега столетней давности, и сам сериал лет десять как прекратился. Будущий капитан Харальд Сторкатт видел больше серий, чем ему бы хотелось: камон со слуха понимал только он, и братцы заставляли переводить. Драки, гонки, редкостно бездарные морские бои, мундиры и шрамы, женщины в длинных шелковых платьях, преимущественно стервы, чтобы их не было слишком жалко… Значит, Длинному Марти это тоже нравится? Не скажу, что удивлен.

Теперь Зоя была в платье без плеч и рукавов, с корсажем чуть менее жестким, чем в прошлый раз, и юбкой из гигантских лепестков желто-розового тюльпана. Спасибо, хоть бальные туфельки без каблуков. Голые руки и платье были написаны красками, тон рассыпался на пятна и мазки, как и все прочее в поле зрения, – живых актеров, занятых в сериале, снимали через какие-то фильтры. При этом корсет вполне ощутимо поддерживает грудь, гроздья глицинии благоухают, ветерок от движений касается кожи, то есть рецепция прописана по реалу.

Марти нарядился в мундир капитана Береговой Охраны. Так в сериале назывались военизированные банды главных плантаторов – со званиями, знаками отличия, звездочками на воротнике-стойке. На самом деле вряд ли они носили мундиры, такие же бандюганы, как и ребята самого Марти, но расскажите это сценаристам и костюмерам.

Зал был полон. Белые фраки и пурпурные визитки, фантастические мундиры трех цветов, по числу противоборствующих сторон, платья из перьев и атласных роз, металлические прически, алые, розовые, синие, аквамариновые глаза, перламутрово-черная помада на губах, у некоторых генные модификации, там и тогда с этим было просто… Кто танцует на этом балу? Виртуальные копии реальных людей, управляемые сознанием хозяина, где-то спящего в кресле и чепце, – либо действующие автономно, согласно собственной внутренней логике. Чьи-то сознания в чужих призрачных телах. Компьютерные образы частично или полностью выдуманных людей, до некоторой степени самоуправляемые или подчиненные общей программе – сон, который снится сам себе… Нет, должно быть, из мяса и костей здесь только мы с Марти, вряд ли он любит встречаться с девушками при живых свидетелях.

Держась за руки, как влюбленные, они подошли к столам с напитками. Марти взял высокий фужер и протянул Зое. Жидкость в нем ярко светилась фиолетовым, тогда как в остальных было нечто пристойное, темно-золотистое с жемчужинками газа. Никого, кроме Зои, это не волновало, наверняка она была единственной, кто видел свечение. Антивирус работал на совесть.

Зоя уже начала разворот, чтобы ее неловко толкнули, как вдруг Марти замер, потом отсалютовал ей фужером, пробормотал «Две минуты» и шагнул за колонну, в галерею, окаймляющую зал и отделенную полупрозрачной занавесью. Тео был рядом: ложный срочный вызов из реала или что-то вроде.

Зоя огляделась, ища помощи. Пускай все эти люди лишь кучки пикселей и каждый следует своей программе, но сильно ли это их отличает от так называемых настоящих людей?.. Она узнала того, кто стоял слева от нее. Янтарная кожа, раскосые глаза, смешные фатовские бакенбарды, загнутые вперед, на щеки, как два бивня, – Саймон Лю, мичман с «Милагросы», второстепенный персонаж, которого поочередно играли трое похожих друг на друга актеров. Элементарная схема: физическая сила, простодушие, невезение в любви.

– Прошу меня простить.

– К вашим услугам, милая девушка.

– Уроборос?

– Арирама.

Копия, не человек в шапке и в шкуре Саймона. А если чересчур умный человек косит под копию и знает ответы на всю сотню кодовых слов, то пусть это будут его проблемы. Зоя положила пальцы ему на рукав и отклонилась назад, как в вальсе.

– Могу я отпить из вашего фужера? Пожалуйста! Мне очень хочется!

Копия мичмана растерянно заморгала, потом расплылась в улыбке – Замешательство и Восторг большими буквами. Кто делал ему эмоции, руки бы тому вырвать. Зоя мягко отобрала у него фужер, а взамен подала свой.

– Ваше здоровье! – Саймон Лю залпом выпил фиолетовую мерзость. Вот и отлично. Тебе это не повредит ввиду отсутствия белкового мозга, да и небелкового, впрочем… Зоя приложила палец к губам, улыбнулась – нет, Одарила Лукавой Улыбкой, надо же соответствовать! – выпила шампанское Саймона (вполне приятное, с необычным мускатным запахом) и обернулась навстречу Марти.

– Что-то случилось?

– Пустяки. Танец, миледи?

– Охотно.

Тео, гений предусмотрительности или просто знаток сетикета, заставил капитана пройти с ним тур вальса. Танцевать Харальд умел, надо было только научиться не вести партнершу, то есть партнера, вдобавок танцевальная моторика оказалась прицеплена к аватару – Зоя хотела показать себя с лучшей стороны. Марти же вальсировал ловчее Тео, так что пошло хорошо.

– Ты флиртовала с Саймоном Лю, пока меня не было?

– С кем? – Двадцатилетняя девочка, конечно, не смотрела «Плантаторов». И вообще думает, что весь этот бальный зал Марти нарисовал сам и специально для нее.

– С тем китаистым типом в синем.

– Может быть. Немножко. Где это мы?

– В гостях у одного важного человека. Негодяй, но отличный парень. И денег у него куча.

– Как мило. А ты кто, Марти? Отличный парень или негодяй?

– Кем ты хочешь, чтобы я был?

А вот случай дать тот самый женский ответ, который всегда бесил его самого!

– Не знаю…

И, полюбовавшись пару секунд на физиономию Марти:

– Хочу негодяя. Так интереснее.

– Значит, тебе повезло.

Марти разгорячился, притягивает партнершу к себе, глядит в лицо. Указательный палец лезет в вырез на спине. Похоже, в фиолетовом бокале была не сыворотка правды и не эпилептоген, а всего-навсего афродизиак, и теперь мы ждем не дождемся эффекта.

– Ты плохой парень?

– Очень плохой.

– Серьезно? И что плохого ты сделал?

– Угадай.

– Обманом получал кредиты?

– Бери выше.

– Неужели уклонялся от налогов?

– Это все делают не плохие парни, мышка моя. Это просто сукины дети.

– Что ж, ты убил кого-то?

…Около двухсот человек. Лично, своими руками, – десятки, минимум троих пытал. Провернул несколько операций с заложниками, одна не завершена. Контрабанда на этом фоне меркнет, хотя основной источник доходов – она, родимая. Посмотрим, в чем из этого ты готов сознаться, чтобы впечатлить глупую девочку, которая считает тебя безобидным понторезом, любителем дешевых безопасных игр, и совершенно, сучка такая, не боится.

– Непохоже?

– Нет, ну стреляешь ты хорошо… – Жеманные паузы во время вальса получаются естественно. – Но неужели ты мог бы в реале… в живого человека?

– Мог бы. Если бы он угрожал тебе.

– А если бы нет? В безобидного человека… в женщину… тоже мог бы?

– Мог.

Поиграем в Достоевского, дружок?

– Расскажи твой самый жестокий поступок.

– Зачем тебе?

– Мне интересно. – Позволяю сократить дистанцию. Допустим, меня возбуждают отвратительные истории.

– Ладно. Потом. Когда танец закончится.

Вальс почти сразу замедлился и стих. Зоя позволила подвести себя к столику, отказалась от шампанского, сама подхватила бокал крюшона.

– Спустимся в сад?

Знаю я этот сад. Помнится, там эдакие беседки на двоих, тесные, оплетенные плющом, где можно заняться любовью сидя или стоя, почти не раздеваясь, – любимые эпизоды моих братцев, ради них и покупали серию за серией, хотя боялись отца. В сад так в сад, но ни шагу с центральной аллеи.

– Что ж, если хочешь. Однажды я шел на яхте к Пальмовым островам, и моя команда попыталась меня убить. Их было четверо – три матроса и кок…

Ясное дело. Украсть тринадцатилетнюю дочь человека, который отказался вам платить, снять с нее копию и в компании подельников вытворять с этой копией все, что вам подсказывает специфический жизненный опыт, а потом послать родителям запись и обещание скопировать это девочке на мозг – данный поступок и близко не самый жестокий, кто бы сомневался! Хотя, если вспомнить того же Достоевского, никто не играет честно в такие игры. Никто не кается, все хвастаются. Да и с какой стати ему рассказывать об этом дельце девушке на свидании? Красоваться тут особо нечем, и сама жестокость пошловато рациональна, с подсчетом суммарного срока за все необходимые деяния. Ладно, зайдем с другого конца.

– А когда у них кончились боеприпасы – я убил всех четверых. Первый бросился на меня с ножом, второй растерялся. Третий просил не убивать его, с ним было труднее всего. Кок прыгнул в воду, я застрелил его из милосердия. Он не доплыл бы. Вот такая история.

Да черт бы тебя побрал! Сейчас получишь.

Вместо скамеек тут были качели, увитые цветами. Зоя взялась за веревки, подпрыгнула и села. Качнулась, вытянув скрещенные ноги.

– Хорошая история. Но извини, это же кетто?

– Что?

– Ну, игровая биография. Как будто ты из этих, из старинных береговых разбойников. У тебя разве есть яхта там, в реале?

Щеки и лоб у Марти покраснели.

– Сейчас нет. (Зоя усмехнулась.) Я купил кораблик побольше.

Он рывком остановил качели и уселся рядом.

– Детка, ты действительно думаешь, что время пиратов прошло?

Перестать улыбаться. Испуганно захлопать ресницами.

– Я… не знаю. Так это правда? Про тех четверых?

– Думай как хочешь, – холодно ответил Марти. Дурацкая ситуация: привести девушку к нарисованным злодеям и убеждать, что ты-то настоящий. Продолжаем разговор. Технологии выведывания всюду одинаковы.

– Просто о пиратах столько всякой чепухи пишут. (Зоя снова попыталась раскачать качели, привалилась к нему плечом. Марти уперся каблуками в землю.) Ну, про контрабанду я верю, конечно, а про морские бои – нет. Или вот захват заложников ради выкупа – этого же просто не может быть в наше время!

– Почему?

– Как почему? Потому что спутники, самолеты слежения, все море же видно, – заявила Зоя. Самоуверенный тон, самый противный тембр, на какой способно это горло, – писклявая учительница младших классов. – Если кто-то объявит, что захватил заложника, его сразу же найдут, даже если корабль незарегистрированный. Вот и все.

– Дурочка, – снисходительно бросил Марти.

– Ты так считаешь? Ну и что я не так сказала?

– О подводных лодках никогда не слыхала?

– Причем тут… А, ну хорошо. Но ведь есть всякие, не знаю, локаторы…

Марти самодовольно усмехнулся, схватил ее за талию и прижал к себе.

– Пусти! Но ведь все равно, когда-нибудь они высадятся на берег. На материке их выследят, а на островах их будет видно.

– А о газовых пустотах мы тоже не слышали? – Марта притиснул ее крепче. – Там слона можно спрятать, не только человека. Плохие парни знают, что делают, а газетчики пишут, что им велено. Но все это пустяки. Чего бы тебе сейчас хотелось?

Он уже раскрыл губы для поцелуя, но напоролся на ее взгляд. Не какой-то там злобный или ехидный, скорее наблюдающий. Живой рисунок акрилом выглядел так занятно, мазки смещались, меняли форму, оттенки, искусно изображая удивление и гнев.

Зоя вывернулась из его руки и соскочила с качелей.

– Хочу еще выпить! Пойдем!

Грациозно подобрала юбку и побежала назад к особняку. Кокетливо оглянулась через плечо – Марти шел за ней. Судя по его лицу, у мастера, писавшего фиолетовый коктейль, большие неприятности.

Газовые пустоты! Если это правда, это сужает круг до… в общем, недостаточно сужает. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Саймону Лю, очевидно, забыли прописать, что девушка заказчика – святое, и он следовал своей базовой программе влюбчивого лоха. Вышел им навстречу, с сияющим видом заявил Марти: «Мне надо сказать два слова вашей даме», тот молча вынул из кармашка на поясе маленький черный лучевик и прожег дыру в синем кителе напротив сердца. Мичман повалился навзничь, как тряпичная кукла.

Ядовитый комментарий разумнее было оставить при себе. Зоя схватилась руками за щеки, отступила назад – театральщина, зато Марти перестал хмуриться и сжимать челюсти.

– Пойдем. Ты же хотела выпить.

Зоя послушно последовала за ним, послушно отхлебнула шампанского (на этот раз напиток был чистым).

– Перейдем к третьему эпизоду, – тоном приказа объявил Марти.

Тео меня убьет, подумал Харальд.

– А разве теперь не моя очередь?

– Что? Хм… Ну что ж, если хочешь…

– Если ты не против, – нежным голоском сказала Зоя. Неписаный кодекс юмэдо: при совместных выходах эпизоды надо делить. Два были его, третий логично потребовать себе. Нравится это партнеру или нет. Ему не нравится, он и так уже зол. Но в его декорациях едва ли найдется карта или иной повод для подходящего вопроса – у него все заточено под другое.

Есть, однако, проблема. Лишь самые наивные люди верят в мастеров, заполняющих юмэ-пространство силой собственного разума. Такие гении существуют, но они не тусуются с нами, грешными. Если ты обычный пользователь, попробуй создать пространство из ничего, и поймешь, что означает выражение «дырявая память». Харальд бывал в таких самоделках, жутковатые места. Все пользуются базами изображений, покупают локации для игр. Но он не имел доступа ни к хранилищам мадемуазель Бражник (или как там ее на самом деле), ни к собственным.

Остается то, чего не забудешь, как ни старайся.

Зоя схватила Мартина за руку, крепко сжала, зажмурилась и запела. То, что голос писклявый, теперь было в самый раз.

Кружатся-кружатся снежные вихри, нету снежинкам числа…

Он очень любил эту песню, младший Сторкатт, носивший тогда другое личное имя. Тем летом, неделю или две подряд он каждое утро убегал на берег, туда, где никого не было, и пел ее. Очень сильно она ему нравилась, хотя слова и дурацкие.

Кружится-кружится ветер – он исчезает…

На этот раз все было наоборот. Внешние связи истончались, гасли, они вдвоем опускались внутрь, в темноту под закрытыми веками, земля уходила из-под ног, и сон поднимал свой парус. Тело снова сжималось, будто оседающая сахарная вата, до самой лучинки. Маленький рост, руки-палочки, узкая грудная клетка. Тощее одиннадцатилетнее создание распевает изо всех сил, восторгаясь мелодией и давя на драму, а под ногами – каменная плита высоко над морем. Он оборвал штанины у белых девчачьих джинсов, и острых коленок коснулся холодный ветер, поверх топика натянул чью-то старую теплую тельняшку с обрезанными рукавами. Ветер гудел в соснах, трепал по голове, и вдруг он испугался, не черный ли ежик на той голове вместо белых хвостиков, и быстро повязал себе через лоб красный лоскут от дядькиной рубахи. Вот теперь хорошо.

Нет им покоя, и нету начала, и нету круженью конца…

Ветер гудел в соснах за спиной, хутор остался далеко слева. Справа и сзади был лес, а впереди – склон с огромными валунами в желтых лишайниковых пятнах, между ними тоненькие рябины и тропа к морю. Синему морю, темному, холодно-синему, как крыло стрекозы. Горизонт он в последний момент отзеркалил, маловероятно, что Мартину Эшли знакома та акватория, но пусть лучше мыс будет слева…

…Исчезает!

Море было на месте, и все остальное было на месте. Под ногами – каменная плита, пересеченная трещинами, в оправе из зеленого и красного мха.

Зоя повернула голову и захихикала. Марти мог остаться взрослым, и это многое осложнило бы. Но его тоже затянуло. Теперь ему было лет двенадцать. Красные штаны, толстая оранжевая куртка, будто он напялил на себя тыкву. Черная майка с нарисованной от руки алой буквой M во все пузо, выбритые виски, в ухе люверс шириной в дюйм, волосы на темечке собраны ананасом. Городской. На голову выше нее, но хлипкий. Посмотрел хмуро, уцепившись большими пальцами за карманы на штанах. Сплюнул в сторону. Взрослый Марти был похож на акулу, этот – на молодую крысу.

– Нихреновый такой вальсик. Че за место?

– Мы сюда ездили на лето, к бабушке, – уверенно заявила Зоя.

Это тебе не дешевые игры в купленных декорациях, а настоящий юмэ – управляемый сон на двоих, где нет лакун, потому что память и воображение свободны, но приходится делать усилие, чтобы мысли не звучали вслух. Это наш с тобой мир, дружище Марти. Не картинка в книжке, а рисунок, который мы раскрашиваем вдвоем. Ты еще не понял?

– Побежали к морю!

Случалось вам бегать под горку? Делать огромные «лунные» прыжки, хвататься рукой за стволики рябин, чтобы вписаться в поворот. А не вписался – лети невысоко, смотри, как проплывают внизу пятнистые горбы валунов… Марти сыпался следом, и вдруг впереди воздвиглась чудовищная громада – стена с мелкими квадратиками окон, загородившая полморя. Небо затянула какая-то неправильная дымка; впереди железная ограда, вместо трех валунов железные ящики в лишаях ржавчины; разметка и матерные граффити на асфальте (асфальте?), узкая полоса облезлой до серости искусственной травы, через которую перемахнули четыре ноги в одинаковых кедах. Этот, как его, компендиум, кондоминиум… многоквартирный дом в бедном квартале. Хорошо, что Марти подключается, плохо, что твердые элементы среды стали подвижными.

– Тропу не трогай, а то убьемся!

Марти послушался, его домина исчез. Они вылетели на плоский берег, с разгону пробежали еще метров десять, и увидели то, чего сверху не было видно.

– Ух, ни хрена себе!

Старый корабль, построенный на побережье еще до того, как на островах нашли железную руду, – из дерева, сплошняком из дерева! Шоколадная древесина побелела от ветра и соли. Ветер трепал мутный лоскут солнечной батареи. В резных буквах на корме еще сохранились золотые чешуйки.

К..М…РАН. – «Корморан».

– Крутняк! – Марти пошел вдоль правого борта, провел рукой по обшивке, осмотрел ладонь, отряхнул о штаны.

Мусор у полосы прибоя. Отменно правдоподобный и откровенно левый, опутанный тиной вперемешку с пресноводными водорослями (Тео, черт тебя побери, что же ты творишь?). Через синюю пластиковую канистру перевесился рукав яично-желтого дождевика, рядом дохлая рыбка с белым брюхом. Желто-синий, продольный черно-белый – «Кило Соксисикс»: «Хочу обменяться сообщениями с помощью флагов Свода».

– А это чего? – Марти остановился у пролома в борту.

– Лаз в трюм. Давай, залезай.

Все, что думал Марти, отразилось на его лице. Опасливо заглянул в черный пролом: с солнца не было видно ровно ничего. Трусоватый мальчишка. Трусоватый главарь банды.

– Ты чего, там же темно, как в жопе. А если что полезет?

– Достань фонарь. – Интонация заимствована у одной из подруг Харальда, когда та хотела дать ему понять, что он тупит. Марти охлопал карманы куртки, вытащил «звездочку», прилепил себе на лоб.

– И мне. – Вторая «звездочка» спецом девчоночья, в розовой оправе с лучиками. – Пошли.

– Эй, эй! А это… чей корабль? Он чего тут?

– Ты не бойся. – Еще одно женское оружие пущено в ход. – Тут нет никого.

– Ничего я не боюсь… – В знак того, что не боится, Марти добавил ругательство и исчез в проломе.

Наклонившись, чтобы последовать за ним, Зоя вывела пальцем на белом камешке прямой крест, который налился синевой и быстро исчез. «Икс-Рэй» – «Перестань делать то, что делаешь, и следи за моими сигналами».

В трюме лежал песок. Если его раскопать, можно найти большие черные камни, каких не было поблизости, они с Торлейвом тогда решили, что это балласт. Больше тут ничего интересного не имелось, но Марти с энтузиазмом шастал вперед и назад, и пусть шастает.

– Ой. – В углу зашевелилось что-то, взбухло, поблескивая, лениво надулся и лопнул пузырь.

– Тряпье какое-то.

– Шевелится! – в голосе Марти-младшего слышалась паника. Там были уже не пузыри, а белые черви, крутящиеся водоворотом, как крупинки в кипящей похлебке.

– Ничего не шевелится. – Луч фонарика Зои властно остановил шевеление. В конце концов, она тут главная. Соблазнительно оставить Марти лицом к лицу с его кошмаром, но есть дело поважнее. – Тебе показалось.

Марти пристыженно отвернулся – мастер не должен выпускать такое наружу, – и наконец заметил веревочный трап, сброшенный из дыры во второй палубе.

– Тут лестница! – Луч, забеленный пылью, метнулся вверх. – И еще дыра какая-то!

– Полезли!

Трап был абсолютно надежен, во всех смыслах. Он делал его сам, перекладина за перекладиной, по старинному руководству. Старшие потом, конечно, отняли, его же еще и не пускали на верхние палубы, пока им не надоело. Но он помнил и трос-дюймовку, и оструганные палки – следы его ножа на сосновом дереве под ладонями были все те же.

– А тут чего? Каюты…

Скорее кубрики, но ты гуляй, смотри.

Ларчик был во втором кубрике. Тогда, в реале, на корабле не было ничего интересного. Все, что могло быть, утащили до них и даже до их дедов. Правда, он нашел сломанный медальончик-идентификатор, завалившийся в щель, – его краешек и сейчас блеснул на полу между досками; – а маленький Сэмунд нашел пуговицу с непонятным гербом. А больше, если по правде, ничего. Но сколько раз он видел во сне…

Железный ларчик с силуэтом морского ворона, небольшой, увесистый. Сверху карта – определенная карта, определенная часть мира, все прочее на твой вкус, Марти, сейчас можно и даже нужно, давай. Сам он в детстве сильнее всего мечтал о двух вещах: о серьезном оружии и о суперскоростной лодке с навигатором и фотовольтаикой, способной увезти с Островов его и маму. Ну ведь могла на корабле найтись такая лодка в компактной упаковке, если бы никто не понял, что это.

Старый замок давно размагнитился, крышка поддалась легко. Сверху лежала карта. Под ней…

– Оу! Ух ты ёптыть!

Серебристый лучевик, замотанный в какую-то тряпку. Ограненные камни театрально блестели в белом свете их фонариков, бриллиантовое желе в формочке. У стенки старинный наручный комп в дешевом чехле. Оружие, роскошь, богатство, тайны – реакции в норме.

– Сверканцы!

– Брюлики… Красивущие какие… – Все правильно, девчачьему аватару – детская лексика, но Харальд едва не поперхнулся, когда оно внезапно подгрузилось.

– Синие – это сапфиры?

– Может быть. Пойдем наверх, в рубку, там светло.

В рубку они поднялись по обычному трапу, со ступеньками, – он не рухнул. Здесь были и штурвал, и пульт управления, и вид на синее, как сапфир, море за полуразбитым сетчатым стеклом. Но Марти не отрывался от камней, похоже, игра его захватила.

– …Стекло царапает! А этот… чего это он такой, синтетика, что ли?

– Не обязательно. – Зоя подняла двумя пальцами двуцветный фиолетово-золотистый камешек табличной огранки. Собственных баз не знаешь, бестолковый? – Это аметрин, аметисто-цитрин. Они и в природе бывают.

– А эти? Чего-то неограненные.

– Неограненные, хризолиты, наверное. Они не очень дорогие, полудрагоценные, – вежливо-скучающим голосом сообщила Зоя и протянула руку за картой. Естественно, Марти тут же сам схватил ее.

Старинная карта моря Дельфинов у Южного берега – водостойкая бумага, водостойкая печать, старомодный шрифт. Значит, ты тоже всем этим увлекался. В море, как положено, острова. Ну же, где сокровища, Марти, дорогой?

…Крестики, в лучших традициях историй про пиратов. Два крестика вспыхнули на двух безымянных островках, – то ли нарисованные флуоресцентным пером, то ли просто пятна в глазах после того, как насмотрелись на фонарики и на белые камни под солнцем. Но в юмэ редко увидишь такие пятна, глазами здесь никто не смотрит, а программисты не заморачиваются тонкостями вроде остаточной активности сетчатки. Зато следы оставляет мысль. Надеюсь, Тео на связи.

– И чего? – недоуменно спросил Марти.

– Там цифры на обороте, – сжалилась Зоя.

Цифры, выведенные полустертым карандашом, послали их на мыс Переселенцев. Карту немедленно дополнила светящаяся линия.

– Стой, а сейчас мы где?

– В Нормандии, это север Венсана, – снова соврала Зоя.

– Ни фига себе. А чего так далеко?

Зоя дернула плечом:

– Твоя же карта!

– Как моя? А разве… вот фигня.

– Ну извини, я не хотела. Прервемся? – Лучшего результата получить все равно не удастся.

Но Марти реагировал неожиданно.

– Да ладно. Корабль клевый. Ты сама его нарисовала?

– Ага, по памяти. Я в него лазила с мальчишками.

– Кайф тебе. Меня мои черепа на море не возили. Давай еще посидим, а потом двинемся.

Матрас, укрытый от сырости лоскутом солнечной батареи и досками, был на месте, там, где они с Торлейвом всегда его прятали. Мальчик в оранжевой куртке и девочка в тельняшке уселись на крыше носовой надстройки и глядели на море, щурясь и скалясь от бьющего в глаза света.

– Тут у тебя пожрать что-нибудь есть?

– Откуда? Вот только это. – Зоя завела руку за спину, вытащила лепешку с козьим сыром и (в последний момент сообразив, что этот сыр никто за пределами Островов в рот не берет) два ранних яблока. Из тех, что вызревали, то есть НЕ вызревали в дядином саду.

– Бюэ… Ладно, давай яблоко.

Пока она жевала хлеб с сыром, Марти возился с камнями из шкатулки. Вытащил пурпурный рубин, ограненный розой, величиной со сливу. Покатал в ладонях, посмотрел на свет.

– Зырь! – Когда рычишь тонким голосом, получается смешно. – Я Терминатор!

Чтобы удержать тяжелый камень между щекой и бровью, ему пришлось скривиться совсем не на терминаторский манер. Зоя прыснула, крошки разлетелись веером изо рта. Харальд удивился, что можно так хохотать по такому дурацкому поводу.

Марти тоже зафыркал, уронил камень, подхватил его в ладонь и швырнул в воду. Подумал и отправил туда же надкусанное яблоко. Оно не потонуло, а закачалось на воде, его было хорошо видно.

– Дай посмотрю, что у меня есть. (Зашарил во внутреннем кармане.) Во.

Конфета-батончик, на упаковке – дебильного вида зайцы с вращающимися в разные стороны глазами.

– Это что?

– Попробуй, – с загадочным видом протянул мальчишка.

Подляна или нет? Харальд не чувствовал присутствия Тео, так оно и должно быть – Тео наверняка сразу кинулся отрабатывать по найденным координатам. И антивирус в юмэ не действовал.

– Гадость какая-нибудь?

– Да иди ты! Я по-честному. На, смотри, – он разорвал упаковку, отломил половину батончика, сунул в рот и смешно выпучил глаза. Делать нечего, Зоя взяла вторую половинку.

Конфета во рту громко защелкала, каждый щелчок отдавался в черепе и наполнял рот новым вкусом: клубника! танжерин! арбуз! Зоя зажала рот рукой, пихнула Марти в плечо, дурак, мол, и конфета твоя дурацкая! Тот прожевал свою и заухмылялся, как лягушка.

– Ладно. Пора и вправду собираться.

Он встал и сразу подрос.

– Да. – Зоя протянула ему руку.

Солнце погасло, море замолчало, они снова были в холле с орхидеей. Взрослые мужчина и женщина. Туника, полосатые колготки. Костюм, белая роза в петлице.

– Мы еще встретимся? – спросила Зоя.

– Прости, Зо. Ты классная, с тобой было весело, но… наверное, дело во мне. Я для тебя слишком простой парень, понимаешь? У тебя сложные игры, детка, для умников. Я в них не вписываюсь.

– Понимаю. – Зоя улыбнулась максимально неискренне: обижена, но не подает виду.

– Не горюй. Твой кораблик был супер.

– Индейцы тоже.

– Удачи тебе!

– И тебе!

Харальд втянул в легкие воздух, будто лопнувший мир был подводным и он вынырнул на поверхность. Его каюта. Шапка на голове. Тео за его компьютером, тоже в шапке, но сам здесь, в реале – сразу обернулся к нему и отбарабанил:

– Спецпаек, горячий душ, и не заставляй меня повторять. – Затем неубедительно пробурчал: – Извини, мастер. С возвращением.

– Время? – Голос с отвычки низкий и хриплый.

– Девятнадцать ноль восемь. – Тео выпрямил кресло, встал, его качнуло. – Вода и шоколад или сладкий чай?

– Чай. Сам, ты сиди. И докладывай.

Харальд с первой попытки ухватил банку со стола, сорвал кольцо разогрева. Похмелья, какое случается после записи, не было, голова не болела, но легонько кружилась, будто кресло под ним реяло на антиграве.

– Все в порядке, – сказал Тео. – Остров нашел. Там действительно газовые полости, в них есть входы под водой и с поверхности. Со спутников зафиксирована подходящая активность в день похищения и до того. Уже отписал Дейву, они высылают легкий авианосец, поддержат нас с воздуха. Но сама операция на нас.

– Туда пусть идет «Полосатый». Мы – на второй, который он отметил.

– А там что?

– А там он сам. – Харальд отхлебнул чаю. Сразу стало легче, кресло прекратило дрейфовать.

– Почему?

– Трасса на карте. Когда он увидел координаты клада на мысу Переселенцев, проложил маршрут. Не то чтобы поверил, но в шутку прикинул, как бы он плыл за этим кладом.

– Мастер, ты настоящий псих. Знаешь об этом?

– Да что бы могло случиться? – холодно спросил Харальд.

– Тебе перечислить?

– Не надо. Зачем ты сам туда сунулся с флажными сигналами?

– Нештатная ситуация, мастер, – невинным строевым тоном ответил Тео и вытянул шею, обозначая стойку «смирно». – Такое развитие событий не обсуждалось.

Капитан хмыкнул.

– Где ты видел на Островах желтые дождевики? Это что тебе, Пти-Принс весною?

– Но это же не Острова, а Нормандия. – Тео был сама серьезность. – Ты так сказал клиенту.

– Л-ладно. Спасибо за антивирус, сработал как часы.

Тео не удержал довольную улыбку, но тут же снова насупился.

– Зачем тебя понесло в свободный поиск?

– Не хотел играть по его правилам. Ты зря волновался, топографию этого места я отлично помнил. Оно мне снится в простых снах, я могу там гулять.

– Это место, оно на самом деле…

– Один из Островов. Я там вырос.

Не из тех ответов, которые приглашают спросить еще. Тео пощелкал картинки взад-вперед: маленькая Зоя Бражник и девочка в красной пиратской косынке. Или мальчик. Лицо было другое – похожее, худое, остроносое и сероглазое, но другое. Что он сделал с ее аватаром? Видимо, то самое, чего не рекомендуют делать все авторитеты. Спасибо, ухо на лбу не выросло.

– Мастер, не хочу быть занудой, но почему нельзя было отправиться туда взрослыми?

– Потому что взрослые не играют в поиски клада. Даже профессиональные пираты.

Капитан еще раз показал Тео, чтобы тот не вставал, и вытащил свой терминал – связаться со старпомом.

Бункер Марти резко контрастировал с клубящимися пылью руинами, в которые превратились подземные апартаменты. Взрывать дверь не пришлось, открыл он сам. Здесь была нетронутая тишина, шуршал автономный кондиционер, поблескивал лак. Не бальный зал – но лепнина на потолке и мебель с шелковыми сидениями имели место.

– Капитан Харальд Сторкатт. Мне докладывали, что это вы идете за мной, а я не верил в такую честь. Мои поздравления. – Наяву он выглядел до смешного хлипким и не таким уж высоким, но даже теперь старался держать фасон. – Могу я спросить, как вы меня отыскали?

– Можешь. Но я не отвечу.

– Профессиональный секрет? Понимаю. Дайте мне уйти, капитан.

– По водам? – рассеянно спросил Харальд. Он думал о том, поймет ли Марти, где прокололся. Должен понять, не сейчас, так позже. Если он сохранил запись, если его спецы ее проанализируют и заметят «Кило» с «Икс-Рэем»… Хорошо бы предупредить Зою, как-то снова выйти на нее, но как?..

– У меня здесь есть самолет, если вы его не взорвали.

– С чего бы мне отпускать тебя?

– Может быть, с того, что иначе случатся неприятные вещи с девочкой? Ее здесь нет, как вы наверняка убедились.

Харальд молча поднял свой комп, развернув его экраном к Марти. На экране была прямая трансляция без звука: Таша Льюис в окружении спасателей, укутанная пледом, бледная, но невредимая, даже улыбается. Не каждой современной девочке удается побывать в плену у пиратов.

– Вы выиграли, капитан Сторкатт. – Марти ухмыльнулся, как большая лягушка. – В этом раунде.

– Следующий раунд будет лет через двадцать.

– Как знать, как знать. – Марти уселся на антикварный стул и просвистел полтакта знакомого вальса. Но глаза у него бегали. И поглядывал он не на вооруженных парней у двери, а на Тео у стационарного компа. Вид у Тео был странный, и пальцы он держал над доской, будто боялся дотронуться до нее.

– Что там у него? – спросил капитан.

– Копия девочки. Программа активна. У нее там дни прошли.

Марти омерзительно засмеялся. Харальд зацепил ступней гнутую ножку стула и рванул вбок. Похититель с грохотом полетел на пол, зашиб локоть, привстал на четвереньках, шипя сквозь зубы. Мечтатель и романтик, мать его, любитель лошадей, драгоценностей и бальных танцев. То видео сам капитан отсмотрел примерно на треть, ему хватило. Он будто бы рассеянно шагнул мимо пленника, и Марти взвыл: армейский ботинок придавил его пальцы. Мы вместе играли на корабле, вместе ели и смеялись, напомнил себе Харальд. И удивился, как слабо это его волнует. Многие из тех, с кем он играл в детстве, выросли мерзавцами.

– Тео. Ты знаешь, что нужно.

– Есть, капитан.

В уставном ответе слышалось неуставное: молчаливая насмешка над тем, кто приказывает другому выполнить работу, которой сам боится.

Таша старалась не шевелиться и не думать. Пока совсем не шевелишься, нет боли, даже там, где разбито и разорвано. Пока не думаешь, нет ужаса. Надо просто вспомнить дорогу от остановки до музыкалки, дом за домом, вывеску за вывеской. Сквер, в нем желтенький киоск, где продают пирожки. Переход черед проезд, надо дождаться зеленого света. Дом на углу с сиреневой вывеской «Салон красоты», ступеньки из серого камня с такими ямками, будто кто-то выковырял орехи из пудинга, вывеска новая, ступеньки старые. Дальше «Чайная братьев Рикс», – почему люди в городе столько едят, смеялась мама… нет, про маму не надо. Потом… потом ворота гаража? А вот и пропустила, перед ними магазин игрушек. Если я пройду эту улицу до конца и нигде не ошибусь, то выйду к реке.

Шаги. Она рванулась в угол, ее хрупкая защита рухнула, боль и ужас мгновенно взяли верх над ней, они ведь куда сильнее маленькой девочки. Но человек был один, и не мужчина, а женщина, и не ухмыляется, и в белом халате.

– Тихо-тихо-тихо. Все закончилось, их арестовали. Ты молодец. Мы отвезем тебя к маме и папе.

– Мне больно. Они… они…

– Я знаю, бедная моя, хорошая. Дай руку.

Она не делала укола, не наклеивала пластыря. Просто провела пальцем по запястью, и все боли отступили. Женщина-доктор держала руку у Таши на плече, пока та не уснула. А потом не стало ничего.

– Я так не могу, мастер! Я так не могу! Просто стереть… а если они чувствуют, как их стирают? Секунды pa-распада. Или не секунды? Ведь не спросишь, а?

Тео в одиночку уговорил полбутылки бренди. Пить он совсем не умел, из глаз его текли слезы, как у ребенка, растрепанные кудри стали мокрыми от пота. Это было бы смешно в других обстоятельствах. Хотя никто на борту, кроме кэпа, не мог понять, почему не смешно. Кучка пикселей, и нечего устраивать драму на ровном месте. Девчонку же спасли, это главное.

– …Не спасли! Они с ней… Почему они не ответят как за пытки?!

– Ты же сам понимаешь почему. Потому что это «как пытки».

Тео сбросил руку капитана.

– Не надо! Вот не надо! Ты же сам… если бы с тобой там так… Это то же самое! Боль – какая разница, это программный оператор или гребаный белок в клетке?

– В Рутении за насилие в игре строго наказывают.

– В Рутении… в Рутении умники, мозгов на трех возах не свезешь. А у тебя в Тронхейме вообще никто в эти игры не играет, это типа грех против богов, да?.. Ой, ну извини, извини. Не у тебя. Я выпил, язык болтает как во сне. Ты знаешь, она меня за руку схватила… пальчики, как у моей Эспи…

– Почему ты туда пошел, можешь объяснить? – строгим голосом спросил Харальд. – Не мог просто включить ей сон?

Тео сморщился.

– Ты логичный такой. А я себя, свою докторшу, тоже там оставил. Перед… (Он изобразил рукой команду на форматирование, опрокинул стопку на стол, размазал ладонью коричневую лужицу.) Чтобы ее тоже… чтобы девочка не одна.

Второкурсник медицинского колледжа торопливо шел по тропинке к четвертому корпусу – до начала семинара оставалась пара минут. Звали его Карл Гуннарсон. Имена студентов волновали администрацию заочного отделения в последнюю очередь, главное – переводят ли деньги вовремя, справляются ли с трафиком и сдают ли экзамены. Что до имен – заочники могли указывать при регистрации любые, более-менее похожие на человеческие. Собственно, имя Карл ему дали при рождении, а что Гуннарсон не фамилия, а патроним, так не все понимают разницу. Возраст для аватара, как правило, выбирали типичный студенческий, около двадцати.

Тропинка сбежала с холма и вышла на аккуратно подстриженное поле для занятий спортом. У клумбы, где пламенели последние розы, помахал Виоле Форд, спешившей на практикум по кардио. Серьезная, курносая, круглолицая, прическа-шлем, – Карл, когда дразнился, называл ее «оруженосец Форд». Однажды она обмолвилась, что у нее трое взрослых детей.

Когда он вошел в аудиторию, профессор поднимался на кафедру, экран уже расцвел сине-розовой россыпью клеток, окрашенных гематоксилином. Первый слайд был чисто декоративным, как и вступительное слово, – фора для тех, кто опаздывает, камертон для тех, кто успел. Профессор Пандер умер год назад, но здесь он был в высшей степени живым. И блестящим лектором, и самым любимым «семинаристом».

– …Почему вы платите за учебу в виртуальной среде? Кто вам мешает загрузить в голову учебники и отправиться в операционную? Все просто, уважаемые: есть вещи, которым нельзя выучиться по книжкам, и в медицине таких вещей особенно много. Только личный опыт, только режим «вопрос-ответ», и не извольте пренебрегать этой возможностью…

Запах магнолиевого одеколона тянется по рядам, будто отравляющий газ. Источник – Джорди: суров, элегантен, черная бородка затейливо подбрита, как в модном журнале. О своем реале Джорди молчал упрямо и демонстративно, но Карл готов был руку дать на отсечение, что ему не больше пятнадцати. Впрочем, с хирургией он справлялся лучше многих. Бывают такие мальчишки. Получи я подобный шанс в его возрасте…

Как-то там капитан, привычно подумал Карл. Несправедливо: мой опыт еженедельно списывается на его мозг, а я о нем почти ничего не могу узнать, емкость не позволяет. Верно ли то, что мы – две жизни одного человека, если наша память когда-нибудь сольется воедино? Или я, временное вместилище информации, которую он не может получить самостоятельно, просто умру, а он заберет себе мою копию? Когда я отправлял своего аватара учиться медицине, был абсолютно уверен в первом…

Пандер внезапно остановился, поправил пальцем очки, сощурился на первый ряд:

– Мадемуазель Фарфалья, вы опять с нами?

– Да, профессор! Теперь до конца курса!

– Материальные трудности позади, отлично. Рад представить вас новым коллегам: Вита Фарфалья, большая умница.

Карл вытянул шею, чтобы поглядеть на умницу. Стриженая, по-модному растрепанная блондинка, длинноватый носик и крупноватый ротик, щуплая, небольшого роста. Синие ресницы смешные. Фарфалья – по-итальянски, кажется, бабочка, однако на итальянку не похожа. Ну что ж, добро пожаловать.

5. Фрейя

Прекраснейшая среди богов и людей – богиня любви. Супруга ее звали Од, он ушел странствовать в далекие края и пропал. Фрейя искала его, но не сумела найти, и с тех пор плачет о нем слезами из красного золота. Говорят, что ей хорошо молиться, когда ищешь дорогу к любимому.

Денис Тихий. Слово на букву «п»

Сергей осознал, что чайник свистит, когда тот почти выкипел. Он оторвался от тетрадей и выключил газ. Разлился призывной трелью дверной звонок. Сергей вдел ноги в тапки и вышел в коридор. На стенных часах было ровно пять. Сергей похолодел от ужаса – день пролетел! – но тут же сообразил, что они стоят уже неделю. В дверь опять позвонили. Сергей глянул в глазок: растянутый оптической аберрацией, на него смотрел Гоша Выхин по прозвищу Вывих – сосед с четвертого этажа.

Сергей тихо ругнулся. Мама завещала дружить с соседями. К тридцати пяти годам Сергей забыл почти все мамины наставления: стал курить, пить водку, поступил вместо меда на математику, женился на Ольге, развелся с Ольгой, но продолжал мыть руки перед едой и дружить с соседями.

– Серега! Ты дома? – спросил Вывих, прижавшись губами к щели между дверью и косяком.

Сергей щелкнул замком и рывком открыл дверь, едва не сбив Вывиха с ног:

– Денег нет!

Вывих обиженно запыхтел, отодвинул Сергея и вошел в квартиру. От него пахло луком, пивом и котлетами. Он пересек коридор и скрылся в туалете.

– Вывих! Я работаю, мне некогда!

– Я долг принес, – ответил Вывих и зажурчал.

Сергей с тоской посмотрел на тетради. Надо завязывать с этими дружбами. Вывих журчал. По ногам дуло. Сергей с ненавистью захлопнул дверь и вернулся на кухню. Жестяная чайная коробка была пуста. Сергей заглянул в заварочный термос – оттуда пахло зарождающейся жизнью. Он вытряхнул влажные комья заварки в мусорное ведро, когда Вывих вошел на кухню и шлепнул на стол тощий пакет. В таких пакетах Сергею приезжали из Китая всякие мелочи.

– Держи. У тебя в ящике торчало. Эта почта вконец оволосела. Я ей еще тогда сказал…

– Погоди. Ты мне долг принес?

– Серый, я тебе почту принес, а долг в понедельник, – прижал Вывих руку к груди.

– Тогда проваливай до понедельника.

– Нет, ты погоди. Я же тебе пятьсот должен, да? Давай еще пятьсот, я в среду штуку верну. Мне задаток обещали.

– Ты почку, что ли, продал?

– Дурак, я же не пью. «Синюю Амазонку № 69» продал. Тридцать на сорок. Масло. Холст.

Вывих был художник, рисовал страшных голых баб. Дважды он возвращал Сергею долги картинами, похоже, сейчас разыгрывался тот самый гамбит. Сергей вышел в прихожую, вытянул из кармана куртки три стольника.

– Держи триста.

Вывих спрятал деньги и похлопал себя по горлу:

– Может, принести?

– Ты же не пьешь.

– Так то ведь я. И не водку – пивко. А?

– Не хочу я пить. Некогда мне. О! У тебя же чай есть?

– Есть, – неуверенно согласился Вывих.

Сергей развернул его за плечи и стал толкать к двери:

– Неси мне чай. Черный. Байховый.

– У меня зеленый, – скользил тапочками по линолеуму Вывих.

– Похер. Только через час неси, ладно? Или через полтора. Мне контрольные надо проверить.

Он вытолкал Вывиха, захлопнул дверь и вернулся на кухню к сорока двум непроверенным контрольным. В движенье мельник жизнь ведет, в движенье! На столе, поверх тетрадей, лежала бандероль. Сергей взял ее в руки. Для телефонного чехла тяжеловато. Для лазерной указки крупновато. Значит, универсальный пульт. Желтая наклейка извещала, что в бандероли содержится «могучий сморщивателъ личных помятостей вечное питание 7-в-1». Точно – пульт. Сергей надорвал защитную полоску, когда вновь зазвонили в дверь.

– Вывих, иди в жопу! – заорал Сергей. – Я же просил через два часа!

Он сунул пульт в карман и пошел открывать. За дверью стояла девушка с пышными волосами, цвет которых Вывих моментально определил бы как «ультрамарин». Девушка смотрела на Сергея с такой тоской, любовью и призывом, что ему даже стало страшно – никто и никогда так на него не смотрел.

– Никандр! Слава Урфу, я найтить тебя! – крикнула она и прижалась к Сергею всем телом.

От нее пахло духами. Она дрожала от нетерпения. Или от близящегося припадка. Сергей стоял, нелепо разведя руки в стороны. Совершенное идиотство. Открылась супротивная дверь, и сквозь муар ультрамариновых волос Сергей увидел Евдокию Львовну – архибабку клана подъездных бабок. Надо срочно что-то делать, иначе завтра деканат будет в курсе, что преподаватель из тридцать шестой средь бела дня водит к себе блядей.

– Ольга Петровна, как я рад! – фальшиво сказал Сергей, втащил девушку через порог и притворил дверь.

– Никандр, ты меня не узнай? – девушка отстранилась и тревожно заглянула Сергею в глаза.

– Какой я вам Никандр? Я вообще Сергей.

Лицо ее исказилось гримасой ярости:

– Проклятый Адьюнц! Он нам всё отвечай! Стирай помятость Никандру, вонючее и животное!

Лицо ее и голос искрили такими неподдельными чувствами, что Сергей понял – это актриса. А с актрисами на их тихом факультете якшался один-единственный человек, трижды восстанавливавшийся на третьем курсе фрик и обалдуй Юрик Пальмер. Сергей не мог забыть, как прошлым летом в четыре утра удил рыбу с лодки, а Пальмер, заваливший накануне зачет, выплыл из зарослей рогоза. Он был вдет в желтый круг с жирафьей головой.

«Пальмер, на кой черт вам математика? Идите в клоуны!» – сказал ему тогда Сергей. А Пальмер молчал – держал во рту зачетную книжку и шариковую ручку.

Сергей аккуратно высвободился из объятий.

– Девушка, как вас зовут?

– Аталайна, – печально ответила она. Сергей увидел, что она одета в нелепый комбинезон из растрепанных пестрых перьев.

– Значит так. Передайте Пальмеру, что без конспектов я его на экзамен не допущу. А еще переда…

– Ты получай мой посыл? – спросила Аталайна.

– Послушайте…

– Посыл! Посыл! – схватила она его за плечи и стала трясти. – Сморщиватель помятостей! Посыл!

Из его кармана вывалилась бандероль. Аталайна взвизгнула, оттолкнула Сергея так, что он улетел в коридорный шкаф, схватила бандероль, разодрала в клочья пленку, вылущила серебристый пульт.

– Эй, ты чего творишь? – возмутился Сергей, выбравшись из шкафа.

Он попытался вырвать пульт из стремительных рук. Аталайна прижалась к Сергею бедром, обняла, а потом пол ушел из-под ног. Сергея впечатало спиной в линолеум, прям как в пятом классе, когда он ненадолго увлекся дзюдо. Девушка оседлала поверженного преподавателя математики. Лицо у нее сделалось отчаянное. Даже для Пальмера это было чересчур.

– Пять нажиманий! Пять! И Никандр всё помнёт!

– Слезь с меня моментально! – заорал Сергей, но Аталайна крепко прижала его руки коленями к полу.

Она разорвала комбинезон на груди и вытянула цепочку, на которой болтались два светящихся синих кубика. Сергей с ужасом заметил – ткань комбинезона вспучилась в месте разрыва, края потянулись друг к другу и срослись. Аталайна сунула кубики их ему под нос:

– Узри! Тут морщинки твоей жизни.

– Кто ты такая?!

– Ты не отсюда родом, Никандр! Ты жил, ты был, ты морщил мозг, помял его жизнью!

– Помо…!

Аталайна зажала Сергею рот ладонью, откинула крышечку на пульте, ловко вдавила в него светящийся кубик.

– Адьюнц тебя уловил! Стирай тебе… помятость? Забывай слово на букву «п». Морщины с мозга стирай, тебя сюда запихай! Тишь! Я всё верну!

Аталайна нажала несколько кнопок.

– Можно было кубик глотай. Но тогда долго дней будет проминай – один, два, семь, много! А сморщиватель – чик, и ты сызнова Никандр!

Сергей замычал, борясь со стыдным желанием укусить ее за руку – мама учила, что девочек кусать нельзя. Аталайна нажала кнопку на пульте:

– Раз!

Сергей перестал извиваться и замер. Его мозг окатило волной игольчатого холода. Всё вокруг сделалось из папиросной бумаги – тронь, и порвется. Аталайна нажала кнопку:

– Два!

Всесветлый Урф, как тут тесно и пыльно. Сергей почувствовал себя так, словно давным-давно его нарядили клоуном, налепили уродливый нос, бордовые уши, рыжий парик. Теперь он почувствовал себя в силах сбросить эту гнусную бутафорию. Еще чуть-чуть, и он станет собой. Аталайна отняла руку от его рта. Сергей улыбнулся ей, пока робко, но уже узнавая. Аталайна собралась нажать кнопку в третий раз, но тут входная дверь распахнулась. Девушка резко повернулась и крикнула:

– Адьюнц!

Ее рука скользнула к карману комбинезона, но раздался льдистый звон, и девушка упала на Сергея, судорожно обняв его руками. Сергей лежал и смотрел в потолок, не в силах пошевелиться. Адьюнц подошел, хрустнув коленями, сел на корточки. От него пахло пивом, луком и котлетами.

– Предотвращено преступление шестого уровня, – сказал Вывих.

Он поднял сморщиватель, откинул крышечку, извлек потускневший кубик.

– О, да тут и контрабанда.

Он стащил Аталайну с Сергея, перевернул ее на спину.

– Знакомая мордашка. Узнал ее, Никандр? Нет еще? Я едва успел.

Сергей лихорадочно пытался пошевелить хоть пальцем, но напрасно. Вывих заглянул ему в глаза, печально улыбнулся:

– Мне тебя жаль. Правда. Но придется отсидеть до конца – до две тысячи пятидесятого.

Сергей с ненавистью смотрел на Вывиха. Вонючее и животное!

– Ну-ну… Сейчас спущусь к себе и всё сотру с главного пульта – сразу станет легче.

Вывих поднялся, ухватил Аталайну за ногу и потащил ее к выходу. Сергей совладал с левой рукой и коснулся ее волос.

Сергей осознал, что чайник свистит, когда тот наполовину выкипел. Он оторвался от тетрадей и выключил газ. Разогнул спину и помассировал шею. Почему-то болел правый бок. Потому что спортом надо заниматься. Всё, последняя контрольная проверена. Пальмер на поправку пошел, глядишь, прорвется на четвертый курс.

– Тук-тук! – сказал от порога Вывих. – Серый, ты чего дверь не запираешь?

– Вывих, заходи! Чай принес?

Вывих зашел на кухню. В левой руке он держал пачку чая, в правой – холст на подрамнике.

– Ты чего, опять мне картину продашь? – ужаснулся Сергей. – Две уже в зале висят, оранжевая и зеленая.

– «Абрикосовая Валькирия № 37» и «Лаймовая Гудрун № 24», – серьезно поправил его Вывих. – Нет, я тебе ее в залог оставлю за восемьсот рублей. В пятницу заберу. Гля.

Он водрузил картину на стол.

– Как тебе? – пытливо глянув на Сергея, спросил Вывих.

С холста на Сергея пристально смотрела девушка с волосами цвета ультрамарин.

– Как-как… Да никак! Чего они у тебя все низкозадые такие, а?

– Дурак, – обиделся Вывих. – Ставь чайник, я тебе черного нашел.

– Не хочу я чая. У меня вобла есть. Астраханская, икряная. Давай, может, по пиву вдарим?

– Сей момент, – обрадовался Вывих. – Жди меня, и я вернусь!

Он ухватил картину и резво побежал за пивом.

Сергей сунул в рот сигарету, опустил руку в карман за спичками и вытащил оттуда светящийся синий кубик.

Елена Клещенко. Хулиганка

– Ты… Но ты…

Даже в сумраке видно, как побледнел. Прыгающие губы, круглые глаза – сам на себя не похож. Пальцы вцепились в край цветастой простыни.

– Да! Что ты так перепугался?! Ты же сам этого хотел! Попробуй только сказать, что нет!..

Трудно ли комнату превратить в тюрьму? Комнату, улицу, коридор, лекционный зал? Легко. Я теперь сама себе тюрьма. Подходишь к любому компу, кладешь палец на тач-энтер – и мерзкие багровые вспышки в глазах. «Личный вход закрыт до вынесения приговора».

Я имею право свободно перемещаться по территории компании «Арником» и квартала, где живут сотрудники. Со мной здороваются, называют по имени, сочувствуют – и убегают, как только им кажется, что я могу заговорить об этом… о том самом. И правильно: беседовать с обвиняемой обо всяких гадостях – дело судебного психолога, долговязой Ольги Леонидовны.

Майкл – тот просто отвернулся. Посмеяться бы, а я чуть не заплакала. Обиделся? Или думает, что я его сдала? Не дождется. Я все сделала сама.

– Я все сделала сама.

Ольга Леонидовна качает головой.

– Позвольте вам не поверить, Вероника. Я не подвергаю сомнению вашу квалификацию, но осуществить валом такого уровня… Потом – это уж, извините, по моей части, – женщины крайне редко развлекаются подобным образом, это мужская забава. Скорее даже мальчишеская.

– А я ненормальная женщина.

– Вика, ваша агрессия – напускная. Должна сказать, что вы напрасно покрываете того, кто дал вам информацию. Во-первых, следствие его все равно выявит, во-вторых, ему ничего серьезного не грозит. Его проступок – в сущности, мелочь.

Поняла. Его проступок – мелочь по сравнению с моим. Но я его не сдам.

– Хорошо, давайте сменим тему. Не говорите вслух. Могу я задать вам еще несколько вопросов? Скажем, относительно более ранних эпизодов вирт-общения в вашей жизни?

А что изменится, если я скажу «нет»? Но вы же серьезная женщина на казенном окладе – охота вам в десятый раз выспрашивать про Люка Скайуокера! Покажите мне девчонку, которая никогда не грузилась киногероем либо музыкантом! Романтические сказки, боевики, мелодрамы, все темпераменты и типажи, ляльке попроще – ровесники в тряпках от Дольче и Габбана, барышне с запросами – потрепанные жизнью мудрецы… Ну, был у меня Скайуокер. Почти год был. Мне уже семнадцать исполнилось, но мы с ним ничего нецензурного не делали. Только болтали и целовались. А во время экзаменов, когда вирты нам отключали, переписывались. Ну и что – это преступление? Скайуокера каждый день грузят миллионы соплячек!

– Вспомните, пожалуйста, как это было. Вы уже тогда выбирали реальное окружение?

А, вот вы к чему подводите. Что ж мне было выбирать – допотопную бутафорию «Звездных войн»? Ну да, некоторые малолетки любят облачаться в белый скафандр и достраивать сюжетные линии. А по-моему, полнейшей дурой надо быть, чтобы скакать с бластером наперевес по пластиковым джунглям и портить сказку тупыми репликами. Мы встречались у меня. Он учил меня поражать цель с закрытыми глазами. Была у него в тогдашней майкрософтовской версии эта опция, не знаю, как сейчас. Мне даже казалось, что я вот-вот научусь. Кто смеется, тот дурак. – А я его учила работать с экраном и тачем. Все эти сценаристы и декораторы столько пыжились изобразить будущее, а элементарных вещей не придумали! Про шлем-сетку я ему не рассказывала. Язык не поворачивался.

– То есть вы испытывали чувство дискомфорта, неловкости, когда занимались вирт-общением?

– Да нет! – от обиды я заорала вслух. – Почему сразу неловкости?! Просто, ну… это исказило бы… впечатление…

Ольга Леонидовна со значением покивала. Щеки у меня горели. Нарочно она, что ли?! Вправду не понимает или притворяется? Если говорить вирту, что он результат тонкого воздействия электродов на зрительные, слуховые и прочие участки коры твоего мозга, – на кой тогда вообще этим заниматься? Грузить компьютерную копию героя, настраивать ее под себя и потом разъяснять ему, что он не герой никакой, а вирт, кукла… Не знаю. Я, конечно, не судебный психолог, но вот это, по-моему, и есть извращение.

– Вы не отключайтесь, Вика. Мне очень интересно, что вы думаете. Если я правильно поняла, вы уже в юности стремились выстроить виртуальную среду в соответствии с логикой реальности. Давайте посмотрим, к чему это привело. Вы заботились о том, чтобы персонажи ваших игр ощущали себя частью реальности. Вы создавали для них эту реальность. Я посмотрела в вашей медицинской карте некоторые выборочно сохраненные сценарии, они необычны и очень изобретательны. В прежние времена вы могли бы стать каким-нибудь сочинителем или версификатором.

А не пошла бы ты, тетка!.. Нет, не включу адаптер, и не проси. По крайней мере, пока не перестану думать в таких выражениях. Какое они право имели, гады?!.. Ах да, я же правонарушительница. Злостная хулиганка.

– Знаете, Вика, ведь ничего бы не случилось, если бы вы хоть малую толику той заботы, с которой опекали ваших виртов, перенесли на живого человека. Вашего коллегу, вашего наставника. Неужели вы не думали, какую травму наносите?.. Ах вот как. Ну, я вижу, вы еще не готовы к диалогу. Если вы не против, продолжим позже.

Я все-таки включила адаптер. И судебного психолога, значит, можно пронять, если правильно подбирать в уме слова.

А насчет моей квалификации вы заблуждаетесь. Если вы прочли у меня в запароленной зоне хоть что-то, кроме мантры «я-все-сделала-сама», то я английская королева. Ждите теперь, пока ваше следствие выявит Майкла!

Наша с Майклом совместимость еще в школе не бывала ниже семидесяти. А когда мы оба попали в «Арником», стала еще выше. Никакой мистики – если двое работают в одной и той же компании, все тест-программы добавляют им очки. Считается, что сексуальные связи укрепляют сотрудничество, и наоборот.

Майкл никогда не скрывал, что грузится мной. В реале ни с кем не встречался, хотя это и мешало карьере: ограничивать сексуальную жизнь виртом – инфантилизм и скрытая неуверенность, о руководящей должности мечтать не приходится. Он меня уговаривал и так, и эдак, на последний день рождения сам принес компакт со своей собственноручно записанной версией, говорил, что там уйма опций, все мои мыслимые и немыслимые желания. Я не проверяла. Какие опции не включи, все равно: Майкл – это Майкл. Мало ли с кем у меня семьдесят процентов!

Месяц назад он заявился ко мне в видеочат с бутылкой водки. Попросил привата и, хохоча как больной, еле выговорил: «Знаешь, кто еще тобой грузится?! Садись, Вичка, а то упадешь!»

Это полный бред – но я сразу подумала, что Майкл сейчас назовет его имя.

Каким путем Майкл его засек, как взломал и раскодировал приватную зону, понятия не имею. Для бешеной собаки, по его собственным словам, тысяча километров не крюк. У меня руки похолодели, горло сжала судорога, но я сразу, через хи-хи-ха-ха, стала выспрашивать детали. Спросят, когда и как я замыслила свое циничное хулиганство, – честно отвечу: не помню. Само замыслилось.

Наш начальник, у которого мы оба готовимся к магистерскому званию, действительному во всех отделениях «Арникома». Алекс, или, ежели за глаза, – Санечка. Старше меня на десять лет. Совсем не Люк Скайуокер и даже не старый Ди Каприо. Худощавый, на висках залысины. Физиономия лукавая, глаза грустные. С ним у меня всего двадцать процентов, даже с учетом сотрудничества в фирме. Вот и выходит, что мотивация моего аморального поведения нулевая. Ничего, кроме цинизма и антиобщественных наклонностей.

Он здравомыслящий гражданин. В реале держался строго официально, может, тоже тестировался на совместимость со мной. Однако это не мешало ему грузить меня по ночам и в выходные. Не в смысле загружать работой.

Не знала, что можно быть такой счастливой и в то же время так злиться! Майкл отхлебывал из горла и выкладывал все новые подробности. Кое-что привирал, как я потом выяснила. Но в главном не наврал: Санечка мне прописал максимальный уровень неопределенности. Наверно, тоже не любит приказывать виртам и хочет, чтобы все было как в реале. Вот только… Ну ладно. Короче: вирт-Вика в пределах действующего законодательства могла вытворять что угодно.

Например, появиться незваной (то есть как бы из фонового режима, а не после команды). И войти через балконную дверь, и пресечь вопрос поцелуем. Где он живет, я узнала еще раньше: в четвертом корпусе, на последнем этаже. Взломать чердачный замок мне с моим наладонником как два байта переслать – тлетворное влияние Майкла и его братьев по разуму, что умею, то умею. И спускаться по веревке тоже умею, это еще Люк научил. Специально для тех, кто сомневается: навыки с героями ЗВ грузят реальные. Не знаю, правда, как насчет боя с закрытыми глазами…

Он бы ничего не заподозрил. Он был в шлем-сетке, и она была включена. Сначала, правда, удивился, дернулся проверить – идет ли загрузка вирт-Вики и когда, дескать, он ее запустил… Но я не позволила.

Кто мог знать! Это была ночь на 17 июля. Всякое вероятное событие когда-нибудь случается, даже если вероятность так низка, как уверял потом господин мэр. Обесточили весь квартал, происходило черт знает что – люди сидели в лифтах, ничего нельзя было ни продать, ни купить, ни выйти в чат… Но наряду со всеми этими общественно вредными событиями произошло одно общественно полезное. Изобличение злостного, этически неприемлемого хулиганства – покушения на личное пространство человека.

Погас угловой светильник. Схлопнулись оба экрана, исчезли световые индикаторы. И зеленый светлячок у него над ухом тоже погас. А я осталась. Его кожа, глаза, обоняние продолжали принимать сигналы, которые не могли идти с электродов.

Он шарахнулся от меня, ударясь локтем о стену. Как-то по-бабьи натянул простыню до подбородка – можно подумать, у него еще было чего стесняться! Нет, он-то считал, что я вирт, и вдруг оказался голым перед реальной женщиной. И все, что было перед этим, было в реале. Есть от чего свихнуться?

– Ты… Но ты…

– Да! Что ты так перепугался?!..

Это было прекрасно – орать на него. А потом силой отводить его руки от лица, целовать в зажмуренные глаза… пока не вспыхнул свет и в комнату не вбежали спасатели. По его пульсу и адреналину подумали, что здесь будет как минимум инфаркт.

Больше ничего прекрасного не ожидается. Из компании меня уволили, черная метка в медицинской карте обеспечена, на штраф придется работать пару ближайших лет. Если будет ребенок, мне его не оставят. Как реагируют мама с папой, не знаю и знать не хочу. Хорошо, что письма пока отсекают.

Я только про одно сейчас думаю. Ведь он обрадовался, что я не исчезла. В смысле, первые четыре секунды, пока до него не дошло: вздохнул, улыбнулся и обнял меня за плечи. Может, он… Нет, об этом не надо. Но, может, он хотя бы не станет взыскивать компенсацию за моральный ущерб?

6. Кузница двергов

Карлики-дверги, жители подземной страны, – великие мастера, кузнецы и маги. Это они сделали путы для чудовищного волка Фенрира из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны – с тех пор нет у женщин бород, а кошки ходят бесшумно. Они же выковали и молот Мьёллнир для Тора, и золотое кольцо Драупнир, и много других волшебных вещей.

Денис Тихий. Маяк острова Фрамталяс

Дневник Корнелиса: 5 дракабря

Тетушка Барбацуца велела мне завести дневник для порядка мыслей. Я записываю в «Журнал Татиса», «Журнал регламентных работ» и «Журнал учета снов», теперь буду еще сюда. Дневник тетушке Барбацуце можно не показывать, он только для меня. Еще сюда можно записывать умные мысли из книг.

Меня зовут Корнелис. Я – помощник Морица, который смотритель маяка на острове Фрамталяс. Мне десять лет. Живу здесь столько, сколько себя помню, с двух лет. Сейчас опишу это место.

Вообразите себе правильный пятиугольник. В каждой вершине находится башня: Маячная, Жилая, Библиотека, Железная, которую я зову «Железякой» и Обсерваторная. Стороны пятиугольника образованы толстыми кирпичными стенами, по которым я раньше бегал между башнями, пока Мориц не нажаловался тетушкам, что я себе шею сломаю. Стены шириной в два кирпича, а высота у них такая, что если бы я упал, то и правда сломал бы шею. Весь этот пятиугольник называется Маяком.

Во внутреннем дворе Маяка у меня коровник, сад и глубокий колодец, куда утром заползают коровы – Рыжка и Белка. Если посмотреть вглубь, то можно увидеть, как они там пасутся. Рыжка любит забраться поглубже, на самое дно, а Белка объедает водоросли по стенам – трусит глубины. Лет восемь назад, когда я был еще малыш, мне вздумалось уцепился за хвост Рыжки, чтобы посмотреть – как оно там, на дне. Мориц говорит, что поймал меня за ногу в самый последний момент, когда Рыжка уже потащила меня в воду.

Остров Фрамталяс маленький и совсем неинтересный, я весь его облазил. Пять лет назад, забавы ради, я выходил из Маяка спиной вперед и осторожно пятился, чтобы не упасть. Маяк быстро исчезал за крутым горизонтом. Пройдя через полюс, я где-то за полчаса хода упирался спиной в стену между Обсерваторной и Маячной башнями.

С полюса Маяк, понятно, не виден, там я оставаться не люблю. Там только из земли торчат вверх, к Татису, ржавые цепи, на которые крепятся швартовые бочки. Через полчаса мне кажется, что весь Фрамталяс пуст, а Маяк, Мориц, коровы и тетушки мне приснились. Единственное, почему я хожу на полюс – всякие штучки, которые выбрасывает сюда океан после штормов. Этих штучек у меня целый шкаф.

Океан Татис окружает остров во все стороны. Он похож на акварельную краску, когда ей капают в воду, и получается такой цветной дым. Над Фрамталясом с милю небо, а потом уж океан. Он бесконечный. Из Обсерватории в ясный Татис виден соседний остров Гальтур, для этого надо направить телескоп прямо в зенит. В третьем зенитном квадранте хорошо видны черные глыбы – это Паучьи рифы. Маяк острова Фрамталяс помогает кораблям благополучно их обойти. Мориц рассказывал: до того, как тетушки построили Маяк, корабли тут ходили только на свой риск, и многие в Паучьих рифах погибли.

Умная мысль: «С тех пор, как змея вернула Маленького Принца назад, он никогда не путешествовал, потому что нет ничего милее дома». А. Экзюпери

Татис был неспокоен с утра. В обед телеграфная машина отстучала штормовое предупреждение с Гальтура, а к ужину океан помутнел, забурлил кипятком, и окончательно стало ясно: шторм. Ровное, ласковое свечение океана стало грозным, будто на глаза Корнелиса надели очки с красными стеклами. Мир померк. Деревья в саду стали пепельными, зато всё, что было окрашено в красный цвет, набрякло тревожной силой: полосы на Маячной башне, перила лестницы Эшера и пожарный щит с баграми и коническими ведрами. Татис продергивало сеточками далеких молний. Шумно плеснула вода в Колодце – трусоватая Белка, помыкивая, заспешила в коровник. Едва не слетая с петель, забился флюгер на Жилой.

Сердце Корнелиса колотилось предчувствием бури. Мориц тяжело вышел из Железяки, направляясь в Маячную. Над его головой и плечами мельтешили огоньки Святого Эльма – воздух буквально искрился гальваникой.

– Где Рыжка? – спросил Мориц.

– Пасется. Что? Заводим маяк? Сильный шторм? – подпрыгивая от нетерпения крикнул Корнелис.

– Рыжку в стойло. Сильная гроза будет.

– А маяк?

Мориц внимательно посмотрел вверх, в бушующий Татис, и опустил взгляд на Корнелиса.

– Заводим маяк сейчас. Рыжку в стойло потом, но сразу потом.

– Принято! – радостно крикнул Корнелис и бросился в Маячную башню.

Он мигом взлетел по винтовой лестнице до двери с надписью: «Гальваническая». Руки легли на ухватистые рычаги – Корнелис даже залюбовался, какие они ловкие, он только успевает подумать, что тумблер «ТЕПЛОРОД» надо перебросить в положение «ВКЛ», кнопку «СЕТЬ» надо отжать, четные рычаги поднять, нечетные опустить, а руки, не дожидаясь мысли, резво делают свое дело.

– Гальваническая готова! – крикнул Корнелис в медный раструб переговорной трубки.

– Запускаю генератор люмистона, – отозвался Мориц.

Как всем известно, маяки океана Татис работают с помощью люмистона – ни один гальванический прожектор не способен дать достаточную мощность луча. Где-то в недрах маячной башни загудел огромный маховик генератора люмистона, затрещал, набирая обороты. Гул, начавшийся в пятой октаве, быстро съехал в субконтроктаву и без остановки провалился ниже, так что перестал быть слышен ушами, но воспринимался всем телом.

Корнелиса захватило знакомое чувство надвигающейся беды. Он прикусил губу и вцепился повлажневшими ладонями в мощный рычаг с эбонитовой рукояткой. Катастрофа повисла над головой, мертвым айсбергом из черного льда. Катастрофа подкралась снизу, размываемой водой карстовой пещерой. Катастрофа оказалась внутри, спятившими клетками, торопливо штампующими кристаллики вирусов. Тьма сгустилась у Корнелиса перед глазами, лишь бледно светились в этом мороке тонкие руки, лежащие на рычаге. Мориц объяснял Корнелису эти чувства влиянием на организм особо низкого звука. Он научил, как с этим бороться. Надо просто-напросто представить перед глазами белое кольцо, которое нужно постараться мысленно разорвать. В тот момент, когда весь мир замер на краю перед падением в бездну, кольцо упруго разомкнулось, обратившись в сияющую линию, и стало легко.

– Есть искра, – спокойно сказал Мориц, и Корнелис плавно опустил рычаг.

Белый, сильный и радостный луч люмистонного прожектора ударил в кипящую муть Татиса, и капитаны всех кораблей на траверзе острова Фрамталяс возблагодарили своих богов.

– Рыжку в стойло, – сказал из динамика Мориц. Голос его, искаженный реверберацией, звучал так, словно с Корнелисом вдруг заговорила медная кастрюля, в которой он варил суп.

Корнелис хихикнул и отправился за Рыжкой. В этот момент в шпиль Библиотечной башни ударила чудовищная молния.

Дневник Корнелиса: 6 дракабря

Ночка была ничего себе. Молния попала в Библиотечную башню, расплавила громоотвод и ушла в землю. Внутри обрушилась кирпичная колонна, а в куполе теперь здоровенная дырища. Пожара не случилось, это хорошо, зато наверху будто кит порезвился. Мориц сказал, что такой сильной грозы не было лет тридцать. В прошлую грозу молния сломала дуб в саду. Оказывается, тот здоровенный пень, на котором у нас стол для чаепитий, это был дуб.

Белка ни в какую не хотела утром вылезать из коровника, пришлось сбегать на кухню за солью и сыпануть ей на хвост. Зато про Рыжку мы из-за молнии забыли, и она спряталась в колодце. Ночью, когда все легли спать, она забралась в огород и слизала всю землянику с грядок, не видать нам варенья.

Мориц пошел разбирать завал в Библиотечную, а меня не пустил – боится, что купол обрушится. Пойду завтрак готовить, потом на полюс схожу – Татис после шторма точно какую-нибудь штучку выбросил.

Рыжка вытянула любопытные рожки и посмотрела на Корнелиса, который вошел в коровник, что-то держа за спиной. Мальчик открыл воротца, поставил на дощатый пол кастрюльку. Рыжка сунула подрагивающий хоботок в эту кастрюльку и принюхалась: неужели земляника? Корнелис быстро вытащил из-за спины длинный нож. Рыжка возмущенно заверещала, втянула себя в раковину и мигом захлопнула крышечку. Корнелис постучал по раковине кулаком – без ответа. Стукнул еще раз и достал из кармана пригоршню крупной соли.

Рыжка мигом приоткрыла крышку и вывалила из-под нее складчатую мясистую подошву. Корнелис нащупал складку помягче, осторожно срезал кусок фунта на два и бросил в кастрюльку. Рана мгновенно выделяла липкую сукровицу, стягивавшую края разреза – обрезать с коров мясо полагалось раз в три дня, иначе они страшно разрастались и страдали. Рыжка сварливо фыркнула и спряталась. Он прошел в угол загона – ответственная Белка отложила там яйца. Корнелис осмотрелся в поисках Рыжкиной кладки – вредная корова в который раз прилепила яйца на потолке.

На кухне Корнелис включил гальваническую плиту, поставил на нее чайник и сковороду. Пока вода закипала, мальчик поджарил тонкие ломти говядины, нарезал в сковороду сладкого лука, капусты и разбил пяток яиц. Остатки мяса он убрал в один из трех холодильников, стоящих в углу. Из другого холодильника достал кувшин простокваши и тарелку с нарезанной плюквой. Он залил пурпурные колечки простоквашей, всыпал ложку сахара, капнул зеленого соуса из бутылки и хорошенько перемешал. Когда чайник засвистел, Корнелис заварил чай и уселся завтракать.

На стене кухни висел красный телефон, который вдруг зазвонил. Корнелис бросился к телефону и схватил трубку:

– Старший помощник смотрителя маяка острова Фрамталяс у телефона! – крикнул он в трубку.

Трубка забулькала помехами, раздался какой-то далекий и призрачный голос, певший на незнакомом языке: «Ремэ-буль-Вэ-буль-буль-Янг! Ю шай-буль-буль-Сан!» а потом связь оборвалась. Корнелис вернулся за стол и взялся за вилку, когда телефон снова зазвонил.

– Старший помо… – начал было Корнелис, но его перебил голос тетушки Парандоллы.

– Корнелис, мальчик, что у вас стряслось? Мориц прислал телеграмму про молнию, а ничего толком не объяснил. Ох уж этот Мориц! Всё серьезно? Есть трещины в контрфорсе?

– Мориц разбирается, тетушка Парандо…

– Мальчик, ты не пострадал? – заговорил телефон голосом тетушки Барбацуцы.

– Со мной всё хоро…

– Ты хрипишь? Тьма небесная, он же хрипит! И булькает!

– Это всё телефон, а я в поря… – но договорить ему опять не дали.

На той стороне тетушки ругались и рвали друг у друга трубку, слышались отдельные выкрики: «Молния!», «Телескоп!», «Инфлюэнца!», «Люмистон, а как быть слюмистоном?!» Наконец всё покрыл бас тетушки Такуццуны:

– Корнелис, мы будем на Фрамталясе послезавтра. Почтовым клипером! Приготовь нашу спальню.

– Есть! – отрапортовал Корнелис и в телефоне раздались гудки.

Татис закручивался туманными воронками, вздувался огромными пузырями, сбивался бирюзовыми складками. Но шторм уже прошел, даль очищалась, далеко-далеко, почти на грани видимости проплывало от зенита к надиру стадо кракенов. Корнелис прыгал по тропинке, вьющейся между массивными валунами, в сторону полюса. Среди зарослей колючки тут и там виднелись темно-зеленые листья, которых Корнелис еще не видел. На обратном пути непременно надо выкопать новый цветок для гербария. Океан иногда приносил на Фрамталяс необычные растения с других островов, которых без счета. Корнелис находил растение по «Книге трав» Борхеса, а потом они с Морицем следили за новичком и, если он на что-нибудь годился, оставляли. Сразу и без размышлений уничтожались только побеги баобабов. Так на острове появились подсолнечник, редис, капуста, лук и развесистый куст ароматной плюквы.

Глубоко под гравием и землей полюса лежали мертвые якоря, от которых вверх тянулись пять толстых цепей. Высоко-высоко в Татисе были видны огромные железные бочки, к которым швартовались корабли, навещавшие Фрамталяс. Корнелис как-то спросил Морица: чем наполнены эти бочки? Мориц ответил, что бочки наполнены чистейшим ничем. Между ржавыми цепями были разбросаны истлевающие на воздухе медузы, переплетенные ленты сиреневого макроцистиса, трупики летучих рыб и какие-то драные лохмотья-то ли ловчие сети рифовых пауков, то ли останки неведомых океанических тварей. Сердце Корнелиса застучало: он увидел среди серой гальки что-то, блестящее в свете Татиса. Он подбежал поближе и сел на корточки, чтобы разглядеть свою находку. Монета! Даже без своего «Справочника по нумизматике» Корнелис ее узнал – двенадцатиугольный, с квадратной дырочкой в центре дублон острова Лунолаляпсус. Этот остров лежал в шести тысячах миль на второй квадрант надира от Фрамталяса. Целое богатство!

Недалеко от первого дублона нашелся второй, а из кучи макроцистиса высовывалась стальная цепочка с толстым кольцом. Корнелис набросился на эту кучу, разбрасывая пахучие влажные листья. Ему мерещилось, что еще чуть-чуть, и его взгляду откроется пиратский сундук. Наконец, не в силах терпеть, он изо всех сил дернул за цепочку и вытащил из листьев странный решетчатый ящик, затянутый тканым чехлом. Хорошенько рассмотрев находку, Коренлис сообразил, что это небольшая клетка. Мальчик расшнуровал и снял чехол. Пол клетки был застелен газетами. Вжавшись в дальний угол, там лежал рыжий зверек. Его шерсть слиплась от засохшей крови, он быстро и прерывисто дышал. Корнелис смотрел на него как громом пораженный и не мог сообразить, что же делать? Зверек приподнял голову, открыл левый глаз и тихо тявкнул.

Мальчик, обняв клетку, не помня как, добежал до Маяка и влетел в мастерскую – услышал, как Мориц раздувает там горн.

– Мориц! Помоги! – крикнул он.

Мориц отошел от горна, где наливалась огнем какая-то железка, принял из рук мальчика клетку и поставил ее на широкий рабочий стол.

– Я нашел его на полюсе. Мориц, что с ним?!

Мориц отворил дверцу клетки, но Корнелис оттолкнул его руку и сам достал зверька. У него была рыжая с золотистой подпушкой шерсть. Он был горячий, как вынутый из печки. Он весь умещался в ладонях Корнелиса, только длинный хвост свисал наружу. Маленькое сердце колотилось, и Корнелис понимал, что это биение сошедшей с ума шестеренки, стук зубчиков, потерявших способность к сообразному вращению, звук, означающий приближение катастрофы.

– Ты можешь его починить?

– Он живой, – ответил Мориц. – Как ты. Я не умею чинить живых.

Он вернулся к своему горну. Корнелис посмотрел, как ладно движутся его могучие руки. Однажды тетушка Парандолла усадила Морица на этот самый стол и с помощью хитрого ключа открыла верхнюю часть его керамического черепа. В голове Морица крутились тончайшие шестерни, продергивались цепочки и стягивались спиральные пружинки. Тетушка Парандолла курила черную папиросу и ловко оперировала длинным пинцетом, поправляя слетевший где-то в глубине молоточек.

– А тетушка Парандолла может починить?

– Нет, – ответил Мориц, не поворачивая головы.

– А кто сможет?

– Спроси тетушку Барбацуцу.

Корнелис аккуратно положил зверька на стол. Он набрал тепловатой воды из мятого бака в углу, оторвал ленту бинта из аптечки и осторожно стер влажным бинтом кровь с шерстки. «Живых чинят живые», – прошептал мальчик. Он вдруг понял: его руки вновь зажили своей жизнью, главное не мешать им. Он притащил аптечку, высыпал ее содержимое на стол и спустил руки с поводка.

Рана на боку намокала кровью. Его руки маникюрными ножницами остригли шерсть и сломали над раной ампулу с красными кристаллами «Кровостопа». Его руки прижали к ране ком бинта и сделали перевязку. Его руки ощупали маленькое тельце в поисках переломов и обнаружили на животе кожистую складку. Корнелис испугался, что это рана, но руки поняли, что это сумка, как у коалы. Его руки поднесли к мордочке зверька чистый бинт, смоченный водой, – он сморщил нос и вяло ухватил бинт зубами. Руки набрали пипетку воды и сунули под нос зверьку – тот моментально высосал ее, и следующую, и еще две.

Мальчик почувствовал, что спина у него совершенно промокла от пота. Он отошел от стола и сел на скамейку.

Яркий полуденный свет падал из окон, образуя в воздухе Железяки косые пыльные колонны. Мориц осмотрел клетку и достал из нее бумагу, которой было устлано дно.

– Это корабельный листок с «Адмирала Сида Баррета», – сказал Мориц. – Круизное судно. Порт приписки…

– Лунолаляпсус, – задумчиво сказал Корнелис. Он вспомнил, что недавно видел «Адмирала» в телескоп – семипалубный лайнер, сияющий огнями и серебром парусного снаряжения. То, что зверек с Луноляпсуса, показалось Корнелису странным.

– Верно.

– Буду звать его Сидба.

– Как хочешь.

– Живые чинят живых.

– Верно.

Дневник Корнелиса: 7 дракабря

Утро: Нашел Сидбу в «Книге существ». Он рыжий сумчатый лемур, «Lemuriformes rubra». Обитает на теплых островах, питается фруктами, листьями и насекомыми. Ведет ночной образ жизни, днем спит. Легко приручается. В «Книге» разное про строение внутреннего уха и про суставы на пальцах, только ничего нет о том, как его лечить. Я давал ему плюкву, редис и капусту, но он ничего не съел, только пил воду. Поменял ему подстилку и накрыл клетку наволочкой, чтобы спал. Мориц занят Библиотекой, так что сегодня уроки будут во сне, а днем всякие дела. После этих сонных уроков голова болит. И еще уборка тетушкиной комнаты на мне – до обеда выбивал подушки, пылищи в них, конечно. Еще мне приснился сон, надо записать в «Журнал учета снов», только лень.

Обед: В саду появилось то растение, которое я видел по дороге на полюс. У него квадратный стебель и волосатые листья. Если лист растереть в пальцах, он пахнет леденцами, тетушки Парандоллы. Оно называется «Mentha arvensis», или мята. Его заваривают в чай, я попробовал – и правда, вкусно. Сидба ничего не ест, только пьет и ссытся в подстилку.

Умная мысль: попробуй покормить Сидбу ночью, если он ночной.

Вечер: Мориц целый час не мог запустить генератор люмистона. Гудит-гудит, а не запускается, искры нет. Пока получилось, с меня семь потов сошло. Сломался он, что ли? Без маяка мимо Паучьих рифов лучше и не ходить. Мориц про генератор не отвечает, но ходит мрачный. Велел мне сегодня лечь спать пораньше – это плохо. А машинку для уроков не велел включать – это хорошо. Я раз ночью проснулся, а она мне шепчет чего-то непонятное, очень странно стало. Поменял Сидбе повязку – рана не хуже, вроде. Нос у него сухой, но жара нет.

Дневник Корнелиса: 8 дракабря

Утро: Ночью Сидба съел кусочек плюквы, я было порадовался, а его стошнило. Только воду лакает хоть сам, не из пипетки. Я заметил, что он не шевелит задними лапами, мне это совсем не нравится. И всё время спит. Рыжка опять напроказничала. Ночью сломала загородку, уползла в огород и хотела съесть редис, но я вокруг него заранее солевую дорожку насыпал. Мориц поздравил меня с днем рождения, а я с Сидбой совсем про него забыл. Так вот чего тетушки к нам собрались, а сами: насморк, библиотека, а они вон чего!

Обед: Тетушки приехали! Клипер «Врум» прошел над полюсом Фрамталяса без остановки, а они спустились на баркасе «Трилитак». Баркасам имена не положены, но у этого есть. «Трилитак» пришвартовался к малому причалу, что перед воротами Маяка.

Журнал учета снов: Сон № 301

Поле одуванчиков. Дул ветер и летали светлячки. Встретил мальчиков и не помню о чем с ними говорил.

* * *

Поле, заросшее мятой, васильками и одуванчиками. Ровный, сильный ветер, вздувает из травы живые искорки светлячков и одуванчиковые парашютики. Ночь, в вышине тлеет Татис. Сидба, живой и веселый, затяжными прыжками скачет по траве вперед, пытаясь ухватить зубами светляка. Прыг-прыг-прыг, и огладывается на Корнелиса, чего, мол, стоишь? Мальчик бежит вперед, за пушистым рыжим хвостом. Иногда удается особым образом пошевелить ступнями так, что тело отрывается от земли и летит вперед. Это совсем просто и здорово. Сидба возмущенно верещит и фыркает, стараясь обогнать Корнелиса, припускает вперед.

Трава кончается, они выходят на круглую проплешину, засыпанную черным гравием. В воздухе висят огромные панцири Рыжки, Белки и других коров, которых Корнелис откуда-то знает. С коров плохо среза́ли мясо – они вымахали больше дома и теперь висят в Татисе, прикованные к земле перелязгивающими цепями. На черной поляне стоят трое мальчиков. Они все одеты в одинаковые полосатые куртки, на головы накинуты капюшоны, так что не видно лиц.

Сидба режет круг около ног того, что стоит первым, сноровисто взбирается по его штанине. Мальчик берет его в руки, гладит.

– Он мой, – говорит Корнелис.

– Верно, – отвечает мальчик. – Можно погладить?

– Гладь, – пожимает плечами Корнелис.

– Они едут. Скоро приедут, – говорит второй мальчик.

– Кто едет? – спрашивает Корнелис.

– Они не станут чистить. Еще рано, – успокаивающе хлопает Корнелиса по плечу третий мальчик.

– А Сидба? – спрашивает первый мальчик. – Они могут струсить.

– Верно, – говорит третий мальчик. – Попробуй мяту. Зеленые конфетки, мята, что-то это значит.

– Глубоко и холодно, – говорит второй мальчик. – Спрячься!

– Заткнись, ссыкло! – грубо кричит первый мальчик. – Он не может спрятаться, а то не знаешь?

– Верно, – говорит второй мальчик и начинает хныкать. – Можно погладить?

– Гладь, – пожимает плечами первый мальчик.

– Запомни, – говорит третий мальчик. – Если взять текучее серебро и жирную глину, то можно…

– Он не сумеет, – печально говорит первый мальчик.

– Я же сумел, – отвечает третий мальчик.

– А стеклянные бутылки? Забыл? – спрашивает первый мальчик.

– Верно, – отвечает третий мальчик.

– Смотрите, что у Сидбы в сумке! – вдруг кричит второй мальчик.

Он держит в руках сияющий белым светом ключ. В этом свете Корнелису почти удалось разглядеть под капюшонами их лица.

* * *

Тетушки всегда привозили на Маяк суету и шум, вот и теперь. Даже не переодевшись, едва поздоровавшись и недослушав доклад Морица, они взялись за дела и всё поставили вверх дном. Тетушка Парандолла привезла какой-то мудреный аппарат и отправилась с Морицем искать трещины в стене Библиотечной башни. Тетушка Такуццуна гремела чем-то в Железяке. Капитан Колиц, рулевой «Трилитака», помогал ей, с грохотом двигая какие-то ящики.

Тетушка Барбацуца погладила Корнелиса по голове и сказала:

– А мы с тобой, мальчик, пойдем в твою комнату и поговорим.

Они поднимались по винтовой лестнице Жилой башни. Корнелис держал тетушку под локоть и думал, что вот сейчас она сюрпризом увидит Сидбу, а Мориц говорил, что она, возможно, умеет лечить рыжих лемуров, ведь лечила же она всякие болячки, хорошо, что тетушка Такуццуна не пошла с ним – она строже. Войдя в комнату, тетушка Барбацуца сморщила нос и сказала:

– Мальчик! Чем у тебя так пахнет?

– Это…

– Открой окно сейчас же! Проветривание и чистота!

Пока Корнелис кинулся открывать окно, тетушка Барбацуца быстро обежала комнату, сунула голову в платяной шкаф, забралась под кровать, откуда вытащила давно потерянный красный носок, переворошила ящик с игрушками и вдруг наткнулась на клетку. Она сорвала с клетки наволочку и вскрикнула:

– Ага! Вот он, источник вони! Но что это, мальчик? Где ты это взял?

– Это Сидба. Рыжий. Сумчатый лемур, – выдавил из себя Корнелис.

Тетушка Барбацуца двумя пальцами, за шкирку, вытащила Сидбу из клетки и разложила на письменном столе. Зверек открыл глаза и коротко тявкнул.

– Осторожно! – крикнул Корнелис, бросаясь к ней.

– Цыц! Тихо! – одернула его тетушка.

Она наклонилась к столу и дунула Сидбе в мордочку – он сразу же закрыл глаза. Тетушка содрала лайковые перчатки и провела двумя ладонями по рыжей шерсти от носа до хвоста, потом перевернула Сидбу на спину и помяла тонкими пальцами живот.

– Вот оно что, – задумчиво сказала тетушка Барбацуца, пристально посмотрев на Корнелиса. – А мы всё гадали, из-за чего… А этот механический болван не сообразил, конечно.

– Вы ему поможете, тетушка? Я без него…

– Ты нашел его на полюсе, мальчик? Так?

– Верно. Вы ему…

– Что-то с ним надо делать. А ведь это неплохая мысль, как я сразу не сообразила?

Тетушка аккуратно, совсем не так как вытаскивала, положила Сидбу в клетку и накрыла ее наволочкой. Она достала из ридикюля пузырек с пульверизатором и побрызгала себе на руки. Потом улыбнулась Корнелису и сказала:

– Я смотрю, ты сделал Сидбе перевязку? Молодец. Выше нос, мальчик, не грусти! Вечером я дам ему особенную пилюлю, и он непременно поправится!

Теплая волна плеснула у Корнелиса в сердце, да так, что увлажнились глаза. Он молча обнял тетушку и прижался головой к ее груди. Тетушка потрепала его по макушке:

– Всё-всё! Что за коровьи нежности? Неси свои тетради, посмотрим, как у мальчика дела с уроками! И не забудь «сонный» журнал!

Чай накрыли вечером в саду на большом столе. Пока тетушки переодевались в своей комнате, а Мориц и Колиц таскали из баркаса чемоданы, саквояжи и тюки, Корнелис заварил три вида чая – черный, красный, и зеленый. В каждый чайник Корнелис положил горсточку подсушенной мяты, почему-то ему показалось, что тетушкам это понравится.

Тетушки торжественно и чинно спустились в сад. Они привезли Корнелису угощения с острова Садчалан: засахаренные фрукты, муравьи в меду, глазированные цветы и пирожные с кремом. Всё это великолепие было упаковано в изящные коробочки с подписями: «Корнелису с Фрамталяса». Сами тетушки переоделись и стали похожи на свои воздушные пирожные – пышные кружевные юбки, шлейфы, чепчики, рюшечки и помпончики. Тетушка Такуццуна была во всем розовом. Тетушка Парандолла в фисташковом. Тетушка Барбацуца выбрала цвет кофейного мороженого. Все уселись за стол, и началось чаепитие.

Корнелису первым заговаривать не полагалось. Обычно его это мучило, но сейчас он был так счастлив, что совсем не тяготился. Капитан Колиц разлил черный чай, разговор у тетушек пошел о делах. Звенели фарфоровые чашки, клацали сахарные щипчики, Корнелис набил полный рот пирожными, Рыжка пялила из коровника глаза на длинных стебельках и призывно помыкивала.

– Сестричка, что с Библиотечной башней? – спросила тетушка Такуццуна, накладывая сахар.

– Ничего страшного, сестричка. Завтра утром начнем латать крышу. Сестричка, а как дела у нашего мальчика?

– Всё просто замечательно, сестричка Парандолла, – ответила тетушка Барбацуца и налила себе в чай сладких сливок.

– Говорят, ты завел себе дружка? – улыбнулась Корнелису тетушка Такуццуна.

– Сидба. Рыжий сумчатый лемур! – выпалил Корнелис. – Он славный!

– Где мы видели таких славных лемуров? – спросила тетушка Парандолла и ойкнула, будто ее лягнули под столом.

– Они обитают на теплых островах! – сказал Корнелис.

– Точно-точно! На теплых островах, – ответила тетушка Парандолла, – Колиц, наливай красный чай.

– Сестричка, а как у мальчика с успеваемостью? – спросила тетушка Такуццуна.

– Не скажу, что хоть сейчас его можно отправить в университет, но…

– А что нашему мальчику снится? – спросила тетушка Парандолла, пододвигая к себе сахарницу.

– Сегодня мне приснилось, что Сидба бегал со мной по полю.

– Какая прелесть! Ой, ну прекрати, сестричка!

– Еще мне снились какие-то мальчики. А почему на Маяк никогда не приезжают дети? Тетушка Барбацуца, а вы скоро дадите пилюлю…

– Сестричка Барбацуца, ты слышишь? Нашему мальчику снятся мальчики, – сказала тетушка Парандолла и хихикнула.

– Прикуси язычок, сестричка, – повысила на нее голос Такуццуна.

Корнелис положил себе на блюдце пирожное. Тетушка Парандолла давилась смехом и накладывала сахар – ложку за ложкой. Тетушка Такуццуна обмахивала веером раскрасневшееся лицо. Тетушка Барбацуца налила себе чашку чая, выпила его залпом и призывно застучала ложечкой:

– Колиц! Тащи уже зеленый! – голос ее стал хриплым, каркающим.

– Щазмптри на ную! Задыкась миэ рьот, – надменно сказала тетушка Парандолла, посмотрев на тетушку Такуццуну. Корнелис решил, что он ослышался.

– Цыц… Сестричка, – ответила тетушка Такуццуна. – Мне кажется, или ты опять лакомилась своими леденцами?

– Фу на вас, сестричка, – ответила тетушка Парандолла и разгрызла кусок сахару. – Пусть лучше она ответит – чечему маяк горит всё слабее?

– У меня все ниточки р вуках, сестричка, побалкивала мы.

– Пора его чистить! – стукнула кулаком по столу тетушка Парандолла.

– Не пора!

– Я а вогорю – пора!

Колиц разлил по чашкам зеленый чай. Корнелис отвалился от стола – он налопался сладостей на год вперед. Тетушка Такуццуна опрокинула в себя чашку, вырвала чайник из рук Колица и припала губами к носику. Корнелис хихикнул – тетушки никогда так себя за столом не вели.

– До чего же… Вкусный… Чай… Седняго… – сказала тетушка Такуццуна. Глаза ее съехались к переносице.

– Я добавил туда мяту, – просиял Корнелис. – Мента арвенсис называется.

Над столом повисло молчание, а потом тетушки хором визгливо расхохоталась, но тетушка Такуццуна безо всякого перехода покраснела от ярости и завизжала:

– Сестричка Барбацуца! Откуда тут дрянь-трава?!

Она вскочила, подхватила подмышки тетушку Парандоллу и резво потащила ее в Жилую башню. Утаскиваемая тетушка царапалась и плевалась. Тетушка Барбацуца нетвердо поднялась на ноги и с усилием собрала взгляд на лице Корнелиса:

– Ну, мальчик, наделал ты дел…

– Я сделал плохо?

– Мсотря кому. Колиц, еще чашечку на посошок.

– А вы дадите пилюлю Сидбе?

– Твой дружочек Си-си, – потрепала она Корнелиса по щеке. – А где растет мента арвенсис, а? Мальчик?

– Она много где растет. Хотите, я нарву? – с готовностью вскочил Корнелис.

– Только тс-с-с-с! – наклонила она к нему свое лицо. От нее странно пахло, ее зрачки сияли расплавленным бутылочным стеклом. – Собери тетушке менты, а тетушка полечит твоего Си-си.

Разболтанной походкой она пошла в сторону Жилой башни. Татис начал темнеть. Корнелис посмотрел на часы – до включения маяка остался целый час. Колиц прибирал со стола, Мориц стоял в дверях Железяки и смотрел на Корнелиса. Мальчик махнул ему рукой, Мориц молча кивнул. Корнелис резво нарвал листьев мяты, сложил их в коробку от пирожных и побежал в Жилую. Из комнаты тетушек раздавался визг и битье посуды. Мальчик вбежал в свою комнату. Тетушка Барбацуца стояла у окна в профиль, держа Сидбу на ладони. Ноги у Корнелиса сделались ватные, он хотел уйти, но как в страшном сне только замер на месте, прислонясь к шкафу.

Рот тетушки Барбацуцы распялился так широко, что кончик нижней губы лежал на груди. Из этой зияющей дыры вывалился мускулистый язык с шишкой, напоминающей цветок чертополоха. Тетушка водила над Сидбой пальцами, будто наматывала невидимый клубок. Сидбу окутал дрожащий воздух, в котором он размывался, как акварельный рисунок. Рыжие, золотые, алые дымные нити сползали с него и втягивались в тетушкин зев. Сидба становился всё меньше, тетушка подносила его к себе всё ближе, она издавала звук, с которым сток кухонной раковины втягивал грязную воду. Корнелису всегда не нравился этот омерзительный хлюп.

В глазах у мальчика потемнело. Он представил себе сияющий круг, который помогал ему пережить запуск люмистонного генератора, но круг никак не появлялся, одна лишь пушистая пепельная тьма. Откуда-то всплыла никогда не слыханная строчка: «Но если твари из тьмы так просто находят твой след…» Она была чревата важным продолжением, но Корнелис не успел его ухватить, потому что услышал прямо над собой: «Ку-ку!» Он открыл глаза. Тетушка стояла перед ним в своем обычном виде, но Корнелис явно увидел контуры ее тайного рта, очерченные мимическими морщинками и складками дряблой кожи. Он вдруг представил, как тетушка Барбацуца, милая и знакомая, сидевшая с ним, когда он болел, смеявшаяся над ошибками в прописях, учившая арифметике и чтению, сейчас раззявит пасть и откусит ему голову. Но она протянула ему ладонь и сказала:

– Смотри-ка, твоему Си-си хорошо. Тетушка его перемотала, хи-хи-хи!

На ее ладони лежал Сидба. Он был совсем маленький, недавно появившийся на свет малыш. Корнелис взял его в руки. Сидба нежно уцепился за его палец и попробовал его сосать. Тетушка Барбацуца схватила коробку с мятой, которую Корнелис сжимал подмышкой, ухватила его за подбородок и заглянула в глаза:

– Мальчь-ик! Ты так бледен. Ты увидел что-то странное? А?

– Нет, тетушка!

– Смотри мне. Любопытные глазоньки засыпают солью и выкалывают, да?

– Я не знаю, тетушка!

– Ну-ну… Я спать. Зеленых тебе снов, мальчик.

Она развернулась и ушла. Через некоторое время внизу отворилась и захлопнулась дверь, выпустив наружу пестрый клок безумной клавесинной какофонии. Корнелис положил пищащего Сидбу за пазуху и тихонько спустился на кухню согреть молока. В кухне стоял Мориц. Он молча дождался, пока Корнелис накормил Сидбу, и сказал:

– Пора. Нас ждет Маяк.

Журнал учета снов: Сон № 302

Это моя последняя запись. Мне приснились мальчики на дне колодца. Кажется, я всё понял.

Он стоял на дне коровьего колодца. Его босые ноги упирались в мягкий ледяной мох, а высоко над головой дрожала световая сеточка волн. Сидба, только не малыш, а взрослый, всплыл перед лицом, выпустил из носа стеклянный пузырек воздуха и скользнул к первому мальчику. Мальчик сделал шаг из колодезного сумрака и кивнул.

– Гладь, – разрешил Корнелис. Говорить и дышать было совсем просто, только звуки шли глухо, как в подушку.

– Они приехали, да? – спросил первый мальчик.

– Верно.

– Ты пробовал жидкое серебро? – спросил третий мальчик.

– Нет. Я не знаю что это, – ответил Корнелис и вдруг понял, что знает и про серебро, и про жирную глину, и про то, где они лежат в Железке, и про учебник химии, объясняющий как их соединить для получения результата.

– Тогда что же ты пробовал? Зачем ты нам нужен, если так? – спросил первый.

– Не пробовал, и ладно! Пусть его! Тебе бы только пробовать! – сказал второй.

– Знаете такой стих: «Но если твари из тьмы…»?

– Я знаю.

– И я знаю.

– Я тоже.

– Кто помнит продолжение?

Молчание, бульканье воды, световая рябь на опущенных капюшонах. Корнелис сделал шаг к первому мальчику и сказал:

– Я знаю тебя.

– Нет, – отшатнулся тот.

Корнелис протянул руку и указал на первого мальчика:

– Я – это ты.

Капюшон лопнул, как пузырь с чернилами, тьма стекла вниз и Корнелис увидел лицо первого мальчика, свое лицо, только почему-то с едва видными усиками.

– Девятое дракабря. Вчера мне исполнилось четырнадцать. Я наклонился над колодцем, чтобы разглядеть что-то на дне, и вдруг кто-то толкнул меня в спину.

Раздался всплеск, сверху упала толстая золотая цепочка, брошенная в воду рукой в лайковой перчатке. Корнелис ткнул пальцем во второго мальчика:

– Я – это ты!

Капюшон распался лохмотьями и Корнелис свое лицо – дерганное и взрослое:

– Восьмое дракабря. Сегодня мне исполнилось тринадцать. Она подарила мне альбом с марками. Там были такие рыбки. А потом крикнула – смотри, рыбка в колодце. Я… Мне холодно. Глубоко и холодно! – он замолчал, увидев перед лицом сказочной красоты рыбку.

Корнелис посмотрел на третьего мальчика и сказал:

– Я – это ты!

Капюшон зашипел и сморщился обугленным цветком. Когда лепестки осыпались вниз, Корнелис увидел свое лицо с пушком на подбородке и розовым шрамом около глаза:

– Седьмое дракабря. Завтра мне не исполнилось пятнадцать. Они поймали мои бутылки в Татисе. Дурацкая затея, начитался «Детей капитана Гранта». Я сделал бомбу и хотел заминировать генератор в подвале. Баш на баш – я не взорву генератор, а они меня отпустят на все четыре стороны. Бомба взорвалась раньше, – он поднял вверх кисть руки без трех пальцев. – Наверное, они утопили меня в колодце, когда я лежал в отключке.

Мальчики сошлись в центре колодца и положили руки друг другу на плечи. Им больше не нужны были слова. Зачем я им? Зачем они убивают и снова перематывают меня назад? Я вчера увидел слишком многое, похоже, скоро окажусь тут. Не стоит бороться, зачем мне лишние муки – вчетвером мы сможем спасти пятого, который придет следом! Надо бороться, я смогу их переиграть! Как здорово получилось с мятой, это их уязвимая точка! Ключ у Сидбы, не понимаю где, но ключ у него!

Раздался плеск, рука в лайковой перчатке бросила вниз что-то, размером с крупное яблоко. Корнелис увидел брошенное сразу с четырех сторон – его будильник с желтой подводной лодкой на циферблате. На часах было без пяти шесть.

* * *

Он проснулся за пять минут до того, как зазвонил будильник, спрыгнул с кровати и заглянул в корзинку из-под пирожных, съеденных на позапрошлом дне рождения, где, свернувшись калачиком, спал Сидба. Почуяв Корнелиса, лемур проснулся и пискнул. Мальчик накормил его через пипетку молоком и погладил брюшко. Рука зацепилась за кожистую складку на животе. Ключ у Сидбы! Он поднял насосавшегося малыша и осторожно оттянул сумку. Конечно, там не было никаких ключей – сны это просто сны. На розовой, едва опушенной внутренней поверхности сумки Корнелис разглядел странную ранку, состоящую из нескольких точек. Он схватил лупу, всегда лежавшую на столе, и посмотрел на ранку сквозь стекло.

Татуировка. Почти сведенные тетушкой Барбацуцей крошечные, расплывшиеся буквы, не имеющие никакого смысла.

ТАКЛЬ

Корнелис быстро оделся и перекинул через голову ремень небольшой сумки. В сумку он положил бутылку молока и корзинку с Сидбой. За дверью его ждал Мориц.

– Идем, – бесстрастно сказал он.

– Хорошо, – ответил Корнелис и взял Морица за палец.

Они спустились вниз, пересекли двор и остановились возле колодца. Тетушки ждали их. Ночь прошла бурно, они совсем перестали походить на респектабельных старушек. Их волосы были всклокочены, изодранные платья криво сидели на угловатых фигурах. Тетушку Парандоллу трясло мелкой дрожью.

– Ведь они не люди, Мориц? – прошептал Корнелис. – Они – твари из тьмы?

– Верно, – ответил Мориц.

– Пожалуйста, не отдавай меня им.

– Они отдают приказы. Главное – маяк.

– Главнее меня?

– Главное – маяк.

Корнелис отпустил его палец и сделал два шага вперед. Тетушки следили за ним настороженно, но без страха, как за маленьким зверьком, который не способен причинить серьезный вред.

– Давайте! – выкрикнул Корнелис. – Я вас не боюсь. Утопите меня в колодце, чтобы потом перемотать и начать всё это заново?

Они перекинулись взглядами. Тетушка Такуццуна посмотрела на тетушку Барбацуцу:

– Мальчик многовато знает, сестричка, ты не находишь?

– Это ненадолго, – хрипло ответила тетушка Барбацуца, разминая пальцы. – Иди ко мне, мальчик.

– Мориц! Убирайся! – скомандовала тетушка Парандолла. Мориц, чуть помедлив, отошел.

– Твари из тьмы! – бросил им Корнелис и удивился – лица тетушек исказились страхом.

– Давайте уже закончим этот дурацкий спектакль! – завизжала тетушка Парандолла.

«Такль! Такль! Такль!» – подхватило эхо, превратив истеричный визг в слово, полное глубочайшего смысла.

Такль!

Остров, теплый остров, где Корнелис был рожден.

Такль!

Остров, жители которого носили в себе редчайший дар.

Такль!

Остров, с которого Корнелис был похищен тварями из тьмы.

Корнелис закрыл глаза и увидел сияющий белый круг. Он даже удивился – разгадка всегда была перед его носом, невидимая вблизи. Он свернул этот круг восьмеркой, разорвал пополам, переплел гибким крестом. Он сам был источником силы, живым носителем люмистона. Он сам Маяк. Корнелис рассмеялся и открыл глаза. Волна живого света хлынула во все стороны и сдула тетушек, как ветер сдувает уродливые, скрюченные осенние листья:

– Я вас не боюсь! Сгиньте! Я сам себе свет!

* * *

Баркас «Трилитак» мягко поднялся вверх и плавно набрал высоту, идя навстречу кораблю с острова Такль, пришедшему на призыв Корнелиса. На крошечном откидном столике стояла корзинка, в которой снова спал Сидба, хранитель ключа и друг. Корнелис первый раз увидел остров Фрамталяс с высоты рыбьего полета и прошептал, тихо-тихо, прощаясь, незамысловатые строчки:

Мальчик из Такля, не трусь! Помни закон старинный.

Комкай в сияющий круг узоры пугающих линий.

И если твари из тьмы так просто выходят на след,

Значит, нить, из которой ты соткан, излучает внутренний свет.

Елена Клещенко. Гюда, самолетная томте

Саше Киселёвой

– Ни стыда у тебя, ни совести, – сказал отец. Ругался он редко, вышло – как топором отрубил, и у Гюды в сердце что-то оборвалось. – Яйцо нахлобучила и рада? Где это видано, чтобы девица летала по небу!

Гюда подвигала шлем на голове. Толстый, будто тыквенная корка, с мягкой подкладкой, с заостренным темечком. Не такой фасонистый, как тот, что носит Карл Седерстрём, Летающий Барон, зато надежный, защитит голову в случае чего.

– Летают, батюшка, – ответила она спокойным голосом. – В Америке и в Англии есть авиатриссы, про них и в газетах пишут.

– В газетах. – Отец яростно засвистел пустой трубкой. – В них не то еще пишут. А я тебе скажу: не бывало такого, чтобы девица из Энарсонов жила в доме с авиатриссами. Авиатриссы… слово-то какое французское, у нас они проще называются.

Гюда тоже засопела, набычилась – острой верхушкой шлема вперед, как будто забодать собралась родного отца. Норовом они могли бы помериться.

– Те женщины, батюшка, называются метрессы, вы спутали. Авиатрисса – женщина-авиатор.

– Женщина! – отец ударил кулаками по коленям. – Авиатор! Соплюха! Слишком нарядная стала, чтобы молоть зерно, а?

Гюда с достоинством промолчала. Только щекам стало горячо.

– Да что ты понимаешь в этих штучках-дрючках?!

– Уж побольше тебя!

Не хотела грубить отцу, само вылетело. Так правда же.

* * *

У нее и в мыслях ничего подобного не было, когда матушка вдруг сказала, что в воскресенье они с тетушкой управятся на постоялом дворе сами, а Гюда, малышня и отец могут вместе с людьми пойти в Какнес (так она до сих пор называла Гардет) смотреть полет аэроплана. Гюда не очень-то и хотела, летящий аэроплан она уже видела один раз, и вообще все эти автомобили, поезда и пароходы не особо ей нравились. Девушка поумнее Гюды догадалась бы, в чем тут суть, когда матушка дважды повторила, что Нильс, внук ее троюродного брата, тот, что состоит при кавалерийских конюшнях, всё там до тонкости знает, видел все полеты, и чтобы они непременно его нашли, он им всё покажет. Можно подумать, хитрая наука – отыскать в небе аэроплан!.. Или хотя бы тогда, когда матушка велела ей надеть свежую рубаху, торжественно распахнула сундук, выложила на лавку новенький черный лиф и почти новую полосатую юбку, а тетушка достала из шкатулки свое ненаглядное золотое ожерелье, что помнило чуть ли не первых людей на берегу пролива и приносило удачу. Нет, Гюда не поняла. Только расцеловала матушку и тетушку за то, что они ее так любят. А вышло – на прощание.

Отправились, как только люди вернулись из церкви. Чтобы не бить ноги зря, поехали в пролетке, которая везла жену и дочек Хансена, местного богача. Отец хотел на телегу, Гюда отговорила: Хансениха с девочками точно едут смотреть полет, а телега свернет на рынок, это раз, а два – у пролетки рессоры. Или он хочет, чтобы Хильдур опять вырвало, а мальчишки набили шишек?

Городские господа в сюртуках и шляпах, из тех, что «изучают народные верования и суеверия», спорят, какого роста томте: три фута, или три дюйма, или всего один дюйм. Спор этот пустой. Иногда нужно быть больше – иначе как управиться с лошадью и коровой? Иногда нужно быть меньше – иначе как починить маслобойку или достать из мышиной норы ложку, которую запихал туда хозяйкин сынок? Да и спрятаться как? Они отлично поместились под сиденьем кучера, все семеро – Гюда с папашей и пятеро старших мелких. Будь кучер менее трезвым, отец поехал бы на лошади, но с утра не рискнул. К тому же и мальчишки запросились бы, а им еще рано.

Весело ехать в темноте, когда ничего не видишь, кроме светлых щелей, а только слышишь и чувствуешь дорогу под колесом. Вот качнуло на крупном камешке, вот, должно быть, куст боярышника на обочине – вскипело воробьиное чириканье. Встречный стук копыт – старая кобыла, за ней скрипит телега. А вот и понтонный мост из Торсвика в Ропстен – копыта застучали звонко, а снизу гулко ударила волна, запахло морской пеной… И снова мягкая немощеная дорога предместья, и скоро свет в щелях позеленел – въехали в рощу.

Нильса из конюшен искать не пришлось, сам подбежал. Сорвал с головы красный колпак и так принялся им махать, приветствуя гере Энарсона и милую фрекен Энарсон, что отец покрутил головой в изумлении, а мерзавцы-мальчишки затеяли передразнивать учтивого кавалера. Но, получив по леденцу, унялись. А бойкий Ниссе предложил всей компании влезть на деревья у опушки, откуда хорошо виден луг. А луг, понимаете ли, фрекен, потому что аэроплану надобно много места, чтобы взлететь и приземлиться, вот и лошадей сегодня не выпустят…

Ниссе решительно направил отца с мелюзгой к подножию клена, а Гюду поманил к другому. Гюда удивилась, посмотрела на батюшку – тот пошевелил бородой, будто старался не улыбаться, и подтолкнул ее коленом.

Только тут Гюда смекнула. Аэроплан, как же! У них уже всё договорено! Вот еще выдумали – Нильс с конюшен! Ладно, коли мне не изволили объяснить, то и понимать ни к чему.

Они оба скинули башмаки и полезли вверх. Кора у клена ровная, но не глаже иной стены. Ниссе лез первым, не пытался приотстать, чтобы заглянуть под юбку, зато часто оглядывался и протягивал ей руку. Гюда упрямо мотала головой: еще чего! Так добрались почти до самой верхушки кроны, где иссохшая ветка сделала просвет. Ниссе уступил ей удобное место возле ствола, и они уселись рядом, болтая ногами. В карманах у Ниссе оказались два пирожка с яблоками и поздний крыжовник, да еще булькающая баклажка. На баклажку Гюда взглянула сурово – не такой большой праздник, чтобы днем пить, а другие подношения приняла.

Это оказалось неплохо – сидеть на солнышке, жевать пирожок и глядеть на мир с высоты. К востоку блестят под солнцем бессчетные крыши Эстермальма, острые шпили церквей. В той же стороне зарыты под землей старые клады, там, может, спят еще сто пятьдесят таких ожерелий, как тетино, но люди об этом не знают. К югу – голубеет за деревьями вода пролива, мачты с парусами, а за ними кудрявые холмы Юргодена. К северу поля и опять вода – пролив Меньший Вартан, который они только что переехали, прямо внизу – просторный луг, всё еще зеленый, крест-накрест перетянутый тропками. А на лугу толпа. Зонтики барышень и дам – белые кружевные, как таволга, малиновые, как кипрей на скалах, голубые, как незабудки. Золотятся соломенные шляпы, котелки и цилиндры поблескивают вороньим крылом, а иные, летние, – серые. А колясок-то, колясок! Полгорода собралось. Спорят о чем-то двое солидных мужчин, девушка смеется, кричат дети, гоняясь друг за дружкой, студент и подмастерье задирают друг друга, перекрикивают, кто кому первым даст в ухо, а всё вместе звучит, как море или музыка.

– Где же аэроплан? – строго спросила Гюда у Нильса, будто это он был виноват в промедлении.

– Скоро привезут. Они подводу наняли, я узнал у братца.

– На лошадях? А сам он прилететь не может?

– Никак невозможно. Места нет для взлета. Особая подвода нужна, и лошадь смирная: аппарат ценный.

– Ваши мужчины все при лошадях, что ли?

– Почитай что все.

– Скажи, Ниссе (он сразу подался к ней, аж ягоду не дожевал), как это ты у кавалеристов? Можно ли? Ведь они солдаты, им велят на войну идти, убивать.

– Это так, милая фрекен Гюда, – покладисто согласился он, – только войны сто лет не было и, храни нас добрый огонь, еще сто лет не будет. А за лошадями пригляд нужен. Это у нас дело семейное, ты верно сказала.

– А что, правда ли, будто ваш Ялмар ушел на корабль?

Про Ялмара Гуннарсона, корабельного томте, троюродного дядю Ниссе, мать строго воспретила спрашивать и даже случайно его поминать. А только Гюда часто делала наперекор. Но Ниссе ни капли не смутился.

– На фрегат, – уточнил даже с гордостью. – А что ж, и на корабле кто-то должен за порядком смотреть. Корабль тот же дом.

– Какой же он дом, если земли вокруг нет?

– Земля где-нибудь да есть. Главное – люди и доброе дерево.

– Как же он решился… – протянула Гюда. Ей правда стало любопытно. Вот живешь ты, живешь, делаешь свое дело, ждешь праздников, любишь родных – и вдруг собираешь вещи в узелок и уходишь далеко-далеко. Зачем?

– Я его спрашивал. – Вредный Ниссе сказал и умолк. Таинственный такой.

– Ну, и что же?

– Он сказал – когда увидел эти паруса, всё забыл. И себя забыл, кто он есть и как его зовут. Только их видел.

– Вот глупости. (Матушка говорила: Гюде лучше бы оставлять при себе, что думает). Нельзя забыть, кто ты есть, конечно, если ты в своем уме.

– Ну да. (Ниссе вздохнул и придвинулся ближе, незаметно, по его мнению). Я этого тоже не понимаю. Меня взять, я бы не уплыл никуда. Я бы женой обзавелся, хозяйством… и, ну…

Наклонив голову, Гюда потихоньку следила, как круглые конопушки на щеках Нильса исчезают в румянце. Нильс был темно-рыжий, как все в его роду. Рыжий-красный: снимет колпак, а будто всё в колпаке. Славный парень. Не красавец, но и Гюда с лица не лесная дева: нос утюжком, веснушек тоже много, только что мелкие и темные, через частое ситечко набрызганные, глаза не из больших, и волосы вечно стоят торчком, словно белый пух отцветающего осота.

– Дело хорошее, – бабушкиным голосом одобрила она. – Почему бы тебе не посватать Асу? Говорят, она на тебя заглядывается, и красавица, и рукодельница. Или подожди, пока Фрида из Сёдертелье подрастет, она еще лучше. Зимы через две будет на выданье…

Она перебрала еще двух-трех девиц томте, обстоятельно и по-дружески останавливаясь на свойствах каждой, пока багровый до ушей Ниссе не скрипнул жалобно: «Гюда…»

– Что?.. Ах, смотри, смотри: везут!

Толпа громко приветствовала авиатора и помощников. Сверху аэроплан напоминал руну Тюр – длинное тело с боковыми ветками крыльев. Имя у него было иностранное: Блерио. Хвост казался не очень-то прочным, так, пустота на перекладинках, да и весь аэроплан был какой-то хрупкий. Ниссе объяснил – это для меньшего веса. Кажется, он был рад оставить разговор о женитьбе и заняться самолетом. О моторе сказал диковинное: «Пятьдесят лошадиных сил» – как это так?.. Но переспросить Гюда не успела.

– Смотри, механик заливает бензин. Пропеллер крутнул. Всё, теперь можно включать зажигание.

– Что?

– Мотор запускать. Слышишь?

Сквозь гомон толпы пробивался странный звук – будто жужжал огромный, ростом с тюленя, хрущак.

– Вот, видишь, пилот поднял руку, сейчас помощники отойдут… о-о-о, побежал!

Аэроплан понесся вперед, споро, как автомобиль, словно собирался укатить в город на своих колесах, а потом… потом его оторвало от земли. Он не махал крыльями, как птица, было иначе: так отрывает лыжника, когда он катится с горки и попадает на крутой уступ. Но здесь под ним было гладкое поле, зеленая трава, а он упал вверх, будто вниз, без возврата, и Гюда обхватила кленовый ствол, чтобы не упасть туда вслед за ним. Толпа взорвалась воплями. Ниссе тоже орал от восторга и бил в ладоши.

А он летел, как стрекоза, он и похож был на стрекозу, и звук похож. Но стрекозы не выписывают плавных кривых, кругов и восьмерок – так конькобежец на замерзшем канале невозмутимо показывает свое мастерство, ничуть не замечая восхищенных девичьих взоров. И вдруг он поравнялся с вершиной клена, и Гюда различила над туманным кругом винта лицо пилота. Ну как лицо: две блестящие бляхи очков и сжатые губы. Он мчался прямо на них, но, конечно, их не видел, только зеленую крону, вставшую на его пути, и что-то сделал, от чего его Блерио отвильнул вверх. А за ним хлестнул ветер, как волна за промчавшейся мимо парусной лодкой, рванул за все листья сразу, так что Ниссе обеими руками схватил свой колпак.

Аэроплан заложил еще одну петлю и пошел вниз. Ударился о землю (клен легонько вздрогнул в ответ) и быстро покатился. Над толпой взлетали шапки и шляпы.

Гюда перевела дыхание. Шум прудовой водой колыхался в ушах. Медленно, как бы нехотя вспомнила: она – Гюда Энарсон, девица томте с постоялого двора в Лидингё. Дочь, внучка, правнучка, племянница, тетка, сестра. Невеста. Та, кто сидит здесь на дереве в тетином ожерелье и новой юбке. В глазах у нее летал аэроплан.

– Гюда, ты как? Напугалась?

Она помотала головой.

– Ниссе, не отведешь ли ты меня туда, где они держат его? Хочу посмотреть его близко… Аэроплан, кого еще!

Аэроплан Блерио стоял в старом амбаре, где по углам еще лежала солома. Было там темновато, но кому из томте это мешало?

Полированные сосновые рейки. Всего четыре длинные («лонжероны») образовывали хвост, а короткие («нервюры») соединяли их, вроде мережки в вышитой скатерти. Нет, не весь деревянный, голова обшита железом. Колеса – два больших и третье малое, подпирающее хвост – были на пружинах, чтобы не сломаться при посадке. Крылья туго обтянуты льняным полотном, они тоже решетчатые, из реек, а держат их толстые рояльные струны. (Отстань, Ниссе, не до тебя!) Много, много струн, надежно закрепленных винтами. Э, а крыло-то может шевелиться, чуть-чуть изгибается. А там, сзади… там хвост: руль высоты и руль направления. Тангаж – это вверх и вниз. Крен – крен и есть, боковая качка на лодке. Рысканье – вправо-влево.

Слова всплывали сами, странные, чужие, однако понятные. Ошибаются те, кто думает, будто томте, народец древний, темный, ничего не знает, кроме сена и скота. Кто из людей поумнее, тот спросит, как они в таком случае обходятся с маслобойками, веялками и мялками. А кому хочется еще подумать – подумайте о том, как хитро устроены лошадь и корова, сколько в них косточек, сухожилий да всякой требухи и селезенок. И после этого вы воображаете, что Гюда Энарсон не поймет, как устроен аэроплан? Ну, летает, так гусь и ворона тоже летают.

Винт, в нем всё дело. Полированный, из ясеневого дерева. Дерево не наше, заграничное, наверное, французское. И вырезан так, что похож… похож на две крылатки клена, вот на что! Гюда как наяву увидела летящую в осеннем воздухе крылатку: вертится, быстро-быстро, превращаясь в туманный круг, ее крутит воздух, и она летит вниз. Но медленнее, чем падает орех или даже осенний лист, а иногда перестает падать и начинает подниматься. И ветер уносит ее далеко-далеко, и потом в чистом поле вырастает маленький клен. А если бы крылатка сама крутилась, она бы полетела вверх?.. Будто сквозь сон, Гюда услышала, как Ниссе стукнул обо что-то кулаком, помянул горных троллей и ушел, нарочно стуча башмаками. Но она не была виновата.

Томте и все их родичи городскую жизнь мало уважали. Работать на земле, выращивать хлеб, ходить за скотиной, стряпать, мастерить, провожать осень и ждать весны – вот важное, а не та суета, которой заняты в городах. Ну, рыбакам еще можно помогать, их работа тоже добрая. Морякам – если они чтут древние правила. Но с тех пор как люди ушли от синего моря и распаханной земли, то одного, то другого томте тянуло вслед за ними. Изделия рук человеческих. В них была сила, не древняя и не от Белого Бога. Силе, что заперла пятьдесят лошадей в железном сосуде с тремя горлами, ничего не стоит захватить душу маленькой томте из Лидингё.

Однажды они с мамой навещали в городе Вольфганга, маминого четвероюродного брата, ее, значит, Гюды, молодого дядюшку. Вольфганг состоял при церковном органе. Вообще-то от рождения его звали Али, но он теперь желал называться Вольфгангом. Хорошее имя, старое, хотя, спросить Гюду, слишком воинственное для него. Только ее, конечно, никто не спрашивал. Дядюшка едва ли замечал малявку-племянницу. Бледный, худющий, с огромными голубыми глазами, полными восторга и ужаса, был он похож на белого котенка, которого подобрали под дождем и для тепла замотали в вязаный красный шарф. Зато орган! В церкви мог бы стать во весь рост норвежский горный тролль (если бы кто его пустил в церковь), а орган доставал почти до сводов, и уж каких-каких труб у него не было, и каких еще штук за деревянной дверцей, к которой надо было подниматься по лестнице! Так вот, дядюшка только и говорил, что о принципальных регистрах, коппулах, абстрактах, пульпетах и воксе хумане – было еще много других слов, но от этой воксы Гюде стало смешно, она дальше не запомнила. Больше ничего он и знать не желал, мать ему о родных, о делах на постоялом дворе, а он опять о своем. Мать потом шла и неловко улыбалась, как когда прадедушка чудил или дедушка выпивал слишком много пива и гонялся за собаками. Гюда спросила, в своем ли уме дядюшка Али, и получила подзатыльник.

Кто-кто, а Гюда никогда не мечтала сделаться городской девицей из тех, для кого измараться в навозе – горе и беда. Но не родился еще томте, способный поспорить с судьбой. Сила вещей сама решает, кому орган, а кому аэроплан.

Она уснула в кабине. Рассматривала штуковину на том месте, где руль у автомобиля, – ту, через которую управляют аэропланом, называется клош, – и уснула, будто сестренка Хильдур, когда заиграется и устанет. А проснулась оттого, что аэроплан набирал скорость.

Спросонья ухватилась за трос у нижнего лонжерона, когда ее потащило назад. Никакой задней стенки у кабины, где сидел пилот, не имелось: спинка кресла, а за ней решетчатая пустота хвоста. Ему хорошо, он ремнями пристегнут, а Гюда вылетела бы, и, небось, это было бы похуже, чем свалиться с телеги. Хотя томте живучие, как сорок кошек. Так или иначе, вывались она из аэроплана на лугу в Гардете, история тут бы и закончилась.

Мотор грохотал всеми копытами плененного табуна – это было совсем не то же самое, что слушать его издали, от этого грохота стучали зубы во рту и немела рука, которая держалась за дрожащую струну. Но руку Гюда не разогнула бы и за сто золотых ожерелий. Аэроплан катился по воздуху в горку, хвост его смотрел вниз, и через этот решетчатый хвост Гюда увидела луг с фигурками людей, куколками на зеленом сукне – рощу – пролив – весь остров Лидингё, точно такой, как на карте, что висела у них в зале, только живой, цветной и красивый, будто самая дорогая игрушка. А потом задрожали иначе, натягиваясь, тросы, аэроплан повернул и пошел ровно, и видно было уже только небо с облаками.

Аэроплан летел на юг. И он мог, если Ниссе не врал, еще до ночи улететь за тридевять земель, хоть во Францию, хоть в Германию, хоть в Россию. «Тааа-ак!» – заревел далеко внизу стылый паровозный гудок и унесся назад. Вот это ловко, ничего не скажешь.

«Почему родные меня не хватились, не пошли искать? – спросила сама себя Гюда, таращась в небо. И сама ответила: – Ясно почему. Нильс не захотел хвастать перед моим отцом, как поладил со мной. И все подумали о том, чего по правде не было».

Ладно, теперь надо думать о том, как бы не случилось еще чего похуже. Пилот меня не увидит, а коли и увидит, не до того ему сейчас, чтобы много думать о пестром лоскутке возле его сапога. Сапоги, к слову, были знатные, офицерские. Но всё же лучше пробраться под сиденье. Хоть и страшно было приближаться к краю, Гюда совладала с собой, торопливо переползла к другому тросу. Подумав, развязала фартук и привязалась им туго-натуго – вдруг он опять начнет крутить в воздухе петли колесами вверх?

Но пилот, похоже, ни о чем таком и не думал. Аэроплан бежал прямо, как лошадь по тракту, пилот насвистывал сквозь зубы, потом начал напевать. Сначала что-то господское – по-французски, озорное и затейливое, затем «Соловья» и «Мою дорогую». Чудно: Гюда знать не знала, что за человек ее везет. Лица не разглядеть, даже если перебраться вперед. Голос вроде молодой, так среди пилотов стариков и не бывает.

Сперва она гадала, что будет делать, если аэроплан приземлится в Дании, где томте называются «дворовыми» – помнят ли они древний язык, сумеет ли она с ними договориться хоть как. А что если в Россию или Францию?.. Потом она так замерзла, что стало не до гаданий, и только молила светлые и трисветлые силы, чтобы окаянный летун поскорее спустился обратно в сентябрь из ноября.

Всему когда-нибудь приходит конец. Колеса аэроплана ударились о землю, полет сменился тряской – довольно заметной тряской. Наконец остановился. Дергая узел закоченевшими пальцами, Гюда услышала, как ее пилота приветствуют, на понятном языке, не на русском или немецком. Здесь – где бы это ни было – его хорошо знали, называли Оскаром. Потом подошел кто-то еще, и пилот выскочил из кабины. Гюда влезла вверх по косо натянутому тросу – как раз вовремя, чтобы увидеть, как они обнимаются.

– Оскар!

– Энок! Четыре часа три минуты – не рекорд?

– Рекорд глупости. Впрочем, этот рекорд мы побиваем каждый день.

– Ругаешься? За что?

– Сам подумай. Три дальних перелета за три дня с перерывом на высший пилотаж. До утра подождать не мог?

– Утром обещали дождь и ветер.

– А больше уж дней не будет?.. Идиот, – припечатал старший, но это модное слово у него не было обидным, так батюшка Гюды иногда звал дурнями ее братцев. – Себя не жалеешь – машину пожалей.

– Ничего. Она у меня молодец…

Теперь Гюда разглядела пилота по имени Оскар. Он был красавцем, даже брызги моторного масла красоту не портили. Кудрявый чуб, глаза чуть раскосые, нос длинный и ноздри тоже вырезаны наискось, – с лица похож на лесного оленя, если бы тот превратился в человека. Второй, которого Оскар называл Эноком, а один из усатых самолетных слуг (механиков, говорил Ниссе) – господином директором… этот не красавец, и одет обыкновенно. А держится – как будто у него на плечах невидимый груз, тяжелый, но дорогой, и другие этот груз всё же видят, уступают ему путь. Непростой человек.

– …Уделишь мне место в ангаре?

– В каком ангаре? Едем на фабрику. Хочу, чтобы Самуэль посмотрел усиление корпуса. Мне вовсе не надо, чтобы с увеличением мощности мои машины начали разваливаться в воздухе…

Да уж, подумала Гюда, сползая по тросу вниз и дрожа от запоздалого испуга. До этих слов мне не приходило в голову, что повозочка немного хлипкая для пятидесяти лошадей. Мои машины, сказал он? Сколько же у него аэропланов – три, четыре? Или целая дюжина?

Да, здесь всё еще была Швеция, только вечерний воздух чуть теплее. И морем пахло с другой стороны, с запада, а не с востока. Самолет привезли в занятное место – город не город, хутор не хутор. Было здесь два или три длинных приземистых дома, похожих на риги, назывались «цеха», и еще сколько-то домов поменьше. В одном из цехов его и оставили.

Гюда спросила себя, страшно ли ей, хочется ли домой. И тут, пожалуй, стало страшно, потому что домой не хотелось. Дом ее был здесь, возле этой деревянной господской игрушки. Прежняя жизнь оборвалась и улетела, началась новая, непонятная.

Нехорошо вышло с родителями, надо будет послать к ним галку или скворца. Но, может, и к лучшему, что не пришлось просить разрешения. Гюда попыталась сложить в уме слова, которые сказала бы им. Безнадежно помотала головой и решила подумать о чем-нибудь попроще. Например, о том, где она будет жить.

Когда затихли людские шаги, она выбралась из аэроплана, огляделась. Мусор на полу – опилки и стружки, не тут наструганные, а приставшие к башмакам людей. Лампы – электрические груши в жестяных воротниках – не горят. Пахнет бензином и маслом, а из-за дальней двери – свежим деревом и краской.

Ночь не спешила, сквозь окна пробивалось достаточно света. За дверью был зал, и там лежали на огромных столах, стояли наклонно деревянные решетки, ладно собранные и покрытые лаком. Нехитро было признать в них крылья аэропланов, только еще не обтянутые полотном. Крылья для трех аэропланов. И не все одинаковые, одни побольше, другие поменьше.

Гюда подняла голову, осмотрела балки, что поддерживали широкий двускатный потолок. В крайнем случае можно устроиться наверху, вон в той клетушке, например… но всё же это было неуютное, нежилое место.

То, что она искала, нашлось чуть дальше. Дом на вид постарше прочих и гораздо поменьше, выкрашенный красной фалунской краской, с залой и кухней. В зале стояли столы, тут было хоть и грубое, но давно заведенное хозяйство, запахи стряпни – вареного гороха, картошки, остывшей кофейной гущи. На кухне кто-то спал. А на нижней перекладине лесенки, ведущей из кухни на чердак, были вырезаны знакомые руны.

Вежливое приветствие пропало впустую. Прежний жилец давно покинул чердачную каморку – верно, со своими людьми, что жили тут прежде, до фабрики. Но тут были добротная кровать, стол и верстак, а в очаге даже остался таганок для котла. Дымоход, который люди назвали бы просто щелью, уходил в кухонную печную трубу. Гюда прошептала заклинание, и каморка приняла ее.

Она успела стереть пыль, вымыть пол и развести маленький огонек, только чтобы прогнать сырость, когда скрипнула дверь. Мягкий подвижный носик, пышные веера усов, черничники глаз – чердачная жительница.

Привет! Жить тут будешь?

– Привет, ночная хозяйка, – ответила Гюда. – Осмотрюсь пока, может, и буду.

Сама откуда?

– С севера, с Лидингё. Гюда Энарсон, к услугам твоей милости.

Не слыхала. Ну, оставайся, пожалуй, а то что за двор без томте. Кажется, и кошке обрадуешься, так скучно.

– Спасибо, ночная хозяйка, – серьезно ответила Гюда.

Обожди.

Когда совсем стемнела, мышь явилась снова. Она тащила свечу, почти не погрызенную.

– Благодарствую.

Не за что, – был ответ. – Это не сало.

– Не сочти за обиду, дружище, но откуда у тебя аэроплан? Ведь эта райская птичка стоит чертову уйму денег, несколько тысяч американских долларов?

– Как будто да. Я разве не похож на человека, у которого тысяча-другая долларов всегда в кармане?

Трое пилотов за отдельным столом рассмеялись. Гюда смотрела на них с балки под потолком, видела кружки кофе – коричневые круги с белыми ободками, – руки и головы. Светлый кудрявый чуб и коротко остриженный затылок Оскара. Ранние залысины Альрика, того, кто спросил про деньги. Гладкие рыжеватые волосы барона Густафа фон Нолькена, разделенные косым пробором, – точь-в-точь булочка криво выпеклась.

– Не похож, – резко сказал Альрик, – я говорю это как видный специалист по неимению денег. В уплату за свой я отдал наследственные акции, да еще прибавил ту сумму, что мне выслал отец на последний год в университете. Я, видишь ли, нахожу, что иметь самолет лучше, чем ренту, и физику с инженерными дисциплинами он поможет мне освоить быстрее, чем нудные лекции, устаревшие еще пять лет назад!

– Только диплома он тебе не выдаст, вот в чем штука, – заметил Густаф.

– Иди к черту! Тебе-то легко говорить.

– Все почему-то говорят, что мне легко, даже те, кто…

– Ш-ш, ш-ш! Ребята, сбавьте обороты! Альрик, ты спросил, откуда у меня Блерио, – изволь: я выиграл его в «макао». Потому и назвал «Фортуной».

– Выиграл самолет в карты?!

– Вот это здорово!

– Сейчас я тоже так думаю, – со смешком признался Оскар, – а тогда думал: дурацкое приключение. Служит у нас в полку один… пусть будет Янсен. Из купеческой семьи, у папочки его магазин на Вестернланггатан. И как-то раз он, спьяну или на пари, купил себе самолет. Вот этот самый: американская лицензионная сборка, мощный мотор, усиленный корпус. Купил и купил, в полку пошутили и забыли. А потом мне пишет его сестра, просит о встрече в кафе по сверхважному делу.

– Сестра?

– Сестра?!

– Сестра-сестра. У многих людей бывают сестры, нет причины таращить глаза. Я отвечаю как должно, прихожу в кафе. Девушка крутит в пальцах платочек, говорит: умоляю, спасите моего брата, избавьте его от этой ужасной машины. Мама, говорит, видела плохой сон про него, что он упал и разбился, и с тех пор не спит вовсе, и я не сплю.

– А ты тут при чем?

– Я тоже ее спросил. А она, представьте: брат и все его друзья про вас говорят, что вы в карты, пардонемуа, просто зверь.

– Ого! А это так?

– Ну, против Янсена еще какой зверь! А она говорит: наш батюшка к вам не будет иметь претензий, за это я ручаюсь, карточный долг есть долг, только сделайте так, чтобы мой брат не летал! Предлагала мне денег для ставки, я отказался, конечно.

– Конечно? А что ты поставил?

– Дядину лошадь поставил бы, если бы проигрался сильно.

– Дядину?

– Практически свою, дядюшка говорил, что подарит мне ее, если попрошу. А Янсен, как понял, что проигрывает много, и я ему сказал: поставь свой аэроплан – он даже обрадовался. Думаю, Мама его и сестра были правы. Летать надо любить, сильно любить, или дрянь дело.

– Это верно.

– Да.

– Ну а что же сестра?

– Густаф, я сообщаю тебе невероятную новость: иногда просьба дамы – это только просьба, не повод для любовной аферы. Она не красавица, кстати, похожа на своего брата. Но я ей благодарен. Хотел продать выигрыш – познакомился с Эноком. Он уговорил меня на пробный урок, потом сказал, что поможет мне доучиться за половинную стоимость и получить бреве. Так и попал на эту галеру…

Ага, думала Гюда, прихлебывая свой кофе, Оскар и есть мой теперешний человек, точно. На него самолет тоже внезапно налетел, как и на меня. Да, он военный, но ведь, сам сказал, собирается уйти в отставку, чтобы стать профессиональным авиатором, когда денежек подкопит. С этим поможем, дайте только разобраться, что тут как устроено.

Фабрика в Ландскруне делала аэропланы. А неподалеку было поле для испытаний. То есть инженерам было нужно, чтобы их самолеты – деток и внуков Блерио – кто-то испытывал, пилотам – чтобы самолеты испытывали их. Там же была и летная школа: в ней учили тех, кто хотел стать авиатором и, конечно, имел достаточно денег. Гюде это было на руку, ученики попадались такие же бестолковые в летном деле, как она сама. А пилоты у Энока были опытные. Альрик и Оскар летали второй сезон, а Густаф даже третий.

По побережью шла осень, на скалах рыжели рябиновые листья. В рубахе и юбке летать стало окончательно холодно, и Гюда сшила себе комбинезон, как у механиков. Девицам томте дозволялось при нужде одеваться парнями (правда, о комбинезоне обычай ничего не говорил). В свой черед Гюда наведалась в город, познакомилась с местным народцем, заказала у шорника шлем и куртку. Томте Ландскруны были с ней вежливы, но, узнав, что она состоит при фабрике, в гости не звали.

Галка, посланная в Лидингё, давно вернулась, получила в уплату позолоченную пуговку от корсажа, с граненой стеклянной серединкой. Сказала, что всё передала. Но когда Гюда спросила, что матушка с батюшкой велели передать в ответ, глупая птица ответила: «Ничего не велели». И ладно.

Потом кончился летный сезон. Задули ветра, посыпались холодные ливни, и к струям воды всё чаще примешивался толченый лед. Хорошо, что в стружках и щепках на заводе не было недостатка, да и в кухне топили печку каждый будний день. Сторож сторожил и таскал воду, жена его стряпала на всех.

Авиаторы исчезли: Оскар отправился в свой полк, Густаф – в Париж, Альрик подрабатывал репетиторством в Лунде. Но фабрика продолжала работать.

Там среди всех Гюда выделяла Самуэля. Как-то раз он допоздна возился с деталями для новой модели и забыл закрыть бутыль с лаком. Гюда, конечно, не могла допустить, чтобы лак закозлился. На следующее утро Самуэль взял с полки закрытую бутыль – и вдруг хмыкнул, и замер, забрав усы в кулак. А за обедом соскреб в ложку остатки перловой каши с тарелки и потихоньку опустил эту ложку под стол, на пол. Приятно встретить человека, понимающего, что к чему, знающего старые обычаи.

Земля белела под черно-сизым небом, в камине огонь ломал щепки. Мыши с чердака приходили греться к Гюде. Она их не гоняла: всё же веселее учить физику и инженерные науки, когда в каморке живое дыхание.

Весной Гюда стала делать себе воздушный винт. Для начала поступила просто и некрасиво – позаимствовала винт у одной из маленьких моделей Блерио, стоявших в нарядной комнате, где Энок и другие фабричные начальники принимали гостей и вели с ними беседы про деньги. Мотор ей не требовался: заставить неживое двигаться, будто живое, может самый захудалый томте, даже те одичалые и странные, что живут в брошенных домах. Винт крутился исправно, и Гюда, держа его, как барышня зонтик, и поворачивая туда-сюда, легко научилась летать. Об одном она не подумала: свежий ветер подхватил ее, будто кленовое семечко, и как ни поворачивай маленький пропеллер, он не мог пересилить поток. Мощности не хватало.

Гюду несло над проливом Эресунн. Синее полотно воды, голубое в позолоте небо, сиренево-розовые облака у горизонта, ограненный камешек крепости у воды. Дания близко, хоть перекинь мост и иди пешком, а впереди Каттегат… Когда стало почти совсем поздно, она набралась храбрости, опустила пропеллер вниз и вошла в пике. То-то хохотали над ней зловредные скальные тролли! Обратно она шла пешком, дождавшись ночи: ветер не стихал.

Из этой истории ясно следовало, что для полетов надо сделаться побольше, а винт нужен не игрушечный, пусть и не в человеческий рост. И следить за погодой.

С куском ясеневого дерева ей повезло. Как только начался новый сезон, очередная машина, управляемая учеником Альрика, не сумела затормозить при посадке и вписалась в стену ангара. Пропеллер надломился очень удачно, то есть для Гюды удачно, а пилоты и механики, отойдя в сторонку, ругались, как те же скальные тролли. Отломанную лопасть она унесла, ну а дальше пришлось масштабировать чертежи и ночами браться за резаки, рубанки и сверла. Старалась потом всё прибирать за собой, но Самуэль всё равно иногда задумчиво посматривал на верстак, будто припоминая, как вчера был закручен винт у тисков.

Наконец она просверлила в центре дырку, то есть отверстие («Дырка знаешь где?» – любил спрашивать у молодых рабочих мастер Леннарт). Втулка и ось были добыты неправедным путем – списаны после того, как ось по некой таинственной причине начала заедать. Гюда решила, это невысокая плата за полгода работы на фабрике, за сотни винтов, затянутых в самый раз, сотни трещин, остановленных в самом начале, за вовремя прочищенные маслопроводы в моторах. Даже хозяева завода говорили, что год начат на редкость удачно. И при этом никто (кроме Самуэля) ни разу не предложил ни каши, ни одежды!

Немало удивлялись чайки на островах, видя в небе маленькую томте под кисейным зонтиком, к которому лучше не приближаться. Вскоре Гюда могла без хвастовства сказать, что берег Эресунна она изучила не хуже, чем постоялый двор, где выросла. И не только внизу, но и наверху – воздушные течения с моря и в море, теплый круг над городом, пятнышки поменьше над селами и хуторами. Как говорил господин Энок, конструктор без опыта полетов владеет лишь половиной знания. А он знает, что говорит, он свои изыскания о самолетном крыле защитил от кого-то в университете.

– Масло не идет!

– Клапан подкачки, – кротко сказал Оскар.

– Где?

Если у человека достаточно денег на уроки пилотирования, он может когда-нибудь купить самолет, говорил Энок. Это бизнес, говорил он, намного более прибыльный, чем любое репетиторство, слышишь, Альрик? И гораздо менее хлопотный, чем воздушные шоу, согласен, Оскар? Поле, аэропланы и бензин мои, работа ваша, оплата уроков идет вам, оплата счетов за повреждения аэропланов и всего, во что они врежутся, идет мне, потенциальные клиенты тоже мне, так что будьте с ними милы. Густафа это не заинтересовало, а бывший студент и лейтенант в отпуску согласились. Но Оскар иногда сожалел.

– А дальше что? – прокричал из кабины господин Виклунд.

– Ручка управления двигателем, мой господин.

(Всё же проговорили три раза, сказал, что выучил!)

– Ручку от себя?

– На себя! От себя рычаг управления.

– Так?

– Надеюсь, что так! Теперь ждите сигнала от механика! Ждите, ни в коем случае не включайте зажигание раньше, а то покалечите его!

– Я помню, – обиженно отозвался господин Виклунд.

Шепот за спиной, мелодичный смешок, снова шепот. Кузина ученика и подруга кузины, стокгольмские девицы в модных нарядах, с модными словечками. Надо будет добавить в счет графу «присутствие зрителей на уроке»…

– Можно?

– Да!

Мотор жутко взревел, зататакал и заглох. Механик незаметно сплюнул. То есть незаметно для начинающего пилота. Девицы-то наверняка заметили.

Заметила и Гюда, сидящая под кровлей ангара между стрижиными гнездами. Она была согласна с механиком, ее спросить, такого остолопа не следовало бы сажать в аэроплан, да и вообще не давать бы ему в руки ничего острее ложки. Но тут были замешаны людские деньги.

– Он не работает!

– Ничего страшного, господин Виклунд. Помните, мы говорили, что подачу топлива увеличиваем постепенно? И слушаем мотор, чтобы он работал ровно.

– Ровно, это как?

– Прибавляйте плавно, и поймете. Звук будет… гм, ровный.

Оскару было жаль ученика. Он таких уже встречал, неплохих людей с душевным малокровием. Доброе сердце, хорошие мечты – вот, например, управлять аэропланом, – но прячется, как улитка в раковину, при первых же трудностях, первых смешках или косых взглядах, усилия для него нестерпимы. Нет, этот аэроплана не купит, да и курс обучения до конца не пройдет, вернется к своим книгам, к вечерам в клубе или в театре. И до конца жизни будет рассказывать, как почти что стал пилотом, – потом, когда забудется позор. Его было жаль, но учебный Блерио 1911 года – верную рабочую лошадку со снятой обшивкой крыльев, чтобы не летать, а только ездить – жаль еще больше.

– Левую руку вверх! – ученик забыл про условный знак, и Оскар сам махнул помощнику, чтобы отпускал хвост. – Педали! Педали! Управляйте педалями!

Дальнейшего он не ожидал даже от господина Виклунда. Легонький Блерио сделал стремительный пируэт, словно танцор в бальном зале, девицы шарахнулись от пятиметрового хвоста, громко вереща, да и сам Оскар ретировался с поспешностью, не подобающей офицеру. Быть задавленным рулящим аэропланом – глупейшая смерть для авиатора. Потом выяснилось, что ученик со всей силы наступил на одну педаль, а другую не мог найти, пользуясь его собственными словами. А под занавес вместо малого газа просто выключил зажигание – еще одна вещь, относительно которой они говорили…

Что-то хрустнуло, и в наступившей тишине раздался ясный девичий голос:

– Это и есть рулежка по земле, господин учитель?

И заливистый смех на два голоса. Всё им хиханьки, длиннохвосткам. Хотя Гюда и сама хохотала, упершись лбом в колени и всхлипывая. Как он вертелся, нет, как он вертелся! Как мельница!

– Очень хорошо, господин Виклунд, – невозмутимо сказал Оскар, не удостоив девиц вниманием. – Мы с вами приступили к управлению аэропланом на земле и усвоили основные его принципы. Полагаю, на сегодня достаточно.

Но это была присказка, а сказка началась назавтра.

– Доброе утро, господин Дальгрен. Мой двоюродный брат передал мне свои оплаченные уроки. Вообразите, он решил, что авиация не его стезя!

Трогательный взгляд снизу вверх на рослого учителя. Голубые глаза – два цветка цикория. Жакет и юбка чуть темнее глаз. Очаровательная улыбка. Тугой узел волос на затылке, шляпка с цветочками, тоже голубыми, разумеется.

– Фрекен Виклунд, боюсь, я не совсем понял вас. Что значит «брат передал вам свои уроки»?

– Очень просто. Это значит, что я буду учиться вместо него. Конечно, мне придется начать с самого начала, у меня совсем нет опыта. Но теорию я помню, я учила вместе с Гуго, можете проверить.

Пока она щебетала, Оскар успел сложить в уме и проглотить несколько неподходящих реплик: «как это вы будете учиться?»; пару-тройку неприемлемых выражений по адресу избалованных девиц, которые начитались дурацких книжек и статей о женском равноправии и отправились сеять хаос везде на своем пути; наконец, «это непристойно и опасно»… А, вот:

– Всё это замечательно, фрекен Виклунд, но вам нужно сперва заручиться согласием руководства школы. Видите ли, ваш случай несколько необычен.

– Прекрасно вижу! Я знала, что вы так скажете, и заранее вооружилась. Руководство школы – старый знакомый моего отца, а моя сестра училась вместе с его супругой. Прошу вас.

Еще насмехается. В конце записки (ага, ее зовут Эдит!) Энок приписал: «Но только К-7!» Как будто кто-то собирался разрешать ей взлетать или даже подлетывать. Ладно, проигрывать надо уметь. Оскар широко улыбнулся.

– Что ж, во многих странах уже есть женщины-авиатриссы, чем хуже наши соотечественницы? В добрый час, дорогая фрекен, я к вашим услугам. Но как вы, э-э, попадете в кабину?

– Очень просто!

Всё у нее очень просто. От этой простоты у Оскара глаза на лоб полезли. Оказалось, что ее модная юбка распахивается, как у индийских танцовщиц, а под ней, а под ней, а под ней – шаровары. Широкие, выглядят как оборка или что там бывает у летних юбок, пока она ходит, как положено особе женского пола, но когда она лезет в кабину Блерио, того самого, со снятой обшивкой крыльев, на котором вчера вышивал узоры ее кузен… в общем, сразу ясно: штаны! И теннисные ботиночки. Оскар оглянулся на механика и рабочих – и сам сделал каменное лицо.

А она уселась в кресло пилота, старательно пристегнулась. Опробовала педали – чуть слышно скрипнули тормоза.

– Проверьте меня, господин Дальгрен. Ручку двигателя вперед, ручку управления на себя. Так? И жду сигнала.

Эта девица, по крайней мере, не хуже своего родича. Что, правда, и нетрудно. Нет, если начистоту – она была лучше многих учеников. И по окончании урока Гюда так и не дождалась, когда Оскар вернется на фабрику, как собирался. Они с фрекен Виклунд увлеченно беседовали о новых моделях аэропланов и британской авиатриссе, покорившей Ла-Манш, пока все не пошли обедать, а потом он вызвался проводить ее в город. У людей так принято. А что Гюде не по душе хорошенькие девицы, которые норовят всем вертеть и раздают приказы, будто королевы, это ее, Гюды, дело. Так говорила она себе, возвращаясь в сумерках.

Есть примета – если ночью в тишине, в пустом доме, услышишь тоненький писк, будто бы дитя плачет, это к переменам.

Ой, нет! Гюда остановилась на полушаге и закрыла руками уши. Отняла руки – писк шел из ее каморки. Ой, силы светлые, пусть это будет не… разве мы плохо живем сейчас?!

Мольбы, конечно, не помогли. Кому они помогали, когда случается то, что должно случиться. Дитя лежало на столе, прямо в корзинке для хлеба, и орало вовсю. Было оно крошечное и красное, как новорожденный мышонок. Девочка. Волосня такая же, как у Гюды, – белый пух осота. Носик тонкий, острый, крошечные ноздри красиво изогнуты. А глаза, когда она замолчала и уставилась на Гюду, – хоть при свечке и трудно разглядеть, но похоже, что голубые.

Обыкновенно дети у томте заводятся точно так же, как у всех больших и малых народов. Но бывает, что жизнь меняется слишком круто, и тут уж не до сватовства и свадебных кругов. Новая любовь, новая семья и новый дом – новый томте. Сами-то люди, конечно, еще не знают, воображают, будто ничего не случилось, – они ведь просто болтали, просто смотрели друг на друга…

– На север и в горы, – сказала Гюда, – к самому толстому троллю!

Остервенело швырнула шлем на кровать. С чувством добавила любимую отцовскую присказку:

– Все напасти от баб!

Дитя посмотрело на нее, моргнуло чудными глазищами.

– Ладно. Чему быть, тому быть.

Оскар мечтательно улыбался, был рассеян и дождался, что Энок запретил ему летать, «пока не протрезвеет».

Гюда по обычаю назвала нежданную дочку Альдис, показала ее друзьям и знакомым. Мышь-погрызуха одобрила, принесла в подарок пуговицу. Летать теперь уже много не приходилось.

Оскар каждое утро садился на велосипед, ехал на почту и возвращался то счастливый, как дурак, то мрачный, как осенний еж.

Гюда снова послала галку к родителям. Всё же не чужие они, не хотят видеться и прощать ее – их дело, а знать должны. На сей раз получила ответ – отец обещал приехать.

Оскар пил пиво с Самуэлем и объяснял ему, что скоро конец мира, что любовь выдумали хилые порочные поэты, а на самом деле есть только физическое влечение и корысть, и что он, Оскар, в эти игры наигрался на всю жизнь, спасибо.

Гюда научила Альдис ходить и говорить и стала брать ее с собой в цех по ночам. Мышей просила присматривать, чтобы этот окаянный ребенок ничего себе не повредил. Но окаянный ребенок однажды нашел старый Гюдин винт – тот, что маленький, – и у мышей управы на ребенка не стало. Разве что летучих позвать. А отобрать винт не получалось, девица орала так, что лучше и не пробовать. От ее воплей сосновые планки коробились, оставалось их только выбросить.

Оскар два дня не ездил на почту, а потом всё же поехал и вернулся в порванных брюках, таща велосипед с погнутым колесом, но при этом благостный, будто получил отпущение всех грехов.

Гюда и Альдис вместе работали в цехах, приглядывали за порядком, и дела шли хорошо. Отец приехал поездом из Стокгольма, ругался, горевал напоказ, чтобы Гюде стало совестно, и только на прощанье всё же обнял дочь. Тетино ожерелье отказался забрать.

Оскар пил пиво с Альриком и объяснял, что если девушка ему нравится, то он будет с ней честен, потому что иное невозможно. А женитьба – не для него, нет, он еще не всё в жизни сделал, что хотел. Это они с нами нечестны, говорил Алърик, пусть мне растолкуют: как нарушать заповеди, так они против предрассудка бракосочетания, а как забеременеют, так очень даже за, и кто против, тот мерзавец-обольститель, как в старые времена? Игра с двойными правилами, дурак тот, кто об этом не знает! Всё не так, внезапно возражал ему Оскар. А потом он отменил уроки, уплатив неустойки, уехал в Стокгольм и по возвращении уж ни с кем не разговаривал о любви. И отпуск у него скоро заканчивался.

На фабрику заявился гость. Родственник Густафа по материнской линии, тоже барон, только немецкий, Дитрих фон Вагенхоф у себя в Германии владел с кем-то на паях предприятием, производящим аэропланы, и живо заинтересовался возможностью экскурсии. Энок, кажется, был не слишком рад, но взять назад обещание, данное Густафом, не счел возможным, и сам исполнял роль гида.

Барон был одет как на картинке, будто перелетел в Ландскруну с какого-нибудь столичного приема, – черная визитка, черный цилиндр, белоснежная грудь, радужные искры у запястий. Гюде он сразу не понравился. На аэропланы почти не смотрел, держался как учитель среди учеников. Важничал, кивал, не слушая объяснений, и задавал проверочные вопросы. Глупые и не идущие к делу, по ее мнению.

– Вы – шведы, достойные сыновья великой страны. Какие имена приходит вам на ум, когда вы думаете о России?

– Щетинин, – немедленно ответил Энок. – Завод «Дукс».

– Петр Нестеров, – добавил Оскар. – Теперь многие делают «мертвую петлю», и в том числе ваш покорный слуга, но он был первым.

– И Ефимов, не забывай Ефимова! – восторженно вскричал Альрик.

– Ах вот как. – Господин фон Вагенхоф, кажется, потерял нить. – Откровенно говоря, я ждал других ответов. Скажем, многие шведские патриоты помнят о другом Петре – императоре Петре Первом, что так немилосердно обошелся с вашим непобедимым Карлом…

– Патриоты-мечтатели, – довольно громко сказал Альрик, – вояки за чужими спинами.

Немец, если и услышал, не показал вида.

– Но, впрочем, это всё равно. Политическое доминирование Российской империи есть причина ее доминирования в других сферах. Вы упомянули русских производителей аэропланов, досточтимый господин Тулин. Очевидно, вам самому ясно, что их возможности несопоставимы с вашими. Эти скромные здания, примитивное оборудование, малое количество рабочей силы – я не ошибусь, если оценю годовую производительность вашего предприятия в несколько десятков штук? И при этом отнюдь не самые передовые модели…

Зря он так. Гюда редко щелкала указательным пальцем, нрав у нее был ершистый, но не злой. Теперь щелкнула. А чтобы не очень заносился! Что еще за мода – гостю обижать хозяев?!

Щелкнул в ответ замочек золотой запонки с тремя брильянтиками. Очередной ораторский жест, широко обводящий примитивное оборудование и малочисленную рабочую силу – и канула запонка вниз, на пол, и запропала в опилках. Гюда тоненько свистнула, призывая на подмогу мышь-погрызуху. Только и видел ты своей цацки, немец-перец!

– …О да, конечно, в первую очередь – увеличение скорости и грузоподъемности, – вещал обворованный среди бела дня. – Вы, несомненно, слышали о том, что делали французы на тех же Блерио в Алжире и Тунисе, когда боролись с повстанцами. Но в войне будущего этим милым машинкам уготована судьба овечек среди волков! Двухместный Блерио, трехместный Блерио – пф! Это важная ступень, но это пройденная ступень. Вы и вообразить не можете, какие проекты разрабатывают те же русские…

– Вы всё время говорите о войне, господин фон Вагенхоф, – сказал Оскар. – Знаете ли, в Швеции идея войны с Россией далеко не так популярна, как может показаться после пары вечеров в гостиных известного круга.

– Ты неправ, Оскар, – заговорил молчавший до сих пор Густаф. – Идея популярна. Русские много себе позволяют.

– Благодарю за поддержку, мой дорогой, – разулыбался фон Вагенхоф. – И затем, отчего бы нет? Кому-кому, а вам, всем присутствующим, необходимо принять во внимание, что авиация будущего – это в первую очередь военная авиация! Русские это знают. Михаил Ефимов, к которому с таким пиететом относится ваш друг, не гнушается состязаний в точности бомбометания. Деньги на спортивные рекорды дают мечтатели, деньги на военную мощь – это серьезно, очень серьезно.

– Вы так полагаете, мой господин? – спросил Энок.

– Я знаю это, друг мой, – ответил гость.

Аэропланы и война… Гюда не сразу поняла, к чему он клонит, но выражение «самый воздух станет полем боя» было достаточно ясным. Пилоты стреляют друг в друга. Самолет пролетает над деревней и сбрасывает бомбу, авиатор смеется, а на земле горят и рушатся дома… Это то, что она поняла, остальное, что они говорили, и не хотела понять. Мышь принесла запонку, Гюда угостила ее сырной корочкой, спрятала цацку в карман комбинезона. Представление вышло что надо – немец и его шофер сами ползали на четвереньках по замусоренному полу, потом гость пообещал вознаграждение любому, кто найдет запонку и вернет, после чего в перерыв по полу ползала половина рабочих. Но смеяться уже не хотелось.

– Альрик, мне нужна твоя помощь.

Голос у Оскара был такой, что Гюда отложила шлифовальную шкурку и принялась слушать.

– …Ее отправили в Ольбург, к тамошней родне, под надзор какой-то тетки с отцовской стороны. Только сегодня она смогла телеграфировать.

– Все они как будто бы не очень довольны, что их ненаглядная Эдит состоит в переписке с лейтенантом?

– Да, они не очень довольны.

– Что же ее хваленые свобода и независимость?

– А это не был приказ. Датская тетушка якобы тяжело больна и хочет ее видеть – уверен, это было подстроено, чтобы она не могла отказаться… и перестань паясничать, как друга прошу! Если тебе угодно шутить над этим…

– Всё-всё, уже перестал, хотя даже не начинал. Что ты думаешь делать?

– Тут и думать нечего. Я должен ее видеть.

– Ты должен ее видеть. Ты в Ландскруне, она в Ольбурге. Тебе завтра ехать в полк…

– Вот именно. Жалкие двести километров.

Молчание.

– Ты с ума спятил.

– Почему это?

– Барометр падает.

– Чепуха! Маленький дождик не страшен. Я уже связался по телефону с тамошним клубом – всё в порядке, сказали, где могу сесть. Пойми наконец: я должен с ней видеться!

– Это я уже понял. Я тебе зачем?

– Ларсен отказался запускать мотор.

– Ты сказал ему правду о том, куда собираешься?.. Точно, спятил. Не мог соврать – пробный, тренировочный полет? Не схватит ведь он тебя за хвост, когда ты возьмешь курс на Каттегат!

– Он спросил, зачем мне полный бак и плот на борту. Я не смог ничего выдумать.

– Лосось идет на нерест, прямо и только прямо.

– Альрик!..

– Всё-всё. Конечно, я помогу тебе. Помочь другу совершить самоубийство – священный долг интеллигентного человека.

– Тогда хватит болтать. Боюсь, что Ларсен пошел к шефу. Не люблю сцен…

– О черт! Так что же ты стоишь? Побежали!

Сидя на крыше, Гюда проследила глазами самолетик в небе – маленький, как стрекоза, в самом деле очень маленький. Перевела взгляд на морской горизонт. Там возвышались лепные белые облака необычайной красоты. Да, вечером будет сильный дождь и ветер, который непривычные люди могли бы назвать бурей. А как ни назови – хватит и такого.

Большой винт. Фонарь от велосипеда, к нему банка с карбидом. Теплая фуфайка из собачьей шерсти. Туго увязанный мешочек подвесить на шею – для таких дел карманы комбинезона не годятся. Обнять и поцеловать дочку.

– Следи за порядком на производстве. Буду поздно.

– Мама, ты куда?

– Исправлять людские огрехи.

– Платить надо, – пробулькала старшая троллиха. Пробулькала – потому что она сидит в расщелине между скалами по самые губы в морской воде.

– Платить надо, – пробулькали остальные, позади нее, в темноте.

Белые пряди лежат на поверхности волнистыми мазками краски, колыхаются в прозрачной воде. Вся расщелина заполнена диковинными белыми водорослями. Неужели это всё ее волосы? Докуда же они ей приходятся, когда она стоит? Или волочатся за ней по земле? Губы у троллихи толстые, нос горбатый и приплюснутый, глаза посажены разно – один прямо, другой косо. И еще она огромная. Гюда вытянулась, как могла, а всё равно словно кошка перед мордой быка. Но солнце поблескивает на воде, и это защита.

– Не пришла бы без платы. – Гюда говорит и подгребает назад, чтобы приливом не затащило в тень. – Мне говорили, вы любите золото.

– Золото!

– Золото… золото… золото…

– Как насчет этого? – она поднимает золотую бусину, держа ее двумя пальцами. Жаль было разнизывать ожерелье, но показывать всё целиком не хотелось.

Волосы разом нырнули, втянутые в воронку, в центре вскипели пузыри, темная расщелина застонала на много голосов.

– Заклятый клад!

– Старые чары!

– Молот и молния!

– Себе бери это!

Гюда поскорее сунула бусину в карман – и схватилась за весла.

– Простите, не серчайте, – сказала она, когда огромная голова, вся в струях воды, опять высунулась и проморгались глазища, большие, как яблоки, и буро-красные, как пузыри фукуса. – Не подумав предложила. Договоримся иначе.

– Договоримся…

– Договоримся! Договоримся!

– Пускай она отдаст свою дочку!

– Пускай, пускай! Она славная, беленькая!

– А трех подряд дочерей не хочешь? – дерзко ответила Гюда. – За пустую работу – усыпить морской ветер! Вот, погляди, хозяйка. Это – из новых, нет никаких чар.

Глазища уставились на золотую искорку в ее руке. Черные зрачки расширились, полыхнули пурпурным светом.

– Драгоценный убор! Как его носят?!

– Как носят, говоришь?.. – Вот поди-ка объясни самой старой троллихе Эресунна, как носят запонки. – Ну, видишь ли, его продевают в дырочку на…

– Дай мне!

Страшное лицо отступило в расщелину, к затененной поверхности воды поднялась рука, сложенная ковшом.

– Держи, не оброни только! – Гюда кинула в мокрую ладонь золотой ромбик с украшенной завитушками буквой W.

Ага, обронит она. Толстые пальцы схватили вещицу, как клюв зимородка хватает рыбку. Троллиха выпростала из волос треугольное кошачье ухо, оттянула вверх… Щелк! Повернулась к своим.

– Ну как, хороша я?

– Хороша!

– Хороша, матушка!

– Ай, хороша!

– Как для тебя делали, – подтвердила Гюда. А неплохо, что барон был так чванлив: запонка оказалась достаточно велика для троллиного уха. – Так что ж, хозяйка, – договор?

– Договор!

– Договор!

– Договор!

– Не будет сегодня ветра!

И когда Гюда развернула лодку и налегла на весла, в спину ей простонало:

– Дождь будет…

Никогда в жизни Гюда не бывала такой мокрой. Кажется, она уже не летела, а плыла, как рыба, поперек дождевого течения. Вода не беда, но холод слишком быстро высасывал силы. Как-то там Оскар? На него тоже льет, или это только здесь, возле Эресунна? Не отяжелели бы крылья от воды…

Фонарь держался молодцом, горел и не думал гаснуть, капли блестели в его свете золотым шитьем. Далеко ли его видно в этом дожде? Пальцы немеют. Ничего. Никто никогда не слыхал, чтобы томте не хватило сил для работы. Никто никогда не слыхал, чтобы томте летали над морем на километровой высоте. Если не выдюжу сейчас, всё будет напрасно.

Шум дождя. Гудение крови в ушах. Крупные капли глухо стукают по отсыревшей куртке. Когда винт перестанет вертеться, просто кану на дно морское, и всё. А если Оскар решил, что лучше быть под арестом, но живым, и поехал поездом и пароходом? Нет, от него не дождешься, он не оставит там свою машину, только не он… Не терять высоту, держаться, держаться… Винт набрал обороты, а сердце стало пропускать удары. Один, еще один и два. В нем что-то сломалось, заедает клапан.

…Нет, не дождь шумит о воду. Это лучший в мире звук – мотор «Фортуны», и он приближается с севера. Все-таки отклонился, и порядочно, но теперь это неважно, теперь все будет хорошо. Если известно, сколько терпеть, можно вытерпеть.

Оскар Дальгрен повел плечами, унимая озноб, и протер пальцем очки, но белый огонек впереди не исчез. И дождь как будто пошел на убыль.

– Так ты теперь женатый человек?!

– Да. Уже, эм-м, шестнадцать часов.

– Но ты же говорил…

– Знаю, что я говорил. Но я понял, что не могу иначе. Не могу ее потерять. Когда я увидел ее, а она увидела меня, она от радости заплакала, и я это понял. Нет, не то, что мне ее стало жалко, совсем не то! Не умею сказать, я не поэт… ну, смейтесь, смейтесь!

Действительно, все в зале улыбались. Инженеры, мастера и рабочие спрашивали друг у друга, как это лейтенант Дальгрен летал ночью в Данию и там женился, и, путешествуя от одного края стола к другому, история воздушного сватовства делалась всё интереснее. Альрик и Густаф будто вдруг попали из сумрака на освещенную сцену, где радостно завершилась одна из веселых шекспировских пьес и любви зрителей хватает с избытком даже на друзей героя. Запах кофе и булочек с корицей был праздничным, как запах сочельника.

Гюда не сидела, а лежала на потолочной балке, задрав пятки вверх и свесив голову, чтобы наблюдать за людьми. Тело ее ныло, обе руки болели от плеч до ладоней, как будто она всю ночь кидала вилами навоз. Альдис до рассвета согревала маму одеялами и малыми заклятьями, делала сладкий грог из кофе, сахара и водки, украденной у сторожа, а потом просто таскала ей сахар. Силы понемногу возвращались. Как говаривала матушка Гюды, знал бы томте, что такое «отдыхать», унес бы весь амбар… Но будь она еще в десять раз слабее, этот разговор за завтраком она пропустить не могла.

– …А дождь когда тебя накрыл?

– Примерно на полпути обратно. Я был над Каттегатом. Смею сказать, когда стемнело, пережил неприятные минуты.

– Ты ориентировался по компасу? – спросил Густаф.

– Сперва по компасу, а потом… потом случилось нечто странное. В этой части вы мне не поверите, особенно Альрик с его скептическим умом. Но я должен вам это рассказать.

– Ну, не надо делать из меня Фаландера. Я весь внимание.

– На последнем часу полета я, сознаюсь, начал терять присутствие духа. Я ничего не видел в этой водяной каше. Давно пора бы уже быть Зеландии, или нашему берегу к северу отсюда, если бы я сбился с курса – но никаких огней, море и дождь!

– Говорил я тебе.

– Говорил, и будь уверен, я вспомнил тебя тихим словом, полным признательности! И вот тут, господа, я заметил впереди свет. Именно впереди, прямо по курсу, может быть, чуть к югу. И почти на той же высоте, на какой был я сам.

– Это был маяк, – сказал Густаф. – А насчет высоты тебе померещилось, я знаю, как это бывает, когда долго летишь ночью. Теряешь горизонт.

– Слушайте дальше! Я взял курс на него – решил, что хуже точно не будет, что бы это ни было. Но он не приближался. Он двигался впереди, как блуждающий огонек на болоте.

– Определенно померещилось.

– Да, как же! Через некоторое время я увидел по левому борту огни, скорее всего, Хельсингборг. Они были гораздо ниже, и – слушайте! – они стояли, а тот огонь перемещался, летел впереди меня. Теперь я видел это отчетливо.

– Чистая мистика, – с непонятным удовлетворением произнес Альрик.

– А как он выглядел?

– Одиночный огонь, белый, чуть желтоватый. Я не мог его догнать.

– Ну, а кроме огня, там было что-нибудь? На чем-то ведь он был укреплен?

– Не знаю, – Оскар комически развел руками. – Видел только огонь, он как будто висел в воздухе.

– И куда он потом делся?

– А шут его знает. Скоро я узнал огни Ландскруны – Цитадель, порт, железную дорогу. Обрадовался, конечно, а мой огонек как-то затерялся среди других.

Ага, затерялся, улыбнулась Гюда. Карбид кончился.

– Налей еще кофе, будь другом.

– А где сахар?

– Нету.

– В банке посмотрите.

– Нету в банке.

– Странно, вчера была полная.

– Томте балует…

Вот люди, лениво думала Гюда, грызя очередной кусочек рафинада. Как ни одной поломки за полгода, кроме причиненных учениками, и никакого брака, так это они сами молодцы. Оскар живым вернулся – мистика. А как сахара нет, так сразу томте…

– Я думаю, это было чудо, – серьезно сказал Густаф. – Чудо спасло твою жизнь Оскар. Я не пастор, я не знаю, но, может, тебе следует над этим задуматься.

– Божье чудо? – елейным голосом вопросил Альрик.

– А ты бы не смеялся над этим.

– И не думал смеяться.

– Нет, может, у тебя есть другое объяснение?

– Извольте. Это называется «работа подсознательного».

– О нет, опять ты со своей научной порнографией!

– Кто думает, что Фрейд – это только порнография, тот сам собой иллюстрирует его главный тезис. Нет, ничего похожего! Я говорю о другом, об авиаторском опыте Оскара, о его интуиции, которая проявила себя таким причудливым способом. Его мозг проанализировал начальный курс, погодные условия, показания приборов, – на сознательном уровне анализ был неполным, и он сбился с курса. Подсознание было умнее, однако не могло донести до сознания свою аргументацию. Поэтому оно было вынуждено подбросить ему правильный ответ в виде галлюцинации – маленького светового пятна на верном курсе. Вообще, я думаю, такие вещи происходят довольно часто, и если бы мы не прибегали к бездоказательным мистическим объяснениям…

– Ну, знаешь, можно подумать, твое объяснение доказательно!

– Хорошо, возможно, это была шаровая молния, они порой совершают очень сложные эволюции, я читал про это в журнале. Мир полон удивительных явлений!

Я – мистика, говорила себе Гюда. Я маленькая световая галлюцинация. Я шаровая молния, золотая бусина с ожерелья во имя Тора. Ну, заслужила бы ты, подруга, такие красивые имена, если бы осталась дома?..

– Всем доброго утра.

Прозвучало это так, будто кто-то разбился насмерть.

– Шеф, всё еще злишься? Клянусь, больше никогда не буду жениться!

– Забыл о твоей женитьбе. Вы газет еще не видели? Так посмотрите.

Шуршащий лист накрыл стол – сахарницу, ложки, хлеб и булочки. Гюда под потолком вмиг прочитала заголовок, набранный трехдюймовыми буквами. А люди читали его очень долго. Разговоры смолкли, потом все разом начали восклицать, переспрашивать, перебивать друг друга.

– Значит, все-таки война, – сказал Густаф.

– Я так и знал, – сказал Альрик. – Не эрцгерцог, так было бы что-то другое. То-то радости Валленбергу и его прихвостням.

– Надо думать о том, как изменятся наши обстоятельства, – сказал Энок. – Тот твой немец, Густаф, был прав кое в чем.

– Трюггве Гран перелетел через Северное море, – сказал Оскар, перевернув лист. – Но только в один конец!.. А всё же неплохо, что я не опоздаю в полк.

Письмо они вытащили из кармана куртки Энока.

Сняли квартирку на Оденгатан, адрес найдешь на конверте. Устроились очень хорошо, хозяйка добрейшая женщина, хоть и с заскоками: называет беременность «интересным положением» и советует Эдит не есть ягод, чтобы у младенчика не было красных пятнышек! Плохо, что Эдит одна целыми днями. Родные не поддерживают с ней связи. Я теперь авиаинструктор, служба требует моего присутствия…

– Знаю Оденгатан. Это в Каменном Городе.

– Полетели, мама?

– Поехали поездом. Силы тебе там понадобятся.

Гюда старалась быть строгой, но при прощании едва удерживалась, чтобы не расплакаться и не лишить Альдис мужества. Такая беда с нежданными детьми – слишком недолго побудешь мамой, слишком быстрое расставание, а больно, как и с простыми, рожденными.

Каменный Город! Улицы – как та расщелина скальных троллей. Чтобы на деревья посмотреть, два квартала надо идти. Подвал темный, холодный, чердак холодный и чересчур просторный. Кое-как обустроили уголок на первое время. Тетушкино ожерелье Гюда намотала вокруг шейки Альдис – получилось в два ряда.

– С этим не пропадешь. В случае чего жми в Лидингё, к бабушке и дедушке, они тебя в обиду не дадут. Помни, твое дело – беречь Эдит и ребенка, всё остальное пустяки. Если в городе плохо станет с едой, вывезем их в деревню, снова будем вместе. И следи, чтобы он ее любил.

– Зачем? Он же и так ее любит!

– Следи. У людей всякое бывает, особенно в городе.

Обратно Гюда летела, всего раз садясь отдыхать, ей даже хотелось растратить все силы. А когда вернулась – не узнала фабрики.

Деревянные цеха остались, но рядом рыли котлован под новое здание. Школу авиаторов перенесли за город, и учились в ней теперь офицеры, будущий оплот воздушных сил королевства. Красный домик большую часть времени пустовал. Человек в военной форме вежливо, но строго сказал, что теперь неуместны общие обеды руководящего состава, в том числе инженеров, владеющих секретной информацией, и простых рабочих, не говоря о совместном распитии кофе. А на фабрике «руководящий состав» повадился устраивать совещания и толковать о самолетах-разведчиках и самолетах-истребителях. Швеция заявила о нейтралитете, однако люди почему-то всё равно закупали муку, горох и соль.

На сердце у Гюды было смутно. Оставаться тут было нельзя. С авиацией кончено, жизнь ее снова сошла на нет и оборвалась, как плохо спряденная нитка. Может быть, когда-нибудь появятся другие томте, такие же сумасшедшие, как корабельные, но сама она не могла. И куда идти? Домой, к родителям? Ну уж нет. В Стокгольме приглядывает Альдис, это теперь ее дело. А мне куда?..

Смеркалось, а она так и сидела, будто зачарованная, не в силах ничего решить.

В кухню зашел Самуэль. Присел у лесенки, провел пальцами по нижней перекладине. Опустил на пол мешок с развязанной горловиной. И прошептал:

– Господин и госпожа томте, в мой домишко пойдемте? Здесь что, здесь теперь военные порядки. Я знаю, вы этого не терпите. А мой папаша арендатором у господина Свенсона. У них с мамой коровы, куры, земли, понятно, немножко. Но, я считаю, это неплохое предложение. Я заезжать к ним буду, рассказывать, как тут, на фабрике. К чему я говорю, война дело скверное, хоть станем мы воевать с Россией, хоть нет, всем придется туго. Родители у меня старые, ваша помощь бы пригодилась… Господи Иисусе, я же образованный человек, училище закончил!.. Ладно, как знаете. Надумаете – полезайте, а я кофейку себе сварю.

* * *

– Уж извини, если не так нарядно, как в городе, – сказала Гюда. Четверть века не особенно ее переменила, только резкие морщинки легли у рта, а белый пух волос стал серебриться.

– Мама, всё отлично! – сказала Альдис. – Я положу его на твою кровать, можно?

– Стулья придвинь, чтобы не упал. Таскаешь дитя, как котенка за шиворот, думаешь, он такой же, как ты? Рожденные дети другие, они не сразу готовые…

– Мам, мы разберемся, не волнуйся!

Дочь отвечала непочтительно, в кого только такая зараза? Набралась в городе современных манер. Небось там все с родителями так-то – «мам, мы разберемся». Но всё равно она была рада Альдис и внуку.

– Оскар всё еще летает, пассажиров возит на трехмоторном самолете. Эдит работает секретарем в «Дагенс Нюхетер». Сын окончил технологический институт, теперь авиаконструктор на секретном заводе! Дочка… ну, она учится, но, я думаю, она просто выйдет замуж и народит детей своему долговязому.

– А что ж, и хорошо! – с нажимом сказала Гюда. – Только бы войны не было, а так отчего бы не рожать. А твой Карл что делает? Всё состоит при своих поездах?

– При трамваях. Служит в трамвайном депо, так это называется. Его там очень уважают! Зовут господином директором. Все знают, что без него ничего работать не будет. Ремонтная бригада ему каждую пятницу оставляет рюмку пива и монетки в пять эре, говорят – «на проезд». Это они так шутят, проезд у него бесплатный…

– Пиво?

– Мама! Карл не какой-нибудь забулдыга! Это обычай!

Верно, на забулдыгу зять не был похож. Гюда его видела, когда навещала дочку в Стокгольме год назад. Плотный, щекастый, в клетчатой рубахе и комбинезоне, почти такой же рыжий, как незабвенный Нильс Гуннарсон. Важности у него хватило бы на целую дюжину директоров с высшим техническим образованием. Очки носил в стальной оправе и волосы гладко прилизывал. А дитя всё одно получилось лохматое – все волосы дыбом, как у Альдис и самой Гюды.

– Значит, полеты теперь побоку? На трамвае ездишь, как горожанка?

– Мам, ну ты скажешь – побоку. Я винта из рук не выпускаю, в доме девять этажей, легко ли! Да и ночью, когда люди спят, хотя бы отдохнуть, на крышу подняться, звезды увидеть, проливы. А то весь день между домов, в камне, с ума можно сойти. Только Карл говорит, что пропеллер на свободной оси – это нерационально.

– Вот как, твой Карл говорит? – ласково пропела Гюда. – А еще что он говорит?

– Неоптимальное инженерное решение, – с показным смирением пояснила дочка. Пока мать не косится на большую чугунную сковородку – ничего, не страшно. – Он хочет для меня другой сделать, чтобы руки были свободны.

Гюда фыркнула, наклонилась вытащить яблочный пирог. Подняла фартук к лицу, утерла пот, выступивший от печного жара, и что-то долго не опускала. Потом обернулась к кровати, огороженной стульями, где лежал внук.

– Не видишь, что ли? Маленький Карлсон опять снял носочки! Дождешься, простудится!

7. Локи

Коварный Локи, отродье великанов-йотунов – виновник всяческих бед, но он же – удачливый вор, обманщик и шутник, для него нет ничего недозволенного или слишком трудного. Локи не раз выручал богов-побратимов, и слушатели скальдов смеялись его хитростям.

Денис Тихий. Закон свободного выпаса

В кают-компании землян албрийского звездолета «Лохматый» из восьми лежаков были заняты шесть. В первом возлежал Клиффлом – губернатор Планетоида Магнус. По левую руку от губернатора располагалась его супруга, госпожа Урсунелла. По правую руку лежал сын губернатора, генералиссимус Авессалом, или попросту Авви. Два лежака рядом с Авви занимали его невеста Молли и отец Молли – господин Со. И отдельно, отгороженный от общества двумя пустыми лежаками, находился вор, мошенник и бунтовщик Чемиз Орт, бывший глава корпорации «Чорт, Дедушка и Кукла». Его запястья украшали арестантские браслеты. Он был одет в пеструю тюремную робу с нашивкой на груди:

НОМЕР: 2-12-85-ОА

СТАТУС: Весьма Опасная Персона

ИМЯ: Чемиз Орт

КЛИЧКА: Чорт

Звездолет «Лохматый» следовал рейсом до Земли, где всех, кроме Чорта, ждала пышная свадьба Авви и Молли. Чорта же с нетерпением ждали федеральный судья, Аппарат по Перепрошиванию Мозгов и пожизненная ссылка в дождевые леса Сахары.

Пол, будто сплетенный из толстых и разноцветных шерстяных шнуров, дрогнул. От стен к центральной колонне сошлась волна. Колонна вспухла, как мохнатый удав, проглотивший кролика, налилась мягким сиянием. Закрутились и погасли тающие фрактальные калейдоскопы.

– Что это? – спросила Молли, грациозно повернув голову к отцу.

– Ничего важного, – резко ответил господин Со, раздраженно хлопнув по бокам своего лежака, похожего на огромную сиреневую фасолину. – Будь это чем-то важным, я бы знал.

В кают-компании лежаки, полость и центральная стебель-колонна были сделаны из пульсирующих светом упругих шнуров. На албрийских звездолетах все было сделано из них. Вообще говоря, албрийцы не делали свои звездолеты – они их выращивали. Люди, знакомые с вопросом поближе, знали: звездолеты «Mycelium Natantes Interastra», то есть «грибница плавающая межзвездная», сами росли вокруг Бетельгейзе, албрийцы же на них паразитировали.

– Вы сильно ошибаетесь, – негромко сказал Чорт.

– Заткнитесь, Чорт, или я заблокирую вам голосовые связки! – крикнул генералиссимус Авессалом, лежащий на малиновом лежаке. В его руку вспрыгнул пульт унижения, браслеты Чорта зажужжали и потянулись друг к другу.

– Уже заткнулся, генералиссимус, – утомленно ответил Чорт.

Центральная колонна распялилась дырой, из которой резво выпрыгнул албриец. Больше всего он был похож на размороженный пакет морепродуктов, отрастивший для передвижения десять юрких педипальп. Албрийцы обладали самой отталкивающей внешностью среди галактических Свояков. По общему неофициальному мнению, они были даже уродливее землян.

Албриец закряхтел, как кот, готовящийся отрыгнуть комок шерсти, а пси-пепяка, прикрепленная к его среднему рту, крикнула звучным голосом:

– Ликуйте! С вами всегда сервисная жабра звездолета «Лохматый» и я – дряблый помощник командира, Кхазиперл Тщоксль, для подруг – просто Кхази. В леденящий момент наш звездолет «Лохматый» терпит малюсенькую катастрофу!

Господин Со вытянул палец-сардельку туда, где у Кхази предположительно находилась физиономия, и спросил:

– Хотите сказать, что у вас что-то сломалось? Через час мы должны быть у Солнца! Если что, я заплатил целую кучу денег за билеты!

– В дряблую очередь хотел об этом сказать, господин Со, – ответил Кхази, растянув нижний рот улыбкой. – Дело в чем: три из трижды трех спорангиев слиплись. Ура, нас выкинуло из подпространства!

Господин Со посмотрел на генералиссимуса Авессалома и спросил:

– Чего он сказал? Это что все означает?!

– Спорангий – орган, с помощью которого грибница перемещается в подпространстве, – ответил вместо онемевшего генералиссимуса Чорт.

– Откуда ты знаешь? – скорчил ему рожу Со.

– Путешествуя между звездами, я не закрываю глаз.

– Но у вас же остались еще… Как бишь их? – сказал господин Со дряблому помощнику.

– С трижды двумя спорангиями мы дойдем до ближней звезды за квидль.

– За сколько?

– О, прошу журчания, путаюсь в единицах измерения. Сорок миллионов минут.

– Это сколько часов? – спросил Со.

– Это семьдесят шесть лет, – ответил Чорт.

– У тебя что, калькулятор в голове? – окрысился Со.

– И не только, – ответил Чорт.

– А спасатели? – осенило генералиссимуса Авессалома. – Спасатели нас спасут? Они же спасают!

– Конечно, спасут. Сразу, как только мы с ними чмокнемся по мю-связи.

– Ну так и чмокайтесь поскорей! Нельзя же нам болтаться в космосе так долго!

– У нас свадьба, знаете ли, – улыбнулась Молли дряблому помощнику.

– Ура, самый быстрый сигнал по мю-связи дойдет до спасателей за два квидля, – ответил генералиссимусу Кхази.

– Но… Мы станем тогда совсем старенькими для свадьбы, – сказала Молли.

– Как же быть? – спросил Со.

– Висеть на месте! Радоваться жизни! Отращивать новые спорангии! – ответил Кхази. – Наш звездолет «Лохматый» справится с отращиванием за сто пятьдесят тысяч минут! На это время я официально объявляю свободный выпас!

– Три месяца дрейфа, – сказал Чорт, закинув руки за голову. – Пожалуй, я хорошенько высплюсь перед тюрьмой.

– Что это значит: «свободный выпас»? – спросил господин Со.

– Закон на «Лохматом» простой: не платил за еду, значит, станешь едой, – ответил Кхази.

Он пощелкал присосками и запрыгнул в дыру, из которой явился. Все посмотрели на господина Со.

– Папочка, ты же не экономил на билетах? – нежно спросила Молли в наступившей тишине.

Купить билет на албрийский звездолет очень просто – надо явиться в ближайший турофис. Отстояв очередь, вы попадете на сверхточные весы, а потом, отстояв еще одну очередь, с наклейкой на лбу окажетесь у окошка кассы. Албрийцы берут деньги не за количество, а за вес пассажира. Оно и правильно – перевоз одного семидесятикилограммового землянина стоит ровно столько же, сколько перевоз одной страты ригельцев, в которой до пятнадцати особей, не считая икры. Вежливый кассир в окошке уточнит: какого вида билет вам нужен, с выпасом или без?

Билеты с выпасом тем дороже, чем больше вы весите. Потому что албрийцы возьмут на борт кроме вашего тела еще и достаточное количество «Аварийного Хрючева Клевинджера», которым можно будет кормить вас три месяца в случае аварии. А билеты без выпаса обойдутся тем дешевле, чем больше вы весите, поскольку ваш вес будет учитываться как вес еды для более осмотрительных пассажиров.

Закон свободного выпаса может показаться чудовищным. Или справедливым. В зависимости от того, по какую сторону вилки вы находитесь. Да, некоторые Свояки, особенно из тех, что недавно освоили космос (например, земляне), любят экономить. Зато во всех языках более опытных Свояков есть пословица, в той или иной мере передающая выстраданную мысль: «Скупого жрут без соли».

– Э-э-э, дорогая, я определенно видел на бланках галочку «Свободный выпас», – проблеял генералиссимус Авессалом, лихорадочно роясь в карманах семибортного кителя и путаясь в золотых аксельбантах.

Господин Со молчал. Лицо его наливалось дурной клюквой.

– Господин Со – опытный и умный инвестор, – подал голос губернатор Клиффлом. – Конечно же он учел все риски и…

Генералиссимус наконец нашел в кармане пестрые билеты и вперил в них свой взгляд. Господин Со издал рычание и заорал:

– Да! Да, чтоб меня драли песчаные жабы, я сэкономил!

Чорт расхохотался и чуть не упал с лежака. Генералиссимус Авессалом взмахнул пультом унижения и заблокировал ему голосовые связки, так что Чорт утирал слезы и трясся совершенно бесшумно.

– Дорогой, ты ведь дал много-много денег господину Со на перелет? – спросила Урсунелла губернатора.

– Еще как дал, – ответил губернатор.

– Свадебный подарок! – крикнул господин Со. – Я хотел сделать хороший свадебный подарок вот им, детям! Поэтому сэкономил на билетах! Кто мог знать…

– Вы же богатый человек, зачем экономить? – удивленно сказала губернаторша, глянув на отмахивающегося руками Чорта. Эта фраза придала изнемогшей было Весьма Опасной Персоне новых сил.

– Мамочка, как ты видишь, мы везем на Землю мошенника Чорта. Господин Со потерял все свои деньги из-за афер компании «Чорт, Дедушка и Кукла», – сказал генералиссимус.

Губернатор окинул всех недоуменным взглядом и сказал:

– То есть получается, что меня за мои же деньги и съедят?

– А тебя не пугает, что съедят еще и нас с Авви?! – взвилась возмущенная губернаторша.

– В моей груди бьется сердце фронтира, я смогу пережить чью угодно смерть. Кроме своей, понятное дело, – задумчиво ответил губернатор.

– Зачем я только связалась с тобой? – взвыла губернаторша.

– Мамочка и папочка, не ссорьтесь! – заколотил ногами генералиссимус.

– Вот кто во всем виноват! – гаркнул господин Со, вскинувшись с явным намерением придушить Чорта.

В центральном стебле распялились сразу две дыры, из которых на потолок выбежали четыре албрийца и принялись сноровисто прикреплять к потолку какую-то финтифлюшку, похожую на плод любви кальмара и волынки. Они толкались, щелкали, пыхтели, что-то на ней расправляли и приглаживали. Пси-пепяки, прикрепленные к их ртам, неразборчиво бормотали: «Жвала-жвала приголубь… Зеленоватость великовата… Стыкуй чрево, жабра дутая! Чрево стыкуй!» Наконец им удалось закончить свою работу – финтифлюшка засияла огоньками, развернула три луча и подвесила в воздухе голограмму, изображающую страту ригельцев. Ригельцы – три самца с икрой в защечных мешках, семь самок и пять фусек – радостно выпятили на людей свои непарные лобные глазки и приветливо помахали ушами.

– Знакомимся-знакомимся! – радостно крикнул Кхази и ускакал в дыру на колонне.

– Здравствуйте, губернатор, – сказал ригелец с розовым панцирем.

– Э… здравствуйте, – удивленно ответил губернатор Клиффлом, высвобождаясь из цепких пальцев супруги.

– Вы нам экскурсию устраивали на Песчаную Ферму, – сказал ригелец.

– Ах, да! – улыбнулся губернатор. – Старая добрая Песчаная Ферма. Чем, собственно, обязан?

– Да вот, выбираем, с кого начать, – ответил ригелец.

– С кого начать… что? – осторожно спросила губернаторша.

– Давайте начнем с вон той, беленькой, – выскочила на передний план фуська с сиреневым панцирем.

– Тихо, папа выбирает, – одернула ее пурпурная самка.

Блондинка Молли, на которую показывала ухом дурно воспитанная фуська, все поняла, взвизгнула и упала в обморок.

Чорт доел из тарелки клеклое «Аварийное Хрючево Клевинджера». Потом сгрыз тарелку и ложку – их делали из прессованного «АХК». Отсалютовал стаканом с водой губернаторше и мило ей улыбнулся. Над ее головой в воздухе мерцала цифра «1». Все земляне, кроме Чорта, были пронумерованы. Ригельцам, как и всем брюхоногим моллюскам, свойственна утилитарность: они расположили землян по мере уменьшения веса. Губернатор у них шел вторым блюдом, генералиссимус Авессалом был номером третьим – жителям планетоидов с низкой гравитацией частенько свойственна тучность. Господин Со с дочерью заняли четвертое и пятое места.

– Я поверить не могу, что меня съедят, а его – нет, – сказал губернатор и поспешно добавил, глянув на супругу: – Что нас с тобой и Авви съедят.

– За билет Чорта платит правительство, – мрачно сказал Со. – Конечно, они купили ему полный билет. Обреченный на повешенье не утонет.

– Я хочу его избить, – сказал генералиссимус.

– А смысл? – удивился Со.

– Не Чорта, а тебя! Все из-за тебя! – зарыдал генералиссимус и уткнулся лицом в тучный бюст губернаторши.

Губернатор подошел к центральной колонне и заколотил в нее кулаком:

– Эй, как вас там? Кхази!

Из колонны выпрыгнул альбриец и вопросительно закряхтел.

– Послушайте, произошла ошибка. Недоразумение. Я готов доплатить за билеты. Втридорога.

– Ура! Оплата принимается только до старта, – ответил Кхази.

– Назови свою цену, земноводное! – заорал губернатор.

– Вы получили скидку за билеты. У нас все точно. Точность – наше дряблое правило! – ответил Кхази, назидательно задрав передние педипальпы.

– Я – очень важная персона! – отмахиваясь от парящей в воздухе цифры «2» кричал губернатор.

– Мы! Мы втроем – очень важные персоны! – добавила высоким голосом Урсунелла.

– Мы вас засудим! – рыдал генералиссимус Авессалом. – Это все нечестно, нас нельзя есть!

– На борту «Лохматого» много дряблых персон, – ответил Кхази, уворачиваясь от ботфорта, которым запустил в него генералиссимус. – Есть и подряблее вас, между прочим! Вот, например, в соседней кают-компании летят банкиры с Тотуса. И ничего, не экономят на билетах! Ригельцы желают обедать через час. Приятного путешествия!

Кхази щелкнул присоской и впрыгнул в колонну. Чорт слез со своего лежака, подошел к генералиссимусу и похлопал себя по горлу.

– Чего тебе нужно, государственный преступник? – крикнул ему генералиссимус.

Чорт показал на свой рот, а потом похлопал себя по голове.

– Кажется, он хочет, чтобы ты вернул ему голос, милый, – догадалась Молли.

– Обойдется! – надулся генералиссимус.

Чорт исполнил перед ним яркую пантомиму – упал наземь, укусил себя за руку и шлепнул по лбу.

– Похоже, что у него какая-то идея, – сказал губернатор. – Дай мне пульт.

Звездолет «Лохматый», бодро поплевывая спорами из трижды двух спорангиев, чмокал в сторону выхода из «серой зоны». Сильно разросшиеся фикобионты, оправдывающие название звездолета, жадно впитывали скудные световые кванты далеких звезд. Антаресские монахи благоговейно тибунькали потрепанные жмурчата. Морщинистые банкиры с Тотуса перебрасывались шариками из бирюзы. Ригельская страта чистила друг другу пневмостомы в ожидании обеда. Словом, в двенадцати кают-компаниях шла размеренная жизнь Свояков из двенадцати разных звездных систем. В тринадцатой же кают-компании пять землян с надеждой и ненавистью смотрели на шестого.

Чорт прочистил горло кашлем, оперся спиной на свой лежак и оглядел землян.

– Я хотел сказать вам всем: жадность – это плохо!

– Я сейчас его убью! – сказал генералиссимус, делая шаг вперед.

В ту же секунду палуба перед ним вспучилась и оплела ноги до самых колен – генералиссимус будто надел кокетливые пестрые унты.

– «Лохматый» не потерпит бессмысленных убийств на борту, – сказал Чорт. – Так вот, губернатор, жадность – это плохо. Но иногда жадность – это хорошо!

– Что ты имеешь в виду? – спросил губернатор.

– Вы попали в переплет из-за жадности. Если теперь вы не будете жадничать, я берусь вас спасти, – ответил Чорт.

– Только меня?

– Только вас не могу. Могу спасти вас и всех, кто за вами по списку. Впрочем, губернаторшей можно и пожертвовать.

Губернаторша Урсунелла произнесла несколько слов, которые смогли бы вогнать в краску престарелого космического пирата, сына портовой девки и антаресского мясоруба. Губернатор поспешно погладил ее по плечу и сказал:

– Во мне бьется сердце фронтира, я спасу всех!

Чорт улыбнулся, похлопал в ладоши и шутовски поклонился.

– Для начала вы спасете меня. Снимите с меня наручники и оплатите остановку «Лохматого» на Копчуне. Это седьмая планета Антареса, нам будет по пути. Там я сойду, а вы продолжите путь на Землю. Рекомендую на Копчуне доплатить за билеты, кстати.

Все семейство губернатора онемело, зато начал топать ногами и орать господин Со. Он дал сто очков вперед губернаторше – редкие приличные слова в щедрой и многоцветной скабрезной мозаике напомнили присутствующим о том, кто такой Чорт, чего стоят его посулы и чего господин Со лишился при его, Чорта, непосредственном участии.

Чорт вытер со щеки обильные брызги и продолжил:

– Это будет первый пункт плана вашего спасения. Поскольку мы тут взаимно друг другу не доверяем, то я не расскажу вам больше ничего.

Губернатор распустил узел пурпурного галстука – его лицо прекрасно гармонировало цветом с этим галстуком. Он разлепил губы и проурчал:

– Ладно. Съеденному мне деньги будут не нужны.

Губернатор щелкнул пальцами, и перед его лицом в воздухе соткался мерцающий куб кошелька. Губернатор погрузил в него пальцы и передвинул несколько разноцветных деталек. Куб прозвенел и рассыпался на огоньки.

– Я оплатил посадку на Копчуне. Сын, сними с него браслеты унижения.

– Никогда! – со слезой воскликнул генералиссимус Авессалом. – Лучше умереть!

Мелькнула в воздухе холеная рука, украшенная перстнями. Получив крепкий материнский подзатыльник, генералиссимус бросился выполнять отцовский приказ. Из колонны выскочил Кхази и крикнул:

– Ликуйте! Губернатор Клиффлом оплатил посадку «Лохматого» на Копчуне. Ума не приложу, зачем вам это нужно, губернатор, вами же пропитаются к тому моменту, но деньги возврату не подлежат.

Чорт помассировал запястья, забрался на свой лежак и посмотрел на всех сверху вниз.

– В принципе я могу вас и не спасать теперь. Недаром меня зовут Чорт – я видел в словаре, на одном из языков Земли это слово означает кого-то злого, хитрого и совершенно беспринципного. Тихо-тихо! Стойте на месте, я шучу!

Господин Со, опутанный разноцветными шнурами по самую макушку, что-то с ненавистью прохрипел. Чорт успокаивающе поднял руки и продолжил:

– Вынимайте свой кошелек, губернатор. Надо осуществить еще одну трансакцию.

– Ни копейки ты больше не получишь, мерзавец! – крикнула губернаторша. – Ни копейки, пока нас не спасешь!

– Вам досталась очень нервная и глупая жена, губернатор. А правда, давайте я вас от нее избавлю? Нет? Точно?

Губернатор щелкнул пальцами, оживив светящийся куб, и вопросительно посмотрел на Чорта. Лицо у Клиффлома пошло какими-то полосами, оно все тряслось и оплывало потом. Чорт тоже щелкнул пальцами, вытащил из своего кошелька красный кубик, разъял его на две пирамидки и одну бросил в сторону губернатора.

– Это платеж.

– Десять тысяч драхм… в банк Ригеля, – просипел губернатор, вглядевшись в пирамидку.

– Всего-то. Давайте, платите, и я сразу расскажу, как вам себя спасать. Время не ждет!

Губернатор погрузил пирамидку в свой кошелек и пошевелил пальцами. Пирамидка, оставшаяся в руках Чорта, позеленела и растаяла. Чорт улыбнулся и продолжил:

– Как вы слышали, на «Лохматом» летят банкиры с Тотуса.

– И что? – спросил губернатор.

– Если я не ошибаюсь, это те самые банкиры, которые предлагали вам продать спутник Планетоида?

Губернатор облизал губы и кивнул головой:

– Да. Они хотели купить Синь, нашу луну. Она вся состоит из бирюзы, а тотусцы любят бирюзу.

– А вы, губернатор, пожадничали и потребовали от них очень много денег.

– Синь – подарок мне на годовщину свадьбы, – надменно сказала губернаторша. – Синь не продается.

– Продать можно все, – ответил Чорт. – Было бы умение. Губернатор, свяжитесь с тотусцами и предложите им продать Синь.

– Чем мне это поможет?

– В качестве оплаты за Синь вы потребуете денег и услугу.

– Какую услугу?

– Жители Тотуса умеют впадать в анабиоз. Для них это грех второго уровня, потом придется очень долго каяться. Но бирюзовая луна упростит им этот процесс. Вот вы и попросите их впасть в анабиоз, а запасы еды передать вам. Я уверен, что тотусцы согласятся.

Губернатор схватился за пси-пепяку и принялся быстро набирать длиннющий номер. Чорт откинулся на лежаке и сказал:

– И помните, что жадность – это плохо. В ваших обстоятельствах я бы много денег не просил.

Спустя сто пять земных суток отрастивший новые спорангии «Лохматый» лег на орбиту Копчуна. Фикобионты, беззвучно урча, радостно поглощали горьковатый свет Антареса. Чорт, отпустивший за время путешествия бородку, примерял китель генералиссимуса Авессалома, выигранный неделю назад в карты. Кхази нетерпеливо бегал по потолку – Копчун уже десять минут как открыл транспортный коридор для планетарного челнока «Лохматого». Губернатор Клиффлом, исхудавший на «Аварийном Хрючеве», вышел проводить Чорта – он хотел получить ответ на мучивший его все эти дни вопрос.

– Послушайте, Чорт, эти десять тысяч драхм, которые я отправил в Ригельский банк… Я выяснил, Ригель не открывает счета землянам.

– Вы, губернатор, решили, что это деньги для меня?

– А для кого?

– Это неустойка. Я ее заплатил ригельской страте. Помните, они вас номерками пометили?

– Как не запомнить… За что неустойка?

– Ригельцы – гастрономические туристы. Они заплатили мне пять тысяч драхм, а я обещал совершенно законно накормить их человечиной, – ответил Чорт. – Как вы думаете, зачем они так пристально разглядывали вас на экскурсии? – Он развернулся и пошел в появившийся специально для него коридор.

Генералиссимус Авви заорал:

– Нет, я должен его убить! – Он вскочил, но был принят в мягкие и неразрываемые объятья грибницы.

* * *

Письма, обнаруженные полицией Копчуна спустя два месяца в президентском люксе гостиницы «Небожитель», через двадцать минут после того, как ее покинул мошенник, вор и Весьма Опасная Персона, землянин по имени Чорт.

Улика № 72

Господин Чорт! Благодарим Вас за неоценимые услуги по сопровождению сделки, связанной с покупкой 1 квадриллиона килограммов бирюзы (спутник планетоида Синь). Агентское вознаграждение отправлено на указанный Вами счет.

С надеждой на дальнейшее сотрудничество Топ, Ров и Щоль, Банк Тотуса.

Улика № 73

Сударь Чорт! Просю журчания за длительное неговорение. Фильм о доводящей до хохота жизни землян на борту «Лохматого» отхватил дряблое место на Албрийском фестивале Жуткого Кино. Драхм заплатить не смогу – все они ушли на уплочение мною штрафа за неразлепление слипшихся спорангий «Лохматого».

Извиваю педипалъпы, бывший дряблый помощник, нынешний Лауреат Фестиваля и Режиссер, Кхазиперл Тщокслъ.

Улика № 74

Дружище! Деньги от банка Тотуса пришли. Теперь мы с Куклой действительно богаты. Как мне надоели эти блуждания по Ойкумене! Я бы пригласил тебя в гости, но не могу – Кукла говорит, что генералиссимус Авессалом до сих пор ночью кричит, когда тебя вспоминает. Да ты бы и не приехал, мой дорогой бродяга.

P.S. А губернатору ты понравился. Как-то за кружкой спирта он признался, что во фронтирной юности тоже был тем еще прохиндеем.

Твой Дедушка Со.

Улика № 75

Мы приносим тебе свою прохладу, Чорт. Мы приносим тебе свои драхмы, Чорт. Ты сделал, как обещал, Чорт. Вошки-блошки не стали разъединять наши рожалки, Чорт. Рожалки слиплись с зачиналками, и споры оплодотворились, Чорт. У нас появилась завязь, впервые за сто веков, Чорт. Отныне мы не будем прыгать по космосу, Чорт. Отныне мы будем растить свою завязь у берегов Бетелъгейзе, Чорт. Теперь твое имя в нашем имени, Чорт.

Ценим, ТрапсильгуксельфырфельЧорт, aka Звездолет «Лохматый».

Елена Клещенко. Маленький кусочек меня

– Но ведь ты обещал, – сказал Тедди Вайнайна. И не успел договорить – показалось, будто камень под ногой уходит в песок, такими пустыми были его слова. Анна его предупреждала, что так может получиться, а он не услышал.

– Тед, прости ради всего святого! – Лицо Саймона выражало подлинное страдание. Но чего-то не хватало – может быть, стыда? – Обстоятельства изменились, старший менеджер оказался таким подонком, ты не представляешь. Я думаю о тебе каждый день. Я постараюсь в конце года…

Тед шумно втянул носом воздух и замер, сжав кулаки. Потом оборвал связь. Посидел немного, отложил комм и вернулся к столу, пнув по дороге бота-уборщика. Бедняга пискнул, и Тедди стало совестно.

Анна обернулась от шипящей кофеварки.

– Что он тебе сказал?

– В конце года. Может быть.

– Сукин сын, – сказала Анна, таким тоном, будто назвала род и вид животного. Придвинула Теду подогретые овощи, шарики каши угали, снова подошла к кофеварке.

– Ты была права, – проговорил он ей в спину. Анна только вздохнула. Поставила на стол две чашечки и села напротив.

– А что у вас делают, если человек не выполняет обещание?

Тед был ей благодарен за то, что она решила пропустить риторическую часть – «говорила же я тебе», «когда ты наконец повзрослеешь» и прочее.

– Не знаю. Если бы кто-то не сделал, что обещал, просто потому, что изменились обстоятельства… Ну, то есть, если не было урагана, ему не переломало ноги, не случилось ничего непреодолимого, – ему было бы стыдно. Долго было бы стыдно даже выйти к людям. Все равно что он обмочился на улице. Может, он уехал бы в другой поселок, но и там все будут знать.

– То есть у вас обещания всегда выполняют?

Тед поразмыслил.

– Ну… да. Почти всегда. У нас обещают реже.

– Может, это потому, что на Саойре мало народу. Как на Земле в пятнадцатом веке, да? Велика вероятность, что снова будешь работать с тем, кого подвел.

– А на Земле народу много, – механическим голосом произнес Тед. Овощи и каша не глотались, он отхлебнул кофе.

– На Земле много, ага. Твой Саймон с тобой больше никогда не пересечется, он консультант у больших ребят, ты внеземной биотехнолог-биоинженер. Если ему переводят деньги и не под запись, а просто так – просто так! – просят вернуть не позже мая – это значит на нашем земном сленге не «я должен вернуть деньги в мае», а «я получил бессрочный беспроцентный кредит»! Говорила же я тебе, говорила! Ох, Тедди…

Все-таки она произнесла эти слова. Но почему-то не было обидно.

– Я ведь ему объяснил, что должен лететь домой, что это деньги на перелет.

– А его это беспокоит?! – она гневно тряхнула головой, отмахивая рыжие прядки с лица. – Саймон, он знаешь кто? Я говорила, кто он.

Тед ничего не ответил. Глядел в окно, на кусты, в которых свистела какая-то птица, на зеленые лужайки кампуса, где прямо в траве сидели студенты. Идиллический пейзаж показался вдруг до тошноты противным.

– А ты не можешь ему сказать, что саойрийская диаспора его изувечит, если он не вернет деньги? Ну, знаешь, дикие первопроходцы, жестокие нравы…

Лицо Тедди просветлело, но он тут же покачал головой.

– Нет никакой диаспоры, и он это знает. Сколько нас здесь? – два актера, кучка спортсменов и штат посольства.

– Кстати, в посольстве тебе не помогут?

– Нет.

Ага, еще бы спросила про брата и маму с папой. Другая культурная особенность Саойре – «кто запутал шланги, тот и распутывает».

– А взять билет в кредит ты разве не можешь? – не унималась Анна.

– Я узнавал сегодня утром. Тут замкнутый круг. Они не оформляют билет в кредит, если у меня нет работы на Саойре. Я не могу получить эту позицию, если не пройду очное собеседование.

Допил кофе и уставился в блюдце, будто ждал, что там появится окошко с подсказкой.

Анна разглядывала будущего мужа. Добрый, спокойный, работящий, докторская степень, прекрасные отзывы от руководства и коллег. Ах да, и еще – экзотический красавец с далекой планеты. Ростом метр девяносто, и некоторый недобор веса его совсем не портит; скульптурные завитки кудрей, того каштанового цвета, который можно считать и рыжим, смуглая не от солнца кожа и каре-зеленые глаза, яркие, будто неведомые самоцветы. Кстати, саойрийских актеров на Земле еще недавно было трое, пока некая маленькая, но высокоморальная страна не депортировала одного из них. За красоту на грани безнравственности – так и написали в пресс-релизе. Всего вместе взятого достаточно, чтобы выпускнице Гарварда отправиться на ту далекую планету, где весь огромный континент, вытянутый вдоль экватора, покрыт зеленовато-серой метельчатой травой, желтеющей к концу долгого лета, а небо над равниной почти лиловое, как на Земле в горах… где терраформирование еще не завершено, и биолог – самая уважаемая профессия, вроде инженера в земном девятнадцатом веке.

Как же она не заметила в этом букете достоинств один крошечный недостаток – социальную некомпетентность на грани идиотизма? То есть если к нам приходит бывший однокурсник, облепленный капсулами с тормозными медиаторами, рыдает, что у него истекает срок выплаты за дом в престижном квартале, рушатся карьера и личная жизнь, – это достаточный повод, чтобы перевести на его счет деньги, которые скопил на билет до Саойре. А когда ты шепнешь, что неплохо бы получить хоть какие-нибудь гарантии, на тебя же еще и цыкнут…

«Тед, позволь, я попрошу у отца…» – произнесла Анна про себя, не шевеля губами – просто чтобы представить, как это прозвучит. Нет, нельзя, он не согласится. По крайней мере до тех пор, пока не поймет, что другого способа нет.

– А может быть, нам что-нибудь продать? – спросила она.

– Что продать?! – Тед всплеснул руками, совсем как темпераментные саойрийцы в сериалах. – Что? Съемная квартира, в ней куча хлама, за все вместе не выручить и пяти эртов. Подержанный коптер, хороший, только не летает. Больше ничего, кроме… – он хлопнул себя по бицепсам. – …Меня самого. С моей ценной внеземной специальностью. Разве что наняться в бордель?

– Ты ценный ресурс, – нежно сказала Анна, – но на тебя уже заключен контракт, и я не планирую дальнейшие сделки. Продай свои волосы, если хочешь. Точно знаю, можешь выручить до ста эртов, мне Жаклин рассказывала. И цвет редкий… и фактура необычная… А у тебя волосы потом опять вырастут, а до тех пор я потерплю тебя лысого…

– Сто эртов ничего не решат, – серьезно отозвался Тедди. – Что-нибудь еще, чего у меня много… что-нибудь маленькое…

– О да, одно и большое оставь себе! И то, чего по два. Например… глаза. И почки.

Тедди не реагировал на ехидства. Молча смотрел на нее огромными зелеными глазами, и в них разгорался опасный свет, и когда его губы изогнула улыбка, Анна вспомнила, что лишь половина анекдотов рассказывала о наивной простоте саойрийцев. Другая половина была про хитрость, тоже наивную, зато непредсказуемую.

– Анна, – он вскочил со стула и поцеловал ее в щеку, – ты гений. Приберешь тут, ладно?

– Добрый день, доктор Вайнайна! Вы хотели бы воспользоваться нашими услугами? – девушка на ресепшене была само очарование. «Само совершенство» вышло из моды, стильные женщины теперь сохраняли или заказывали индивидуальные особенности. У этой, например, носик был слегка вздернут, зато глаза – прекраснее цветов и звезд.

– Я хотел бы сделать вам предложение, – Тед улыбнулся трепещущим ресницам и приложил к прозрачной перегородке экранчик комма с коротким текстом. Ресницы взметнулись вверх, губки изобразили букву О. Через три минуты у турникета возник красавец менеджер, собственной рукой отключил красные лучи в проходе и сделал приглашающий жест.

Офис Olympia Genetics Inc. подтверждал высокую репутацию каждым дюймом натурального мраморного пола, каждым листочком не менее натурального зимнего сада. Золотисто-зеркальные синусоиды бежали по коричневым стенам, сплетались двойной спиралью, разбегались в стороны и снова сплетались. Спеша за провожатым, Тед поглядывал по сторонам, следил, как его лицо дробится, мелькает и пропадает в этом лабиринте.

Джеймс Кинг, главный исполнительный директор компании, выглядел чуть старше Теда, но куда более внушительно. Как человек, чьи финансовые амбиции порядка на три крупнее стоимости билета до Саойре. На столе его, прямо на работающем экране, стояли портативный секвенатор и два реальных портрета в рамочках: улыбающаяся молодая женщина с мальчишками-близнецами лет по пять и седой мужчина, в котором Тед узнал директора Национальных институтов здравоохранения.

– Верно ли я понял, доктор Вайнайна: вы предлагаете нам свой геном?

– Только девятнадцатую хромосому, – Тед ответил такой же обаятельной улыбкой. – Моя цена – полмиллиона эртов.

– Полмиллиона! – директор улыбнулся шире. – Вы могли бы обосновать эту сумму?

– Да, разумеется. Все очень просто, ничего такого, чего нельзя найти во Вселенской Паутине. Сейчас на Земле находится двадцать четыре гражданина стран Саойре. Большая часть их – артисты и спортсмены, все они подписывали соглашения об информационной безопасности генома. Да и остальные без симпатии относятся к вашему бизнес-сектору. Средний пассажиропоток между нашими планетами за последние десять лет – около дюжины человек в год. Число выходцев с Саойре среди звезд большого спорта вы знаете лучше меня. Я бы сказал, что мое предложение уникально, но боюсь показаться нескромным.

По физиономии Теда не было похоже, что он этого боялся. Или вообще чего бы то ни было.

– Выглядит разумно. Однако я должен переговорить с директором по науке и развитию.

– Пожалуйста.

– Всего пять минут. Я распоряжусь, чтобы вам принесли кофе и легкую закуску?

Директор мазнул ладонью по краю стола, поднимая акустический зонтик, указательный палец застучал по невидимым точкам и строчкам, будто птичий клюв, собирающий крошки. Вайнайна откинулся в кресле, стараясь выглядеть беспечным.

– …Дай посмотреть. Он с Саойре? Сам пришел?! Джим, и ты еще спрашиваешь? Конечно, покупаем! И девятнадцатую, и все, что он продает, по его цене, если не сбавит!

– Почему?

– Почему?! Дай подумаю, с чего начать: может, потому, что Саойре – планета олимпийского золота? Или потому, что эта макропопуляция восемь поколений практически изолирована от земной? Или из-за эффекта основателя?

– А что с основателями?

– Ты в курсе, кем были первопоселенцы? Два кенийских племени – это Африка южнее Сахары, русские, ирландцы, евреи… Господи, Джим, ну не тупи! Давай купим! Я хочу эту хромосому!

– Твердишь, как семилетний мальчишка в зоомагазине: давай купим, давай купим… Ты понял, сколько он просит?

– Понял. Парень отчаянно демпингует, наверное, нуждается в деньгах.

– Ты рехнулся?

– Джим, девятнадцатая хромосома с Саойре! Это же не только миозин, это эритропоэтиновый рецептор, да там до хрена всего! Когда еще будет такой случай? А его глаза, ты обратил внимание на оттенок радужки? И волосы тоже…

– Причем здесь глаза? Мы же не индустрия развлечений.

– Аутентичный саойрийский генотип! Предки-масаи, предки-ирландцы, таких генотипов на старой доброй Земле вообще не осталось, панмиксия, мать ее! Джим, я тебя когда-нибудь о чем-то просил?!

– Дай вспомнить… Полгода назад?

– Ну ладно, но вспомни тогда уж, сколько мы наварили на том патенте. Контракт с Бейлисами, контракт с Кипсангами – кстати о постоянных клиентах, Кипсанги и Фергюсоны недавно поженили детей, интересуются подарками для внуков, хотят что-нибудь эксклюзивное…

– Хорошо, согласен. Но мне нужна полная информация о нем. Все, что сможешь найти прямо сейчас.

– Я?!

– А кто, по-твоему? Это крупное дело, я не хочу оставлять его на Дороти и Лео. Жду пакета.

Легкие закуски оказались чем-то вроде завтрака и обеда доктора Вайнайны, поданных одновременно. Тед не заставил себя уговаривать.

– У меня для вас хорошие новости, – приветливо улыбнулся Кинг. – Директор по науке на вашей стороне и готов поддержать ваши требования. Но вы не обидитесь, если я задам вам пару личных вопросов? Все-таки речь идет о крупной сумме.

– Конечно, спрашивайте.

– Как вы сами отметили, на вашей планете отношение к патентованию генов далеко от восторженного. Чем мотивировано ваше решение?

– На моей планете мало людей с полным биологическим образованием. Лично я не вижу ничего предосудительного в патентовании любой информации, записана ли она в цифровом или нуклеотидном формате. Это только наше с вами дело, у вас спрос, у меня предложение. Потом, мы с моей девушкой решили пожениться, так что лишние деньги не помешают.

– И вы родились на Саойре?

– Да. Прямой потомок первопоселенцев по обеим линиям, это нетрудно проверить.

– Вы можете что-нибудь сказать о ваших спортивных успехах?

– Их нет, – Вайнайна гордо откинул голову. – Все думают, что саойриан – то же самое, что «бегун» или «фотомодель». Не знаю почему, меня не привлекала ни та, ни другая карьера. Зато у меня докторская степень. И я занимаюсь йогой каждое утро.

– Хм, – Кинг положил ложечку и сцепил пальцы перед грудью.

– Да, и в колледже я был капитаном команды. Мы получили кубок на региональном чемпионате, это должно быть в Сети.

– В самом деле? – Кинг зашарил по столу, открывая окна. – О да, вижу. Красивая форма, и вы отлично смотритесь с этой штукой… а что это за вид спорта? Что-то вроде бейсбола?

– Не совсем. Командная игра с битами, не входит в олимпийские дисциплины. Может быть, на Земле в нее не играют, не знаю.

– Хорошо, все это неважно, прошу меня извинить.

Кинг передвинул пальцем плитку на экране, задумчиво кивнул и сказал:

– Полагаю, мы можем приступать.

Сделку заключили немедленно. Тед с некоторых пор изменил отношение к формальностям и внимательно прочитал все разделы договора, включая мелкий шрифт и гиперссылки, прежде чем коснуться панели идентификатором. И только потом раскрыл на экране свой паспорт, ввел коды доступа в раздел медико-биологических данных и собственной рукой переместил в компьютеры Olympia Genetics папку Chrl9.

Этого было мало: покупатель не доверял чужим сиквенсам и предпочитал подстраховаться, получив натуральный биоматериал. Пришлось пройти в лабораторию – матово-серебряный пол, такие же стены, образчики аппаратуры, в принципе знакомые доктору Вайнайна, но в такой комплектации, какую он прежде видел только на выставках. Приглашать научного консультанта, который защитил бы его интересы, Тед отказался, заявил, что справится сам.

Вежливые медтехники взяли у него каплю крови, в рекордно короткое время приготовили препарат для лазерного захвата хромосомы. Вайнайна, Кинг и директор по науке наблюдали, как плывут по жемчужно-серому экрану фиалкового цвета бантики, пока не появляется один, отмеченный красной светящейся точкой. Женщина в серебристом комбинезоне, глядя в окуляр микроскопа, взялась за манипулятор, на экране возникла зеленая линия, охватила хромосому петлей…

– Вы позволите? – вкрадчиво спросил Тед.

Женщина оглянулась на боссов. Директор по науке поджал губы, Кинг сделал небрежный разрешающий жест. Тед занял ее место, окинул взглядом панель управления, нажал несколько кнопок, переключая режимы наблюдения…

– Простите, а это что?

– Где?

– Вот! – Стрелка курсора указала на спорный объект.

– М-м… полагаю, артефакт.

Тед развернулся вместе с креслом и укоризненно покачал головой.

– Я вам скажу, что это: разрушенная митохондрия. Мне казалось, формулировка «а также образец биоматериала» подразумевает одну хромосому и ничего кроме хромосомы?

Директор по науке залился румянцем. Кинг улыбнулся и развел руки в стороны.

– Доктор Вайнайна, мы же взрослые люди. Митохондриальный геном – такая малость…

– В этой малости может быть ключ к эффективному энергетическому обмену. Что за грязные методы? Вы заставляете меня жалеть, что я не вымыл за собой чашку.

– И вы предлагаете нам заново прокладывать контур для диссекции?.. Хорошо, может быть, мы согласимся считать это бонусом? Как залог дальнейшего плодотворного сотрудничества, м-м?

– Триста тысяч сверху, – негромко, даже ласково сказал Вайнайна, – или положите ее на место.

Директора обменялись короткими сообщениями, рыжий директор по науке покраснел еще сильнее, а потом пробурчал что-то похожее на «подавись ей».

– Простите, я не расслышал.

– Мисс Грегори, проложите контур заново.

Лазерный луч прошелся по зеленой линии, микронного размера кусочек мембраны с приклеенной к ней хромосомой отправился в миниатюрную пробирку, а все остальное – в утилизатор. И еще прежде, чем на его крышке загорелся алый огонек, на счет Теда поступили деньги.

В холле он вытащил комм и заказал билеты себе и Анне на ближайшую доступную дату – через две недели. Не то чтобы он боялся, что кто-то отберет у него деньги или не позволит улететь, но и ждать больше не мог.

У стеклянного портала Тед замедлил шаг. Зеркальные двери офиса «Олимпии» изнутри были прозрачными, и возле них, за пределами охраняемой зоны, окруженной декоративными кустиками и голубыми дневными фонарями, стояли шесть человек. Не входили, не уходили, и пока он смотрел, подошел еще один. Задал вопрос, получил ответ и двинулся к дверям.

Тед подстерег его за турникетом.

– Добрый день! Прошу меня извинить, вы не знаете, что происходит там, снаружи?

– Те люди? Как я понял, инфоблогеры, – охотно разъяснил сухощавый седой человек. – Видели вброс, будто ваша компания заключила контракт с каким-то саойрийцем… кхм…

– Это не я, но все равно спасибо вам большое, выйду через другой подъезд!

Вайнайна развернулся на пятке и почти побежал к лифту.

В кабинет личной помощницы Кинга он проник, нажав тот же сенсор, что нажимал сопровождающий, а там просто перегнулся через барьер и протянул длинную руку к кнопкам доступа. Бросил возмущенной девице: «Нарушение договора!» – и прошел.

– Доктор Кинг, у меня нет слов! Я не успел покинуть здание, а пункт о конфиденциальности уже нарушен!

– Доктор Вайнайна, я сожалею, – в интонациях Кинга что-то напоминало Саймона. – Разглашение осуществил один из наших сотрудников в своем личном дневнике, он будет строго наказан.

– Верное решение. Вычтите из его вознаграждения сто тысяч и переведите мне в качестве компенсации. Номер счета у вас сохранился?

– Что вы себе позволяете?

– Я договариваюсь с вами о полюбовном соглашении. Кажется, это честно: я посмотрел биржевые котировки, пока ехал в лифте, и увидел, что разглашение пошло на пользу вашим акциям. А мне из-за вас теперь придется нанимать аэротакси.

– А полмиллиона на такси вам не хватит, – сварливо заметил Кинг. Тед только сейчас заметил надпись на рамке с портретами блондинки и мальчиков: «Дорогому дедушке».

– Хватит. Но тогда первым адресом, который я назову пилоту, будет Уэстон-роуд, сто сорок два.

Судя по лицу Кинга, адрес местного отделения Комиссии по биоэтике был ему знаком.

– Хорошо. – Он пробежался пальцами по экрану. В дверях уже маячил охранник, вызванный личной помощницей. – И на этом, надеюсь, наши с вами дела завершены.

– Я тоже надеюсь, – прошептал Тед, выйдя в коридор.

Аэротакси он вызвал через комм, заодно оценил количество новых писем и проглядел первые строчки – наиболее сдержанным началом было «Ну ты и отжег, стар…». Чтобы подойти к посадочной площадке, надо было миновать стаю инфобло. Их собралось уже несколько десятков. Окружили со всех сторон, идут вместе с ним, кто боком, кто задом; в воздухе, будто игрушки на невидимой рождественской елке, висят флай-камеры – прямая трансляция из реала, оставайтесь на связи, ждем ваших кликов…

– Доктор Вайнайна, двадцать слов для Сквизера!

– Спасибо, нет.

– Что вы сейчас чувствуете?

– Умеренную антипатию.

Двадцать метров…

– Доктор Вайнайна, продажа генома не противоречит вашим религиозным убеждениям?

– Не противоречит.

– Что вы скажете, когда через двадцать лет атлеты с вашими генами заберут у Саойре олимпийское золото?

– Обращайтесь через двадцать лет.

Десять метров…

– У вашего поступка были какие-то скрытые причины? Эмоциональные, идейные? Может быть, материальные?

– О, это не мой секрет. – Идея так понравилась Теду, что он даже замедлил шаг. – Вы должны задать этот вопрос моему сокурснику Саймону Эри, вот его контакт, передаю. Если он захочет обсудить это с вами, я не буду против. Удачи!

Все еще улыбаясь, он забрался в коптер и захлопнул дверцу.

Коптер почему-то повернул на юг.

– Эй, мне надо в центр.

– Не б'спокойся.

Акцент и презрительная интонация… Тед покосился на пилота: кожа чуть светлее, чем у него самого, толстые губы, горбатый нос… не просто горбатый, а сломанный. Осанка, кисти рук – боксерские. Северянин, из Нова-Нзензе или откуда-то еще из тех краев. Похоже, ты, доктор биологии, недооценил саойрийскую диаспору и напрасно не рассмотрел как следует коптер, в который садился. Угадай с трех раз, что лучше – разговоры о патриотизме или перелом челюсти? Или сначала одно, потом другое?

Тед молча уставился вперед, на небо и выпуклый горизонт. Из чистой вредности – никаких вам «куда вы меня везете» и «я звоню в полицию». Минут через пять водитель заговорил сам:

– Думал, тебе это сойдет с рук?

– Сойдет с рук? – с легким удивлением переспросил Тед.

– То, что ты продал им наши гены!

– Ваших генов я не продавал. Только свои.

– Наши, саойрийские! Чья кровь в твоих жилах?

– Вообще-то моя собственная. Кстати, донорство до появления гемосинтеза считалось почетным занятием.

Пилот свел брови и приоткрыл рот, но от вопроса удержался.

– Умничаешь, – наконец выговорил он. – Щас перестанешь.

Коптер приземлился во дворике возле коттеджа – только зелень мотнуло ветром от винтов. Направо дорожка, налево сад камней, и в центре его, на верхушке холмика цветная саойрийская статуэтка. Ступив на землю, Тед слегка качнулся в сторону. Чисто случайно, бежать ему не было никаких резонов. Пилот немедленно дал ему под дых, и когда Тед разогнулся, утирая слезы, он увидел, что тот ухмыляется.

В коттедже их ожидали четверо. Тед узнал старшего – болел за него в детстве, держал его фотогалерею на рабочем столе. Роста огромного, даже когда сидит, носогубные складки на темном лице стали резче, но волосы еще не седые. Антон Огола, великий спринтер и олимпийский чемпион, смотрел на доктора наук с неким брезгливым сожалением.

– Ну что же ты, сынок? Совесть у тебя есть?

– Надеюсь, что да, сэр. – Теда смутило это явление из прошлого, и он ответил мягче, чем собирался, хотя под ложечкой еще болело.

– Так это неправда, что ты продал «Олимпии» свою ДНК?

– Правда, сэр. Но есть обстоятельства…

– Хотел бы я знать, что это за обстоятельства могут заставить человека предать родину. Ты понимаешь, что теперь этот племенной скот, который на Земле называют спортсменами, будет платить за твои гены?

– Раньше скупали титулы и земельные наделы, теперь они приобретают участки ДНК, – проворчал сосед Оголы. – Введение векторов взрослым приравняли к допингу, так они начинают с эмбрионами, заключают генетически выгодные браки между династиями, манипулируют кроссинговером… Это здесь называется честной борьбой.

– Уже ничего не поправить, как я понимаю, – сказал третий. – Но коптеры иногда падают, когда спускаются слишком низко над лесом.

– Да, несчастные случаи бывают, – согласился Огола. – А у полиции свои методы сбора ДНК.

Тед не был уверен, что они не всерьез, и в любом случае шутка зашла слишком далеко.

– Что вас волнует в моей девятнадцатой хромосоме? – обратился он к тому, кто ворчал про титулы и земли, у этого человека был наименее атлетический вид, и он знал слово «кроссинговер». – Конкретно? Вы полагаете, там есть что-то важное?

– Смеетесь?

– Нет.

– Рецептор эритропоэтина. Миозин. Фактор биогенеза пероксисом. Черт подери, вполне достаточно, чтобы отнять у нас фору!

– Знаете, – доверительным тоном сказал Тед, – в младшей школе я был отвратительным бегуном. Всегда худший. И то же самое в колледже – худший на весь год выпуска. Меня никогда не хотели брать в команду. Ни в регби, ни в футбол – Вайнайна ужасен, Вайнайна спотыкается о свои ноги, только не Вайнайна!

– Что ты плетешь? – холодно поинтересовался Огола. – Плохой спортсмен или хороший, генетически ты наш!

– Я ваш. Но совсем невезучий. И в спорте мне не везло, и в азартные игры.

– И что? Решил отомстить за невезение?

– Я просто пытаюсь объяснить. Вы дослушайте, это важно. Когда мне исполнилось пятнадцать, родители мне перевели кучу денег – подразумевалось, что я поеду на континентальную олимпиаду, заодно погуляю по столице, прикоснусь к ее древним камням и все такое. Но в пятнадцать лет все идиоты. Знаете, что сделал я?.. Ох, ну хорошо, не хотите отгадывать – скажу сам: отправился в FuturelnGene и промотал всё на прогноз моих спортивных возможностей.

Тед сделал еще одну паузу. На сей раз реакция слушателей его вполне вознаградила.

– Ты намекаешь…

– Ага. По всем генам, которые тогда представлялись вовлеченными. Я присяду, хорошо? (Он придвинул себе свободное кресло и налил воды в стаканчик.) Понимаете, это мне казалось дико важным. Я был практичным парнем и хотел знать, в какой области мне имеет смысл напрягаться, а где нечего ловить. На регбистов я плевал, но когда девчонки…

– Или ты кончаешь трепаться, – Огола поднялся из кресла и выпрямился во весь свой рост, – или я тебе что-нибудь сломаю, и свидетели подтвердят, что я был не в себе.

– А, вас интересуют результаты? Все равно что бросить двадцать игральных костей и получить двадцать очков, на каждой по единице. Ровно та же вероятность, что у любого другого исхода, но впечатляет. Самые плохие из существующих на Саойре аллельные варианты для всех генов, завязанных на силу и скорость! Или почти для всех, но девятнадцатая хромосома сплошь была красная, ни желтой полоски, ни зеленой. Я даже не расстроился, я хохотал в голос! Потом напился и выяснил, что с метаболизмом алкоголя мне тоже не повезло. А потом занялся стрельбой из лука и метанием на точность. С неподвижными мишенями нормально получалось.

– Хочешь сказать, что ты кинул «Олимпию»? – спросил Огола.

– Зачем такие слова? – Тед обиженно поднял брови. – Они покупали саойрийскую хромосому, я продал ее. Они спросили о моих спортивных успехах, я сказал им правду – что спортом не занимаюсь. Это как золотая лихорадка: богатый инвестор может положиться на удачу и слухи, если нельзя провести анализы, а бедный продавец может блефовать. Закон о конфиденциальности генетической информации никто не отменял, докопаться до результатов частного обследования в провинциальной инопланетной клинике у них не было шансов. Да я сам бы про него забыл, если б вы не напомнили. – Тед отхлебнул из стакана и задумчиво улыбнулся. – Жаль, мой па тогда не знал, какое это было выгодное вложение. Он год со мной не разговаривал, а если бы не мама, вообще убил бы.

– Ну ты и трепло, док. А где гарантия, что ты нам не морочишь голову? Доктор Нееман, что вы скажете?

Тед Вайнайна второй раз за день активировал медико-биологический раздел своего паспорта.

* * *

– Тебя дома не будут осуждать? – спросила Анна. В первый раз после скачка они вышли на прогулочную палубу и увидели звезды.

– Дома никто не читает земные новости. Коллеги, специалисты, наверное, узнают. Но коллегам я смогу объяснить, что сделал.

– А почему ты сказал Кингу, что был капитаном команды?

– Что значит «почему сказал»? – картинно возмутился Тед. – Сказал, потому что это правда. Конечно, не в бейсболе и не в регби, они меня не брали даже запасным. У нас есть такая игра – там битой не бьют по мячу, а бросают ее в цель.

– Да ладно!

– Честное слово. Называется «городки». У меня хорошо получалось, даже лучше, чем с луком. Хочешь, научу, когда прилетим? В нее и девушки играют. Правую руку отводишь назад…

– Пусти! Сюда кто-то идет! И кстати, я хотела спросить… как у вас относятся к полукровкам? Ну, то есть к детям саойрианов и землян?

– А… Анна, – Тедди сейчас же отпустил ее и так захлопал глазами, что она рассмеялась. – Это же теоретический вопрос, да?

– Итак, мы вытянули пустышку. Эксперименты in silico дают нулевой результат. Что скажешь, Пит?

– Джим, мы оба знаем, что это моя вина. Я был за покупку.

– Есть идеи, как компенсировать убытки?

– Ну, для начала – в контракте был пункт о розничной перепродаже небольших объемов генетической информации.

– Хочешь сказать, найдется другой идиот, который это купит?

– Не это. Помнишь, во время обсуждения я говорил о цвете его глаз? Гены пигментов волос, глаз и кожи в квоту укладываются, они тоже в девятнадцатой. Насколько я понял, в земных базах их нет. И это уже верняк, есть фенотипическое подтверждение. Красивый, оригинальный цвет, для шоу-бизнеса то, что нужно. Я свяжусь с Casting Laboratories?

– Вперед.

8. Все племена миров

Из Мировой Бездны возникло много миров, и много в них обитает народов: боги асы и боги ваны, их враги – йотуны, темные альвы – чернее смолы, светлые – прекраснее солнца, люди, созданные Одином из деревьев, и дверги, что зародились подобно червям в теле изначального великана Имира… С одними можно заключить мир и породниться, а других человеку не дано понять.

Денис Тихий. Милые и простые

Сквош пригладил волосы и спрыгнул с трека вездехода.

– Идет.

– Ни черта не вижу, – ответил Джек, водя биноклем по оранжевым зарослям.

– Ты мухи в стакане не увидишь, – ответил Сквош, вынимая из багажника картонную коробку.

Абориген подошел к вездеходу один. Ростом – не выше пятилетнего ребенка. Кожа – густо-оранжевая, маслянистая, вся в шрамах и складках, словно сшитая из лоскутков. Геологи называли аборигенов «фрэглами». Огромные карие глаза, лягушачий рот, а вместо ушей – устьица с подрагивающими мембранами. Он провел трехпалой ладошкой по лицу и тихо квакнул.

Сквош мазнул себя по лбу и щелкнул тумблером толмача.

– Приветствую тебя, брат, – сказал он. Висящий на шее прибор выдал длинную чавкающую фразу.

– И тебе приветствую, – перевел толмач бормотание фрэгла. – Интересует здоровье тебя.

– Спасибо, здоров.

– Принесен ли ты товар – ценности – запас?

– Да. Смотри.

Сквош откинул клапаны коробки, абориген присел на корточки, заглянул.

– Не разберу – это тот же самый? – спросил Джек из кабины.

– Да кто же их…

Фрэгл бросил руку в коробку – так ловят дети мальков в ручье, добыл шарик розового стекла.

– Это дорогая вещь, – пояснил Сквош. Джек фыркнул.

Абориген подумал, глянул сквозь шарик на Сквоша и восхищенно заквакал. Потом с шипением надорвал кожаную складку на груди, положил в нее шарик, пригладил лохмотья рукой и поднялся.

– Окончание, хватит.

– Десять, – сказал Сквош.

Абориген возмущенно клекотнул.

– Десять!

– Шесть, – перевел толмач.

– Брось жадничать! – сказал Сквош.

– Неправильно – много – мало!

– Девять давай!

– Непереводимо.

– Восемь!

– Непереводимо.

– Двенадцать! – крикнул Джек из кабины.

Абориген задумался, махнул рукой, проворно вынул из складки лохматый клубочек и перебросил Сквошу.

– Двенадцать.

Тут же повернулся к вездеходу спиной и канул в заросли. Сквош плюнул в лужу.

– Никогда их не пойму. Восемь ему много, а двенадцать – хорошо.

– Мне Клюкала говорил, надо цену кратную шести называть.

– Вранье, – буркнул Сквош, влезая в вездеход.

Он уселся в кресло и разодрал клубок. В пушистом мху лежала дюжина красных окатышей.

– Закрой дверь. Смердит, как в покойницкой. Поехали отсюда.

– Нормально наварили, а?

– Еще погранцам отстегнем.

– Ну уж…

– Вообще – нормально. Хватает.

Джек сбросил со лба на нос темные очки и повернул ключ.

– Зачем им вся эта дребедень? А, Сквош? – он пнул ногой картонный ящик.

– Почем я знаю. А вот зачем нам паучий жемчуг – рассказать?

– Сами с усами, – ответил Джек, и вездеход тронулся с места.

Мохоед посидел немного в кустах у озерца, глядя, как удаляются в своем сверкающем сундуке Двухголосые. Он прильнул грудью к берегу и провел ладонью над самой водой. К растопыренным пальцам скользнула водомерка, принялась быстро-быстро крутить пузырьки из слюны и клеить Мохоеду на ладонь. Наконец устала и расслабила лапки. Он отнял ладонь от воды и уселся на берегу, поджав ноги. Пузырьки лежали идеальным кругом. Было их двадцать. Совсем дурное предсказание, решил Мохоед. Однако медлить нечего – впереди длинный путь, к ночи бы обернуться. Он прижал руку к подмышке, где в кожной складке лежал тотем его дерева – фиолетовая раковина свистушки. Постоял немного, прислушиваясь к неспешному зову тотема, и вошел в лес.

«Глупцы тропу не меняют», – говорил Увалень. Охотник он был самый лучший. Крыша его дома всегда покрыта свежими жаберными пластинами. Он девять раз кряду входил в дом Ткущей Свет. У него двенадцать самок, и все лоснятся от жира. Вот и нынешним Испытанием руководит Увалень.

Давеча было так. Старый, глава Деревни, стукнул ногой в дерево Мохоеда и сказал:

– Мохоед, выходи.

Мохоед выбрался из дупла. Старый сидел на пеньке, самка чесала ему спину.

– Что принесешь ты сегодня к общему столу? Хлебные грибы?

– Нет, Старый.

– А, наверное, сочную желтую рыбу?

– И не рыбу. Я принесу…

– Погоди-погоди, сам угадаю! Сладкие клубни? Крылья дикой жабы?

– Я набрал съедобного мха.

– Мох! Опять мох. Его никто не ест.

– Я ем.

Старый взмахом руки прогнал самку, встал с пенька и покачал головой:

– Деревня ропщет. Мы даром тебя кормим.

– Но я же носил грибы!

– А где они сейчас? Может быть, не сезон?

– Сезон. Ты же знаешь, Старый, на холме поселилась Ткущая Свет. Не родятся там грибы.

– Знаю. Мырло сказал, что ты добыл паучий жемчуг.

– Добыл.

– Ступай к Двухголосым. Поменяй его на тотем гнезда Ткущей Свет. Вернись обратно…

– Ты предлагаешь мне пройти Испытание?

– Предлагаю? Нет, я тебе повелеваю.

Испытание заключалось в том, чтобы принести тотем гнезда в дом Ткущей Свет. Лучшие охотники Деревни старались отловить Испытуемого, а тотем отобрать. Мохоед держался от охотников подальше – больно страшные. Но раз Старый велит…

После вечерней трапезы Мохоед стал в каменный круг посреди Деревни и вызвался пройти Испытание. Старый благословил Увальня принять испытание у Мохоеда. Ближе к ночи Увалень постучал в дерево Мохоеда ногой и сказал:

– Может, без мук?

– Как это?

– Поменяешься с Двухголосыми и бегом ко мне.

– Да почто?

– Да отдашь мне, чего выменял. Я тебя даже бить не стану. Зачем тебе муки?

– Нет уж, – свернувшись на подстилке и дрожа всем телом, ответил Мохоед. – Я донесу тотем, и Ткущая Свет уйдет с моего холма.

– Если она тебя послушает, Старый уйдет на Изнанку, а ты займешь его место.

– Пусть так.

– Ничего у тебя не выйдет. Его место займу я.

– Ступай, брат-рыбоед.

И Увалень ушел в дом. А его самки сидели у стены и всю ночь пели песню, что «вот глупый Мохоед добыл у болотных пауков жемчуг. И завтра пойдет его менять к Двухголосым. И получит он у Двухголосых тотем гнезда для Ткущей Свет. И понесет его в Деревню, потому что так сообразно делать мужчинам. О, глупый-глупый Мохоед! О слабый-слабый Мохоед! На всех тропах будут стоять охотники. И каждый будет пальцем Увальня, а сам он – палец Болотного Мырсы. Увалень изловит Мохоеда и стукнет его дубиной. Или камень настигнет голову Мохоеда. И Увалень возьмется рукой за ногу глупого. А второй рукой – за руку слабого. И бросит его в грязную лужу. А гнездовой тотем Двухголосых отнесет в дом Ткущей Свет. И та будет слушать его в десятый раз. И та послушает его. И Старый уйдет на Изнанку. А Увалень станет Старым. И Деревня станет его пальцами».

Пели они душевно, Мохоед чуть не заплакал. Потом соскоблил со стены древесной ваты и заткнул ею уши, чтобы не мешали спать. Утром Мохоед выбрался из дерева. Около тропы его ждали Старик и Увалень со своими охотниками.

– Ты взял оружие, Мохоед? – спросил Старик.

– У меня нет оружия.

– Что же ты взял?

Мохоед раскрыл ладони. На них лежала камышовая дудочка. Увалень расхохотался и, вскинув свой костяной тесак, протянул его над головой жутким длинным движением.

– С этим ты хочешь пройти Испытание?

– Да.

Он отвлекся от воспоминаний. Наверняка Увалень оставил на обратной дороге самого слабого охотника, хоть любой в Деревне и так сильнее Мохоеда. Он резво побежал, перепрыгивая через вялые в это время года корни деревьев, проползая на животе под жгучими лианами. Наконец запахло рекой, он раздвинул ветки папоротника и глянул вниз на берег. По песку вилась цепочка его следов – никто за ним на этот берег не переходил. Чуть левее из воды торчали мохнатые макушки валунов, прыгая по которым, можно было перебраться на ту сторону. Он внимательно всмотрелся в заросли на другом берегу. Тихо. Оранжевые листья топорщатся под легким ветерком, показывая алую изнанку. Изредка схлопнется хищная пасть цветка, поймав неосторожную мошку. Насекомые вьются над кустами, стремясь на сладкий запах листвы, но пугаясь смертельной опасности цветов. Справа от тропинки вьются, а слева – нет. Мохоед хихикнул, так и есть – Увалень поставил на обратной дороге самого глупого. Наверное, Злобня – вечно забывает намазаться пастой, чтобы насекомые его не боялись.

Мохоед перевел взгляд на реку. В глубокой прозрачной воде тут и там плавали огромные кувшинки. На каждой могло бы поместиться по десятку охотников, да только дураков не сыщешь – поверхность кувшинок покрыта жгучей, липкой слизью, способной в минуту разъесть кожу. Даже самые храбрые охотники – рыболовы – всегда держались от них подальше. На это Мохоед и рассчитывал. Он спустился к берегу и ступил на первый валун. Злобень не станет убивать его на реке. Им ведь надо забрать то, что он выменял у Двухголосых, а если труп свалится в воду – как его вылавливать? По воде плавали только рыбаки, да и то на лодках. Река кишела разнообразными чудищами: ногохватами, рукокусами и еще невесть кем. Он дошел до середины реки, вдруг взмахнул руками и свалился в теплую воду. Там он кувыркнулся с испугу, взвихрил серебряные, мельтешащие пузырьки и резко, неумело – в его племени вообще никто плавать не умел – поплыл под водой к огромной разлохмаченной кувшинке. Он осторожно поднырнул под жгучие кувшинкины фибры, прижался животом к холодной губчатой изнанке, вложил в губы камышовую дудочку и аккуратно вставил ее в мясистый желтый бутон. Кувшинка содрогнулась, попыталась дудочку вырвать, но скоро смирилась. Уже почти потерявший сознание Мохоед вдохнул через дудочку пахучий речной воздух.

Злобень вышел из кустов, потрясая копьем. Он долго всматривался в реку, надеясь разглядеть мерзкого Мохоеда. Сунулся было в воду, но поскользнулся на шляпках донных грибов и вылез, покуда не съели. Хорошенько очистив ноги от песка, Злобень побежал в лес. Увалень был недалеко – прятался в кроне дерева у лианного мостика. Неудачливый охотник сначала бежал молча, потом стал выкрикивать на ходу сочиненную песню, что «вот глупый Мохоед прыгал с валуна на валун. И не знал, что в кустах поджидает его хитрый Злобень. Сильный, как камень, и мудрый, как дерево. Нога Мохоеда сорвалась с валуна. Он, неуклюжий, свалился в реку. И пошел на дно, будто дырявая лодка. А над ним…» Но дальше Злобень не допел, потому что добежал до засады Увальня.

– Увалень! Эй! Это я – Злобень!

Из оранжевых зарослей вылетела надкушенная плюква и стукнула Злобня в лоб, забрызгав всё лицо клейким соком. В кустах кто-то хрюкнул.

– Я не виноват!

Вторая плюква пролетела мимо головы.

– Он утонул! Я тут при чем?

Третий плод, брошенный ловкой рукой, попал Злобню в Стебель Жизни, да так, что охотник сложился пополам.

– Кто утонул? – зашипел Увалень, дергая Злобня за плечо. – Да уйди с открытого места, не видишь – древесный краб забавляется!

Они забрались в кусты, Злобень отдышался.

– Я думал, это ты в меня кидаешься, решил – виноват я.

– Если ты виноват, Злобень, я тебя брошу в болото Мырсе.

– Не надо к Мырсе!

– Кто утонул?

– Да этот Мохоед. Корячился через валуны, да и бульк в реку! Теперь его сожрали уж.

Увалень посмотрел Злобню в глаза.

– Ты не надуть ли меня решил, а? Может, ты его убил, что надо забрал, а его и в реку скинул?

– Что ты, Увалень! Я же не такой умный, как ты! Я и не додумаюсь до эдакого!

– И то верно.

Увалень повернулся в заросли и закричал голодной жабой. Листва раздвинулась, из нее вышли братья Пырло и Мырло.

– Я пойду валуны проверю. Вы тут сидите. Глаз от мостика не отводить. Порву.

– Не отведем.

Править кувшинкой несложно. Щекочешь ее справа – плывет вправо, слева щекочешь – влево плывет, стукнешь в бутон кулаком – замирает. Главная беда – непонятно куда плыть. Не выглянешь ведь. Но Мохоед придумал – надо доплыть до мелководья, где греют на солнце шляпки самые старые донные грибы. Там его Увалень ждать не будет – тропинка проходит совсем недалеко от Болота Мырсы. Ни один охотник к этому месту не сунется. Некоторое время за кувшинкой плыл любопытный ногохват. Попытался сунуть морду к Мохоеду, но обжегся о бахрому жгучих фибр, махнул уродливым хвостом и ушел в глубину.

Мохоед вспомнил, как первый раз свалился в воду. Был он тогда совсем юнец: ходил вдоль берега с камышовой палочкой, искал кладку болотных пауков. Из жемчуга в Деревне мастерили ожерелья – тогда Ткущая Свет еще не прилетела к ним в Парящей Ракушке и с Двухголосыми никто не ходил меняться. Вот бродил он, искал, и вдруг из кустов вышел чернец – старый, страшный, пасть во все пузо. Мохоед заорал, оступился и упал в реку. Тут бы ему и конец пришел, да рядом кувшинка проплывала. Как он под нее нырнул, как догадался камышовую палочку ей в бутон засунуть – и сам не понял.

Мелькнула тень, что-то ударило в кувшинку снизу. Ногохват! Вырвал кусок кувшинкиной плоти и опять ушел ко дну. Догадался, значит, как фибры обойти. Мохоед скосил глаза: ногохват заглотнул кусок кувшинки, кувыркнулся и атаковал вновь. В этот раз его зубы клацнули у самой шеи Мохоеда. Ногохват – тварь подслеповатая, целится на запах. Вжавшись в мягкую губку, Мохоед торопливо искал выход. Про ногохватов он знал совсем мало – не нападают на мелководье, роют норы под корягами, дышат жабрами. Мелководье! Нет, до него не близко. Тварь надо прогнать. Даже если не съест, наделает в кувшинке дыр, и она утонет – вместе с Мохоедом, понятно. И когда торжествующая морда ногохвата вдруг появилась прямо перед его лицом, Мохоед отпустил дудочку и выдохнул целый рой пузырьков. Ногохват ухнул, дрыгнул ластами, влез носом в жгучие фибры и в три гребка исчез в синеватом сумраке.

Увалень вынул голову из воды и глянул на Злобня.

– Нет его там.

– Сожрали. Ей-ей, сожрали!

Увалень задумчиво облизнулся, вскинул на плечо костяной тесак и пошел вдоль берега. Позади плелся Злобень и ныл:

– Ну чего его искать, Мохоеда этого? Ну чего ради ноги бить?

– Смолкни, дурень.

Обрывистый речной берег сменился пологим галечником – охотники вышли на мелководье. Над водой клубились насекомые. Со стороны недалекого болота тянуло гнилью.

– Уйдем отсюда, чего мы тут? Ненароком Хозяин заглянет, а?

Посреди мелководья торчала огромная кувшинка – мелкие рыбки роились кругом, сновали между фибрами, выкусывая паразитов. Увалень всмотрелся внимательнее и удивился – кувшинка была в двух местах прокушена ногохватом. До Холодной Воды еще полгода, а он уже сейчас разум потерял? Увалень обогнул кувшинку и вышел по мелкой воде на противоположный берег. Он втянул ноздрями воздух, упал на грудь и посмотрел на прибрежную траву.

– Злобень!

– А?

– Зови всех. Я знаю, где он.

Мохоеду не везло с самого рождения. Едва мама прикрыла кожистое яйцо с Мохоедом хрустящей листвой, как в гнездо забрался чернец. Мама спряталась в кроне и стала звать папу. Пока тот бежал, чернец съел всех мохоедовых братьев и сестер – последнее яйцо папа вырвал из жадной пасти. Вот и вырос Мохоед без родни – никто за него не заступался, никто его жизни не учил. В отличие от сверстников, Мохоед не любил драться, зато любил задавать взрослым дурацкие вопросы – ох и лупили же его! Как-то раз, убегая от Старика, Мохоед по неосторожности влетел в ядовитый куст шиполиста. Старик остался на полянке – ругался почем зря и гневно хлопал в ладоши. Делать нечего, пришлось Мохоеду продираться сквозь куст. Раздвинув последние цепкие ветки, он оказался перед высоченным конусом мурашника. Дозорные мурашей протрубили тревогу, и на Мохоеда набросились кусачие и летучие воины. Он закрыл глаза и приготовился к мучительной смерти. Даже один укус мураша был испытанием – судороги, боль, неуемная жажда. Два укуса – безумие. Три укуса – смерть. Постоял. Нос зачесался. Открыл один глаз: на земле, образуя идеальный круг, лежали маленькие блестящие трупики. Так Мохоед узнал, что запах шиполиста убивает мурашей. Умереть-то он не умер, а вот нарывами от шиполиста мучался весь сезон дождей. Едва встав на ноги, Мохоед пошел в лес, поймал гигантского слизня и бросил его в ядовитый куст. Слизень выбрался оттуда и, тихо подвывая, пополз через поляну в рощу млечных деревьев – с их листьев в жаркую погоду капало мутноватое, клейкое молоко. Страдалец как следует вывалялся в лужице, и волдыри исчезли прямо на глазах восхищенного Мохоеда.

Словом, когда Увалень с пятью охотниками ступил на тропу, идущую вдоль Болота Мырсы, Мохоед, грязный и липкий, ворошил камышовой дудочкой четвертый мурашник. Крылатые воины огибали его, сбивались в рой и кружились над тропой.

– Попался, – сказал Увалень, ткнув пальцем в лесную прогалину. – Пырло!

Пырло шагнул вперед, достал из поясной сумки деревянный шар, вложил его в пращу.

– В ногу бей.

Шар, фыркнув, пробил листву на волосок от Мохоедовой лодыжки – тот подпрыгнул и спрятался за деревом.

– Увалень, а чего он не бежит, а? – спросил Мырло.

– Ну куда ему бежать? Впереди – засада, позади-засада, а вокруг – болото.

Увалень покрутил головой – его встревожил какой-то назойливый, на самом краю слуха, звук.

– Эй! Мохоед! – крикнул он.

– Чего тебе?

– Положи на дорогу ту вещицу, которую выменял у Двухголосых!

– Зачем это?

– Боюсь – потеряешь. А потом – беги!

– Отпускаешь?

– Нет. Беги, а то тебя убивать неинтересно!

– Лучше ты беги, брат-рыбоед!

– Слышь, Увалень, – сказал Мырло, – чего это он разговоры разговаривает?

– Спятил. Бузуники со страху налопался. Стойте тут – я пошел.

Увалень шагнул к недалекому укрытию Мохоеда, как вдруг Злобень схватил его за руку.

– Эй-эй! У тебя…

– Смолкни.

– Увалень.

– Смолкни – я велел!

– Кажись, у тебя на лбу мураш.

Увалень вытянул губы дудочкой и осторожно дунул на лоб. Мураш грозно затрещал крыльями. Увалень дунул сильнее – тварюшка вцепилась всеми лапками и втянула антеннки. Охотники смотрели Увальню на лоб. Он раскрыл ладонь.

– Не вздумай…

Рука Увальня мелькнула и звонко хлопнула в лоб – аж крылья брызнули в разные стороны. Тонкий гуд вдруг усилился. Под ветвями стало как-то темнее.

Хлопая по листьям, будто невиданный горизонтальный дождь, из кустов вылетела разъяренная стая мурашей.

– Дёру! – пискнул Злобень.

Охотники, не сговариваясь, развернулись и бросились к недалекой реке. Мураши, увлекаемые общим движением, миновали Увальня и полетели вдогонку.

Когда Увалень прибежал к реке, всё было уже кончено. Двое охотников лежали на самой границе леса, раздувшиеся и побелевшие от яда. Еще трое сидели на корточках и плакали, как напуганные самки, – безумие. Увалень подошел к самой воде. Из прибрежной тины высовывали головы Злобень и Пырло. Они успели спрятаться от нападения в грязи. Мураши, отогнав и напугав охотников, спокойно возвращались по домам. Кто-то дернул Увальня за ногу. Позади на корточках стоял Мырло и канючил:

– На ручки! Хочу на ручки!

Глаза застлала пелена ярости. Увалень закричал и схватился за тесак.

Он вытер оружие о траву. Его лицо, плечи и руки были забрызганы черной кровью охотников. Злобень и Пырло с ужасом смотрели на него.

– Идем, – бросил Увалень.

Охотники переглянулись. Наконец Злобень решился:

– Боязно нам.

– Что?

– Страшно! Мохоед муравьиное слово знает – они его не трогают.

– Его боишься?

– Да.

– Зря, Злобень. Лучше меня бойся.

– Тебя я, Увалень, тоже ой как боюсь!

– Но не так, как Мохоеда?

– Ну…

– Это ты виноват, – сказал вдруг Пырло, – ты мураша убил. Может, они и не мстили бы нам. Ты. Ты!

Увалень отступил на шаг, вскинул руки и крикнул. Жуткий тесак надвое развалил разговорившегося Пырлу. Увалень отбросил оружие, схватил Злобня за шею и ткнул его в изувеченный труп охотника.

– А теперь?! Теперь, жалкий краб? Кого ты боишься теперь?!

– Тебя!

– Не слышу!

– Тебя! Тебя!! Тебя!!!

По болоту ходить – мертвому быть. Конечно, если не знать тропы. Мохоед потоптался около берега – сзади слышались истошные крики охотников. Поди, несладко с мурашами сражаться. В болото лезть не хотелось. А может, и не придется? Крики смолкли. Мохоед взобрался на высохшее дерево и глянул в начало тропы – туман заколебался, и вот из него появились двое. Впереди шел Увалень, за ним поспешал Злобень. Значит – лезть.

Мохоед спрыгнул с дерева и ступил в теплую вонючую воду – она быстро дошла ему до пояса. Тонкие воздушные корни древесных цветов спускались к самой воде. Мгновение – и Мохоеда не стало видно с тропы. Теперь главное, чтобы его путь не скрестился с дорогой Болотного Мырсы. Мохоед добрел до небольшого холмика, заросшего синими цветами. Он взобрался на спину холма, встал на цыпочки и посмотрел вокруг. Над болотом стоял туман. Слева бухнуло – взорвался спорами гриб – и опять чавкающая тишина. Мохоед перепрыгнул на ближайшую кочку, с нее на вторую, всмотрелся – по болоту полз слизень. Эти твари всегда держатся подальше от трясины – Мохоед осторожно пошел следом.

Увалень остановился около сухого дерева и посмотрел на болото. Кто-то недавно тут прошел – потревоженная ряска срасталась корнями, быстро затягивая след в черной воде. Увалень повернулся к трясущемуся Злобню.

– Ты! Ступай вперед. На краю болота у тропы стоит дерево – старое, сросшееся из трех – влезь на него и меня жди.

– Я мигом, Увалень!

– Не называй тут моего имени, дурень!

– Ага.

– Если я выйду, а тебя там не будет – знаешь, что сделаю?

– Знаю, Ув… Знаю!

– Ступай.

– А если…

– Что?

– А если… Ну, а если он выйдет?

– Мохоед?

– Да.

– Ха. Ну, если так – убей его.

– Понял. Так я пойду?

– Иди.

Злобень припустил по тропе. Увалень посмотрел ему вслед. Радуется, дурень. Радуется, мяса кусок. Под сросшимся деревом – гнездо Мырсы. Пусть как следует полакомится Злобнем. Плотно поест и не станет мешать Увальню охотиться на своей делянке.

Слизень, погоняемый дудочкой Мохоеда, полз изо всех сил, да всё равно медленно. Наконец он остановился, свернулся в студенистый шарик и скользнул в неприметную нору под кочкой. Мохоед немного подождал – может, у него еще какие дела на болоте есть? Может, ему теперь бабушку навестить надобно? Но, видать, слизень решил оставить визиты на потом. И на том спасибо, что сюда довел. Мохоед присел на кочку и задумался – может, зря он через болото пошел? Может, надо было по тропе идти? Увалень хитрый – наверняка он и за тропой засаду оставил, так что – нет ему другой дороги. Мохоед достал раковину свистушки, приложил к уху: «Домой, домой, иди домой, туда, где тебя ждут. И я тебя домой доведу, только доверься мне!» Мохоед отер ноги от болотной грязи, почесал спину о корягу и пошел вперед. От коряги отделилась тощая серая фигура, зыркнула тремя желтыми глазами и бесшумно двинулась следом.

Когда Увальню пришло время выбирать себе хранителя – лесного зверя, который будет защищать охотника, когда тот уйдет на Изнанку Мира – он не мог решить, кого? Обычно охотники выбирали в хранители гладких ежей – считалось, что иглы у них растут вовнутрь, а на Изнанке, понятно, будут расти наружу. Некоторые брали хранителями туков – они умели просовывать нос через оба уха, чем очень всех веселили. Самые ленивые обзаводились зонтичной ящерицей – вообще никаких забот, надо только ее проглотить, а в организме она обустроится сама. Все эти глупости не прельщали Увальня. «Хранитель, – думал он, – должен быть страшным». Так и взял он себе в хранители Мырсу. Все Увальня в Деревне стали сильно уважать – виданное ли дело, знаться с такой жуткой тварью! Болотного Мырсу боялись все, хоть никто его и не видел. Увальня тоже боялись все. И никто не знал – он тоже никогда не видел Мырсу. С востока донесся испуганный крик – вот Злобень и увидел, каков Мырса. Увалень смело шагнул в воду и резво пошел по уже еле заметной ниточке мохоедова следа.

Ноги уходили в трясину по колено. Мохоед приметил впереди сухое место и двинулся к нему. Один шаг, второй, а потом нога не нашла опоры – он провалился в трясину по пояс. Мохоед постарался выбраться назад, ухватиться за что-то, но кругом были осклизлые нити бузуники, которые рвались под пальцами. Он и не заметил, как погрузился в болото по грудь. Мохоед сунул в рот дудочку – если что, можно будет дышать некоторое время. Вот тебе и двадцать пузырьков у водомерки! Грязь там, внизу, стала уже ледяной, а дна всё нет. Может ли быть хуже? Мохоед поднял взгляд от грязи и понял – еще как может! Припав на корточки, растопырившись на длинных суставчатых ногах, перед ним сидело что-то невиданное, взятое и слепленное из всех страшных снов. Сидело и пристально смотрело тремя выпученными глазами. Мохоед, как мог, отстранился и слабенько – силы улетучились – закричал.

Увалень огляделся – он был в середине болота. Если Мохоед сможет отсюда выбраться, до Деревни ему будет рукой подать. И никакой засады там Увалень не поставил. Да только куда этому хлюпику через болото перейти? Крупный светлячок уселся на локоть коряги, подобрал что-то и хотел было лететь дальше, да Увалень накрыл его ладонью.

– Чего это у тебя? – пробормотал он, выламывая светлячку лапки.

Кусочек оранжевой кожи. Увалень принюхался – кожа тонко пахла мхом. Спинку почесать решил? Вовремя. Он бросил светлячка в рот и разжевал. Вдруг впереди, из-за тумана, раздался печальный, тягучий звук.

– Чего это? А! Ну, Мохоед, совсем из ума выжил!

– Здравствуйте, Хозяин, – прошептал Мохоед. Он не верил, что Мырса понимает речь, да уж больно умными были его глаза.

– Я просто мимо шел. Я не враг вам.

Мырса раскрыл перепончатую лапу и не больно коснулся когтем его плеча. Да, совсем не больно. Только плечо сразу онемело. Он переместился поближе и погладил Мохоеда по голове, словно жалея. Туман, клубящийся вокруг, вдруг сделался иссиня-черным, а расплывшиеся пятна на морде Мырсы, которые Мохоед принял за разводы грязи, стали переливаться багровыми узорами.

– Вы мне поможете выбраться, Хозяин?

Мырса вытянул хвост, обвил его Мохоеду вокруг шеи, осторожненько сдавил и заглянул в глаза. Коготь снова ткнулся в плечо – сердце заколотилось быстро-быстро, туман окончательно скрыл окружающее болото, а узоры проявили под багрянцем желтый испод.

– Нет!

Мырса снова погладил его по голове и сдавил сильнее, раскрыл тремя лепестками пасть с мелкими зубками, придвинул ее к самому лицу добычи. Мохоед понял, что сейчас умрет, просто не сможет этому помешать, как не могли помешать братья и сестры чернецу. Он сунул в угол рта дудочку, выдул из нее сгусток грязи и заиграл. Это была совсем простая мелодия – под нее укачивали в Деревне малышей. Мырса вздрогнул и отстранился испуганно, даже прикрыл лапой глаза. Болотная жижа дошла Мохоеду уже до подбородка, сердце колотилось меж висков, но он продолжал нехитрое чередование нот, пока Мырса не протянул к нему все свои четыре лапы.

Увалень крался по болоту, едва не цепляя животом никлую траву. Он выглянул из-за гнилого пня и глазам своим не поверил. В трех шагах от него, на кочке, сидел покрытый грязью по макушку, Мохоед. Сидел и дудел дурацкую песенку! Увалень выпрямился во весь рост и шагнул к кочке.

– О, Увалень? А где остальные?

– Не называй моего имени!

Мохоед хихикнул.

– Ты чего, а?

– Я? Да ничего – сидмя сижу, песенки пою.

– Песенки?

– Ага. Тебя поджидаю.

Прямо перед Мохоедом зиял разворочанный болотный колодец – глубокий и беспощадный.

– Ты как из колодца выбрался? – спросил Увалень.

Мохоед опять хихикнул.

– Почему тебя мураши не кусали? Слово знаешь?

– Ни к чему это тебе.

– Пусть. Давай сюда.

– Это? – Мохоед разорвал складку на груди и вынул стеклянный шарик.

Увалень протянул руку – забрать, но Мохоед резво спрятал тотем на место.

– Ц-ц-ц! Испачкаешь.

Мохоед не боялся. Он, вечно прятавшийся от Увальня на деревьях, – не боялся! Охотник взмахнул тесаком, чтобы снести ненавистную хихикающую голову, но оружие вдруг выпало из онемевшей руки. Увалень увидел длинную иглу, торчащую в ладони. На миг ему показалось, что у Мохоеда в руках не дудочка, а метательная трубка, но нет – он безучастно играл, глядя на корягу. Да на корягу ли? Он развернулся на пятках и побежал к берегу. Он бежал, пока не онемели сразу обе ноги – тогда он пополз. Мырса был тут как тут – увлекшись музыкой, он совершенно забыл про обед.

Мохоед выбрался на тропу. Он еле ноги волок. На его плече лежал тесак Увальня. Страшно болела голова – наверное, из-за яда Мырсы. Остановившись возле дерева, сросшегося из трех, Мохоед хорошенько отчистил ноги, чтобы не занести в Деревню споры болотных грибов. С дерева спустился Злобень и осторожно, перебегая через тропу и прячась за деревьями, пошел следом. Три юных охотника, сидящие перед Деревней в засаде, увидев тесак Увальня, побежали к Старику. Мохоед вышел на середину Деревни, стал в круг из камней и бросил оружие Увальня наземь. Дюжина самок омыла его душистой водой, которая собирается после дождя в цветах вьюнка. Мохоед извлек из кожной складки стеклянный шарик и пошел на холм за Деревней, где жила в прозрачном доме Ткущая Свет. Сам не свой переступил Мохоед ее порог. Дом был полон мертвыми запахами и страшными ритмами Двухголосых. Ткущая Свет оторвалась от своего занятия и показала ему зубы. Мохоед положил перед собой стеклянный шарик – тотем какого-то – может быть, ее? – гнезда. Он достал дудочку и заиграл, временами останавливаясь и говоря нараспев: «Ткущая Свет и Дымящая Воду, послушай мои слова! Ты потерялась в нашем лесу, но я, Мохоед, помогу! Вот лежит гнездовой тотем – возьми же его себе. Он тебя приведет домой – туда, где тебя ждут! Прошу тебя – забирайся скорее в Парящую Раковину. И освободи наш Холм, который ты заняла! Я снова стану растить на нем хлебные грибы. И охотники утратят власть – ее слишком много для них».

* * *

От: з. Бетельгейзе, пл. Трайдент, локация 89, ЛораЛю.

Кому: з. Солнце, пл. Нептун, ст. «Ни-Хао», Анастасия Чжан.

Милая Настя! Не знаю, что доберется до тебя быстрее – письмо или уже я сама. Мой контракт на Трайденте закончился, завтра отбываю домой. Ну я и дура – мне месяц в карантине сидеть! Тогда – да, письмо ты увидишь раньше. Эльзе понравился мой отчет по этим ее «биокинетическим группам», обещает в следующем году отправить на Кашель – есть такая планетушка у Ригеля, ну и названьице, да? Честно сказать – я бы посидела дома. Хочется побыть с тобой, с детьми, и еще: когда Челнок входит в потенциальный колодец, мне кажется – умру сию секунду! И еще одно «еще»: надоели биоактивные планеты со своими запахами и карантинами.

Хотя на Трайдент – грех жаловаться. У меня в низинке деревня, я тебе дома голографии покажу. Фрэглы (это аборигены) очень милые и простые. Вообрази – один местный паренек ходит ко мне каждую неделю. Ему нравится смотреть, как я работаю с лазерной голосферой – прямо глаз не сводит. Придет, усядется в тамбуре и минут десять песни поет – я записывала – потом послушаешь. И все время оставляет подарок: то пустой картридж от станнера, то огрызок карандаша, а в последний раз – стеклянный шарик. Ума не приложу, где он их берет, – тут заповедная зона и пограничники никого не пускают, кроме ученых, но мы не мусорим.

Ну и всё, буду собираться. Должна была вернуться раньше, но пришлось задержаться. Трайденту повысили статус – оказалось, что история про «паучий жемчуг» не выдумка. Может быть, ты читала? Местные геологи говорят, что он лечит все болезни. Сначала над ними смеялись, а потом местные врачи опубликовали статью. Нескольких крыс кормили вытяжкой из «жемчуга», и у них остановился процесс старения. Так что у Трайдента большие потенции. Жаль, что мой фрэгл не носил мне это сокровище.

До встречи, Настенька, целую тебя и люблю.

Елена Клещенко. Ксенофобии нет!

Естественная неприязнь к чужому, странному, потенциально вредному…

Час истек. Выйдя из оранжереи, Антон постоял у зеркала, одернул футболку с эмблемой Галактического училища космонавтики. Эмблема затейливая, шедевр знаменитой дизайнерской группы, на первый взгляд напоминает черную козябру после удара током. На второй – все земляне замечают в ней буквы MW, от Milky Way, а, например, киноиды из системы Эпсилон Индейца видят свою букву «зю», от «зилла», – Лента, то есть опять же Млечный Путь. И есть в ней еще полдюжины смысловых слоев, для всех основных миров, откуда прилетали абитуриенты.

Зря они думают, что от этого в нас воспитается толерантность. Мне сейчас надо к себе комнату, сидеть и готовиться к экзамену по матану, а неохота. А почему? А потому, что там Хуво, дорогой сосед.

В Хуво росту где-то метр восемьдесят по земной метрической системе, правда, половина приходится на туловище. Хуво рыж практически везде, кроме длинной угловатой физиономии и маленьких, как у девчонки, короткопалых лапок. Хуво нескрываемо гордится тем, что не происходит от приматов. Предками его расы были крупные хищники – волки, тигры, кто у них там на третьей Эпсилон Индейца… нет, точно не хорьки, хотя кто его знает. Хуво ботан и отличник. Аккуратность, мнительность и злопамятность кошки, добросовестность и педантичность, чтоб не сказать занудство служебной собаки – вот вам его психологический портрет. «Это пра-авило, Антон». Может, это не расовое, а личное, но поживите с ним полгода, и я посмотрю на вашу толерантность. Чертовы администраторы, тунеядцы и бюрократы. Почему бы землян не селить с землянами? Нет, им надо в отчетах писать, как нас всех подружил Эм-Дабл-Вэ.

Ксенофобии – нет, ксенофобии нет… Ксенофобия есть. И это нормально, между прочим, – любить только тех, с кем тебе хорошо. А когда заставляют любить тех, с кем тебе плохо, это имеет свое отдельное название…

В комнате было холодно – опять этот собакин сын климат-контроль на минимум выкрутил. В потоке воздухе реяла шерсть. Перед каждым экзаменом Хуво, хоть и делал невозмутимую морду, отчаянно линял. Тонкие медного цвета шерстинки липли к мониторам, плавали в кофе, лезли Антону в нос. Он ходил к докторам, пытался выправить справку об аллергии, чтобы переехать к Ли Хён Чуну. Доктора сделали анализ крови, обозвали симулянтом и велели идти лесом. То есть гулять в оранжерее с земными деревьями не менее часа…

– Апчхи!

Хуво слегка повернул голову, скосил глаз – обзор у него был градусов двести, оранжево-карие глаза доходили почти до ушей, – мотнул хвостом-морковкой, свисающим между сиденьем и спинкой кресла.

– Антон, ты опять не помыл свою ча-ашку. – И голос как у земной собаки, когда она зевает, – тонкий, гортанный, с присвистом.

– Извини, сейчас помою.

– Надо сразу мыть. Это пра-авило, Антон. Пилот должен быть аккуратным. Вы, хьюманы, очень плохо дрессируетесь.

– Мы вообще не дрессируемся, – проворчал Антон, ставя чашку в посудомойку. Хотел добавить «это по вашей части», но не стал, видимо, оранжерея помогла. Хуво, к счастью, тоже заткнулся и опять погрузился в билеты.

Да, я ксенофоб. Не могу привыкнуть. Эта его морда топориком – два профиля почти без фаса, нос черным пятачком, вровень с передними зубами… А еще он во сне стучит хвостом. Будто палкой выбивают матрас. И он ЗАНУДА, вот в чем главная проблема.

…когда тебе говорят: узнай его и пойми…

Саитов

ай-Дарри

Куири -

высветило табло над дверью. Наконец-то! Антон и Хуво ломанулись в аудиторию, и только заняв места, увидели, кого посадили к ним третьим. Третьей. Или…

Возьмите сдутый жилой купол расцветки «Земля-лето-лес», сверните кое-как, не по инструкции, потяните вверх и отпустите, чтобы получилась типа голова, укрепите в верхне-передней части два круглых радужных стекла, и вот вам довольно точный макет гродаса. На курсе их было всего пятеро.

Шарообразное, буро-зеленое, поблескивающее тусклым глянцем, в крупную складочку и мелкий пупырышек. Обтянуто золотой сеткой с бляшками, целомудренно скрывающими яркие пятна на шее… ну, там, где у нас, млекопитающих, шея, – чуть ниже головы. А на голове очки с радужными стеклами.

– Злдратуйте, – говорило оно так, будто язык не помещался во рту. – Мое условное имя Марианна Куири. Фем-бис.

Антон покосился на Хуво. Лицо его сделалось бледно-серым, а выражение – как у пса, который захватил в пасть муху и не знает, что делать дальше.

Мишка из триста четвертой группы регулярно отмечал свой второй день рождения – третьего числа, когда ему дали два наряда и не взяли патрулировать высокую орбиту, а катер потерял управление. А поскольку база делала оборот вокруг планеты за тридцать стандартных дней и Мишка этот цикл произвольно называл годом, праздновал он довольно часто – каждое третье число, если имел возможность. На один такой землянский междусобойчик Антон почему-то взял с собой Хуво, и Мишка подбил его на слабо съесть соленый огурец. То был единственный раз, когда ботан пропустил три дня по болезни. Сплохело ему неописуемо, доктор даже вливал Хуво их эпсилонский физраствор, чтобы предотвратить обезвоживание, и всячески ругал за неосторожность с алиенской кухней. С тех пор, если кому-нибудь требовалось грубо прервать серию сентенций о порядке, долге и самодрессировке, достаточно было помянуть огурец. Буро-зеленый, глянцевый, пупырчатый… Короче, на Хуво в данной ситуации рассчитывать не приходилось, нужно было брать контакт на себя.

– Фем-бис? – Улыбочка вышла так себе, но собеседнику-немаммалу все равно. – Это очень интересно, вот у нас всего два пола. Давай я расскажу, что знаю об этом, а ты меня поправишь, если ошибусь. (Всё как учили на занятиях по взаимопониманию.)

– Ага.

– У вас четыре пола: мужской, женский – коричневые, мужской-бис и женский-бис – зеленые, как ты. Мужской образует пару с женским-бис, женский – с мужским-бис… эм-м…

Про специфическую социальную роль бесплодного секса зеленых с зелеными и коричневых с коричневыми Антон тоже помнил – вот это действительно было интересно, однако он сомневался, прилично ли об этом рассуждать инопланетникам.

– …В обоих случаях дети могут родиться всех четырех полов, так?

– Не родиться.

– Э-э…

– Мы икромечущие, – за радужными очками раскрылись и закрылись две лепестковые диафрагмы.

– А, да, извини. А говорят о фем-бис на элосе – местоимение «оне», глагольное окончание «у». Точно?

– Точно.

Оне улыбнулусь. Увидев ея улыбку, Антон внутренне содрогнулся, но виду не подал.

– Ты на пилотском учишься?

– На медицинском. Буду корабельным врачом.

– З-з… это здорово. (Только бы не в моем экипаже.) Ты располагайся, профессор сейчас подойдет.

– Ага.

Оне селу. Растеклусь по соседней скамейке, как шмат герметика, и полезлу кривой лапкой в напузную сумочку. По комнате распространялся незнакомый сырой запах. Слизи, наверное. Хотя на взаимке объясняли, что слизи у них никакой нет, просто фактура кожи такая.

Антон повернулся к Хуво. Тот уже приобрел более естественный для себя цвет и задышал тише.

– Ты как? – шепотом спросил Антон.

Хуво скорчил бодрую гримасу, подражая человеческой мимике, и показал коротенький большой палец.

Нормальный, по сути, парень. Симпатичная морда, то есть лицо, похож на киношного благородного оборотня. Надо, Саитов, ценить, что имеешь. А поселили бы тебя с гродасом?..

…перерождается в неприязнь к тому, кого не знаю и знать не хочу…

– Всех приветствую, – произнес голос Олега Белого, популярного на Земле актера. – Меня зовут Эремий Твас, я буду принимать у вас экзамен по математическому анализу. Профессор Уилсон, к сожалению, нездоров.

– О, о, – чуть слышно сказал Антон. Марианна нервно выбросилу язык сантиметров на двадцать вперед и тут же прикрылу рот лапкой.

Об этом разумном по училищу ходили легенды. Голосование секретной студенческой сети помещало Эремия Тваса по прозвищу Многочлен в первую десятку Не Самых Любимых Преподов всех учебных заведений Пространства. Что ж за день-то сегодня такой…

Эремий Твас на несколько очень тихих секунд остановился перед столом Марианны, а затем двинулся к кафедре четкой иноходью, пощелкивая и постукивая. Был он похож на рака мантиса и еще немного на личинку стрекозы. Треугольная голова, два мелкофасеточных глаза – шары матово-черного стекла на стебельках, между ними еще четыре простых глаза. Ротовой аппарат, который не хочется разглядывать детально – много члеников, щетинок и шевеления. Вертикально поднятая грудь в поперечных полосах сегментов. Верхняя пара коммуникативных конечностей, угрожающе зазубренных, вторая пара – хватательные, разветвленные на три пальчика. Массивное веретенообразное брюшко поддерживают три пары ног. На груди укреплен переводчик с динамиком – собственные органы акустической коммуникации артроподов для звуков элоса, на котором говорили все сотрудники, имеющие внутренний скелет, никак не приспособлены.

Серповидный коготь уперся крутым изгибом в экран.

– Антон Саитов. На последней контрольной вы не решили одну из четырех задач.

– Профессор Уилсон мне ее простил.

– Это недопустимо, – произнес хорошо поставленный голос. – Вам придется решить аналогичную задачу перед тем, как вы будете отвечать по билету.

Антон открыл билет. Теорема Лагранжа и следствия. Ладно, могло быть хуже. С другой стороны, могло быть и получше. Я и тогда не знал, как решать эту пакость с пределом сложной функции, и сейчас не знаю.

– Хуво ай-Дарри. Почему вас не было на зачетах?

– Мне поставили зачеты за успехи на семинарах, сэр, – благонравным тоном сообщил ботан.

– Это недопустимо. Я задам вам вопросы по пропущенным темам.

– Но у меня…

– …Иначе, – Многочлен повысил громкость динамика, заставляя его замолчать, – я не смогу начислить вам более сорока пяти баллов. Теперь вы…

У Хуво шерсть на загривке встала дыбом. Он сердито вздернул верхнюю губу, опустил руку под стол и у себя на колене показал, как профессор ходит, – благодаря его длинной ладони и шестому пальцу получилось здорово похоже. Антон опустил под стол обе руки, сложил два кукиша и показал, как профессор смотрит. Хуво фыркнул, но тут же чопорно натянул губы на резцы.

Беспокоился он зря: Эремий Твас целиком сосредоточился на Марианне. Чем-то оне ему не понравилусь. В смысле, еще сильнее, чем они оба.

– …И еще, на вас очки с дополнительными оптическими свойствами. Это недопустимо на экзамене.

– Но, профессор, сэр, – от испуга Марианна забулькалу еще сильнее, – все люди нашей расы носят такие очки. Без них мы видим только подвижные объекты и даже читать не можем…

– Мне ничего об этом не известно, – Многочлен злорадно пошевелил коммуникативными лапками. – Я не могу допустить на экзамене устройство, потенциально способное предоставить учащемуся канал информации.

– А…

– Прошу вас. Принесете справку – можете вернуться. Не отнимайте время у ваших товарищей.

Марианна покорно поднялусь с места. Антон тоже встал. Он сам не знал, почему. То ли Марианна в печали былу не такая страшная. То ли слово «товарищи» зацепило.

– Профессор, я не буду вам сдавать!

Грудные сегменты щелкнули.

– Что, простите?

– Не буду вам сдавать, если вы не примете у Куири. Оне имеет право носить очки. Все гродасы имеют. Это и в уставе записано. (Антон не был уверен, что записано, но вряд ли даже самые тупые бюрократы запретят устройство, без которого разумный не может читать.)

– Записано, – подтвердил Хуво и тоже встал. Молодец. Нечего этому раку обижать наших девч… наших, из десятого выпуска Эм-Дабл-Вэ!

Эремий, казалось, растерялся. По крайней мере, заговорил не сразу.

– Саитов, вы в курсе, что у вас только одна пересдача?

– В курсе, – буркнул Антон. А что, может, все к лучшему. С одной ли попытки сдавать матан или с двух, но первая Многочлену – особой разницы нет. Зато если Многочлен сейчас пойдет на попятный и станет принимать экзамен у всех троих, то мало не покажется всем троим. Эх, лучше бы он прогнал Марианну, хоть оне сдавалу бы кому-нибудь нормальному…

Заморгала красная лампа, замяукала сигнализация, и под дверь просочилась медуза.

…и тут поможет только одно….

Медузоид начальника службы безопасности был небольшой, с кулак, полупрозрачный и пятнистый, с кружевной бахромой и ножкой-шлангом для управления реактивным движением. Гелиевый шарик по центру зонтика, для обеспечения плавучести в воздухе, усиливал сходство с летающей поганкой.

– Внимание всему персоналу и гостям базы! Нештатная ситуация, расстыковка модулей! Повторяю, расстыковка модулей! Оставайтесь на месте и ожидайте окончания герметизации!

Эремий со всех лапок кинулся к двери, но медуза врезалась ему между основных глаз. Оттолкнулась, дунула на него реактивной струей и вновь исчезла под дверью. Послышалось урчание моторов – закрывались бронированные створки. И тут же пропала гравитация. Антон еле успел включить ботинки.

Многочлен тоже едва не оторвался, но все-таки задействовал магнитный полоз и заскользил к терминалу. Коготки выбили бешеный степ, и на экране предстал начслужбы безопасности. Некоторой частью предстал. Целиком его не видывал никто.

Службой безопасности базы, на которой располагалось Галактическое училище, руководил колониальный организм с Альциона. Гидроидные элементы, похожие на земные кораллы, сноровисто шевелили щупальцами, поддерживая общение с персоналом (надо думать, весьма эмоционально насыщенное). Венчики, содержащие зрительный пигмент, чудовищными подсолнухами разворачивались на камеру. Внутренние элементы слабо пульсировали, гоняя информацию по нейронным сетям, а по всему периметру взлетали и садились медузоиды.

– Здесь профессор Эремий Твас, аудитория три-пятнадцать! Нельзя ли перенести ваши учения на другое время?

«Пожалуйста, опишите вашу проблему», – попросила зеленая бегущая строка.

– У меня семинар и важная встреча! Мне некогда сидеть в неуправляемой банке и ждать пристыковки! Верните меня в четвертый сектор!

«К сожалению, отклоняется. Нештатная ситуация. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Конец связи».

Экран показал заставку. И сразу включился внешний обзор – плавно удаляющийся стержень базы и по краям множество других модулей, похожих на металлические кукурузные зерна. Эремий трагически выгнул грудь назад, уставился в потолок и стиснул в безмолвной ярости две передние пары лапок.

– Инвектива инвектива, – сказал Олег Белый в нагрудном динамике. – Инвектива учебные тревоги. Инвектива служба безопасности инвектива.

– Профессор? – сочувственно спросил Хуво. – У вас тоже были другие планы?

– У нас на кафедре семинар, – объяснил Многочлен. – На нем выступает Эттенбери. Я хотел поговорить с ним о моей работе, которую представил на конкурс… А завтра он улетает. Инвектива.

– А почему «тоже»? У кого еще были планы? – У самого Антона никаких особенных планов не было. Хотя провести остаток дня в компании Хуво, Многочлена и гродаса фем-бис в его планы точно не входило.

– У меня. Мы должны были встретиться с Хирио, посидеть в кафе на верхнем ярусе… теперь неважно.

– Хирио? – Антон сделал очень-очень заинтересованное лицо. Весенний Бег – культурно-массовое мероприятие, которое для эпсилонцев значило не меньше, чем танцы в клубе для курсантов из Солнечной системы. Они одевались во все лучшее, выходили во внешний коридор и нарезали по нему круги плавной рысью – девчонки впереди, парни сзади, потом перестраивались. Так вот Хуво бегал за черной маленькой Хирио. В эти дни он был даже похож на человека, то есть не так похож на киноидного киборга, как обычно. Мог, например, заявиться за час до подъема, воняя валерьянкой, и упасть спать на пол пузом кверху, поджав руки и ноги.

Хуво с досадой отмахнулся, вдруг коротко проскулил и схватился за запястье.

– Что?

– Рука, вот что! Схватился неудачно, когда тяжесть исчезла. – Он злился, надо полагать, на себя самого. Будущий пилот не должен неудачно хвататься.

Бынц! Марианна выбросилу свой длинный бледно-розовый язык на стол перед Хуво и, легко оттолкнувшись задними лапами, перелетелу к нему – шарик цвета хаки, прикрепленный к рулетке.

– Дай руку. (Пораженный Хуво не сопротивлялся.) Тихо-тихо. Нет перелома, нет вывиха, растяжение.

Бынц! Язык прилип к аптечке, закрепленной на стене, миг спустя в лапках у Марианны была упаковка фиксатора. Такую вот упаковку Антон на занятиях по ТБ вскрыл не с той стороны и немедленно влип обеими руками в наноповязку: «Ага, злодеев и нарушителей фиксировать тоже можно», – откомментировала докторица-инструктор… Не успел он довспоминать, на запястье Хуво уже красовалась белая манжета.

– Спасибо.

– Марианна, ты молодец! – И вот сейчас он говорил от сердца, а не ради межрасового контакта.

– Хорошо. Может быть, вернемся к экзамену?

Трое студентов обернулись, глянули на экран.

Кругом был космос. Маневр по сборке-разборке базы меньше четырех часов отродясь не занимал.

Марианна снялу очки. Глаза у нее были неожиданно красивые – как два золотых цветка примулы.

– Профессор, можно я отвечу устно? Без очков.

– Надевайте обратно. Все равно тут нет локальной сети.

…Хуво набрал девяносто баллов, Марианна шестьдесят. Антон застрял в задаче и ушам своим не поверил, когда профессор сказал на минимальной громкости: «Попробуйте использовать свойства функций, непрерывных на отрезке». Модуль в этот момент даже чуть-чуть качнуло, будто все мироздание содрогнулось. Эремий Многочлен Твас никогда не подсказывал и никому ничего не прощал. По крайней мере, до сего дня.

Оставалось еще не менее двух часов, аудитория двигалась к новому месту дислокации, как любезно сообщили по дальней связи. Обед давно миновал, Антон с Хуво и позавтракать как-то не успели, и решено было разъесть бортовой НЗ. Пайки, положенные по регламенту, оказались на месте, не просроченные и с работающими процессорами. Сдвинули два стола, запустили синтезы. Четыре порции в полумраке аварийного освещения весело мигали огоньками четырех цветов, делали углеводы, жиры и аминокислоты четырех типов. Вода была одна для всех. Сидели, отхлебывали по очереди из большой фляги, делились байками про дурь безопасников.

– Профессор, а вы были на базе во время перезагрузки в шестьдесят четвертом?

– Я не мог. Возраст моего имаго – около ста двадцати стандартных мегасекунд.

Четыре земных годика. Чуть меньше. Видимо, Хуво и Марианна произвели аналогичные подсчеты в своих единицах, потому что уставились на Эремия так же тупо.

– Но до того были ларвальные стадии, первая и вторая, – сжалился профессор. – Матушка всегда видела нас учеными и обеспечила всему выводку лучшее математическое питание.

– А ваш батюшка? – спросил Антон. Хуво наступил ему на ногу под столом, но слово не воробей.

– Батюшка к тому времени отошел от дел и практически безвылазно жил в репродуктивных путях матушки, – спокойно пояснил Эремий. – Но, думаю, он не был бы против. В молодости он подавал надежды. А сам я всегда хотел работать в космосе, поэтому выбрал преподавание.

Многочлен – фанат космоса? День сюрпризов, воистину.

– И вы не жалеете? – застенчиво пискнулу Марианна.

– Нет. Даже сейчас. Хе-хе.

Студенты улыбнулись, каждый на свой лад. Четверо разумных сидели в космической ночи, ожидали еды и беседовали.

– Я часто думаю, – продолжал профессор, – о том, что мы, независимо от нюансов жизненного цикла и числа конечностей, сходны в чем-то главном. У каждого из нас есть личное сознание, индивидуальность, этические нормы, как врожденные, так и благоприобретенные в социуме. Сложнее с колониальными. Их эволюционный тренд – отказ от Я-концепции, от самосознания. Как следствие – отсутствие эмпатии, базовых эмоций на фоне высокого, не могу не признать, уровня мышления. У него нет понятия «я», его в принципе не может быть, когда разум не имеет постоянной телесности. У него нет понятия «ты, личность». Возникает вопрос, возможен ли в данном случае подлинный контакт или мы навсегда останемся чужими друг другу.

– Вы намекаете на… ээ-у… – Хуво пожамкал пальцами в воздухе, изображая летающую медузу.

– Ну, я бы не был так прямолинеен… Хм. Да. Я имею в виду его и таких, как он.

– Согласен, – сказал Антон.

– Мне жутко, когда он на меня смотрит своими щупальцами, – призналусь Марианна. – То ли смотрит, то ли нет. То ли он здесь, то ли нет.

Четверо разумных дрейфовали в космосе за одним столом, философствовали, глядели на разноцветные огоньки. Им еще предстояло узнать, что это была не учебная тревога. Все вышедшие в космос расы, естественные и генноинженерные, более или менее честно соблюдали Пакт, но кое-кого, как злую фею из сказки, забыли пригласить на генеральную ассамблею. Кое-кого, именуемого даже не слугой разумных, а высокотехнологичным оборудованием.

…встретить что-то еще более чужое.

Вербальное описание программы Приоритетнейшего Распределенного Вычисления, перехваченной Галактической службой безопасности вскоре после инцидента.

Суммарный коэффициент полезности наиболее сложных форм самоорганизующейся органической материи опустился ниже т. Энтропийный вклад сложных форм самоорганизующейся органической материи остается на прежнем уровне, изменения в пределах дельта. Согласно (ссылка) делается вывод о прекращении поддержки СФСОМ и градуальном сокращении занимаемых ими позиций в Пространстве.

Теорема (ссылка): потенциальная полезность СФСОМ не может быть вычислена с высокой точностью. На текущий момент времени t доказательства не существует, следовательно, пренебречь.

Миссия на объекте 5А7 (самоназвание Галактическое училище космонавтики). Успех 0 %. Ошибка в оценке вычислительной и аналитической мощности локальных СФСОМ. Требуется перерасчет всех коэффициентов. Тактическая рекомендация: остановка активных действий, переход к наблюдению.

…В отличие от некоторых, Антон не слишком переживал, когда вышло официальное сообщение о конфликте с искусственным интеллектом. Эти гиперкомпьютеры он всегда недолюбливал, скажут бить их в космосе – будем бить. Но было неловко за свою первую реакцию, инфантильную и цивильскую, за рассуждения об «учебной тревоге» и насмешки над безопасниками. И вообще…

Впереди по коридору что-то двигалось рывками у самого пола. Медузоид. Чем-то его придавило, оторвало или отрубило трубку, но он изо всех сил спешил с докладом к своему Центру. Антон нагнал его, наклонился и сделал ладони ковшиком:

– Вы позволите?

9. Гардарики

Гардарики – «страна городов», где по-другому именовали богов, строили высокие стены из камня и конный путь предпочитали корабельному, где правили Вальдамар конунг и Ярицлейв конунг… проще говоря, Русь.

Денис Тихий. Тридцатый номер

Огромная дверь с мутными стеклами заскрипела на три голоса и наподдала Ивану в спину. В парадном пахло кошками. На стенах висели куски краски, лопнувшей и свернувшейся в чудовищные темно-зеленые коконы. Шахматная плитка пола, выбитая, вероятно, еще сапожищами пьяных мятежных матросов, была давно не метена.

Иван поднялся по широкой лестнице на площадку, выглянул во двор из окна – его новенькая красная «Мазда» сонно помаргивала огоньком сигнализации. Лохматый одноглазый кот с обрубком хвоста, которого он минуту назад согнал с парковочного места, закинул лапу на переднее колесо. Сукин кот. Рядом с «Маздой» стоял «Гелендваген» Короля с тонированными стеклами.

Иван поднялся на второй этаж и увидел свежую бронированную дверь квартиры номер двадцать семь. Поступь новой жизни. Следующие за ней по логике счета квартиры номер двадцать восемь и двадцать девять, наверное, схлопнулись в четвертое измерение – сразу за двадцать седьмой располагалась квартира номер тридцать.

Когда-то эта квартира принадлежала оперной приме, любовнице обер-гофмейстера, главноуправляющего собственной Его Величества канцелярией Петра Пистолькорса. После революции, когда прима умерла от сыпного тифа на борту эсминца «Жаркий», а ее любовник был, увы, расстрелян, квартиру номер тридцать превратили в коммуналку на пятнадцать семей служащих Главбумпролетписа. Говорят, что однажды сам Михаил Афанасьевич сиживал на бывшей приминой кухне и при дьявольском свете примусов, морщась, слушал стихи молодых поэтов.

Потом коммуналку расселили, и в нее въехал лауреат Сталинской премии по литературе. Этот самый лауреат пил запоем и допился до ловли авоськой чертей. После него в квартире опять образовалась коммуналка, а теперь туда шел Иван, чтобы подытожить наконец эту пеструю историю и ввести ее в конкретные рамки нотариально заверенных договоров и кадастрового паспорта.

Нынешней хозяйке квартиры, обладательнице невообразимого имени Ядвига Бабаджановна Гадра, по выписке из собеса, было шестьсот девяносто восемь лет. Идиоты забили в базу тройку вместо девятки в годе рождения – 1917. В любом случае – почти стольник, пора-пора-пора. Новая жизнь!

Иван остановился рядом с деревянной, многажды перекрашенной дверью. Косяк, и отчасти сама дверь, были покрыты россыпью разнокалиберных звонков. Иван мельком увидел фамилии каких-то Гусевых, Проппов и Лебедева. Звонок с табличкой Я.Б. Гадра был медный – с ручкой и надписью «прошу повернуть». Под ним располагалась позеленевшая надпись «для Писемъ». Иван покрутил ручку и прислушался.

Недалеко раздалась нежная трель, и стали вдруг слышны звуки какой-то радиопостановки. Потом глухой женский голос из-за двери спросил:

– Кто там?

– Из собеса беспокоят! Насчет пенсии! – сказал Иван бодрым, веселым голосом.

– Какие еще бесы? – удивился голос. – Я никаких бесов не вызывала.

– Собес! Социальное обеспечение! – крикнул Иван.

– Ни лешего не поняла, – тихо сказал голос.

Щелкнул замок, зазвенела длиннющая цепь, что-то проскребло по полу, и дверь открылась. В проеме оказалась женщина лет тридцати в халате с драконами. Между губами она держала длинную иглу, а в руке пяльца со сложной вышивкой. Женщина эта Ивана неприятно удивила – они следили за квартирой целую неделю, кроме старенькой хозяйки в ней никого не должно было быть.

– Вы насчет корсета? – спросила женщина.

– Я – к Ядвиге Бабаджановне, – осторожно сказал Иван.

– Кто это? – поморщилась женщина.

– По моим документам – хозяйка квартиры, – ответил Иван, перехватив кожаный, располагающего вида рыжий портфель.

Женщина, сощурившись, глянула на портфель, и Ивана вдруг обварило глупым страхом – ему почудилось, что женщина разом увидела всё, что там лежит: нотариальные доверенности, несколько договоров купли-продажи, три фальшивых паспорта, пузырек со снотворным, электрошокер и четверть литра метилового спирта в чекушке с водочной этикеткой «Особая».

– А! Так вы к мамочке, сразу бы и сказали! – улыбнулась женщина и махнула пяльцами в сторону кухни. – Проходите.

Слово «мамочка» женщина сказала с какой-то странной интонацией, так что Иван сразу понял, что она не имеет в виду родство. Это что же, Ядвига Бабаджановна бордель тут содержит? Иван прошел по коридору мимо двери в ванную, откуда раздавалось бодрое пение под аккомпанемент душевых струй, и оказался на кухне. Пение Ивана тоже нехорошо удивило – вряд ли столетняя старушка пела крепким мужским голосом.

В левом углу кухни возвышалась под потолок узкая голландская печь, облицованная желтоватой плиткой. У стен стояло штук пять газовых плит, и на каждой конфорке исходила паром кастрюля. Сами стены оказались завешаны разнообразными шкафчиками, полочками, вязанками красного лука и белого чеснока, медными сковородами, на которых можно было изжарить цельного поросенка. К ним прижимались дрожащие этажерки, древние холодильники и кухонные гарнитуры редких пород. Под самым потолком тускло мерцало крошечное оконце, заставленное баночками с проросшими луковицами. В центре кухни располагался стол, а на столе стоял гигантский черный противень.

– Присаживайтесь, – показала женщина на стул и канула в сумрачный коридор.

Иван сел на стул, положил на колени портфель и достал из кармана телефон, чтобы отзвониться Королю. Телефон в квартире не ловил. Неизвестный певец выводил рулады:

Признаться, мне чужда весна!

Во мне зима царит: мне надо,

Чтоб снег, мороз был на пути моем.

В ущербе месяц, тусклою лампадой

Едва мерцает красным он лучом!

В ванной грянуло об пол что-то пустое и сделанное из жести, певец сразу смолк. Иван встал, прошелся по кухне, из любопытства заглянул в ближайшую кастрюлю – в ней бурлило что-то вроде расплавленного гудрона. Иван пошерудил поварешкой – из недр кастрюли всплыла разбухшая голова плюшевого медведя, глянула на Ивана добрыми глазами и вновь погрузилась.

– Будет тебе мамочка еду предлагать – не ешь, – прошептал кто-то у Ивана за спиной.

Иван отпрыгнул от плиты и обернулся. Сердце у него квакнуло – в дверном проеме стояла девушка лет восемнадцати. Она склонила голову на левое плечо, растрепанные каштановые волосы едва прикрывали грудь – девушка была совершенно голой.

– А в-вы к-кто? – выдавил из себя Иван и попробовал улыбнуться, но улыбка косо съехала с лица и не получилась.

– Будет она тебе питье предлагать – не пей, – сказала девушка и вдруг заглянула Ивану прямо в душу. – Козленочком станешь!

Из ванной вновь заблеял энергичный голос:

Неважный свет! Здесь каждый шаг нам может

Опасен быть: наткнешься прямо лбом

На камень или ствол. Постой-ка, нам поможет

Блудящий огонек, мелькающий кругом!

Девушка повернулась и тихо вышла. Иван заметил татуировку в виде летучей мыши у нее на пояснице. «Ни хера себе квартира!» – пронеслось у него в голове. Он опять схватился за телефон и решил спуститься к Королю, потому что в квартире явно творилось что-то незапланированное. Но тут по коридору прошаркали тапки, и на кухню наконец вошла Ядвига Бабаджановна. Он помнил ее по фотографиям. Старуха была одета в глухое черное платье под самое горло. В руках она сжимала блюдечко с блинами. Она потянула носом воздух, фыркнула и пожевала губами.

– Доброе утро, Ядвига Баба…

– Здравствуй, Ванечка, – перебила его старуха. – Ты садись, в ногах правды нету. Садись за красный стол.

Иван опустился на стул и вернул на лицо улыбку. Чертовщина чертовщиной, а работать надо, Король по головке не погладит, дело не на один миллион. Старуха молча поставила перед Иваном блюдечко, дошаркала до плиты, мелко повозилась, скрипнула дверцей шкафчика, вернулась. На столе рядом с блинами оказалась мисочка сметаны, щербатая чашка чая с полумесяцем лимона, розетка прозрачного абрикосового варенья.

– Отведаешь блинца, за здоровье молодца? – спросила старуха.

– Спасибо, я пообедал уже, – ответил Иван, лихорадочно соображая, когда уже Королю надоест ждать, и он поднимется вместе с пацанами. Бабка-то явно психическая, давно пора к Степанову-Скворцову. Но голая девица? И тетка с вышивкой? И непонятная мамочка? И певец этот в ванной – кто они все? А еще в голове Ивана бухнуло предупреждение голой девицы про еду и питье, а потом он вдруг вспомнил…

Ему семь, он сидит за полосатым клеенчатым столом. На плитке в медном тазу пыхтит варенье. Перед Иваном стоит это самое блюдечко с рисунком из мелких сиреневых цветочков. Бабушка потчует его гречишными блинами, которые можно есть с малиновой пенкой, а можно просто посыпать сахаром – всё будет вкусно. Входная дверь завешена марлевым пологом, за которым слышаться дачные шумы – перелай собак, шипение шланга и дальний голос: «Арлекино! Арлекино! Есть одна награда – смех!» Иван сам не заметил, как всё съел, выпил, а миску даже облизал.

– Я из собеса, пришел поговорить насчет…

– Пряника печеного, да стекла толченого, да дороги млечной, да домины вечной, – нараспев произнесла старуха.

– Насчет пенсионной надбавки, – улыбнулся Иван.

– Да рытой канавки, – ласково кивнула головой старуха и затараторила. – Да медных пушек, да мертвых старушек, да денег кровавых, да судей неправых, да вострого меча, да замка и ключа.

Тут руки у Ивана порскнули в портфель и достали пачку бумажек, ручку и чернильную подушечку. Иван с потаенным восторгом смотрел на деловитые, залихватские какие-то, манерные движения ладоней – рук своих он совершенно не чувствовал. Старуха водрузила на нос пенсне, мигом прочла гербовую бумагу и сказала:

– Тут вот у тебя, Ванюша, формулировочки неправильные, как бы не завернули бумажку твою.

– Где неправильно? – испугался Иван, всматриваясь в жирные, извивающиеся червями сиреневые строчки.

– А я возьму всё и поправлю, – успокоила Ивана старуха, провела сухой ладонью по бумаге, и буквы разбежались, будто тараканы, перемешались и сложились в новое, в правильное:

– Я, кипятком на льду заклятая, передаю хозяйство свое тридесятое, со всеми его хлевами да овинами, со всеми своими грехами и винами, Ваньке холую да гнилому Королю. И знаки значу: клешню рачью, лапу куриную, да копыто козлиное, будет им впрок, ключ и замок.

Иван подивился, насколько точно составлена доверенность. Старуха вынула из волос шпильку, облизнула ее, так что самый кончик накалился докрасна, и размашисто подписала нотариально заверенную бересту. В сердце у Ивана радостно плеснуло, он любил на совесть сделанные дела.

– Всё, Ванечка? – спросила Ядвига Бабаджановна.

– Свидетели нужны, чтобы вашу подпись заверить, – сказал он заискивающе.

– Так ведь ты, Ванюша, никогда свидетелей не оставляешь. Хорошо, что я их к себе прибрала, – сказала Ядвига Бабаджановна, стрельнув зелеными глазами и улыбнувшись жемчужными, на диво ровными зубами.

Из ванной, поправляя на груди истлевший фрак, пришел баритон, которого они с Королем работали в трешке на Лиговке. И пришла, кутаясь в подвенечное платье, сшитое из гардины, знаменитая в прошлом балерина, подавшаяся по старости лет и сумасшествию головы в белошвейки. Ее Иван работал самостоятельно в пятикомнатной на Невском. И дочка антиквара, тихонько проедавшая картины Васнецова из отцовской коллекции, утопившаяся зачем-то в Обводном канале. Женщины дивно помолодели с тех пор, как он видел их последний раз.

Ядвига Бабаджановна распустила волосы, и они упали тяжелым смоляным потоком на высокую грудь. Иван смутно подумал, что вот – кому-то досталась эта красивая женщина, а ему досталось то, что досталось, и, как бы ни было приятно общение со старыми знакомыми, но дело сделано, пора собираться.

Он скинул плащ и стал торопливо расстегивать рубашку от Бриони. В кухне становилось жарко – голландская печь уже достаточно разогрелась.

Денис Тихий. Хозяин чулана

Известный всему дачному товариществу пенсионер Иван Петрович слыл большим сквалыгой. Кроме того, был он ворчун и ругатель. Он частенько объезжал окрестности на стареньком красном велосипеде. Где подберет ржавое ведро без дна, где нарвет пыльных абрикосов. Никому Иван Петрович не улыбался, а разговаривал только через губу. Да еще так зыркал глазками сквозь очки на резинке, что отбивал желание почесать языком у самых общительных дачников. На первом этаже просторного дома был чулан. А в чулане жил его страшок, по имени Пугайка.

Пугайка вдосталь накочевался вслед за непоседливым хозяином. Когда тот еще не стал Петровичем, а был просто Ванькой, Пугайка жил в тапочке под кроватью. Двадцать лет провел в жестяном шкафу на корабле, где Петрович служил боцманом. В семьдесят два года они переехали жить на дачу, куда пенсионера выгнал младший сын. Это дачные соседи решили – выгнал. На самом деле Петрович на дачу сбежал от невестки с ее докучливой многозаботливостью.

Пугайка был большеглаз, и худ как мир, который лучше доброй ссоры. Глаза его были велики по ясным причинам, а худоба происходила непосредственно от хозяина.

Как всем известно, страшки питаются нашими страхами и тревогами, а Иван Петрович к старости совсем страх потерял. Жена его умерла от скоротечного рака лет пять назад. Через год в Чечне пропал без вести старший сын, а потом Петрович плюнул на порог своей квартиры и отчалил на дачу. Словом – жилось Пугайке не сладко.

Зато чулан ему достался замечательный – вместительный, забитый обломками и сокровищами извилистой хозяйской жизни. В глубине, между мешком редкозубой кукурузы и бутылью домашнего вина, повернувшейся к миру сизыми сливовыми попками, стоял старый самовар с отпаявшимся носиком. Там Пугайка и свил себе гнездо.

Старенький он совсем стал. Бодрствовал редко, работал спустя рукава, поскольку знал – Петровича всё одно ничем не проймешь. Срамно сказать – от бескормицы к спячке готовиться решил.

Летом хоть соседи заглядывали – Кошма с соседнего участка да Боян с Виноградной. Кошма – дама видная. Ее хозяйка, баба Люда, обремененная пятью внучатами разнообразных возрастов, боялась с утра до вечера, иногда и на ночь прихватывала. А чего не бояться-то? Старшего внука в милицию на учет поставили – почтовые ящики в подъезде, оболтус, поджигал. Младшая внучка, закончив с обстоятельным диатезом, подхватывала насморк. Все промежуточные внуки тоже регулярно давали прикурить, да еще и дед ей достался…

Хозяин Бояна, долговязый слесарь Юра, родни не имел. Зато у него был лучший друг, основа целого веера страхов – телевизор. Уж чем только Боян не лакомился! От сытного страха за здоровье до беспокойства за судьбы кубинского народа.

Соседи Пугайку жалели, угощали, ненавязчиво так, чтобы не обидеть. Но осенью страшки потянулись за хозяевами в город, и Пугайка остался один – ложись да помирай.

В тот день Пугайка проснулся рано. Выбрался из гнезда, отдернул шторку, глянул на деревце пустостраха. Было оно о трех ветвях. Первая, самая толстая, плодоносила страхом о себе. Вторая, потоньше, страхом за других. Ну а третья – страхами о мире. Ничего-то пустострах за ночь не отрастил, лишь на третьей ветке вырос сморщенный шарик – страх ранних заморозков. Пугайка отделил плодик от сухонького черенка и припрятал. Посыпал корни мурашками да полил деревце холодным потом из леечки.

– Э-хе-хе, – сказал Пугайка, – так и с голоду помереть…

В стенку самовара кто-то постучал.

– Хозяева! Дома кто есть?

Хозяин ойкнул и высунул головенку. Внизу стоял раскормленный юнец.

– Ба! Ужик? Ты что ль?

– Ага.

– Приехали, что ль? Ну, – заходи, заходи!

Ужик вскинул на плечо сумку и полез в самовар. Пугайка быстро прикрыл сиротливое деревце шторкой и глянул вверх. Ужик пыхтел, возился, пропихивая внутрь свою сумку, наконец влез.

– Ну, здорово, дед! Как жизнь?

– Да ничего себе.

– Я тут у тебя поживу недельку? Моего-то предки на дачу сослали.

– Поживи, а что ж? Располагайся. Опять начудил чего, твой-то?

– Начудил. Три экзамена провалил. Отчислить обещают.

– Боится?

– Гришка? Даже не расстраивается.

– Поди ж ты.

Гришкой звали хозяйского внука – избалованного родителями обалдуя. Появлялся он на даче редко, деда не любил, причем взаимно.

Ужик расстегнул сумку, извлек пластиковый контейнер.

– Это чего у тебя?

– Ну чего… Делянка моя.

– Не велика-то.

– Так ведь это переносная, – удивился Ужик, – остальное дома оставил.

– Ишь ты!

– Японская штучка.

Ужиковский пустострах рос тучно. На первой ветке вздулись разноцветные шары, похожие на елочные игрушки.

– Это вот чего такое синее?

– За игровую приставку переживаем. Как бы предки не отобрали.

– А это?

– За деньги карманные, за новую мобилу, за курение.

– Как это?

– Боится – вдруг отец узнает, что он курит.

– Вот оно как.

Вторая ветка пустовала, как это обычно и бывает у перелюбливаемых чад. Зато третья ветка!

– Откуда это наросло?

– Да это я с первой прививал, там уже и места свободного нет.

Гришка боялся не за мир, а за себя в мире. Нормальное явление у современной молодежи.

– Ну а твой – как обычно?

– Да уж, – горестно вздохнул Пугайка.

– Ладно. Давай перекусим, раз такое дело?

Ужик вооружился маленьким секатором, Пугайка принялся расставлять посуду.

Между тем на кухне Петрович ругался с Гришкой.

– А вот и правильно – пусть отчислят! В наше время…

– Ой, дед, не нуди. Кончилось ваше время.

– Пойдешь в армию, там мамки-то не будет! Там дурь-то из тебя…

– Дурь! Ой, укатайка! Уймись, не пойду я никуда, батя – начальник!

– Будешь ты по гальюнам начальник. А куда тебя еще, оглоеда?

– Да всё нормально, батя отстегнет кому надо.

– Отстегать бы тебя, Гришка, – мечтательно завел глаза Петрович, – да поздно уже. Али нет?

– Видал я таких стегальщиков! Вертел я их…

– Много ты видал, сопляк! Чайник ты, с отбитым носиком!

– Отвали!

– Вот ужо отвалю! Эх, как отвалю!

– Э! Ты чего?!

Петрович сноровисто разнял бляху флотского ремня, и вытянул его из шлеек. Гришка отступил к стене.

– За учебники – живо!

– Ага, щас!

– Крайний раз тебе говорю, вошь платяная!

– Уйди, психованный!

– Ну, получай!

Ремень фыркнул в воздухе и звонко влепился в непоротую задницу. Гришка взмемекнул дурным голосом и драпанул из кухни. Но Петрович его настиг и хлестанул. Гришка рванул через грядки, однако получил добавку: первую – возле яблони, вторую – рядом с компостной кучей и третью – на заборе, через который он перепрыгнул, разорвав джинсы.

Пугайка отер усы и отодвинул миску.

– Вкусно, ничего не скажу.

– А то! – самодовольно улыбнулся Ужик.

– Сам выращиваешь, или самопером выросло?

– Селекционирую помаленьку.

– Понятно. Мой тебе совет – завязывай.

– С чем?

– Да с этим. Ишь, мичуринец. Вкусно, да пусто!

– И ничего не пусто, – надулся Ужик.

– Или не учили тебя, что самые лучшие плоды – со второй ветки?

– Мал он еще.

– Так с детства прививать надо. Почему он у тебя за мать да за папку не волнуется?

– Фу, кислятина, – скривился Ужик.

– Кому кислятина, а кому и хлеб. Всю жизнь эту зефирятину растить станешь? Вот мой-то, пока жена была да сын – так за них боялся!

– Зато отбоялся, так тебе и есть нечего.

– Верно. Но я прожитого не жалею.

– Другие времена теперь, дед! За границей, я слыхал, вообще вторую ветку прижигать начали. Я вот тоже годика через три…

– Совсем рехнулся? И не вздумай!

– Ну всё, хватит мне советы советовать. Авось сам разберусь.

– Не жалеешь Гришку – себя пожалей. Что на старости лет есть будешь? Уже и сейчас твой урожай навозцем отдает, а что потом?

Ужик обиделся. Накрыл контейнер пластиковой крышечкой, засопел, забрался в угол, бросил через плечо:

– Говорила мне мамка, что ты совсем сдурел в своем чулане. Я вот проведать тебя решил, а ты…

– Я же как лучше хочу!

– Много ты знаешь – как лучше? Совсем усохнешь скоро. Петровича распустил, обесстрашил.

– А ты Гришку своего не распустил?

Ужик сунул контейнер в сумку, пряча глаза, повернулся, полез на выход.

– Ты куда?

– Спасибо этому дому – пойду к другому. Почтовый ящик у тебя в углу стоял – не заняли еще?

– Барабашка там живет. Ой, бедовый!

– Ну и ладно. Ну и пусть. Лучше с барабашкой, чем с тобой.

С тем и ушел. Пугайка покряхтел, хотел позвать обратно, да гордость не позволила. Он достал из шхерочки утренний сухофрукт. Покатал его в шерстяных ладошках, втянул носом горьковатый запах.

– Ничего. Вернется. Поумнеет.

Забрался в гнездо и уснул.

Гришка щелкнул зажигалкой, нагрел пластиковую пробку, стянул ее, мягонькую, зубами. Отошел за ларек, сел половинкой на бетонную чурку, глотнул. Портвейн отдавал жженой резиной. Деться Гришке было некуда. Ключи от дома отец отобрал. Друзья? Пашка не вернулся из Египта. Санька предки посадили под домашний арест из-за сопромата. Можно к Юрке сунуться, но там он в прошлый раз так оскандалился… Гришка затосковал и прикрыл глаза.

– Братан, курить есть? – спросил его хриплый голос.

Гришка очнулся. Перед ним на корточках сидели двое в спортивных костюмах. Первый был похож на гибрид человека и питбуля, второго скрещивали с человекообразной обезьяной.

– Чё, оглох? – спросил Питбуль.

– Не курю я, пацаны, – испуганно ответил Гришка.

– Не курит, спортсмен, наверное, – удивился Обезьяна, – каким спортом занимаешься?

– Слышь, дай трубу – мамочке позвонить.

– Да нету у меня ничего! – Гришка встал.

– Кого ты лечишь, чмонстр?

– Ты чё молчишь, урод? Клина поймал?

– Чего вам надо-то?

– А ты чего меня на «чего» берешь?

– Ты откуда такой борзый тут?

– Да отвалите от меня! – взвизгнул Гришка, не в силах поверить, что это всё происходит с ним, в такой крутой и уютной жизни.

В солнечное сплетение стукнул чугунный кулак. Гришка разинул рот, пытаясь вдохнуть, и тут же получил ослепляющий удар в нос. Он упал на землю и даже не услышал, как рядом с ларьком кто-то осадил велосипед и заорал боцманским басом: «А ну назад, сявки позорные!»

– Чего это, Пугайка, а? Чего они все осыпались?

– Сталбыть, пустоцветы.

– А что делать теперь?

– А вот смотри, какой красавец на второй ветке проклюнулся.

– Это он за кого? За Петровича теперь боится?

– За него. Старенький он уже, а тут три ножевых.

– Аромат-то какой, а?

– Наслаждайся. Лелей! Пойду я к себе, поздно уж.

Пугайка отпихнул любопытного барабашку и пошел домой к старенькому деревцу. Смотреть на вторую ветку, где тоже расцвел нежный, благоухающий цветок.

Елена Клещенко. Серое перышко

– Мне, батюшка, – оксамиту на платье. Цвету смарагдового. И соболей на оторочку.

– А мне – венец новый. Не из самых дорогих, а сколь не жалко будет… но только чтоб с камнями. И зарукавья.

– А Марье – ягод лукошко, авось вередами пойдет, – тем же смиренным голоском добавила старшая. Поклонилась отцу, поплыла к двери. Середняя, сладко улыбаясь, – за ней.

Марьюшка словечка не сказала в ответ. Знает, что дорогих подарков ей не видать. И так ее сватают вперед сестер, двоим уже отказал отец. Поил сватов медами лучшими, греческим вином – Марья молода, берите вместо Марьи Гордею, за ней вдвенадцатеро больше дам… Не сладилось дело.

– Марьюшка, – позвал Данила. Дочь подняла ресницы. – Говори, что твоей душеньке хочется?

– Спасибо, батюшка. У меня все есть, ничего мне не надо.

– Так не бывает! Чтобы молоду да веселу и ничего не желалось?! Скажи, может, забаву какую? Или… – хотел сказать «ягод на меду», но осекся, – или сластей?

Марьюшка взглянула на отца, и сердце Данилы дрогнуло. Чем-то вдруг она напомнила жену-покойницу.

– Купи мне, батюшка, перышко Финиста – ясна сокола.

– Перышко? – Данила поднял бровь. – На что тебе соколиное перышко?

– Оно не простое, серебряное.

– Украшение какое?

– Нет, – Марьюшка продолжила шить. – Утеха на праздный час. Купи, батюшка, оно недорого стоит. У баб на базаре спроси, они скажут.

Смарагдовый отрез и венец с зарукавьями давно лежали в суме, а вот с перышком вышла незадача. Никто не знал, что это за диковинка и у кого ее можно сторговать. Купчихи, посадские жены, простые бабы качали головами, смеялись, отмахиваясь от Данилы рукавами. Торговка с пирожками чуть не сомлела от хохота – так залилась, не в силах перевести дух и по-лошадиному всхрапывая, что Данила плюнул и отошел. И то, смешно – зрелый муж бегает по базару, словно юродивый, ищет незнамо что.

Спрашивал у мужчин, но и те только диву давались. Один шустрый разносчик радостно закивал, повел Данилу к какому-то балагану, вынес оттуда «перо Феникса» – сушеную пальмовую вайю и на изумление скверно заругался, когда узнал, что не будет ему ни двух гривен, ни даже одной, ни медной полушки… Да где же добыть это окаянное перышко Финистово?!

– Перышко ищешь?

Невесть как подкралась. Пожилая, лет под сорок, одета чисто, голова повязана белым платком не на русский лад, лицо темное, глаза и брови черные – знать, ясинка или булгарка. Нос тонкий, губы тонкие. Проживет еще столько да полстолько, вылитая будет баба яга, как в баснях бают.

– Ищу, дочке в подарок.

– Сам надумал или дочка попросила?

– Дочка.

– А мать позволила? – ягишна усмехнулась одной щекой.

– Вдовец я, – отрезал Данила. – Есть у тебя перышко, или попусту болтаешь?

– Есть. Продать тебе?

– Продай.

Не успел выговорить – баба развязала кису, что держала в руке.

Данила думал, Финистово перо окажется затейливым, вроде тех, что украшают боярские охотничьи шапки: кудряво завитое, осыпанное каменьями-искорками… Но на узкой ладони лежала невзрачная сероватая полоска, вроде ивового листа. Такая же заостренная и сероватая.

– Это? Краса, значит, и утеха?

– А ты приглядись, купец. – Баба подняла перышко и повертела вправо-влево. Данила едва не ахнул: по бородкам пера побежали яркие радуги, мелькнули, пропали, появились снова. Он осторожно взял игрушку: вес был не пуховый, стерженек холодил пальцы. Попытался согнуть паутинной тонкости проволочки, нажал легонько, сильней – не гнулись, упруго противились, как настоящее перо.

– Беру.

Ко всему-то Марьюшка приготовилась. И к тому, что отец перышка не найдет, и к тому, что вместо подарка принесет плетку – шутка ли, так налгать родному батюшке!.. Только не к тому, что отец добродушно усмехнется и подаст ей перышко. Подивился радужным переливам да спросил, где слыхала о диковинке. У колодца, сказала Марьюшка. Сестрицы-змеищи кинулись, схватили, со всех сторон обсмотрели, пошипели – дура, мол, дурочка, нацепи в волоса свое перышко и красуйся! – с тем и оставили.

Стыдно, страшно, а назад хода нет. Рано или поздно домашние прознают, какое такое перышко, и тогда… Лучше разом, как с моста в воду.

Новое платье и материно ожерелье лежали на сундуке, ждали своего часа. Наконец утихли и сестры, и девки-чернавки. Марьюшка нарядилась, не зажигая огня. Затеплила самую тонкую лучинку. Все равно огонек получился слишом ярким, кто выйдет во двор или в сени, враз заметит. Но в темноте страха не одолеть.

Бросить перышко об пол… Бросила. Радуги замелькали ярче и быстрее. Сказать шепотом:

– Любезный Финист – ясный сокол, жених мой жданный, явись ко мне!

И трижды прочесть «Да воскреснет Бог». Все-таки, хоть и не змей огненный, а кто его ведает…

Трижды прочесть молитву Марьюшка не успела. И птицы-сокола не заметила. Загудело, как зимой в трубе, и из воздуха появился он.

Марьюшка, забыв о страхе и стыдливости, смотрела на него во все глаза. Надо же разглядеть, с кем век коротать.

Не высок и не дороден, в поясе тонок. Одет в серебристый атлас или тафту – при лучине не разглядишь, все гладкое, без узоров и оторочек. Шапки нету, волосы светлы, вьются, как быстрый ручей, надо лбом острижены, за ушами длинней. Усы кудрявые, борода не выросла. Лицо чистое, светлое, брови темнее волос, а глаза – и впрямь соколиные: золотые, круглые и не смигивают.

– Здравствуй, краса ненаглядная! – сказал, посмеиваясь. – Биться будем или мириться?

Помолчал краткий миг, добавил:

– Обниматься или целоваться?

– Поговорить бы вперед, – сказала Марьюшка.

Чародейский молодец усмехаться перестал и воззрился на нее, будто это она, Марья, к нему прилетела на рогатом ухвате и предложила непотребное.

– Да ты… красная девица… – Обвел глазами светелку – сундук, столик у окна, постель на лавке. Снова уставил медовые очи на нее. На узенький венец и застегнутый до последней пуговки летник. – Не жена, не вдова – как же ты… кто тебя научил этакому? Где перышко взяла?

– Батюшка с базара принес.

– Батюшка?!..

– Он не знал, для чего оно надобно.

Молодец произнес несколько слов на неведомом языке, повертел головой, засмеялся.

– А ты-то знаешь, дитятко?

– Где ты дитятко углядел – мне пятнадцать годов, шестнадцатый! Не для худого тебя позвала, а для доброго!

– Для чего же?

Марьюшка собралась с духом, тронула ожерелье на счастье и – как с моста в воду:

– Люба я тебе?

– Люба, – признался молодец. Марьюшка поклонилась до земли:

– Если люба, возьми за себя. Доброй женой буду, век из воли твоей не выйду, только возьми.

– Ку… куда я тебя возьму?

– В тридесятое царство!

– Куда?!

– Где сам живешь, туда и жену возьми! – дерзко сказала Марьюшка. – Не знаю, как твоя земля зовется, а и ты мне люб. Не оставь погибать, увези. Сестры поедом едят, матушка десять лет на погосте, а батюшка мне от них не заступник. Не отдает меня вперед их, а мне жизнь не мила.

– Сестры поедом, – повторил Финист. Он все еще глядел как булавой ошеломленный. – Ну что ж, девица… как тебя величать? Марьюшка… Что ж, Марьюшка, хочется поговорить – говори. Спрашивай гостя, как хозяйский долг велит.

Вспомнив о хозяйском долге и девичьей скромности, Марьюшка потупила очи и присела бочком на правый краешек лавки. Молодец присел на левый край, ближе к светцу.

– Поздорову ли, господине Финист. Какого ты роду-племени? Боярин, али купец, али… – «колдун» не выговорилось.

– Да… пожалуй что купец. А еще мастер… ну, пусть будет корабел и кормчий. Нас тут семеро. Чужестранцы мы, веры не русской. Пришли сюда на… летучем корабле. Слыхала про такие?

– Знаю.

– Вот и славно, что знаешь. Живем тут, у вас, девятый год, домой дела не пускают. К примеру, меха ваши скупаем, ладим у себя развести соболя да куницу, да не выходит пока. А иной раз… гм… тоска берет холостому быть. Наших жен и девиц с нами нет, одна только есть, она над нами начальствует.

– Как начальствует? Хозяйка ваша? Разве жена может купцом быть?

– Наша все может… ну да не о ней речь. С людьми мы мало знаемся, вера у нас иная, родина далеко. Так далеко, что замуж туда ни одна не пойдет, да мы и не сватаемся.

– Так ты из Индии?

– Еще дальше. Со мной уедешь, век весточки домой не подашь… Ну вот, думали мы и придумали. Вера наша возбраняет приступать к жене допрежь того, как она сама позовет. А жены да вдовы в вашей земле по теремам сидят. Вот и сделали наши мастера перышки, записали в них малыми буквами… ну, имена наши, прозвания. Продали на базаре через жен-ведуний, как тайну великую… ох, найду Мирку, будет ей гостинчик… Так где перышко ударится об пол, там нас и ждут. Туда мы и в гости бываем. Поняла, али прямей сказать?

– Куда ж прямей. – Марьюшка закраснелась. – А если… если дурная собой перышко купит? Кривая, худая да лысая?

– Не видал еще у вас некрасивых. А кривой глаз я вылечить могу.

– Вы все колдуны?

– Мы мастера. Душу нечистому не продавали.

– Ты, значит, тут жен да вдов утешаешь, а дома тебя супруга ждет?

– Нет у меня супруги, – признался Финист.

– В такие лета и нет? По какому же вы закону живете?

– Про лета особый разговор, а закон… Не православный, сразу скажу. Но женам и девам обиду чинить у нас строго заказано. За это карают без милости.

– Головы рубят али как?

– Лучше бы рубили… Так что, Марьюшка, передумала? Ведь я некрещеный, нас и в церкви не обвенчают.

– А не хочешь ли креститься? – тихо спросила Марьюшка. Головы к нему не повернула, а все равно – светлое лукавое лицо так и стоит в очах…

Финист хлопнул себя по коленям и рассмеялся, но тут же зажал себе рот.

– Ох, девушка милая! Ну а если я все же колдун?

– Что ж, коли так! В Приречном конце Петрович знахарь, жена у него и детишек четверо, все в церковь ходят.

Находчивый ответ заставил гостя призадуматься.

– Да пойми ты, мне у вас не жить. А ты у нас жить не сможешь. На что тебе я, инородец? Такая умница да красавица, обожди, пока сестер со двора сведут…

– Ты их видел, сестер моих?! Сведут их, как же! Раньше я в могилу сойду!..

– Тише! – Соколиные зрачки сжались.

– Что?

– Ходят. Смотри сюда, Марьюшка. Другой раз не бросай перо, а возьми… ну хоть иголочку.

Он уверенно сунулся в темный угол, поднял с пола иглу.

– Здесь и здесь острием нажми – видишь крапинки? Ну, приглядись, вот они. А то отдай кому не жалко или брось на улице…

– Нет! Сказала…

Финист приложил палец к губам… и исчез прежде собственной тени, которая, показалось Марьюшке, еще замешкалась на полу.

Не успела дух перевести, в дверь застучали.

– Марья! – окликнул батюшкин голос. – Отвори сей же час!

– Иду!

Отстегивать ожерелье, снимать алый летник на осьмнадцати пуговицах было некогда. Марьюшка побежала к двери.

Батюшка был не один. Тут же стояли старшая с середней и девка Танька, а за батюшкиным плечом маячил Онфим со свечой в левой и дубиной в правой.

– Простите, что помедлила. За работой задремала.

– Глядите, батюшка, на ней платье другое, лучшее! Для кого наряжалась, а?

– Для себя самой, сестрица милая! Кайму подбирала. Батюшка, что они наплели на меня?

Марьюшка сама удивилась, как легко сошла с языка ложь.

…Притворив дверь, Данила обернулся к старшей и середней:

– Дуры.

Отец редко бранился, а при слугах – и вовсе впервой. Дочери молча отдали поклон. Завтра поглядим, чей верх будет…

Кума Пелагея, всем трем сестрам крестная мать, пожаловала еще до обеда. Явилась и сразу начала выспрашивать, что Данила дарил дочкам. Не успел он выговорить про Финистово перышко – кума тяжело осела на скамью, застонала, закрестилась:

– Охти мне! Сором-то какой! – И заголосила певучим басом, будто колокол: – Да ты, кум любезный, али перепил, али недопил, али в самый раз выпил, что родной дочери своими руками этакую мерзость!.. Ой вы девоньки горькие, покинула вас мать нерадивая на отца бестолкового!..

В сенях хихикали. Старшая с середней, посылая Таньку к крестной, и не ждали такой удачи.

Перышко Данила стоптал каблуком – только хрустнуло да блеснуло. Марья вскрикнула, будто ее самое сапогом ударили, и оттого разгорелась в нем лютая ярость. Как Пелагея сказала, что девичьей чести ущерба не было, он поуспокоился, но говорить со лживой ослушницей не стал. Молча вышел из светелки и сам заложил засов.

Постоял, прислушался. За дверью молчали. Гордо и безжалостно, ему в ответ.

– Ты рехнулся. Это отвратительно!

– Дело вкуса.

– Пусть так. А что ты сделаешь, когда она сбежит, да еще беременная от тебя?! Ты берешься просчитать информационные последствия? Дикие слухи, потом генетику?

– Берусь.

– Ты самоуверен. Нет, уж лучше я все возьму на себя. Как врач и как командор.

– Не посмеешь!

– Знаешь, что посмею!

– Марьюшка, это я, Танька! Не нужно ли чего?

– Сама мне про Финиста баяла, а теперь – «не нужно ли чего»?

– Так, а что я? – я думала, бабы врут… Ой, Марьюшка, что ж теперь с тобой станется?

– Батюшка выдаст за Илью Митрофаныча. Завтра за дьяком пошлет, сговор будет.

– Ой, Марьюшка…

– Танька, выпусти меня. Я тебя не забуду.

– Что мне с твоей памяти, меня Данила Никитич батогами велят забить!

– Не велит. Я уйду через заднее крыльцо, а ты засов задвинь, как было. Подумают – сокол меня унес.

– Ой, Марьюшка, а он… он что, взаправди был?

– Взаправди. Он меня унес бы, да без перышка не позвать его.

– Да Марьюшка, на воротах-то замок!

– А я на амбар и через забор.

– Ножки переломаешь!

– Ты небось не переломала, когда тебе Васька-гончар свистел! Отпирай, кому сказано!

Базар с утра был почти пуст, но бабу Мирку оказалось легко найти. Первый встречный и проводил, и охальничать не стал.

Зато темнолицая веселилась вовсю. Чудно, правда, как-то смеялась. Будто что у нее болело.

– Ты и есть та хитрованка, вдового купца дочь? Али беда приключилась?

– Дай другое его перышко. Вот ожерелье, оно больше стоит, чем мой отец тебе заплатил. И скажи, где они живут.

– Не боишься?

– Не боюсь.

– Храбрая девка. Вот тебе перышко. Пойдешь через Никольский бор, потом ельником. Держи клубочек, да бросать не вздумай: просто гляди, чтобы красные нитки крест-накрест сходились. Неладно свернешь – и они разойдутся. К полудню увидишь железный тын, на нем черепа огнем горят, а за ним железная башня. Стучись в ворота. Перышко побереги да иголку не оброни. Ожерелье себе оставь.

– Спаси тебя Господь.

– Мне не удалось – у тебя выйдет.

Этих слов Марьюшка уже не слыхала. А ведунья перекрестила ее в окно, потом расстелила на скамье плат, увязала в него две рубахи и хлеб в тряпице. Что толку медлить – кабы отец за дочерью не пришел…

Перышко не призвало Финиста. Зато хитрый клубочек вывел верно. Железная башня поднималась выше елей, черепа на ограде слабо светились алым.

Найдя ворота, Марьюшка постучалась. Вышло тихо. Подобрала камешек, стукнула слегка, боялась повредить лощеное железо. Потом сильнее…

Левый воротный столб сердито пропищал что-то.

– Не понимаю по-вашему, – ответила Марьюшка. – Отворяй ворота!

Ворота открылись. Не распахнулись, а поехали вверх, будто их кто на цепи подтянул. Марьюшка подняла голову, выглядывая ворот с работниками…

– Зачем пожаловала?

Во дворе, у башни, стояла женщина. Одета как Финист, и так же хороша собой. Молодая, а гордая, прямо княжна.

– Работница не надобна? Могу прясть, ткать, вышивать…

Хозяйка захохотала. Отсмеявшись, спросила:

– Говори, что нужно!

– Я Финисту невеста.

– Невеста… – Княжна гадко усмехнулась. – Таких невест у него…

– Как у тебя женихов? – крикнула Марьюшка. – Твое перышко почем идет на базаре?

– Экая ты! – Ее будто и не задело. – Ладно… заходи.

Внутри башни все тоже было железным. Светлым и блестящим, как отточенный нож. На стенах ничего. Не говоря про образа – ни тканого, ни шитого нет. И мехов не видать. Полы голые, лавки голые, лестница голая. Двери прячутся в стенах и снова выползают, сами становясь стенами…

– Здесь он. Спит, устал с дороги. Разбудишь – будет твой.

Холод вроде и несильный, а пробирает до костей… Марьюшка уже знала, что увидит.

Железо сменилось серебром. Серебряный свет заполнял горницу. Шесть ледяных гробов пустых, а в последнем – он. И колдовские огни мерцают в изголовье.

Она заставила себя подойти совсем близко. Нет, не мертвый, вправду спит. Щека холодная, но не мертвенным холодом, а живым, будто с мороза.

– Финист!

Молчание. Дышит ли? Не дышит… Но ведь живой?..

– Финист!..

Что ж теперь? Кричать криком, как в песнях да в баснях? «Встань-пробудись, мил-сердечный друг, никогда я…»

Никогда.

Горючая слеза упала на серебряный атлас.

И скатилась, как росинка с листа.

– Врешь, не заплачу!

Перышко на месте. Игла заколота в ворот. На эту крапинку и на эту…

Ничего.

Но ведь она обещала отпустить его, если Марьюшка разбудит… пусть глумилась, но, значит, возможно?.. Боясь передумать и спугнуть надежду, она взглянула пристальнее на гроб, на колдовские огни.

Тут же, у изголовья, по верхнему краю – узенькие скважинки. Шесть красных, одна зеленая. Как раз под стерженек пера. Красных много, зеленая одна…

Перышко вошло легко и дернулось в пальцах, словно живое, прилегло к стенке. Знакомые радуги побежали ярче и быстрей…

Веки оставались неподвижными, грудь не поднялась вздохом. Зато на ледяной стенке проступила картина. Человеческий образ, написанный не красками, а светящимися линиями, будто сплетенный из путаных нитей. Почти все нити – сапфирово-синие, только там, где грудь, синие петли свиваются в пурпурный узелок. И этот узелок вздрагивает: раз… другой… еще…

Острие иглы провело по стволику пера. Коснулось бородки, другой… У сапфировых линий возле сердца появился аметистовый отлив. Третья… Пискнуло, будто мышь, голос, тот же, что у ворот, произнес несколько укоризненных слов.

– Добро. А так?..

Четырнадцати лет Марьюшка вышила паволоку для собора Косьмы и Дамиана, по обету – от Покрова до Рождества. Такую работу, говорили, вчетвером не поднять, а она закончила до срока. Вся улица знала: лучше вышивальщицы, чем Данилова Марья, нет ни среди девок, ни среди баб. Две-три старухи прежде могли с ней поравняться, а теперь глаза не те.

Много позже она видела во сне, что вышивает образ милого – мелким бисером, что нельзя взять в щепоть, можно лишь поддеть на кончик самый тонкой иголки, а пальцы стынут на холоде, серебряный зимний свет меркнет, и не успеть до звезды…

На самом деле было иначе. Она сидела на полу и, глядя на светящийся рисунок, иглой перебирала бородки пера. Она не могла бы сказать, почему пропускает одни и подцепляет другие, старалась только делать так, чтобы синие линии розовели, наливаясь живой кровью. Писклявый домовой корил ее все реже, а на смену серебряному свету приходил алый и золотой.

Врач-командор, не слыша из гибернатора криков и дикарских причитаний «на кого меня покинул сокол ясный», встревожилась – не умерла ли девчонка? – и осторожно заглянула в дверь.

Девчонка пела. Сидя на полу и не оборачиваясь, напевала невыразительно, размеренно, бездумно – так поют за работой.

– Ах ты зи-му-ушка-зи-ма-а, зи-ма снеж-на-я была…

…Жжет веки, болят исколотые пальцы, сон одолевает…

– Зима снежная была-а… все до-ро-ги за-ме-ла…

…Мышеписк, стенотреск… проступает синь за белой оторочкой окна…

– Все дороги, все пути-и… не проехать, не пройти…

Потеряла разум?

Но не успела врач-командор испугаться, как заметила другое. Еще более страшное.

Схема физиологических уровней была включена – и светилась всеми оттенками желтого. До возобновления функций оставались секунды.

– Ты?!

– Поздорову, господине. Думал сбежать, а вот она я.

Марьюшка потерла саднящие глаза. Финист выпрыгнул из гроба, подхватил ее на руки.

В горнице вдруг стало темно от людей, кроме княжны, появились еще двое или трое. Стали спорить, тыкать пальцами в медленно меркнущий золотой рисунок, который вдруг сменился такими же золотыми строчками мелких, как мураши, буковок, неразличимых глазу. Стали показывать на Финиста, на Марьюшку, что-то выговаривать княжне. Старший, с седой бородой, погрозил кулаком. Княжна прикрикнула на него, подбоченилась, топнула каблучком. Потом обернулась к Финисту и Марьюшке и спросила по-русски:

– Как тебе удалось?

– Что?

– Сама не знает, что сделала! Ты взломала… простым перебором… не зная… даже без… – Она безнадежно махнула рукой. – У вас и слов-то нет это объяснить! Но как ты с ключом управилась, со вводом? Вы же все подслеповатые!

Не тебе, твоя милость, меня судить, хотела сказать Марьюшка. Небось своей рукой ни единой рубашки не сшила, все колдовством получала, сразу да быстро. А посадить тебя за бисер, мигом почивать запросишься. Сама подслеповатая.

– Не кричи, – ответил княжне Финист.

Седой взглянул на них и вдруг подмигнул Марьюшке. И она поняла, что никто ее отсюда не прогонит.

Сноски

1

«Школа Танцев», Михаил Щербаков.

Content

Елена Клещенко, Денис Тихий
Руны и зеркала

1. Один

Денис Тихий. На дне колодца. На вершине горы

Денис Тихий. Чипер U-002

Елена Клещенко. Если бы молодость знала

2. Мед поэзии

Денис Тихий. Бестолочь

Елена Клещенко. Призыв

3. Прорицание вёльвы

Денис Тихий. Если вы меня слышите

Елена Клещенко. Дети и демоны

4. Top

Денис Тихий. Механическая рука Питера Хаммера

Елена Клещенко. Тяжелый сон

5. Фрейя

Денис Тихий. Слово на букву «п»

Елена Клещенко. Хулиганка

6. Кузница двергов

Денис Тихий. Маяк острова Фрамталяс

Елена Клещенко. Гюда, самолетная томте

7. Локи

Денис Тихий. Закон свободного выпаса

Елена Клещенко. Маленький кусочек меня

8. Все племена миров

Денис Тихий. Милые и простые

Елена Клещенко. Ксенофобии нет!

9. Гардарики

Денис Тихий. Тридцатый номер

Денис Тихий. Хозяин чулана

Елена Клещенко. Серое перышко

Сноски