Марек Альтер

История Лейлы, сестры Ездры

Роман

И сказал Господь Бог: «Не хорошо быть (Адаму) человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему».

Бытие, 11/18

Если будет он того достоин, станет она помощником, если ж нет, то ополчится на него.

Мидраш Рабба

Комментарии к Библии, Бытие, 11/18

Чем меньше догм, тем меньше споров; чем меньше споров, тем меньше бед: если это неправда, значит, я ошибаюсь.

Религия создана, чтобы сделать нас счастливее в этой жизни и в иной.

Что нужно для того, чтобы быть счастливым в будущей жизни?

Быть праведным.

Что нужно для того, чтобы быть счастливым в этой жизни, насколько позволяет убожество натуры нашей?

Быть терпимым.

Вольтер «Трактат о терпимости», гл. XXI

Пролог

Антиной вернулся.

Сердце мое трепещет.

Трепещет моя рука. Я крепко сжимаю перо, чтобы камфарные чернила четко выводили слова на папирусе.

Антиной, возлюбленный мой, вернулся!

Вчера вечером гонец в запыленных тунике и сандалиях принес мне восковую табличку.

Я сразу узнала почерк моего возлюбленного.

Ночь прошла без сна. Беспокойно ворочаясь с боку на бок, я прижимала к груди табличку, словно начертанные на ней слова могли проникнуть в мою плоть.

Лейла нежнейшая моя, любовь моя, через три дня и три ночи я вернусь к тебе. Отмеряй тени на солнечных часах. Я вернусь к тебе с новыми почестями и победами! Но пока я не сожму тебя в своих объятьях, пока губы мои не насытятся ароматом твоего тела, два года нашей разлуки останутся для меня пустыми.

Сердце мое бьется сильнее, чем перед битвой. Скоро, по воле твоего Бога небесного и Ахуры-Мазды, бога персов, мы станем наконец мужем и женой.

Всю ночь сердце мое наполнялось словами Антиноя.

Я закрываю глаза, и они всплывают из глубин моего существа. Если даже я захочу забыть их, то голос возлюбленного будет нашептывать их мне на ухо.

Это мое безумие. И дрожь моя — это и дрожь страха.

Наступающий час всегда был часом покоя. Ночь удаляется. В доме все тихо. Служанки еще не встали, огонь еще не дымится в очагах. Свет зари бел, как молоко, которое, как говорят, таит под собой рыб смерти на пирах Царя царей.

Муж и жена — такова была наша клятва. Антиной и Лейла!

Клятва детей, клятва любовников!

Я вспоминаю время, когда мы были словно пальцы одной руки. Антиной, Ездра и Лейла. Два мальчика и девочка — мы всегда были вместе, хотя Антиной был сыном могущественного стольника Великого Царя, а мы детьми еврея в изгнании.

Наш смех эхом перекатывался по крышам Суз. Когда наша мать звала нас, имена сливались в одном крике: Антиной, Ездра, Лейла!

Потом голос матери умолк.

Умолк и голос отца.

Болезнь убивала в Сузах. Она убивала в полях вдоль Каруна, она убивала вплоть до самого Вавилона. Бедных и богатых, выходцев из Персии, выходцев из Сиона, Лидии или Мидии.

Я вспоминаю тот день, когда Ездра и я, высохшие от слез, вглядывались в лица матери и отца, застывшие в смертном сне.

Наши руки сплелись с руками Антиноя. Наша боль была его болью. Мы крепко держались друг за друга, словно странное животное, члены которого невозможно разъединить.

Я вспоминаю палящий летний день, когда Антиной привел нас в свой великолепный дом и сказал своему отцу:

— Отец, вот моя сестра Лейла и вот мой брат Ездра. Что едят они, то ем и я. Их желания — мои желания. Отец, прими их в нашем доме, и пусть они останутся у нас сколько пожелают. Если ты откажешь, то моей единственной крышей над головой станет дом их дяди Мардохея, который взял их к себе, потому что у них больше нет ни отца, ни матери.

Отец Антиноя от души посмеялся, позвал служанок и велел принести фруктов и коровьего молока. Насытившись, мы устремились в огромные бассейны его дома, чтобы освежиться. Счастливые часы — вот лучшее лакомство для детей!

А потом, в долгие, вновь ставшие беззаботными дни, как и прежде раздавался оклик Ездры: «Брат мой Антиной!» и звучал ответ Антиноя: «Брат мой Ездра!». Они ковали себе одинаковые мечи и выделывали одинаковые луки и дротики в мастерской дяди Мардохея.

О, Яхве, почему перестаем мы быть детьми?

Я вспоминаю день, когда игры закончились и первая ласка обратила смех в трепет.

Антиной, Ездра и Лейла. Двое мужчин и одна женщина. Незнакомая тень в глазах, незнакомое молчание на губах. Красота ночей на крышах Суз, очарование объятий, радость плоти, охваченной пламенем, словно масло в перегретой лампе.

Трое как один — с этим было покончено. Лейла и Антиной. Лейла и Ездра. Антиной и Ездра. Любовник и любовница, брат и сестра, ярость и ревность.

Я вспоминаю, и моя смятенная память накатывает волна за волной, как Карун катит свои темные воды в сезон дождей.

Служанки уже встали и разжигают огонь в очагах. Скоро зазвучат смех и перекличка голосов. Это мог бы быть прекрасный день, полный надежд и обещаний.

Пока я пишу, мое лицо отражается в серебряном зеркале над письменным прибором. Антиной говорит, что лицо мое прекрасно. Что моя юность — это аромат весны.

Антиной любит и жаждет меня, он любит слова, которые говорят о его любви и его желании.

А я вижу в зеркале лишь хмурый лоб и беспокойные глаза. Разве такие глаза, такая тревожная красота должны встретить моего вернувшегося возлюбленного?

О Яхве, услышь жалобу Лейлы, дочери Серайи и Ахазии, Лейлы, не знающей другого Бога, кроме Бога моего отца.

Антиной не из сынов Израилевых, но он верен своей клятве. Он желает меня для себя одного, как супруг должен желать супругу.

Ездра скажет мне: «Ну вот, ты покидаешь меня!»

Яхве, не по Твоей ли воле детство уходит из наших тел? И мы становимся мужчинами и женщинами, каждый со своим дыханием, силой и благом чувств? Не по Твоей ли воле ласка мужчины приводит женщину в трепет? Не Твой ли Закон велит, чтобы сестра обратила свою любовь на иные глаза, нежели глаза ее брата, и восхищенно внимала иным устам — не устам ее брата? Не Ты ли повелел, чтобы женщина выбирала себе супруга по воле своего сердца, как это сделали Сарра, Рахиль и Сепфора, жены Авраама, Иакова и Моисея?

Сохрани я верность одному из них, жестока будет боль другого.

Почему я должна причинить эту боль, если в моем сердце брат и любовник занимают равные места?

О Яхве, Бог небесный, Бог отца моего, дай мне силы найти слова утешения для Ездры! И дай ему силы их услышать.

I. Братья и сестра

Крыши Суз

В своем послании Антиной не назвал места их встречи. Этого и не нужно было.

Чем выше поднималась Лейла, тем сильнее билось ее сердце. Она остановилась, прижав руку к животу, смежив веки и пытаясь восстановить дыхание.

Но пугала Лейлу не темная и узкая лестница, которую привычно и без малейшего усилия одолевало ее тело. Она столько раз ступала по этим кирпичным ступеням, что ноги легко и естественно находили опору. Нет. Дыхание у нее перехватывало от мысли, что наверху, на террасе, ее ждал Антиной.

Через мгновение она вновь увидит его лицо. Услышит его голос. Снова ощутит нежность его взгляда и кожи.

Изменился ли он? Немного? Сильно?

Она часто слышала, как женщины жалуются, что мужья их возвращаются после битв незнакомцами. И вовсе не обязательны раны на теле, чтобы ожесточились и стали равнодушными их души. Но ей нечего было бояться. Те слова, которые написал в своем послании Антиной, говорили о том, что он ни в чем не изменился.

Она перестегнула выкованную из золота и серебра застежку, скреплявшую головную накидку и прекрасную ткань ее туники, поправила украшенный перламутром пояс. Браслеты ее ударялись друг о друга, и их позвякивание, словно перезвон колокольчиков, порхало меж стен башни.

С улыбкой на губах Лейла легко взбежала по последнему пролету. Дверь на террасу была отворена. Заходящее солнце ослепило ее. Она прикрыла рукой глаза.

Никого.

Она повернулась, окидывая взглядом маленькую террасу.

Ничьи губы не произнесли ее имени.

Ничей нетерпеливый возглас не встретил ее.

Разочарование кольнуло ее сердце.

Но улыбка вернула ей спокойствие; она ведет себя как ребенок.

Под навесом, укрывавшим большую часть террасы, пышные подушки окружали низенький столик, ломившийся от блюд с фруктами и пирогами, кувшинов с прохладной водой и пивом. В высокой вазе красной глины стоял огромный букет бледных роз и ее любимых восточных лилий.

Разочарование ее развеялось. Нет, Антиной ничего не забыл. Война и битвы не изменили его.

В первую ночь их любви он усыпал ложе лепестками роз из садов своего отца. Стояла душная летняя жара, но Антиной дрожал, как в ознобе — так велико было его желание.

Этим вечером та первая ночь казалась Лейле совсем близкой и очень далекой. Столько всего случилось с тех пор…

* * *

Неторопливо надкусывая виноградины, почти прозрачные в свете сумерек, Лейла облокотилась о парапет, окружавший вершину башни. В этот час, когда ночь близилась, словно обещанная ласка, не было ничего прекраснее, чем вид, открывавшийся с этой террасы.

Поднимаясь над водами Каруна на многие сотни локтей, высились скалы и гигантские стены Цитадели. Языками медного пламени пылали в отраженных лучах заходящего солнца вырезанные в Египте и перевезенные оттуда тысячами людей и мулов мраморные колонны, окружавшие царский двор, называемый Ападаной. За ними расстилались мраморные террасы, которые были еще просторнее дворцового двора. Их стерегли гигантские скульптуры, изображавшие быков, львов и крылатых монстров. Террасы соединялись лестницами, столь широкими и высокими, что могли бы вместить все население города. Но немногим давалось право ступить на них.

У подножия скал дворцы царского города, утопавшие в цветущих садах, плотным кольцом опоясывали Цитадель. В густом переплетении кедров и эвкалиптов угасали последние всплески солнечных лучей, отраженных ленивыми излучинами Каруна.

Кирпичная стена, испещренная маленькими квадратными оконцами, увенчанная высокими зубчатыми башенками, красными, оранжевыми и синими, последним кольцом окружала царский город, отделяя его от суетливых улиц. Улочки, зажатые между плоскими, выбеленными известью прямоугольными крышами, ровными, словно вырезанными лезвием, простирались далеко на восток, север и юг. Лейла едва угадывала их темные многолюдные провалы, откуда еще доносился гул жизни, где торопливая толпа спешила по делам, пока не опустились навесы торговых лавок.

Сад и дом Антиноя занимали широкий прямоугольный участок в богатом патрицианском квартале, примыкавшем непосредственно к царскому городу. Сад был старинный и пышный. Центральную аллею, которая вела от укрепленной ограды к дому, обрамляли стройные пальмы и кипарисы, почти такие же высокие, как сама башня.

Лейла прислушалась и замерла.

Сумерки уже вытянули свои тени. Она вгляделась в проем двери, ведущей на лестницу.

Едва слышный шорох.

— Антиной?

Из полутьмы выступило улыбающееся лицо. Лицо, которое столько раз являлось ей в грезах. Чуть широковатый нос с горбинкой, четко очерченные ноздри, нежные лепные губы, выгнутые брови и разрез век, скрывающих взгляд, который заставил ее задрожать.

Он еле слышно произнес ее имя:

— Лейла!

На нем была туника персидских воинов — короткая, с длинными рукавами. Алая, вся в широких рыжеватых разводах, она плотно облегала его торс. Узкие лосины из той же ткани спускались до щиколоток. Ремни сандалий высоко обхватывали икры. Львиная голова, отбрасывая золотые отсветы, украшала пряжку его тяжелого, шириной в ладонь, пояса. Три цепи, серебряная, золотая и бронзовая, соединяли ее с брошью в форме головы быка, приколотой к правому плечу. Фетровая лента с золотым шитьем стягивала его длинные, умащенные благовониями волосы. Ослепительная улыбка сияла в заплетенной множеством косичек бороде.

Он повторил ее имя, теперь уже смеясь и едва ли не крича:

— Лейла! Лейла!

Лейла тоже засмеялась. Он протянул к ней руки, ладонями вверх. Она медленно приблизилась, положила свои ладони поверх его горячих рук, и, словно заключив ее в объятья, Антиной сомкнул ладони над ее пальцами.

Отсвет заходящего солнца плясал в его зрачках.

— Это ты! — прошептала она.

Он поднес их сплетенные руки к своим губам, все еще смеясь, молча, словно ему не хватало дыхания. Смех чистой радости и ласки затопил их и заполнил все вокруг.

Их руки разъединились, и они слились в объятии. Поцелуи смели смех. Нетерпение смело поцелуи.

На долгое мгновение терраса вокруг них вместила весь мир. Город Сузы исчез. Время и перенесенные испытания перестали существовать. С ними осталось только глубокое полупрозрачное небо умирающих сумерек.

Неловко, как надолго разлученные любовники, они сбросили свои одежды, и все исчезло для них — время, воспоминания, нетерпение и страхи.

Они снова стали Антиноем и Лейлой.

* * *

Молчание усеянной звездами ночи нависло над городом, когда они, задыхаясь, разъединили сплетенные тела.

Внизу разбросанные тут и там горящие факелы освещали дворы красивых домов. В широких чашах плясало нафтовое пламя, отражаясь от стен Цитадели, образуя, как и каждую ночь, парящую во тьме ночи царственную диадему.

Антиной отвел руки Лейлы и поднялся с подушек. На ощупь нашел коробочку из яблоневого дерева с кремневым огнивом и трутом, и через мгновение с потрескиванием вспыхнула смола факела.

Лейла заново открывала для себя тело, которое только что в темноте сливалось с ее собственным. Антиной похудел, ямочки над крестцом запали глубже. Годы, которые он провел вдали от нее на войне против греков и брата Царя царей, закалили его.

Когда он повернулся, чтобы закрепить факел на парапете рядом со столом, все еще уставленным блюдами с едой, она заметила шрам.

— Твое бедро!

Антиной улыбнулся с оттенком гордости.

— Меч одного лидийца в Кракемише. Это был мой седьмой рукопашный бой. Мне не хватало опыта. Он уже лежал на земле, и я не поостерегся.

Пальцы Лейлы пробежали по извивам тонкой светлой линии, которая неглубокой бороздкой пересекала твердое бедро Антиноя.

Он наклонился, схватил ее пальцы и сплел со своими.

— Ничего страшного. Не прошло и одной луны, как рана затянулась. С той поры я сражался только на колеснице. На колеснице враг метит не в ноги, а в сердце и голову. Как видишь, я сохранил и то, и другое.

Лейла откинулась назад, устремив глаза в небо.

— Сколько раз, — прошептала она, — когда наступала ночь и зажигались звезды, я думала об этом. Ты был далеко от меня, и, однако, под теми же звездами. И ночь могла видеть, как ты умираешь. Или ты страдал, тянулся ко мне, но я этого не знала. Дротик, пронзающий тебя, и восковая табличка с известием, которое пронзит меня.

Антиной снова засмеялся.

— Такого не могло случиться. Греки и наемники Кира Младшего научились меня бояться.

Он опустился на колени в некотором отдалении и, став серьезным, молча смотрел на Лейлу.

— Я знаю каждую черточку твоего лица, — тихо проговорил он, смежив веки. — В те ночи я вспоминал твое лицо. Твои глаза, такие черные, что я отражаюсь в них при свете дня, твои ресницы, прямые и длинные брови, такие тонкие, что напоминают струйки дыма. Твой высокий упрямый лоб молодого бычка, щеки, алеющие от гнева или моих поцелуев. Я знаю каждое движение твоих губ. Сотни раз я рисовал их на песке. Верхняя чуть длиннее и более пухлая. Губы такие мягкие, такие живые, что я всегда знаю, о чем ты думаешь.

По-прежнему не размыкая век, он протянул подрагивающую руку. Его пальцы спустились по изгибу груди, скользнули на живот. Рука ласково погрузилась в длинные распущенные волосы Лейлы, доходящие ей до бедер.

— За два года я видел много женщин, — вновь заговорил он, открыв глаза. — Красавицы Киликии или северных берегов Евфрата, супруги великих воинов Лидии… Чем прекраснее они были, тем острее становились воспоминания о тебе. Чем они были глупее и беззастенчивее, тем больше я мечтал о тебе. А если мне случалось встретить женщину, которая могла бы сравниться с тобой, я не мог ей простить, что она не ты.

Он нежно ласкал ее, словно воссоздавая пальцами ее тело, его ладонь вбирала каждый изгиб, каждую частицу плоти.

— В сражении ты была со мной. Стрелы и мечи не могли причинить мне вреда. Воспоминание о твоей красоте защищало меня.

Лейла засмеялась горловым смехом, наклонилась, приникла к нему в новом поцелуе. Затвердевшими сосками она так крепко прижалась к груди Антиноя, будто хотела проникнуть в него.

— Мне никогда не было страшно в бою, — тихо пробормотал он. — Но каждый день мне было страшно, что ты забудешь меня. Каждый день я думал о том, что ты можешь забыть Антиноя и что мужчины Суз потеряют разум при виде твоей красоты.

— Значит, нас обоих преследовал один и тот же кошмар.

Она укусила его затылок, и он вздрогнул.

— Не смейся! — воскликнул он. — Отныне мы навсегда вместе.

Эти слова заставили Лейлу на мгновение застыть. Но поцелуи Антиноя смели холод, легким касанием пробежавший по ее телу. Пламя вновь охватило ее лоно, пока член Антиноя, прижатый к ее бедру, набирал силу. Она вцепилась в его плечи и опрокинулась на подушки, воительница в любви и победительница своего возлюбленного.

* * *

Луна поднималась над горами Загроса, когда она прошептала, что ей пора возвращаться.

— Останься на ночь! — возразил Антиной.

Она улыбнулась, покачав головой.

— Нет, не сегодня. Мы еще не муж и жена, и я не хочу, чтобы тетя обнаружила утром, что моя комната пуста.

— Но твоя тетя Сара знает, что ты здесь, и очень этому рада.

Лейла тихо засмеялась, ласково коснулась век своего любовника, кончиком указательного пальца провела по его ресницам.

— Значит, я сама хочу вернуться на рассвете в свою комнату. Буду думать о тебе и чувствовать твой запах на своей коже.

— Ты почувствуешь его еще лучше, оставшись здесь. Лейла, зачем тебе уходить? Ведь мы только встретились.

— Потому что я твоя любовница, — прошептала Лейла, целуя его в лоб. — Любовница, а не жена.

Антиной выпрямился и ухватил ее за запястье, не давая ей отодвинуться.

— Когда? Когда ты станешь моей женой?

Она с трудом выдержала его взгляд. Полутьма и горячее пляшущее пламя факела отбрасывали жесткие тени на его лицо. Она представила себе это лицо в бою.

— Я завтра же увижусь с твоим дядей, — настаивал Антиной. — Мы назначим день. У меня все готово, я принес дары Ахуре-Мазде, я передал табличку с твоим именем евнухам царя и царицы. Ты знаешь, что таков закон для старших офицеров. Ты знаешь, что царь или царица могут запретить брак с… брак между офицером-персом и неперсиянкой.

Он замолк, поморщился и потряс головой.

— Лейла, что происходит? Ты не желаешь стать моей женой?

— Я не желаю ничего другого, — с улыбкой сказала она.

— Тогда зачем медлить?

Лейла собрала распущенные волосы и, прикрыв ими грудь, нашла свою тунику среди подушек. Антиной, не дождавшись ответа, рывком вскочил, нервными шагами подошел к парапету. Свет факела едва освещал его.

— Я вернулся, чтобы стать твоим мужем, Лейла, — проговорил он глухим голосом. — Я не покину Сузы, пока тот дом не станет твоим.

Он указал на диадему Цитадели, невозмутимо сиявшую в ночи.

— Там через несколько дней я надену шлем с алыми и белыми перьями и кожаную кирасу с вензелем героев Артаксеркса Нового. Но без тебя, без твоей любви и мыслей о тебе, даже греческий ребенок сумеет одолеть меня.

Он говорил, не глядя на нее. Лейла расправила ткань своей туники, собираясь накинуть ее. Когда она скрепляла полы пряжкой, Антиной обернулся и схватил ее за руки.

— Это ведь Ездра, верно? Это из-за него ты никак не решишься?

— Я должна поговорить с ним.

— Он не изменился? Все так же ненавидит меня?

Лейла не ответила, высвободилась и закрепила тунику.

— Он знает, что я вернулся? — продолжал настаивать Антиной.

— Нет. Я пойду к нему завтра.

— В нижний город?

Лейла ограничилась кивком. Антиной что-то пробормотал и со сдержанной яростью сделал шаг в сторону.

— Безумец!

— Нет, Антиной, он не безумец. Он делает то, что считает правильным. Он учится и учит, и это важно.

Антиной с насмешливым видом хотел что-то добавить. Лейла подняла руку.

— Нет, не надо насмехаться, это будет несправедливо. Вскоре после твоего отъезда один старый человек пришел в нижний город повидаться с ним. Его зовут Барух бен Нериах. Он жил в Вавилоне и прослышал, что в нашей семье хранится свиток законов, которые Яхве вручил Моисею. Старый человек, мягкий и очень ученый. Всю свою жизнь он изучал неполные папирусные копии. Он предложил Ездре разделить его ученые труды. С тех пор оба они погружены в тексты. Ездра стал мудрецом, Антиной. Мудрецом нашего народа, как те, что вели сынов Израилевых до их изгнания.

— Отлично. Пусть изучает что хочет, пусть будет мудрецом. Какая мне разница, лишь бы не препятствовал тебе выйти за меня замуж!

— Антиной! Ты любил Ездру почти так же сильно, как я.

— Это было давно!

— Не так давно, чтобы ты мог забыть. Как и я, ты знаешь, что Ездра создан не для обычной жизни. Когда-нибудь он станет великим…

— Нет. Тогда он не был бы ревнивцем. Ревность принижает его, как ненависть ослабляет воина перед битвой.

Лейла лишь улыбнулась и замолчала. Она подошла к нему, погладила обнаженный торс Антиноя, прижалась лбом к его плечу и нежно обняла.

— Я не знаю иного желания и большего счастья, чем стать женой Антиноя. Только прояви еще немного терпения.

Антиной спрятал лицо в волосах Лейлы.

— Нет! Мое терпение иссякло! Я хочу, чтобы ты была рядом все оставшиеся дни моей жизни. Я вернулся, чтобы мы соединились. И так будет. Даже если Ездра не желает этого брака, все равно мы станем мужем и женой. Достаточно, чтобы меня признал твой дядя Мардохей!

Лейла дрожа расцепила руки.

— Антиной…

Но Антиной больше не слушал ее. Он снова прижал ее к своему обнаженному телу, не замечая подступающей ночной прохлады.

— И если мы не сможем стать мужем и женой, — продолжал он, — мы навсегда останемся любовниками. Если для этого нужно будет покинуть Сузы, что ж мы покинем Сузы, и я верну свою кирасу и перевязь командира колесничих. Мы уедем в Лидию, в Сарды. Там чудесное море, и я стану греческим героем…

Лейла сжала его лицо в ладонях и крепко поцеловала в губы, чтобы заставить замолчать. Прижавшись еще теснее, она прошептала, и шепот ее вплелся в их обжигающее дыхание:

— У меня не будет другого супруга, кроме тебя, возлюбленный мой. Дай мне немного времени убедить Ездру и сделать так, чтобы наше счастье не стало его болью.

Новость

Молодой раб натянул поводья. Мулы, пофыркивая, затрясли удилами, и упряжка остановилась в тени мушмулы.

Лейла спустилась на землю и, сделав знак рукой, призвала на помощь Аксатрию.

Служанка схватила огромную корзину, стоявшую между сиденьями; к корзине были приделаны кожаные ремешки, чтобы ее было удобнее носить на плече. Нахмурив брови, она запротестовала:

— Слишком тяжелая! Тебе не пристало носить такой груз.

— Справлюсь. Не беспокойся, — ответила Лейла, пристраивая корзину на боку.

— Как же мне не беспокоиться! Я беспокоюсь, и мне стыдно. Твоя туника превратится в тряпку, пока ты доберешься до дома Ездры! Боже мой, на кого ты похожа!

Аксатрия попыталась разгладить ткань, смявшуюся под ремешками, заодно перестегнула на свой лад брошь в форме полумесяца, которой крепилась на волосах Лейлы полупрозрачная шаль.

— Твоя прическа не продержится, пока ты доберешься до брата, уж поверь мне. А он так любит, чтоб ты была красивой! А твоя тетя? Что она подумает, увидев, что ты нагружена, словно мул, пока твоя служанка отсиживает себе ягодицы на сиденье в повозке…

Лейла улыбнулась.

— Ездра примет свою сестру и в помятом платье, а я ничего не скажу тете Саре. Обещаю.

Аксатрию такой ответ не позабавил и не успокоил.

Лейла отошла от повозки, слегка подергивая за ремешки, чтобы удостовериться в устойчивости груза. Ее нога задела за выступающий край одной из плит, которыми была вымощена прямая как стрела дорога, пересекающая последние сады Суз. Под весом ноши ее качнуло, и не успела она восстановить равновесие, как Аксатрия вцепилась в корзину.

— Видишь! Она слишком тяжелая. Давай помогу. Вдвоем нести будет куда легче.

— Оставь!

Не желая уступать, Аксатрия попыталась вырвать лямки из ее рук. Лейла оттолкнула ее так сердито, что Аксатрия пошатнулась, едва не опрокинув их обеих на землю.

— Аксатрия! Отстань от меня!

— С какой стати я должна позволить тебе творить такие глупости?

Смуглое от природы и загара лицо Аксатрии побагровело. Она была совсем некрасива. Коренастая, со слишком тяжелыми грудями и уже широкими бедрами, хотя еще ни разу не рожала. У нее было плоское лицо уроженки Загроса: короткий нос, высокие скулы, жесткие курчавые волосы. Однако живость ее взгляда, четкая форма губ, столь же подвижных, сколь и чувственных, ее сочные и насмешливые словечки придавали ей своеобразное очарование. Но сейчас глаза ее превратились в два пышущих гневом уголька, а губы сложились в гримасу сварливой матроны, отчитывающей непослушного ребенка.

Стараясь успокоиться, Лейла проговорила:

— Аксатрия, мы же договорились, что я пойду одна. И не о чем тут спорить.

— Ты договаривалась сама с собой! — желчно заметила Аксатрия. — Просто это твой каприз, и ты сама все выдумала.

— Это не каприз, ты прекрасно знаешь.

Они замолчали, меряя друг друга взглядом. Лейла первой отвела глаза. Поглаживая морду мула, молодой раб прислушивался к ссоре.

— Ну чем я вам помешаю? — жалобно затянула Аксатрия. — Почему я не могу повидать его, Лейла! Ты же отлично знаешь… ведь знаешь…

Гнев и отчаяние помешали Аксатрии закончить фразу. Да это было и не нужно. Она права: Лейла «отлично знала».

Смутившись при виде слез, заблестевших в глазах служанки, Лейла сказала резче, чем собиралась:

— Не будем спорить. Жди меня здесь. Я не надолго.

Аксатрия гордо отступила, сутулясь и не опуская пылающих глаз.

— Хорошо, хозяйка. Коли ты так решила и я для тебя всего лишь какая-то служанка!

Она повернулась всем телом, приподняла край туники, забираясь на повозку. Молодой раб предусмотрительно отвел взгляд.

Лейла заколебалась. К чему протестовать? Только одно слово могло успокоить Аксатрию, а этого слова она не произнесет.

Она уходила с тяжелым сердцем. Так начиналась эта встреча, и без того совсем не простая. За спиной она услышала, как Аксатрия сухо отчитывала раба:

— Чем развешивать уши, мой мальчик, развернул бы лучше повозку!

* * *

Лейла не прошла и шестидесяти локтей, как мощеная мостовая превратилась в неровную грунтовую дорогу, уводившую в лабиринт нижнего города. Заросли опунций и акаций, несколько пустырей и пруды с тьмой лягушек — вот и все, что отделяло богатство от бедности.

Лейла шла вперед, устремив глаза в землю; плечо уже ломило от ремней корзины. Слова Аксатрии звучали у нее в голове. Она еще никогда не видела ее такой.

Крепкая, умная, проворная, Аксатрия поступила в услужение к Лейле в тот день, когда дядя Мардохей взял к себе Лейлу и Ездру после смерти их родителей. Ей было двадцать лет. Неутомимо энергичная, чуть старше своих молодых хозяев, она уже через несколько дней влюбилась в Ездру.

Он был тогда прекрасен пылкой красотой юности. Его обаяние поразило Аксатрию, как молния сжигает сухую землю. Лейла совсем не удивилась. Для нее Ездра тоже был самым красивым на свете. Таким же красивым, как Антиной, которого юные персиянки пожирали глазами. Но уже тогда Ездра отличался большими знаниями и утонченной душой.

Лейле понравилось, что Аксатрия поддалась чарам Ездры. Это и забавляло ее, и вызывало чувство гордости. Она не испытывала ни опасений, ни ревности. Разве любовь, связывающая брата и сестру, не была вечной?

Аксатрии хватило мудрости никогда не проявлять своих чувств пылкостью слов или жестов. Как ни велика была ее страсть, выражалась она только в безупречности ее службы, в идеальном состоянии белья, которое она стирала Ездре, в блюдах, которые она для него готовила. И все это с таким смирением и сдержанностью, что Ездра и не подозревал о ее любви до того дня, пока тетя Сара добродушно не поддразнила Аксатрию.

Акеатрию, которая довольствовалась словами благодарности Ездры, его редкими случайными знаками внимания и собирала их как чудесные и вполне достаточные дары.

Между тем их любовь к Ездре, любовь сестры и любовь служанки, равно целомудренная и безграничная, сблизила Лейлу и Аксатрию.

А потом наступил тот ужасный день, когда Ездра покинул дом дяди Мардохея, чтобы поселиться в нижнем городе.

Дядя и тетя пытались ему помешать, но не добились от него ни единого слова, хоть как-то объясняющего его уход. И тогда Аксатрия встала перед ним с залитым слезами лицом.

— Почему? Почему ты покидаешь этот дом?

Ездра хотел оттолкнуть ее, но Аксатрия, не стыдясь, упала перед ним на колени и преградила ему путь, словно ком плоти и рыданий. Ездре пришлось ей ответить:

— Я ухожу туда, где сыны Израилевы не забывают горечи изгнания. Я ухожу учить то, чего мы не должны были никогда забывать! Я ухожу учить то, чему мой отец Серайя, его отец Азария, его отец Хелкия и все их отцы на протяжении двенадцати поколений учились у их предка Аарона, брата Моисея.

Как Аксатрия, дочь Персии, родившаяся в горах Загроса, могла понять его?

От изумления она онемела. Она вроде бы уступила, выпустив руки Ездры, но, как только он сделал первый шаг, она вцепилась в его тунику и в первый и единственный раз, забыв о собственной гордости, взмолилась:

— Ездра! Возьми меня с собой. Я буду твоей служанкой, куда бы ты ни пошел!

— Там, куда я иду, мне не понадобится служанка.

— Но почему? Ты сам не понимаешь, что говоришь! Кто позаботится о тебе, кто приготовит пищу, постирает белье, будет держать в чистоте твою комнату?..

Тогда Ездра оттолкнул ее с суровостью, не оставлявшей никаких надежд.

— Замолчи! Я покидаю этот дом, чтобы стать ближе к Предвечному, а не к служанке!

Все последующие дни Аксатрия, снедаемая горем и стыдом, не могла сдержать слез.

Она была не единственной. Слезы и стенания наполнили дом Мардохея и Сары. Впервые Лейла увидела своего дядю сраженным до такой степени, что он не способен был ни работать, ни есть. Тетя Сара закрыла свою мастерскую на шесть полных дней, как при трауре. Слезы Аксатрии незаметно слились с общим горем. Она занималась своими обязанностями, словно душа ее уже отдалилась от этого мира. С утра до вечера она с изумленным вздохом бормотала: «Почему? Почему?».

Так продолжалось до того момента, пока Лейла не объявила ей:

— Я знаю, где Ездра нашел приют. Приготовься, мы отнесем ему еду и белье.

Так было в первый раз.

Не прошло и одной луны, как они снова наполнили корзину и одолжили одну из повозок дяди Мардохея, который сделал вид, что ничего не заметил.

Одно время года сменялось другим. Шли дожди, снег, снова наступала жара, но ничто: ни усталость, ни болезнь — не могли помешать Лейле и Аксатрии отправиться в нижний город.

Едва занимался рассвет, Аксатрия наполняла корзину, которая отныне служила только для этой цели. Она набивала ее всем, что корзина могла вместить: кувшинами молока, хлебами и сырами, мешками миндаля, ячменя и фиг. В этот раз корзина была так наполнена, что весила больше дохлого осла, и Лейле приходилось напрягать мускулы, чтобы удержать ее.

Но сегодня она хотела встретиться с Ездрой наедине.

То, что она собиралась ему сообщить, было слишком трудным и деликатным, чтобы позволить Аксатрии суетиться вокруг них.

* * *

На полпути к нижнему городу крики отвлекли Лейлу от ее мыслей.

Словно вынырнув из-под земли, стайка детей выпорхнула из-за первых лачуг. Малышей двадцать. Только мальчики, разного роста, от четырех до одиннадцати-двенадцати лет. Простой кусок ткани, обернутый вокруг бедер, служил им одеждой; они босиком мчались по твердой земле, усеянной камнями, и вопили во все горло.

Два старика, тащивших в направлении Суз подвешенные на палку чаны с битумом, поспешно отступили на обочину.

Поднимая пыль, как стадо козлят, дети окружили Лейлу и внезапно застыли. Тут же смолк и гомон. С веселыми улыбками на лицах они выстроились в два идеально ровных ряда, младшие вцепились в лохмотья старших.

— Да пребудут с тобой могучий Ахура-Мазда и Бог небесный, Лейла! — воскликнули они хором.

— Да благословит вас Предвечный! — отвечала Лейла со всей серьезностью.

Глаза детей, удивленных отсутствием Аксатрии, перебегали с корзины на повозку, видневшуюся на дороге в город. Лейла улыбнулась.

— Сегодня Аксатрия ждет вас в повозке. Она привезла вам медовые лепешки.

Едва она произнесла эти слова, как дети метнулись в сторону, словно стайка воробьев.

Лейла поправила корзину на плече. Оба старика, стоявшие на обочине, поправили свои чаны битума, не забыв отвесить уважительный поклон. Она ответила на их приветствие и ускорила шаг.

— Лейла!

Она услышала оклик и торопливые шаги.

— Согдиам!

— Дай я понесу твою корзину!

Мальчик лет тринадцати-четырнадцати, Согдиам был статен и достаточно силен, чтобы казаться года на два-три старше. Ему не исполнилось и года, когда в один ненастный день сложенная из гнилых кирпичей стена, рухнув, жестоко искалечила его. Кости ног срослись кое-как, оставив ему бесформенные отростки, и только его воля заставила их служить. Теперь, несмотря на нелепое покачивание, он мог бегать и выдерживать долгие переходы, не выказывая своих мучений.

Тонкие и нежные черты лица заставляли забыть о его увечье. В глазах его светился ум. Ездра, едва перебравшись в нижний город, быстро приметил его среди маленьких сирот, бегавших по улицам, и в скором времени обрел в лице Согдиама преданного и умного слугу.

Лейла кивнула на кусок медовой лепешки, которую Согдиам сжимал в руке.

— Сначала доешь.

— Неважно. Я могу делать и то, и другое! — заверил ее Согдиам с воинственным выражением лица.

Лейла передала ему корзину, с наслаждением освободив плечо, в то время как мальчик, напрягая молодые мускулы, пытался вскинуть груз и пристроить ремни на собственном боку.

— Кажется, сегодня Аксатрия перестаралась, набив ее доверху…

— Справлюсь, — упрямо проворчал Согдиам.

Лейла улыбнулась с нежностью. Он двинулся вперед, гордо выпрямив спину, чтобы не показать, как тяжело давит груз ему на затылок. Из домов, стоявших по другую сторону дороги, за ними следили сотни глаз, и Согдиам ни за какие дары мира не желал лишиться удовольствия показать всем, что именно ему принадлежала привилегия помогать Лейле, единственной даме из города Сузы, которая осмеливалась появляться в нижних кварталах.

— Как Аксатрия позволила тебе тащить такую тяжесть, — заметил он суровым тоном, широко шагая. — Ведь она служанка и должна была бы помочь тебе.

— Я сама так захотела, — ответила Лейла.

— Почему? Потому что она не с той ноги встала нынче утром? Что это она кричала нам вслед?

Лейла не смогла сдержать легкой усмешки.

— Это пройдет, — заверила она.

— А что случилось? Вы поссорились?

Согдиам вопросительно взглянул на Лейлу, которая в ответ лишь покачала головой.

— Похоже на то. У нее были слезы на глазах, — настаивал Согдиам.

— Бывают такие дни, когда на сердце тяжело, — проговорила Лейла, стараясь подавить стоявший в горле ком.

— Лучше объясни, как вы узнаете, что мы приехали? Наша повозка никогда не въезжает в нижний город. Вы не можете услышать отсюда скрип колес, и на пустыре я никогда не вижу никого из вас. Но стоит нам подъехать, как вы уже тут как тут, и вопите, как греки.

Согдиам гордо кивнул.

— Это я знаю, а не остальные.

— Ты? А ты откуда знаешь?

— Это легко. Сегодня твой день, — заявил Согдиам как нечто очевидное.

— Да что ты такое говоришь? У меня нет никакого «дня». Я могла бы приехать вчера или завтра.

Согдиам засмеялся.

— Но приехала сегодня! Ты приезжаешь всегда в свой день.

— Дело ведь не только в дне, но и в часе…

— Никакой разницы, — заверил Согдиам. — Ты всегда приходишь в один и тот же час. Что? Ты сама не знаешь этого?

— Как сказать… Наверное, нет, — признала Лейла с удивлением.

— А вот я знаю. Утром просыпаюсь и знаю. А иногда вечером, когда ложусь спать. Тогда я говорю себе: «Завтра придет дама Лейла». И ты приходишь. Ездра тоже знает. Он как я.

Голосом, в котором сквозило куда более глубокое волнение, чем она хотела показать, Лейла спросила:

— Ты уверен? Он тебе сам говорил?

Мальчик весело хихикнул.

— А зачем ему говорить, Лейла. В тот день, когда ты приходишь, он моется в семи водах и чистит зубы известью, чтобы они были белее. И просит меня расчесать ему волосы. За все время, что ты приходишь, разве ты не заметила, каким красивым он тебя встречает?

Согдиам так зашелся от смеха, что захромал еще сильнее, еще более неуклюже. Лейла тоже захохотала, потешаясь над самой собой, чтобы скрыть свое волнение:

— Похоже, глаза мне даны не для того, чтобы видеть, Согдиам. Когда я прихожу, я только тем и занята, чтобы проследить, всего ли вам хватает, и, наверное, не очень наблюдательна.

Мальчик состроил гримасу, соглашаясь и признавая этот довод вполне уважительным.

Некоторое время они шли в молчании, пересекая улицы и проходя мимо тощих садов.

Разбросанные вдоль тропинок дома нижнего города были по большей части всего лишь лачугами из тростника и грязи. Иногда это были просто навесы без стен из грубо сплетенных пальмовых ветвей на шестах, которые назывались зорифами. Женщины, за туники которых цеплялись маленькие дети, хлопотали вокруг тщательно ухоженных очагов.

Несмотря на грязные улицы и зловонную воду, скапливавшуюся после дождей, Лейла всегда отказывалась приезжать сюда на упряжке. Резные скамьи с подушками, оправленные в серебро и бронзу ступицы колес стоили больше, чем сотня лачуг этого нищего скопления жилищ.

Время от времени их провожали пристальные взгляды. Всем было давно известно, кто такая эта юная красавица и куда она направляется в сопровождении мальчика, несущего тяжелую корзину. Мужчины и женщины неприкрыто восхищались ее тонкой туникой, элегантной прической, обтягивающими икры кожаными сандалиями с загнутыми кончиками. Даже походка ее отличалась от походки женщин нижнего города. Шаг ее был живее и легче, покачивание бедер наводило на мысль о танцах, празднествах, пирах, музыке и любовных песнях под покровом сумерек. Словом, просто о красоте и о множестве восхитительных вещей, из которых для иных состоял весь мир.

Сколь бы часто жителям нижнего города ни предоставлялась возможность увидеть Лейлу, они никогда не уставали от этого зрелища. Лейла была видением того, что навсегда было им недоступно.

Большинство из них никогда не заходили в город Сузы, откуда их безжалостно выгоняли солдаты. Тем более они и близко не подходили к Цитадели Суз. Они могли лишь различить крепостные стены и колоннаду Ападаны над крышами трущоб и прекрасные дома города с окружавшими их садами. Выделяясь на утреннем небе, Цитадель, казалось, парила вровень с лохматыми облаками, как и положено обиталищу богов и Царя царей.

Женщины и мужчины расспрашивали Согдиама, пытаясь выяснить, не живет ли дама «мудрого еврея», как они называли Ездру, в самой Цитадели. Согдиам так гордился подобным предположением, что подтверждал: да. Да, такая красавица, как Лейла, могла жить только в Цитадели!

* * *

Согдиам с облегчением скинул корзину на порог дома.

— Ездра наверняка еще занят, — выдохнул он, осторожно толкая синюю калитку, чтобы она не заскрипела.

По сравнению с окружавшими его лачугами дом казался почти дворцом. Стены, сложенные из полых кирпичей, поддерживали пальмовую крышу, покрытую смесью Глины и битума, которая защищала как от холода, так и от жары. Три небольшие квадратные комнаты выходили окнами во двор. К наружной стене примыкала беседка, обвитая душистыми ветвями лимонного дерева.

— Подожди, — прошептал Согдиам, увидев, как Лейла направилась прямо в комнату, предназначенную для занятий. — Я должен предупредить их!

Лейла не успела возразить, что ей некогда ждать. Ясный и чистый голос произнес ее имя:

— Лейла!

Согдиам сказал правду. Теперь, приглядевшись, Лейла заметила, что у Ездры и впрямь был вполне ухоженный вид. Короткая борода блестела, как и белые сверкающие зубы, обнажившиеся в приветливой улыбке. Волосы были разделены тщательно проведенным пробором, идущим от самой макушки. Волосы на затылке были схвачены кольцом из восточной слоновой кости, давним подарком Лейлы. Светлая туника, облегавшая его высокое тело и перехваченная поясом из коричневого льна, не скрывала его худобы.

— Лейла, сестра моя…

Он пошел к ней навстречу, широко раскрыв объятия, но в последний момент встревоженно остановился.

— Могу ли я обнять тебя?

Лейла насмешливо улыбнулась. Ездра, верный каждому слову законов Моисеевых, желал узнать, не страдала ли она сегодня «женскими кровями».

Она переступила через разделявший их порог и приложила пальцы к его губам. Брат заколебался, раздираемый между желанием отпрянуть в сторону и желанием обнять ее. Лейла снова засмеялась. Ухватив его за шею, она притянула его к себе и, нежно поцеловав в мочку уха, прошептала:

— Не бойся. Я чиста! Иначе разве я пришла бы? Почему ты не доверяешь своей сестре?

Довольное ворчание родилось в груди Ездры. Лейла приникла к своему возлюбленному брату, и, закрыв глаза, забыла все страхи, которые мучили ее со вчерашнего дня. Обнявшись, они застыли на мгновение, словно их разлука длилась целую вечность, а не всего лишь несколько недель.

Одно и то же чувство охватывало их при каждой встрече. Брат и сестра, рожденные одной плотью, были настолько близки, что порой казались единым телом. Но никогда не единым духом.

Прижавшись губами к макушке Ездры, Лейла разомкнула веки. Согдиам глядел на них. Потом, развернувшись одним движением бедра, что заставило его согнуться пополам, исчез в глубине дома, прихватив с собой корзину.

Ездра отодвинулся, оставив руку Лейлы в своей. Со смешинкой в глазах, но совершенно серьезным тоном она заметила:

— Согдиам заверил меня, что ты прихорашиваешься перед каждым моим приходом. А я вижу, что ты все худеешь. Как такое возможно? Корзины Аксатрии набиты так, что вот-вот лопнут. Или ты ничего не ешь?

Ездра отмел все вопросы взмахом руки.

— Я прекрасно себя чувствую. Ты бы лучше беспокоилась за учителя Баруха. Пришли дурные новости, а за ними последовали дурные ночи. Этим утром мы не смогли заниматься, так как он слишком слаб.

Лейла бросила тревожный взгляд в направлении комнаты, откуда вышел Ездра. Он кивнул.

— Иди. Он ждет тебя.

* * *

Комната была уютной, несмотря на простоту убранства. Свет проникал в нее через широкий проем в западной стене. По обе стороны окна, которое можно было прикрыть ставнями, сплетенными из тростника, находились две ниши, доверху заполненные восковыми табличками. Подаренный тетей Сарой ковер украшал северную стену. Лейле стоило немалых трудов уговорить Ездру повесить его. Зимой он надежно защищал от ветра и холода, которые проникали в щели между кирпичами.

В центре комнаты стоял сундук кедрового дерева, служивший письменным столом, почерневший от частых подпалин, которые оставляли масляные лампы. Вокруг сундука стояли два табурета и кувшины с широкими горлышками, наполненные свитками папируса. В кожаной сумке, подвешенной к потолочной балке, хранились перья и палочки сухих чернил.

Низкая кровать из натянутых на раму кожаных ремней стояла у стены напротив окна. На шерстяной подушке в льняной наволочке покоилась голова старика, укрытого одеялом в зелено-коричневую полоску. Оно едва вздымалось над его хрупким телом.

Лейла опустилась на колени. За ее спиной Ездра громко объявил:

— Лейла приехала, учитель!

Одеяло откинулось с большей живостью, чем Лейла могла ожидать. Светлые глубоко посаженные глаза внимательно взглянули на нее. Живость глаз являла резкий контраст с изможденным лицом и тысячью морщинок на лбу и щеках. Несмотря на весьма преклонный возраст, шевелюра учителя Баруха оставалась темной. А вот кольца бороды, покрывавшей его грудь, были белы, как шкура ягненка. В бороде тонули тонкие морщинистые губы, открывавшие в улыбке пеньки зубов.

— Лейла, голубка моя! Да благословит тебя Предвечный.

Голос был слабым и глухим, но радостным.

Учитель Барух еще дальше сдвинул одеяло. Его руки, казалось, состоявшие из одних костей, скрепленных вощеной пятнистой кожей, сжали пальцы Лейлы с необыкновенной силой и нежностью. Это всякий раз изумляло ее. Наклонившись, она ласково поцеловала старика в лоб.

— Здравствуйте, учитель Барух! Ездра сказал мне, что вы заболели.

Рот учителя Баруха широко открылся в смехе, отчего складки на шее мелко затряслись, а веки опустились.

Восстановив дыхание, старик пробормотал, не открывая глаз:

— Ездра очень молод и очень добр ко мне! Ездра так уверен, что Предвечный желает сделать из меня «патриарха», что решил, будто я болен! А истина в том, голубка моя, что я вовсе не болен.

Он замолчал, снова сжав руки Лейлы. Из-под приподнявшихся век сверкнул насмешливый и проницательный взгляд.

— Просто пришел час моей смерти, голубка моя. Предвечный не разделяет точки зрения Ездры! Он не желает делать из меня ни нового Ноя, ни Авраама. Я не проживу три сотни лет. Барух бен Нериах я есть, Барухом бен Нериахом я и умру. И весьма скоро!

За спиной у Лейлы Ездра нетерпеливо заметил:

— Истина и в том, учитель, что у тебя всю ночь болел живот.

— Боль в животе тут ни при чем, — чуть более резким тоном возразил учитель Барух. — С болью в животе ты рождаешься и с ней живешь дальше. Что до меня, то живот у меня болит уже около ста лет. Но печаль, которая превращает мою кровь в воду и сокращает дни моей жизни, в том, что мне никогда не увидеть Иерусалим восставшим от своего позора. Я умру, а город, избранный Яхве, так и пребудет распахнутым перед врагом и оставленным ему на откуп. Знать, что аммонитяне и азотяне пляшут на руинах Храма, — вот в чем моя болезнь, голубка. Вот та кара, которую наложил на меня Предвечный.

Лейла нахмурилась и запротестовала:

— Почему вы так говорите, учитель Барух? Эти беды закончились. Уже давно Неемия заново возвел Храм, и Иерусалим живет по законам Яхве! Вы же сами нам об этом рассказали, Ездре и мне, когда пришли к нам.

Старик вскинул ладони жестом отчаянного протеста, будто его пронзила острая боль.

— Забудь те наивные слова, дочь моя! Не отягощай моей вины перед Предвечным.

Лейла в недоумении обернулась к Ездре.

— Значит, ты не слышала новости, — мрачно сказал Ездра. — Ничего удивительного! В доме дяди Мардохея это мало кого заботит.

Лейла почувствовала тревожный холодок и невольно подумала о табличке Антиноя.

— Какой новости? — спросила она.

— Неемия, сын Гакалии, умер около пяти лет назад. Он потерпел крах.

— О!

Ее облегчение не ускользнуло от Ездры. Она почувствовала, что краснеет.

Голос учителя Баруха зазвучал громче, обретая силу и ясность:

— Яхве сказал Моисею: «Когда же обратитесь ко Мне и будете хранить заповеди Мои и исполнять их, то даже будь вы изгнаны на край земли, и оттуда соберу вас и приведу вас на место, которое избрал Я, чтобы водворить там имя Мое». Вот какие слова повторял в душе Неемия, сын Гакалии, когда покидал Цитадель Суз. И эти слова мы должны хранить в наших сердцах.

Указательный палец старика уперся в грудь Лейлы. В его светлых глазах больше не осталось ни улыбки, ни иронии, они выражали лишь твердость и клокочущий гнев.

— И вот прошло пятьдесят четыре года с тех пор, как Неемия отправился в Иерусалим, чтобы утвердить там волю Яхве. Но утвердил там лишь груду кирпичей.

— На протяжении четырех лет Кир Младший правил в Иудее, — вмешался Ездра. — Из Иерусалима и от Неемии до нас доходили лишь разрозненные слухи. Новости, которые мы получали, не были хорошими, но и плохими их не назовешь. Торговцы, прибывавшие в город Сузы, заверяли, что Кир относился к евреям с такой же благосклонностью, что и его отец и дед. Храм и стены Иерусалима блистали, словно творение мечты. Но это была лишь болтовня караванщиков, одурманенных пальмовым пивом! Вздор, ласкавший слух евреев в изгнании, которые были только рады заглушить укоры совести.

Вытянув руку, Ездра указал на невидимого посетителя во дворе.

— Иные добрались и до нас, спеша поклониться учителю Баруху и заверить его в своей набожности. Мы спрашивали: «Есть ли у вас известия из Иерусалима? Борется ли по-прежнему Неемия против филистимлян, прислужников Манассии, Аммона и сынов Годовых?» — «О, конечно нет! — отвечали они с уверенностью на устах и в умишках. — Неемия заставил уважать Закон Моисея на холмах иудейских и на берегах Иордана! Иерусалим скоро воссияет, как во времена Соломона!» Откуда они знали? Одни получили письмо, других навестил родственник, все что-то где-то слышали!..

Ездра хлопнул себя по бедрам и умолк с язвительной усмешкой. Глаза его сверкали гневом на лице, которое вдруг стало таким прекрасным, что Лейлу охватила дрожь. Да, в моменты таких взрывов никто, даже Антиной, не мог сравниться с ее братом.

* * *

Лейла давно знала, каков Ездра в гневе. И всегда в такие моменты не только путалась, но и восхищалась им — настолько Ездра ее завораживал.

Голос его становился мрачным и странно вибрировал в его хрупком, как у женщины, горле. От его голоса дрожал воздух. Слова, произнесенные им, пронзали грудь. Все тело Ездры, казалось, внезапно тяжелело, требуя действий, движений, словно он не мог сдерживать силу своих мускулов. Она молча наблюдала, как он повернулся, подошел к окну, потом к двери, крупными шагами вернулся к кровати и хлопнул руками, будто разгонял стаю бродячих псов.

— Теперь мы знаем правду. В месяц нисан Артаксеркс Новый дал бой своему брату Киру под стенами Вавилона. Кир был убит, и вместе с ним были погребены ложь и слухи. Сегодня правда пересекла пустыню. И она гласит: В Храме сынов Израилевых нет ни стен, ни крыши. А если он и обретет их, то некому будет охранять его. Никто не чтит законов. В Храме меняют деньги, торгуют и занимаются ростовщичеством. Если стены Иерусалима и восстановлены, то в них зияют огромные бреши. Филистимляне, аммонитяне и моавитяне, все враги сынов Израилевых, как бы они ни назывались, вольно разгуливают по Храму. Закон, данный Яхве Моисею, соблюдался, только когда Навуходоносор завоевал Иудею. Он соблюдался только в те шестьдесят лет, пока наши отцы брели в пыли изгнания. Не более чем в те сто пятьдесят лет, что прошли после декрета Кира Великого, который вернул Иерусалим сынам Израиля. Можно подумать, будто мы вернулись во времена, когда люди Исхода плясали перед золотым тельцом у подножья Синая! Вот такая новость, сестра моя. Неемия был полон великих замыслов и доброй воли. Но он потерпел крах.

Ездра уселся на табурет и снова хлопнул себя ладонями по ляжкам.

— Почему ты так в этом уверен? — не удержалась от вопроса Лейла после некоторого размышления.

Брат уставился на нее в изумлении. Лейла мягко улыбнулась ему. Она не собиралась спорить с ним, просто дала волю собственным рассуждениям. Она так привыкла к ярким речам Ездры и их пылкому очарованию, что уже не поддавалась их гипнотическому влиянию, как в те времена, когда они были моложе, и научилась думать самостоятельно. Но теперь гнев Ездры обернулся против нее, так же внезапно, как ветер меняет направление в пустыне.

— Может, ты напрасно тревожишься? — спросила она ласково. — Если слухи, доходившие из Иерусалима до битвы при Кунаксе, были ложными, то почему же то, что ты услышал сегодня, должно оказаться правдой?

Ездра сухо оттолкнул ее руку, но прежде, чем он успел сказать хоть слово, вмешался учитель Барух:

— Хороший вопрос, дочь моя. Если птица летела в одну сторону, почему бы ей не полететь в другую?

Застыв в гневе, Ездра с дрожащими губами переводил взгляд с сестры на учителя. Старый ученый ткнул костлявым пальцем в один из глиняных кувшинов.

— Покажи ей письмо.

Ездра выбрал один из пары десятков папирусов, лежащих в сосуде, и небрежно кинул его Лейле.

— Вот письмо от Аккувы, хранителя при Храме, которого сам Неемия перед смертью назначил на эту должность. Оно написано в Иерусалиме две весны назад, но попало в руки левитов Вавилона только после гибели Кира Младшего. Один из них переслал письмо учителю Баруху, потому что именно ему Аккува направил свою жалобу. Все, что я тебе сказал, изложено здесь собственным пером Аккувы, и он это видел своими глазами.

Несмотря на то, что свиток папируса был обернут вокруг кедрового стержня, он был в самом плачевном состоянии. Пожелтевший, кое-где порванный, истертый, казалось, прошедший через сотни рук. Чернила на нем отливали охрой, в отличие от тех, которые употреблялись в Сузах. Судя по языку, писал не перс и не халдей. Лейла узнала высокую вязь иудеев, которой учитель Барух обучал Ездру, но которую она сама разбирала с большим трудом.

Словно разгадав ее мысли, Ездра вытащил из кувшина другой папирус, покороче и недавно написанный.

— Я перевел то, что было нужно, на язык Вавилона, сделал более сорока копий и разослал их семьям изгнанников, живущих в городе Сузы, в надежде, что у них откроются глаза на скорбь Иерусалима. У тебя тоже должна была быть одна из этих копий. Но было бы безумием надеяться тронуть сердце нашего дяди или хотя бы переступить порог его дома, не так ли?

Лейла опустила голову. Ее брат был прав. Эти горькие новости не проникли в дом дяди Мардохея.

Она повернулась к старому учителю.

— Мне стыдно, учитель Барух. Ездра прав. Как ты знаешь, дом нашего дяди закрыт для всего, что исходит от его племянника, — выдохнула она и с живостью добавила — но когда-нибудь дядя пожалеет об этом, я знаю.

Учитель Барух коротко глянул на Ездру и вздохнул:

— Нам всем стыдно. Тебе, мне, Ездре. Всем! Неемия, уходя, восклицал: «Сознаю, Господи, грехи сынов Израилевых! Беззаконие отцов наших; ибо согрешили мы перед Тобою! И я, и дом отца моего, все мы согрешили!» Вот что говорил он, покидая Цитадель Суз. То же самое можно сказать и сегодня. Время прошло, но не принесло ничего хорошего.

Он умолк, губы его сложились в горькую гримасу. Рука с нежными пальцами вновь нашла руку Лейлы. Ездра тоже не прерывал молчания. Некоторое время они сидели молча.

Да и что могли они еще сказать! Горечь сказанного погрузила их в раздумья.

Лейла услышала какой-то шум из соседней комнаты, служившей кухней. Наверное, Согдиам раскладывал принесенные припасы.

* * *

Ездра успокоился так же быстро, как и впал в гнев, не торопясь убрал папирусы обратно в кувшин и снова присел рядом с Лейлой.

Даже не оборачиваясь, она знала, как он смотрит на нее. Без сомнения, она прочтет в его взгляде любовь и снисхождение. Но она не поднимала головы и не отрывала глаз от покрытой старческими пятнами руки учителя Баруха, которая поглаживала ее ладонь.

Она пришла, чтобы объявить Ездре о возвращении Антиноя. О его возвращении и о его твердом намерении жениться на ней. Но как теперь об этом заговорить?

Как, после всего услышанного, посмеет она сказать: «У меня тоже есть новость. Антиной вернулся с войны, чтобы жениться на мне. Эту ночь я провела с ним. Я люблю его, и мои бедра еще помнят его ласки. Он хочет сделать из меня придворную даму. Одну из тех, которые проходят в ворота Цитадели Суз, чтобы преклониться перед Царем царей и цариц!»

Голос старого учителя раздался неожиданно, оторвав ее от невеселых мыслей.

— Ездра одержим гневом юности, и это хорошо, — заметил он со своей полулукавой, полусерьезной улыбкой. — У меня же остались лишь сожаления старости. Мне было всего на несколько лет больше, чем вам, когда Неемия отправился из города Сузы в Иерусалим с согласия тогдашнего Царя царей. В то время я жил в Вавилоне, среди изгнанников. Дни мои протекали в постижении учения Моисея. Ко мне пришел человек, звали его Азария. Он сказал мне: «Барух, Неемия собирает караван в Иерусалим. Он едет туда, чтобы заново возвести стены и отстроить Храм. Ему нужны верные руки и души. Он вспомнил о тебе, потому что говорят, будто ты много знаешь о Законе, который Моисей получил на горе Синая». Я посмотрел на этого Азарию таким взглядом, каким иногда смотрит твой брат, голубка моя, — брови нахмурены, взгляд чернее черного… хотя мои собственные глаза всегда были светлыми и голубыми.

Учитель Барух остановился, в горле задрожал его обычный сухой смешок. С ним всегда было так. Даже в самый ответственный момент он не мог скрыть как забавляют его треволнения людские, особенно если речь шла о его собственных:

— Я, не торопясь, поразмыслил и очень серьезно ответил Азарии: «Я занимаюсь учением и не могу прервать своего учения». Он стал настаивать: «Поедем с нами, ты продолжишь учение в Иерусалиме! Разве есть лучшее место для учения?» Я еще поразмыслил и сказал: «Чтобы поехать в Иерусалим, придется прервать учение. Это невозможно». Он разгневался. Он пыхтел как бык, этот Азария, он стал красным, как перец! Он спросил меня: «Таков твой ответ, который я должен передать Неемии, Барух бен Нериах? Что учение важнее, чем восстановление Храма Яхве?» — «Да, именно это ты ему скажешь, — ответил я, весьма гордый собой. — Барух бен Нериах следует высшей Воле. Когда изучают закон, данный Яхве, то не прерывают учения, даже ради того, чтобы восстановить стены и Храм Иерусалима!»

— Ах! — Потрескавшиеся губы учителя Баруха смеялись, но слезы, затуманившие его глаза, не были слезами веселья. — Ах! Бедный Неемия! Бедный Неемия! Да пребудет на нем благословение Предвечного до скончания времен! — воскликнул он, ударяя себя в грудь кулаками.

Лейла украдкой глянула на Ездру, который, склонив голову, с непроницаемым лицом слушал учителя.

Она подождала еще какое-то мгновение и решительно встала.

— Я приготовлю питье с медом и травами, — сказала она старому учителю. — Я принесла совсем свежие. И испеку лепешки, чтобы ты мог макать их в молоко. Тебе это пойдет на пользу, и живот не будет болеть.

Она вышла, не дожидаясь возражений старика. Уже на пороге она услышала его жалобный смех и невольно подумала, что Ездра научился у него всему, научился быстро и хорошо, за исключением одного: любви к смеху и шутке. Особенно в те моменты, когда глаза горят от непролитых слез.

* * *

Кухня была всего шести стоп в ширину и двух саженей в длину, но обустроена просто и экономно. Длинный плоский сливной камень, отполированный ежедневными работами, был вмурован в дальнюю стену. От него отходил врезанный желоб, исчезающий между кирпичами и предназначенный для стока воды. Согдиам мыл на камне тонкие ростки лука и клубни репы. Он уже аккуратно разложил мешки с овощами и сушеными фруктами в большие прикрытые крышками тростниковые корзины, рядком стоявшие у стены. Под деревянной пальмовой доской, служащей столом для раскатки теста, нарезки и растирки, стояли другие корзинки, уже без крышек; в них лежало несколько огурцов и две дыни с белыми прожилками.

Пучки мяты, шалфея, жгучего перца, аниса, кардамона и душицы были подвешены к потолочной балке рядом с бараньим окороком и сушеной рыбой, покачивавшимися над очагом. Похожая на круглый колодец печь, сложенная из тщательно выделанных кирпичей, высотой в две стопы, занимала центр комнаты. В самой глубине ее между большими камнями пламенел толстый слой красноватых от жара углей; на камнях стоял кувшин с уже закипевшей водой. В крыше было искусно сделано вертикальное отверстие, дающее выход дыму, но перекрывающее доступ дождевой воде.

Еще с порога Лейла резко спросила, готово ли тесто для лепешек. Согдиам обернулся, взглянул на нее, вытер мокрые руки о тунику и, ни слова не говоря, приподнял кусок ткани с разделочной доски. На доске лежало пять идеально круглых шаров.

Лейла потыкала пальцем в один из них. Тесто поддалось, мягкое и плотное, но стоило ей отнять палец, как оно приняло прежнюю форму.

— Я сделал их рано утром, — пояснил Согдиам, возвращаясь к своей работе. — У нас еще оставалась мука с прошлой недели.

— Значит, можно уже готовить, если печь достаточно прогрелась.

Мальчик подумал, не сказать ли, что именно с этой целью он и поддерживал огонь с ранней зари. Лейле стоило лишь приложить руку к кирпичам, чтобы в этом убедиться. Еще одно доказательство того, что он не врал, когда говорил, что заранее знает день ее прихода. Но он решил промолчать.

К чему разговоры? Лейла не обращала на него ни малейшего внимания. Она даже не замечала его стараний. Тыльной стороной ладони он потер глаза, которые от несправедливости щипало больше, чем от жара печи.

Не боясь испачкать красивую ткань своей туники, Лейла схватила один из шаров, умело расплющила его, потом мягко и равномерно начала все быстрее и быстрее крутить тесто между ладонями, постепенно превращая его во все более тонкий мягкий диск.

Лейла прислонилась бедрами к боку печи, с привычной ловкостью быстро согнулась пополам, погрузив лицо в пылающий жар, и одним точным движением пришлепнула диск к внутренней поверхности. С легким потрескиванием лепешка прилепилась к кирпичам.

Лейла выпрямилась одним движением бедер, отвела прядку со лба и ухватила второй шар.

Потом приказала:

— Согдиам, пока я занимаюсь лепешками, подогрей кувшин воды с листьями мяты и зеленым луком, только свежим, тем, который я сейчас принесла. Но сначала мелко нарежь его. И приготовь еще кувшин молока для учителя Баруха.

Согдиам молча повиновался.

* * *

Какое-то время они молча занимались каждый своим делом. Пространство было таким тесным, что они постоянно задевали друг друга и едва не столкнулись над очагом, когда Согдиам клал травы в кувшин горячей воды, стоявший в глубине.

Прилепив последнюю лепешку, с раскрасневшимися от жара щеками, Лейла остановилась лишь на секунду, чтобы вытереть руки. Нахмурив брови, она приподняла крышки корзин и удивилась, обнаружив в них лишь то, что утром собрала Аксатрия.

Она резко выпрямилась, задев плечом руку Согдиама, в которой тот держал тяжелую флягу козьего молока, которое он осторожно переливал в кувшин с двойными ручками. Фляга выскользнула из его рук, кувшин опрокинулся, и струя молока выплеснулась на овощи и на стену перед сливом. Согдиам подхватил кувшин, который покатился и едва не раскололся об пол. С раздраженным жестом он выдал залп ругательств на диалекте нижнего города.

— Согдиам! Прости, — воскликнула Лейла. — Это я виновата!

— Еще бы! — взорвался Согдиам, закупоривая флягу ударом кулака. — Вот уж верно: ты виновата. Ничего удивительного! Ты как появилась на кухне, так и ходишь сквозь меня, словно меня тут и вовсе нет. Глаза у тебя широко раскрыты, но меня ты видишь не больше, чем если б я был духом, вылезшим из-под земли!

— Согдиам!

— Согдиам сделай это, Согдиам сделай то!.. Согдиам встал до зари, чтобы все приготовить. Согдиам не врет, когда говорит, что он тебя ждал. Тебе осталось только засунуть лепешки в печь. Все чисто и прибрано. Можешь заглянуть под любую крышку в этой комнате! Все прибрано и чисто! Ты пришла без Аксатрии, которая могла бы тебе помочь, и я помогаю тебе, словно служанка. Но Согдиам так и не дождется, чтобы твои губы сказали спасибо!..

— Эй! Вот и мой Согдиам тоже рассердился!

Лейла схватила его за плечи и привлекла к себе, поцеловав в лоб.

— Прости меня, Согдиам. Прости, — прошептала она ему на ухо. — Не обращай внимания, сегодня тяжелый день. Ездра в гневе, Аксатрия в гневе и ты тоже в гневе, а я…

Она запнулась, чувствуя, как в горле рождается рыдание, и еще крепче прижала Согдиама к себе, пытаясь успокоить не столько мальчика, сколько себя.

— Конечно же, я тебя вижу, мой Согдиам! И конечно, я говорю тебе спасибо.

Она покрыла его веки частыми поцелуями. Согдиам не отвечал, не смея к ней прикоснуться. Он просто стоял рядом с ней, затаив дыхание, чуть выпятив грудь, весь дрожа.

Лейла мягко отстранила его. Взгляд мальчика был таким недоверчивым, что напомнил ей дикое, так до конца и не прирученное животное.

— Улыбнись!

Губы Согдиама искривились и сложились в гримасу, которая хоть и не была улыбкой, но выражала всю глубину его привязанности и тоски по ласке. Лейла взяла его за подбородок, заставив посмотреть себе в лицо.

— Ты никогда не будешь мне супругом, Согдиам, — произнесла она очень тихо. — Я слишком стара для тебя. Но я знаю, как часто буду сожалеть об этом. И еще я знаю, что мы навсегда останемся друзьями!

Они застыли на несколько мгновений. На те мгновения, пока Согдиам, сверкая зрачками, не осознал, что Лейла не шутит. Тогда он упрямо высвободился и заявил:

— Ничего. Не так уж много молока пролилось. Я вытру.

* * *

Чувствуя ком в горле, удивляясь силе собственных переживаний, Лейла смотрела, как он суетится, вытирая и прибирая плоский камень, грязные сосуды и утварь. Маленький, но серьезный и мужественный, преданный и решительный. Подобную решимость и мужество не часто встретишь среди мальчиков его возраста в городе Сузы.

— Я не проверяю твою работу, Согдиам, — сказала она ровным голосом. — Я знаю, что ты делаешь куда больше, чем Ездра тебе поручает. Я только удивлена, что эти корзины не так полны, как должны быть. Ездра ничего не ест, а у учителя Баруха аппетит как у птички. И при этом у вас почти не осталось ни ячменя, ни сушеных овощей, которые Аксатрия и я принесли вам в последний раз. А должно было остаться не меньше четырех-пяти мин и того, и другого! Мне трудно поверить, что ты один съел все остальное. И выбрасывать смысла не было.

Согдиам ответил не сразу.

— Мы ничего не выбрасывали. Мы отдали, — признался он наконец.

— Отдали?

— Это Ездра придумал.

— Что ты хочешь сказать?

Согдиам снова замялся, прежде чем ответить. Взгляд его обратился к печи. По краям лепешек появилась чернеющая корочка. Комната уже наполнилась бархатистым запахом ячменя, но они не обращали на это внимания.

— Твои лепешки подгорят, — заметил он.

— О Боже Всемогущий!

Лейла проворно ухватила длинную деревянную лопатку и толстый кусок саржи. Она нагнулась над печью, прищурив глаза, чтобы уберечь их от жара, и ловко, одним движением лопатки отцепила лепешки, не сломав их, и уложила на тряпицу. Потом выпрямилась, тяжело дыша, с каплями пота на лице.

— Уф, еще секунда, и они бы сгорели!

— Отвар тоже, наверное, готов, — заявил Согдиам, в свою очередь ныряя в печь за кувшином.

Лейла разложила золотистые дымящиеся лепешки на плетеном пальмовом блюде, добавила к ним несколько фиг и горшочек молока. Наблюдая за Согдиамом, который процеживал отвар в большую миску, она вернулась к своему вопросу:

— Как это вы отдаете еду?

Согдиам бросил на нее укоризненный взгляд. Нерешительно, будто собирался выдать секрет, он указал подбородком на двор.

— Три или четыре луны назад одна из женщин, из тех, которые живут в зорифах, пришла к нам. Она так громко причитала, что ее, верно, было слышно и в городе Сузы! Мы дали ей немного ячменя.

Он замолк с легкой улыбкой.

— Погоди.

Он снова перегнулся через край печи, вытащил из-под золы небольшую глиняную тарелку, накрытую крышкой.

— Это сюрприз для учителя Баруха, — объявил он, приподнимая крышку куском ткани и поглядывая, как отреагирует Лейла.

В клубах пара до ноздрей Лейлы донесся аппетитный запах.

— М-м-м-м, как вкусно пахнет.

— Пюре из репы и фиг с размятой рыбой, я добавил туда много кардамона, базилика и простокваши. Мое собственное блюдо.

— Но у учителя Баруха болит живот, и он говорит, что ничего не будет есть!

— А, у него болит живот, пока под носом у него не появится вот это! Увидишь, стоит ему почуять запах, как он подскочит от удовольствия.

Согдиам затрясся от смеха. Лейла засмеялась вместе с ним.

— Я и не знала, что ты так любишь готовить.

— Я придумываю то одно, то другое блюдо, смешиваю, потом пробую. Если мне нравится, предлагаю Ездре и учителю Баруху. Они много не едят, но пробуют по кусочку. Они не привередливы. Иногда им что-то и впрямь приходится по вкусу. Особенно учителю Баруху. А то он все время просил одну и ту же ячменную кашу из-за своих зубов. Вернее, из-за их отсутствия. А мне надоело, что на кухне все время пахнет одинаково…

Лейла зачерпнула деревянной ложкой кусочек кушанья. Тонкость ароматов удивила ее.

— Очень вкусно!

Согдиам засиял от гордости.

— Но ведь это не твои кулинарные опыты опустошили корзины, — вернулась к предыдущей теме Лейла. — Та женщина, которая к вам пришла, отчего она причитала?

— Уж если тебе что втемяшится… — вздохнул Согдиам. — «Ни крошки муки, ни крошки муки, нечего есть!» — вот что она говорила, причитая. И что у нее трое детей, которых нечем кормить.

— А дальше?

— А дальше она устроила такой тарарам, что Ездра был вынужден оторваться от занятий. «Согдиам, почему ты допускаешь, чтобы на моем дворе стоял такой гвалт?» Я объясняю. Он спрашивает: «Почему ее муж не приносит ей еду для детей?» А мне откуда знать? Я задаю вопрос женщине. Она отвечает, что у нее нет мужа. Ездра сердится: «У нее три сына и нет мужа?» Тогда я ему напомнил, что у моей матери тоже был сын и не было мужа. «Потому ты и взял меня к себе!» — так я сказал. А у Ездры был такой черный взгляд. Взгляд как безлунная ночь — вот как я его называю. А учитель Барух, как всегда, смеется себе в бороду и молчит. А женщина все плачет и плачет во дворе. Так жалобно, что у вас аж зубы скрипят. Ездра решился и говорит мне: «Дай, что ей нужно, только пусть перестанет плакать. Я хочу спокойно заниматься». Ну вот и все.

— Что — ну вот? Ты ей отдал все ваши припасы?

— Нет. Только еды на четыре дня.

Лейла покачала головой, слишком удивленная, чтобы как-то реагировать. Потом спросила, давно ли это было.

— В месяц кислев, чтоб уж быть точным.

— И с тех пор вы ее кормите из своих запасов? Поэтому ваши корзины и опустели?

Согдиам опустил голову, чтобы скрыть лукавую усмешку.

— Ее и других.

— Других?

— Через четыре дня женщина вернулась. И не одна. С ней пришли еще шесть женщин. Помоложе ее, они тоже живут в зорифах. Но эти не плакали. Они объяснили, что оказались в таком же положении, как и та, первая. Один или два ребенка, и без мужа. А так как лето и осень были очень сухими и урожай был небогатым, то им не разрешили собрать остатки колосьев. У них живот свело от голода. Это было видно, клянусь тебе.

— И ты им дал, как той, первой.

— Сначала я спросил у Ездры. У него опять взгляд стал как безлунная ночь. Но не надолго. Он спросил, хватает ли у нас припасов. Я сказал, что да. «Тогда дай им. Пусть не плачут. Дай, но смотри, будь справедлив при раздаче: у одних детей больше, у других меньше».

Лейла помолчала, уставившись в одну точку. На одном дыхании спросила:

— Он так и сказал?

— Да.

Согдиам с тревогой смотрел на нее, кусая губы.

— Ты думаешь, я плохо поступил? Эти женщины, они как моя мать, и…

— Ох, Согдиам, — вздохнула Лейла, выдавливая из себя улыбку, чтобы сдержать слезы. — Ну разумеется, ты поступил правильно.

* * *

Как и предвидел Согдиам, учитель Барух позабыл и про свои боли в животе, и про целебный отвар, стоило ему учуять запах блюда, которое приготовил мальчик. На какое-то мгновение со слабой улыбкой на губах он погрузился в ароматы, исходящие из кухни.

— Аппетитно, — пробормотал он с просветлевшим лицом, пока Лейла устраивала его поудобнее. — Превосходно!

Согдиам помог Лейле принести сосуды и расставить миски на письменном сундуке. Глаза его гордо блестели.

— Я приготовил его специально для вас, учитель. И для вас тоже, — добавил он, поклонившись.

— Да благословит тебя Предвечный, мальчик, хоть ты и дикарь.

Согдиам стал очень серьезен.

— Это сегодня я дикарь, учитель. Может быть, когда-нибудь вы сделаете из меня настоящего еврея?

Учитель Барух издал квохчущий смешок.

— Если ты полагаешь, что можно стать правоверным евреем, занимаясь варкой репы и рыбы!.. Но, кто знает, может быть, Предвечный сделает для тебя исключение?

Ему вторил звонкий смех Согдиама, который пританцовывающей хромой походкой направился на кухню.

Укутывая хрупкие плечи учителя Баруха одеялом, Лейла заметила:

— Я не знала, что Согдиам так хорошо заботится о вас.

— О, для варвара у этого мальчика много неоспоримых достоинств, — проскрипел учитель Барух. — Возможно, Предвечный уже сделал для него исключение.

У окна, куда он придвинул свой табурет, Ездра не отрывал глаз от исписанного свитка, лежащего у него на коленях.

— Учитель Барух, не мог бы ты убедить Ездру, что ему тоже иногда нужно есть? Новости из Иерусалима не станут лучше, если он умрет от голода.

— Верно! Совершенно верно, голубка моя. Добавлю: и занятиям это тоже не на пользу. Как известно, на голодный живот и ученье не впрок.

— Я ем досыта! — раздраженно запротестовал Ездра, не поднимая головы.

— Может, с твоей сытостью не все в порядке! — вспылила Лейла.

Делая вид, что не замечает назревающей ссоры, учитель Барух смежил веки над миской, которую наполняла Лейла. Медленно распробовав первую ложку, он негромко проговорил голосом, который, казалось, никогда не отдавал приказов, но всегда добивался повиновения:

— Такова ирония Предвечного. Мы мрачны и больны, потому что получили дурные известия из Иерусалима. Согдиам приготовил еду, и вот уже тень Иерусалима вызывает боли не в желудке, а только в сердце и душе. Может, поэтому Неемия и потерпел поражение? Или потому, что у жителей Иерусалима нет ни сердца, ни души, которые могли бы страдать от того, что с ними сталось? Лейла права, мой мальчик. Окажи честь нашему Согдиаму и раздели со мной трапезу.

Ездра послушался, недовольно бурча. Проглотив несколько ложек, словно через силу, он быстро вошел во вкус и мигом выскреб всю миску.

Лейла с улыбкой наблюдала за ним. Таков был Ездра. Суровый, серьезный, упрямый, раздираемый мучительным желанием всегда поступать правильно и справедливо. А порой такой нетерпеливый, вспыльчивый, непримиримый, не замечающий простых жизненных истин, будто детские годы так и не оставили его. Но, возможно, все дело было в его вере. Ведь, как утверждал учитель Барух, Ездра становился мудрецом среди мудрецов и чистейшим среди чистейших.

Ездра догадался, что означал взгляд сестры. Он улыбнулся ей улыбкой, которая вот уже двадцать лет приводила Лейлу в восторг. Улыбка, в которой сквозила неисчерпаемая любовь, связывающая брата и сестру, которая глубже любой ласки соединяла их, как два слитных звука одной лиры, во взаимной нежности, стирая сомнения и ссоры.

* * *

Но сегодня Лейла осталась глуха к его призыву. Со сжавшимся сердцем она вглядывалась в лицо любимого брата Ездры, вспоминая своего возлюбленного Антиноя.

Господь Небесный! Как произнести слова, которые она столько раз повторяла нынешней ночью? Как донести до Ездры эти слова, которые она записала на свитке папируса, спрятанном сейчас под ее накидкой?

Она прикрыла глаза. Молитва, которую она сложила прошлой ночью, вновь зазвучала в ее душе:

«О Яхве, Бог Небесный, Бог отца моего, — взывала она, — дай мне силы найти слова убеждения для Ездры! И дай ему силы их услышать».

Ездра неправильно истолковал ее молчание и прикрытые глаза.

— Лейла, сестра моя, не грусти, видишь, я ем, ем! И ты была права, что настояла, это очень вкусно. Кто бы мог подумать, что Согдиаму так понравится готовить? Когда он появился здесь, он был похож на изголодавшегся пса!

Лейла взяла себя в руки и нежно улыбнулась.

— Он все рассказал о тех женщинах, которым ты даешь еду.

— А, да. Пришлось.

Ездра выпил маленькими глотками свою кружку молока.

— Это не важно, — заметил он.

— Как это не важно? — возмутилась Лейла. — Конечно, важно! Эти женщины в нужде. Кто еще здесь, в нижнем городе, мог бы помочь им, кроме вас, учителя Баруха и тебя?

Поверх своей кружки Ездра бросил взгляд на учителя Баруха. Старик тщательно вычищал дно миски куском лепешки, и только проглотив последний кусок, поднял насмешливые глаза.

— В следующий раз, — настаивала Лейла, — я принесу побольше, чтобы вам не экономить на собственной еде.

Учитель Барух засмеялся своим скрипучим кудахчущим смехом.

— Лейла, голубка моя, вовсе не Ездра помогает этим бедным женщинам. И уж тем более не я, который, как ты могла заметить, только собственным животом и живет. Написано в свитках законов, данных Моисею: «Когда забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, сироте и вдове!» Эти колосья с зерном, разве мы собираем их и приносим сюда? Лейла, если бы не ты, эти женщины, пришедшие к нам во двор, сегодня смотрели бы, как их дети кричат от голода. А мы, мудрецы Сиона, сидели бы с пустыми животами, удрученные и озлобленные дурными вестями и угрызениями совести!

Покраснев от смущения, Лейла проворно встала и начала убирать со стола. Когда она уже переступала порог кухни, Ездра заметил, словно только сейчас обратив на это внимание:

— Аксатрия сегодня с тобой не пришла?

— Она ждет меня на въезде в город Сузы.

— Почему? Она что, боится меня увидеть? — со смехом удивился Ездра.

— Ну что ты! Аксатрия только и мечтает повидаться с тобой.

Лейла заколебалась и добавила:

— Это я попросила ее отпустить меня сегодня одну.

— Почему?

Лейла опять заколебалась. Учитель Барух откинул голову на подушки и, казалось, задремал.

— Антиной вернулся, — проговорила она приглушенным голосом.

Выражение лица Ездры не изменилось. Он не ответил.

Может, не расслышал?

— Он вернулся, — повторила Лейла. — мы вчера виделись. Он сражался против греков Кира Младшего и получил кирасу героя Царя царей.

Лейла умолкла. Собственные слова показались ей неуместными и режущими слух. Она хотела сказать: «Я люблю его и хочу его в мужья. И он только этого и желает. Мне хорошо в его объятьях. И тебя я люблю от всего сердца, сердца твоей сестры». Но слова, слетавшие с ее губ, были холодны, боязливы и бесцветны.

И лицо Ездры оставалось каменным.

На секунду оба замерли, молчаливые и неподвижные.

— И чтобы сообщить мне это, ты запретила Аксатрии сопровождать тебя?

— Нет, — выдохнула Лейла, надеясь, что учитель Барух не проснется. — Вовсе не поэтому. Просто я хотела, чтобы мы поговорили, ты и я. Антиной не изменил своих намерений. Он совсем не изменился. ни в чем. И я тоже не изменилась… когда вновь увидела его.

Ездра вскочил, отошел и уселся на свой табурет, который служил ему для занятий.

— Ты любил Антиноя, Ездра. Мы…

— Замолчи! — оборвал ее Ездра. — Я был всего лишь ребенком, невежественным юнцом. Таким невежественным, каким только и можно быть в доме нашего дяди. Таким же невежественным, какими стали сыны Израилевы в изгнании. Теперь все изменилось.

— Ездра, я это знаю лучше, чем кто-либо, и горда тем, кто ты есть и кем становишься. Никогда я…

— Персидский воин вернулся в Сузы, — прервал ее Ездра. — Ну и что? Если для тебя это великая новость, сестра моя, то для меня — нет.

Лейла сцепила руки, чтобы скрыть их дрожь, но выдержала взгляд брата.

— Не будь таким непреклонным! Неужели ты и вправду забыл, как звал Антиноя своим братом? Ты забыл, что это он держал тебя за руку, когда ты оплакивал наших отца и мать? Ты забыл, как обнимал его, обнимая меня?

На губах Ездры появилась странная улыбка, глубокая и прекрасная. Но она отнюдь не смягчила его черты.

— Я ничего не забыл, Лейла. День изо дня я тружусь вместе с учителем Барухом, чтобы не забыть, кто мы есть, мы, народ, заключивший Завет с Предвечным. Я не забываю ничего, что достойно памяти. Я не забываю, что ты моя возлюбленная сестра. Что только с тобой в эту лачугу входят жизнь, красота и нежность. Я не забываю, что есть ты и я, и ничто, даже твой персидский воин, не может осквернить вечную любовь Лейлы и Ездры.

Учитель Барух больше не спал. Он неотрывно смотрел на Лейлу. Она встала и подошла к порогу, желая покинуть этот дом без единого слова. Но это оказалось выше ее сил. Чувствуя, как внутри все сжимается, она обернулась и проговорила:

— Ничто, исходящее от моего персидского воина, не может осквернить меня, Ездра. Это он вливает в меня и жизнь, и красоту, и нежность.

День гнева

Сара, супруга Мардохея, приглядывала за работницами. Она переходила от одного ткацкого станка к другому, проверяла работу каждой из них, правильность петель и чередование цветов, натяжение утка, фактуру нити, прочность узелков.

Но сегодня она с трудом заставляла себя сосредоточиться. Ее все время тянуло выйти во двор. Но двор был пуст, и только осеннее солнце выписывало длинные тени, иногда исчезавшие по воле пролетавшего облачка.

Сердитая гримаса пробегала по ее губам, будто созданным для того, чтобы вкушать радости бытия. Морщинка пролегала между бровями, придавая жесткость лицу, когда Сара возвращалась обратно в мастерскую.

Это была длинная и просторная галерея, образованная чередой открытых арок. Свет беспрепятственно проникал в нее, освещая все пространство вплоть до выбеленной известью стены, вдоль которой рядком сидели семь ткачих.

Вокруг станков громоздились катушки ниток, полные и пустые челноки, планки, которыми крепились нити, плошки, полные костяных и деревянных иголок. Бронзовые полоски разной длины, которые служили для определения размеров, были аккуратно разложены на низких козлах. В одном конце мастерской, за двумя большими педальными челночными станками, в полусотне аккуратно расставленных корзин хранились мотки шерсти всевозможных расцветок. В другом конце мастерской на деревянных стойках развешивались уже готовые ковры и плетенки.

Несколько работниц ходили взад и вперед, собирая в корзины шпульки. Сами ткачихи сидели под рамами ткацких станков. Верхняя часть рам была подвешена на бронзовых кольцах, вмурованных в стену на высоте человеческого роста. Низ станка опирался на небольшие подмостки, под которые женщины могли подсунуть ноги. Некоторые из них предпочитали сидеть на подушках, подогнув ноги под себя и опираясь ягодицами на икры, другие довольствовались кучей старой шерсти, которая и отделяла их ягодицы от пола из необожженного кирпича.

Руки двигались быстро и точно, скользя, отодвигая, подтягивая, обрезая. Грузы, похожие на маленькие колесики, были привязаны к висящим нитям. При каждом движении челнока они ударяли о животы, ляжки или груди. Их звяканье и щелканье планок доносились до самого двора, иногда такие громкие, что казалось, будто это жуют челюсти неутомимого сказочного животного.

Ни одна из работниц не поднимала лица и не отвлекалась от своего занятия. Они догадывались о приближении Сары так же безошибочно, как если бы у них были глаза на затылке. Тогда их руки начинали порхать среди нитей еще проворней и искусней.

Вот уже пятнадцать лет как Сара по совету своего мужа Мардохея открыла эту мастерскую. Сегодня она знала в ней каждую пылинку. По одному звуку челноков, планок или игл она могла определить, хорошо или плохо идет работа.

Хоть это было и хлопотно, но Сара сама очень тщательно проверяла, как продвигается дело. Каждый день она появлялась в разное время, то утром, то пополудни.

Мягкость ее внешности, уютная округлость форм и лица отражали одну из сторон ее характера. Она редко выходила из себя, только если одна и та же ошибка повторялась одними и теми же руками. Чаще всего ее пальцы приветливо касались то одного, то другого плеча или затылка. Или же ласково проводили по щеке, особенно если это были совсем молодые девушки, еще не привыкшие к мастерской и чувствующие себя неуютно; немного доброжелательности помогало им забыть о боли в пальцах и пояснице.

Она редко хвалила своих работниц. Но оттого и ценились ее похвалы, что были редки. Нет ничего хуже отличной работницы, впавшей в непомерную гордыню. Печальное недоразумение, вроде тех чудесных персиков с гор Загроса, которые в месяц элул появлялись в городе Сузы. Они были очень спелыми, но есть их следовало сразу же, потому что в них уже поселилась гниль.

На старых ткачих Сара никогда не сердилась. Конечно, они обладали опытом долгой работы, но еще в большей мере — отвратительным характером. По сути, исходило это не столько от головы, сколько от тела: там, где требуется гибкость, что может сравниться с молодостью?

Следовало выбирать девушек, которые умели не только учиться, но и повиноваться. А еще нужно было найти хотя бы нескольких, у которых черепушки были набиты не только вареной чечевицей. Но подчиняться должны были все.

Управлять мастерской с такой репутацией, не будучи властной, было невозможно. Несмотря на улыбчивость, язык Сары мог быть хлестким, а взгляд безжалостным. А те из поставщиков, продавцов шерсти или бесчисленных необходимых инструментов, которых округлости Сары, всегда изящно подчеркнутые, приводили в мечтательное расположение духа, быстро приходили в себя и оставались начеку, когда наступал момент подведения счетов.

Большая часть ковров и циновок, произведенных Сарой, украшали скамьи повозок, которые сооружал ее супруг. Но она могла предложить и массу других изделий: ковры и плетенки по моде Иудеи, Мидии или Парсумаша, Лидии или Сузианы. Отныне не было ни одной аристократической семьи в Сузах, Вавилоне или Экбатане, в чьем хозяйстве не имелось бы изделия мастерской Сары, жены Мардохея, дочери Реки.

После доброй вечерней трапезы, орошенной пальмовым пивом, Сара любила повторять, смеясь и прикрывая рот пухлыми пальчиками, что у нее есть хоть одна общая черта с Царем царей: ее мастерская тоже царила над всеми областями великой Персии. Да простит ей Предвечный это тщеславие!

Однако сегодня мысли ее витали далеко.

Лейла, ее племянница, до сих пор не вернулась из нижнего города.

Какой смысл выглядывать во двор, чтобы в этом удостовериться? Колеса повозки так стучат по мощеной дороге, что она бы их сразу услышала.

Заставив себя сосредоточиться на работе, она спросила высокую худую женщину, почтительно следовавшую в двух-трех шагах за ней:

— Эламсис, ты подсчитала плетенки, законченные сегодня утром?

— Да, хозяйка. Пять. Они висят, где положено, на стояках.

Эламсис указала в глубину мастерской. Сара направилась туда, сухо добавив:

— Ты проверила, они нужного размера?

Ответ Эламсис потонул в перестуке челноков и планок. Сара не потребовала ее повторить, а сама Эламсис знала, что это бесполезно. Когда ее хозяйка пребывала в подобном расположении духа, лучше всего было спокойно следовать за ней и как можно чаще поддакивать. Эламсис могла поклясться гневом Ахуры-Мазды, что все вытканное по длине и ширине идеально соответствовало требованиям, но Сара непременно проверит сама.

Что та и проделала со всею тщательностью, перед тем как со вздохом повесить плетенки обратно на стояки. Придраться было не к чему, они были безукоризненны.

Сара собиралась сказать Эламсис, что готовые циновки надо отнести на другой конец двора, в мастерскую Мардохея, когда раздался столь ожидаемый шум. Эламсис, прекрасно знавшая о причине нетерпения своей хозяйки, с облегчением объявила:

— А вот и твоя племянница Лейла!

* * *

— Это еще что за манера! — воскликнула Сара.

В тот момент, когда она протянула руку Лейле, чтобы помочь ей сойти с повозки, Аксатрия бесцеремонно оттолкнула ее.

— Ты не хочешь извиниться, девочка моя? — ворчливо добавила Сара.

Вопрос повис в воздухе. Аксатрия крупными шагами пересекла парадный двор, волоча за собой пустую корзину, и исчезла между колоннами галереи, которая вела в служебный двор, где размещались кухни и прислуга.

— Что с ней такое? — выдохнула обомлевшая Сара.

— О! Сегодня день гнева, — ответила Лейла, легко спрыгивая с повозки. — Все в гневе: Аксатрия, Ездра и даже Согдиам!

— В гневе? Но почему? Это из-за него?

Лейла не сдержала беглой улыбки. Он мог быть только Антиноем. Она не успела накинуть шаль на плечи, как тетя схватила ее за локоть.

— Идем, не стой здесь. Я велела принести отвар из роз и шалфея к себе в комнату.

На самом деле то, что Сара называла своей комнатой, представляло собой два просторных помещения, одно из которых действительно было комнатой, а другое, уставленное низкими столиками и сундуками, с множеством подушек на полу, служило залой для приемов. Окна ее выходили и во внутренний двор, и в окружавшие дом сады, так что открывавшийся вид был мирным и изысканным. Между кипарисами и эвкалиптами виднелись величественные стены и колонны Цитадели. Сара очень этим гордилась и любила принимать здесь своих подруг и жен важных клиентов.

— Ну, расскажи мне, расскажи мне все! Что он сказал? — зачастила она, удобно устраиваясь на подушках в предвкушении ее рассказа.

Лейла подумала, что вся эта веселость развеется очень быстро, но воздержалась от прямого ответа на нетерпеливые тетины вопросы.

— Ездра и учитель Барух получили дурные известия из Иерусалима, — сообщила она, словно именно об этом ее и спрашивали. — Мудрец Неемия умер, не завершив своей миссии. Даже если Храм и восстановлен, хотя Ездра в этом сомневается, он осквернен множеством неблаговидных деяний, а сам город вновь живет без закона и защиты для евреев.

Сара, разливавшая отвар в серебряные кружки, на мгновение застыла. От удивления на лбу ее прорезались морщинки.

— Да, я знаю. Мардохей рассказывал мне несколько дней назад. Это и впрямь очень печально, — признала она, ставя горшок с отваром. — Но послушай…

— Ездра почернел от гнева. Он считает, что нас, евреев в изгнании, обманули. И что мы слишком легко поддались на обман, тогда как законы Яхве не соблюдаются и сыны Израилевы в опасности.

— Ездра все время черен от гнева и во всем винит нас, — раздраженно вздохнула Сара.

— Нет, тетя. Он просто думает, что мы не уделяем достаточно внимания тому, что происходит в Иерусалиме…

Сара прервала ее, замахав руками, будто разгоняя докучливый дым.

— Лейла! Лейла, дитя мое! Оставь эти заботы Ездре и Мардохею. К нам, женщинам, они отношения не имеют. Я хочу только знать, что он сказал о твоей свадьбе с Антиноем.

Избегая ее взгляда, Лейла следила за полетом ласточки, которая выписывала круги над садом. Теперь и Сара разгневается?

С того момента, как она покинула нижний город, она опасалась этой минуты. Она заранее знала каждое слово, которое ей предстоит услышать. Жалобы и упреки, повторенные столько раз и без всякого результата. Если Ездра и бывал несправедлив по отношению к дяде и тете, то и они платили ему тем же, упорно не желая даже задуматься о причинах его поступков. Они могли бы по крайней мере уважать его выбор и оценить его мужество!

Если бы они постарались хоть немного понять его, вместо того чтобы упрямо осыпать его упреками! Да, действительно, сегодняшний день был днем гнева.

Лейла постаралась успокоиться, отхлебнув глоток обжигающего отвара. Этот напиток, который обожала тетя, одновременно терпкий и приторный, так напоминал ее саму, что, казалось, был создан именно для нее.

Сара наклонилась к ней и, сморщившись от любопытства, прошептала:

— Я знаю, что ты была с Антиноем этой ночью. Я слышала, как ты вернулась.

Она хихикнула и добавила:

— Не то чтобы мне не достало желания сразу же прийти и расспросить тебя обо всем. Но Мардохей решил провести эту ночь у меня. И такое бывает!

* * *

Вопросы так и сыпались, но Лейла отвечала как можно лаконичнее. Да, Антиной любит ее по-прежнему и с той же страстью. Да, он стал героем Царя царей. Да, он хочет ее в супруги. Да, да…

— А Ездра?

Лейла прикусила губу. Тетя смотрела на нее огромными блестевшими от нетерпения глазами. Лейла улыбнулась.

— Ездра как Антиной, — ответила она. — Он тоже не изменился.

— Не изменился? Что ты хочешь сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать, тетя.

С лица Сары мгновенно исчезли мягкость и ласка.

— Он не желает твоего брака, так?

— Он погружен в учение, и больше ничего его не интересует, — терпеливо пояснила Лейла.

— Я одно знаю: он сумасшедший, и станет причиной твоего несчастья.

Голос Сары стал таким жестким, будто она обнаружила изъян в ковре.

Лейла едва не встала и не вышла из комнаты. Ей хотелось громко и четко сказать, что она больше не ребенок, что все это касается ее одной и что она просит оставить ее в покое. Но это означало скрывать правду от себя самой. Хотела она того или нет, но свадьба с Антиноем касалась их всех.

Она сделала над собой усилие и спокойно ответила:

— Нет, я не говорила с ним о замужестве. Это было бессмысленно.

— Бессмысленно? Бессмысленно говорить о твоем замужестве? Да что ты такое выдумываешь?

— Нам не следует торопиться, тетя Сара. Дайте Ездре время подумать. Он знает, что Антиной вернулся.

— Подумать! — воскликнула Сара. — Известно, как он подумает.

Лейла молчала.

— А ты? — вновь подступила Сара, нахмурив брови. — Ты-то хочешь этого брака, ведь так? Вы любите друг друга! Вы поклялись друг другу…

— В чем мы поклялись, это наше дело, тетя!

Против воли голос ее прозвучал резко, и она так же резко поставила кружку на поднос.

Глухой жалобный стон вырвался из дрожащей груди Сары. Она отвернулась к саду и заплакала беззвучно и почти без слез. Жестокая судорога сжала ее горло и заставила задрожать губы.

— Тетя Сара!

— Ты больше не хочешь выходить замуж?

— Я этого не говорила.

Тетя некоторое время рассматривала ее в изумлении, потом покачала головой.

— Я не понимаю вас! Твоего брата я уже давно не понимаю. Но сегодня и ты…

— Ездра делает то, что считает правильным, — повторила Лейла, вспомнив, что этими же словами пыталась успокоить Антиноя.

— Да ну? А что это значит — правильно? Делать: все, чтобы как можно больше огорчить своих дядю и тетю?

— Тетя Сара! Ездра давно уже не ребенок. И дядя Мардохей, и ты, вы оба прекрасно знаете, что Ездра делает в нижнем городе и почему. Вы должны бы гордиться им и признать его величие.

— Величие! — взвизгнула Сара. — В нижнем городе? Да он просто хочет навлечь на нас позор! Своим учением он мог бы прекрасно заниматься и здесь. Даже вместе со своим старым мудрецом, явившимся неизвестно откуда, словно нищий. Нет человека добрее Мардохея. Даже теперь, когда прошло столько времени, он принял бы Ездру с распростертыми объятьями. Так ведь нет!

— Тетя Сара, есть законы для иудеев, — пылко воскликнула Лейла, вставая с подушек. — Законы для нас всех. Для каждой секунды нашей жизни, и исходят они от Бога Небесного. Изгнание заставило нас забыть их. Они записаны на свитке Моисея, том самом, который передавался в нашей семье от отца к сыну, из поколения в поколение. Сегодня свиток Закона принадлежит Ездре. Он хочет изучить его. И не только изучить: он хочет следовать наставлению. Разве это не его право? И даже, может быть, долг? Разве он не достоин за это восхищения, как нас учат восхищаться Старейшинами, Патриархами и Пророками?

— Какая скромность! Ездра равен Старейшинам, Патриархам и Пророкам. И всего-то!

Какое-то мгновение они мерили друг друга взглядами. В конце концов Сара пожала плечами и разочарованно заметила:

— Ты все чаще говоришь совсем как он.

— Я не говорю как он. Но я понимаю его.

— Тебе очень повезло.

Сара провела пальцами по лбу и глазам, словно хотела извлечь из них какую-то картинку.

— Вот здесь, в этом самом доме, в этом саду вы ссорились и обожали друг друга, — вздохнула она. — То брат мой Ездра, то брат мой Антиной! Я так и слышу вас.

— Ездра уже не тот Ездра, тетя Сара, — твердо возразила Лейла.

— О! Это я заметила! Да и ты уже другая.

Голос Сары сорвался, шея и подбородок снова затряслись, и она добавила с рыданием:

— Антиной стал командиром колесниц! Он сражается рядом с великим Трибазом. Он может заходить в Ападану, когда ему вздумается, и даже получить приглашение на трапезу Царя царей…

Лейла прекрасно догадывалась, что чувствует ее тетя. Сара всегда любила Антиноя как собственного сына. Но она также любила и высокое происхождение его семьи, блеск его имени и положения. Ей нравилось, что она сможет с гордостью сказать своим клиенткам, что Антиной, сын Артобазанеза, покойного сатрапа Маргианы, отныне супруг ее племянницы и наследник Мардохея.

Лейла отошла от столика и подушек. Тетя тут же вскочила и бросилась к ней.

— Лейла! Прости меня, дорогая. Я знаю, как тебе сейчас трудно. Ты любишь Ездру и… мы все его любим.

Лейла позволила тете взять ее за руки. Та вздохнула и мужественно выдавила из себя улыбку.

— В конце концов, может, ты и права? Ты всегда умела с ним управляться. Может, и не стоит говорить с ним сейчас об Антиное? Его настроение так переменчиво. Через несколько дней…

Надежда прозвучала фальшиво. Лейла в замешательстве отвернулась, но тетя с посерьезневшим лицом задержала ее и проговорила низким и твердым голосом:

— Лучше ничего не говорить и твоему дяде, дорогая, пока Ездра не решит. Мардохей мечтает, чтобы ты была счастлива. Он так давно ждал этого момента, и этот брак так важен для него! Да и для нас всех. Ты понимаешь?

Друзья царицы

Ей никак не удавалось заснуть.

Она слышала то голос Антиноя: «Отныне мы навсегда вместе. Без твоей любви я стану так слаб, что любой греческий ребенок сможет одолеть меня».

То голос Ездры, который говорил: «Не оскверняй стен этой комнаты его именем».

То голос тети Сары: «Этот брак так важен для всех нас!»

Яростным движением Лейла отбросила сбившееся в ногах одеяло. Ее разбудил дурной сон, и теперь она тщетно пыталась заснуть. Темнота комнаты и воздух, такой душный, будто здесь жгли кедровые палочки, давили на нее.

На ощупь она нашла свою шаль, накинула ее поверх ночной туники, бесшумно открыла створку и босиком вышла на узкую террасу, обнесенную зубчатой стеной, нависавшей над внутренним двором вдоль женских спален.

Она сделала глубокий вздох, чувствуя, как наконец-то проходит спазм в горле.

Тяжелое тусклое небо затягивали тучи, ни звезд, ни луны не было видно. Порывами дул западный ветер, налетавший из пустыни. Скоро он утихнет. Его прогонит зархмат, несущий осенние дожди и зимнюю стужу.

Как и каждую ночь, диадема Ападаны сияла над уснувшим городом. Мысли Лейлы невольно обратились к Антиною.

Глаза ее попытались найти башню, приют их любви. Башню было не рассмотреть в темноте, но Лейла все равно видела ее, точно так же, как чувствовала на своей коже дыхание Антиноя и дрожь его ласки.

Она положила ладони на стену, словно ища поддержки, которую хотела бы обрести на крепкой груди и плечах своего любовника. Ибо именно этим и был для нее Антиной: не только жаром желания, но миром и покоем, которого больше никто не мог ей дать. И уж точно не Ездра.

Безжалостные укоры, разбудившие ее, вернулись вновь. Тетя Сара была права. Ей не хватило смелости перед лицом Ездры. При первых же признаках гнева, направленного против Антиноя, она умолкла. Она не сдержала своего обещания.

Что скажет она своему любовнику, когда они увидятся? «Подожди. Подожди еще!»

А он ответит ей: «Я так давно жду».

Спит ли он сейчас или тоже стоит где-то и мучительные мысли не дают ему покоя? А может, он стоит на той самой башне и пытается разглядеть ее сквозь ночь?

От этой детской мысли она улыбнулась.

— Лейла…

Шепот заставил ее вздрогнуть. Она обернулась, ее сердце забилось сильнее.

Ее окружала только чернота ночи.

— Это я, Лейла. Это я, не пугайся.

Она узнала голос Аксатрии, и из тьмы рядом с ней выступил силуэт.

— Аксатрия! Что ты здесь делаешь?

— Я не хотела тебя пугать.

— Почему ты не спишь?

Аксатрия тихонько ласково засмеялась и поймала ее руку.

— Потому же, почему и ты, — проговорила она.

Она подняла руку с зажатой в ней ладонью Лейлы и прижала к своей щеке. Лейла почувствовала влагу слез.

— Ты плачешь?

— Я поняла, что была глупа и должна попросить у тебя прощения.

— Что я должна тебе простить?

— Мою глупость. Мое дурное настроение. То, что я все утро придиралась к тебе. Я подумала, что ты тоже не спишь и я должна зайти к тебе в комнату, но…

Лейла обняла служанку и прижала к себе.

— Я прощаю тебя, Аксатрия. Конечно же я прощаю тебя.

Аксатрия мягко отстранила ее, вздохнула и вытерла щеки полой своей туники.

— Мне страшно.

— Страшно? Почему?

— Если ты поссоришься с Ездрой, что со мной станет?

— Аксатрия…

— Лейла, Антиной вернулся, чтобы жениться на тебе. Вот почему ты поссоришься с Ездрой.

Лейла смотрела в ночь, не говоря ни слова.

— Ездра никогда не согласится, чтобы ты стала супругой Антиноя. А если ты это сделаешь, он никогда не захочет тебя видеть. Ты больше не будешь его сестрой.

— Почему ты в этом так уверена? Это он тебе сказал?

— Ему незачем говорить. Ты прекрасно знаешь, что так и будет.

Далеко, в Царском городе, залаяли собаки. Звук трубы или флейты донесся из тьмы, и ветер унес его эхо. В некоторых домах ночь означала пир…

Аксатрия вздохнула:

— Ездра без тебя не может. И все равно он предпочтет никогда тебя больше не видеть, чем делить тебя с Антиноем.

Она говорила правду, Лейла знала это. Аксатрия совершенно точно обозначила угрозу, которая над ними нависла.

— Антиной тоже не может без меня, — возразила она еле слышно. — Он уверяет, что я оберегаю его в бою.

Аксатрия кивнула головой, соглашаясь.

— Я верю ему. Да.

Аксатрия с такой силой сжала руку Лейлы, что ей стало больно. Они стояли так близко друг к другу, плечо к плечу, что Лейла чувствовала сотрясавшие Аксатрию рыдания, которые та не могла подавить.

— Ты должна выбрать Антиноя. Ты слишком красива и горда, чтобы оставаться в тени своего брата. Но если Ездра не захочет больше видеть тебя, он не захочет видеть и меня.

Лейла напряглась, стараясь не поддаваться исходящему от Аксатрии наплыву чувств.

— Еще ничего не решено.

— Я потеряю и то немногое, что он мне дает. Я потеряю все. Но кто может винить Ездру? — продолжала Аксатрия, не слушая, — он делает то, что считает правильным. Он думает только о том, чтобы поступать правильно. Он учится, чтобы знать, что правильно, он слушает учителя Баруха, и все, что он делает и говорит, проникнуто духом праведности. Когда он ревнует к Антиною, он думает, что это праведно. Согласно тем законам, которые он изучает, перс не должен жениться на дочери земли Иудейской.

— Еще ничего не решено, — повторила Лейла более твердо. — Доверимся Предвечному.

— Ты-то можешь! Это твой Бог. А я? Должна ли я принести дары Ахуре-Мазде, Анахите и Митре, хотя я люблю каждое слово, которое слетает с губ Ездры, когда он говорит о Боге Небесном? Но я не еврейка. У меня нет ни бога, ни страны. Служанка из Загроса, которая любит своего хозяина, — вот что я такое. Даже если хозяин едва замечает ее, как со смехом говорит твоя тетя…

— Аксатрия!

Лейла заставила ее замолчать, сжав ей лицо ладонями.

— Аксатрия, еще ничего не сказано и не сделано. Подожди и ты тоже.

* * *

Солнце уже высоко поднялось, когда дверь дома Мардохея задрожала под тяжелыми ударами. Прибежали двое ворчащих слуг, готовые поставить на место слишком нетерпеливого клиента, но едва успели они поднять брус, запирающий створки, как ворота широко распахнулись от толчка и во двор ворвалась дюжина солдат.

Они были в войлочных шлемах с алым плюмажем и нагрудных кожаных кирасах, в поясах с перевязью, украшенной черными кисточками, на которых висели кинжалы с прямыми клинками. В руках они держали метательные копья. Из мастерской раздался вопль ужаса Сары.

Ткачихи побросали работу и сгрудились за спиной хозяйки. Солдаты образовали двойную шеренгу. В ворота с грохотом въехала колесница и остановилась в середине двора между рядами солдат.

Дядя Мардохей, привлеченный шумом, прибежал из своей мастерской с другого конца двора, невольно восхищаясь элегантной упряжью, приподнятым корпусом повозки, ее позолоченной извилистой обводкой и внутренней обивкой из ткани с геометрическим сине-желтым узором. Оси колес были сделаны в форме листьев, а ступицы окованы серебром. Очень дорогое изделие, и точно не из его мастерской. У клиента странные манеры, но, по всей видимости, и достаточно власти, чтобы себе их позволить. Мардохей выступил вперед, чтобы приветствовать гостя, но застыл, не успев поклониться.

Золотую скульптуру, украшавшую передок колесницы, трудно было не узнать: голова крылатого человека на солнечном колесе, с крылатыми львами по бокам.

Эмблема Царя царей!

О, Боже Небесный!

Человек, стоящий позади возничего, заметив изумление Мардохея, сделал жест рукой. Два солдата расступились и пропустили его.

— Подойди.

Голос был сухим и скрипучим, а тело округлым. На плечи спадал заплетенный в косички умащенный парик. У человека были гладкие щеки евнуха и странно увядшее лицо с маленьким ртом, окруженным, как и глаза, глубокими морщинами. Даже его туника из роскошной ткани цвета охры была вся в складках.

Мардохей заколебался. Сара шла к нему с лицом белее простыни. Работницы забились вглубь мастерской, цепляясь друг за друга.

Евнух нетерпеливо буркнул и снова сделал жест рукой. Мардохей собрал остатки собственного достоинства и вложил их в несколько шагов, которые приблизили его к колеснице. Когда он остановился, глаза евнуха ощупали его с ног до головы, будто рассматривали странное животное.

— Ты еврей Мардохей, сын Аварии, сына Хелкии, Мардохей — мастер-колесничий?

На самом деле это было скорее утверждение, чем вопрос.

Обычно высокий рост Мардохея, его узкое угловатое лицо, быстрый взгляд из-под угольно-черных бровей внушали уважение. В любой ситуации он чувствовал себя уверенно, но в этот момент голос его неприятно дрогнул от страха:

— Да, я Мардохей, сын Азарии.

Должен ли он поклониться? Или добавить «могущественный господин»?

Солдаты, окружавшие колесницу, не шевельнулись, возничий застыл как изваяние. Краем глаза Мардохей заметил других солдат, охранявших вход в дом, и повозку со скамьями, в которую были впряжены два мула. Евнух изобразил улыбку, которая превратила его лицо в подернутую рябью лужу.

— Мое имя Коапаникес. Я третий стольник покоев Великой Царицы, матери Царя царей, первого властителя мира. Я пришел за Лейлой, дочерью Серайи.

За спиной Мардохея вскрикнула Сара. Из мастерской донеслись удивленные возгласы. Мардохей, задохнувшись, открыл рот.

Евнух, казалось, был доволен произведенным впечатлением. Его рука, бледная и гладкая, как лицо, подняла жезл из египетского эбена с наконечниками из слоновой кости и коралла.

— Таково желание царицы. Повинуйтесь.

Мардохей никак не мог взять в толк, что ему говорили, Он ошеломленно повторил:

— Царица пожелала видеть Лейлу?

— Ты что, глухой? Моя царица Парисатис приказала. Твоя племянница Лейла должна последовать за мной, или я уведу ее силой.

С его губ слетел легкий смешок:

— И не стой с таким видом. Царица оказывает тебе великую честь, продавец колесниц. Давай, давай! Поторопись. Вас ждут, а в покоях царицы долго ждать не привыкли.

* * *

Лейле потребовалось все то время, что повозка катилась через город, чтобы собраться с мыслями.

Аксатрия и тетя Сара ворвались к ней с широко раскрытыми от изумления глазами, чтобы предупредить о невероятном событии.

— Но зачем? — спросила Лейла. — Что она от меня хочет?

Горделивый огонек вспыхнул в глазах Сары, сменив страх, который отражался в них минутой раньше.

— Она наверняка прослышала о твоей красоте, — предположила она. — Может, она хочет взять тебя в услужение?

Предположение показалось Лейле таким нелепым, что просто ошеломило ее.

Дом охватило смятение. Аксатрия заметалась, помогая Лейле переодеться. Сара оттолкнула ее: ничто не подходило, ничто не было достаточно хорошо, и у них даже не хватит времени, чтобы сделать подобающую прическу!

— Это, должно быть, из-за Антиноя, — наконец сказала Лейла.

Аксатрия и Сара переглянулись. Гордость и возбуждение исчезли с их лиц. Аксатрия пожала плечами с неопределенной гримасой и, кивнув на большой двор, где еще перекатывалось эхо приказов царского евнуха, проворчала:

— Возможно, но уж он-то тебе точно ничего не скажет.

И действительно, третий стольник весьма невежливо отказался от вина, предложенного ему Мардохеем, чтобы скрасить ожидание, и бушевал и грозился до тех пор, пока не вышла Лейла.

Увидев Лейлу, он замолчал и, сузив глаза, стал рассматривать ее с тем же высокомерием, которое уже пришлось выдержать Мардохею. Наконец довольная улыбка сморщила его дряблое лицо. Улыбка, которая никого не успокоила.

Усаживаясь на скамейку колесницы, Лейла увидела: глаза на смертельно бледном лице дяди Мардохея умоляют ее быть осторожной. Сара подняла дрожащую руку. Слезы уже текли по ее подбородку. Аксатрия, служанки и ткачихи, сбившиеся в кучу у ворот, смотрели на нее так, словно больше не надеялись ее увидеть.

Третий стольник дал сигнал к отъезду. Колесница тронулась, Лейла прикрыла глаза, стараясь собраться с духом и не думать о том, что ее ждет.

* * *

Их кортеж привлекал внимание всех прохожих. Два солдата бежали перед колесницей стольника, за которой ехала повозка, окруженная остальными солдатами. В ней на скамье сидела Лейла.

Они выехали на царскую дорогу, такую широкую, что на ней могли бы выстроиться в ряд двадцать упряжек. Дорога пересекала Сузы, начинаясь от южных укреплений, проходила сквозь стену царского города через ворота, по бокам которых возвышались две высоченные башни, и заканчивалась у самого подножья Цитадели. Прямая, как стрела, усаженная деревьями и розовыми кустами, она была так ровно вымощена розовым и белым мрамором, что напоминала ткань, и право пользоваться ею имели только царские колесницы и солдаты во время процессий, праздников и перемещений Царя царей.

Когда они подъехали к башням, покрытым синей глазурью и украшенным сотнями крылатых львов, раздался низкий рев трубы. Не снижая скорости, кортеж въехал в огромные ворота со створками, украшенными бронзовыми скульптурами, перед которыми выстроилась стража.

Серый свет разрезал тучи, только когда они проехали ворота. Солдаты, бежавшие по бокам колесниц, остановились, и их сменили четыре всадника в длинных туниках, которые заняли место рядом с упряжкой третьего стольника.

Царская дорога вела дальше, такая же прямая. Теперь с обеих сторон ее окружали стены, выкрашенные охрой и увенчанные квадратными зубчатыми башнями. Здесь не было ни прохожих, ни каких-либо признаков обычной жизни. Лейла очень быстро потеряла ориентацию, потому что стены были так высоки, что скрывали даже скалы Цитадели.

Кортеж круто свернул направо. Покинув основную дорогу, он углубился в более узкую улицу с менее высокими стенами. Гигантские лестницы и стены Цитадели возносились перед ними, всего на расстоянии полустадия, куда ближе, чем она когда-либо видела.

Она запахнула шаль на груди, чувствуя, как у нее сжимается горло. Изумление и любопытство сменились страхом. Они проехали еще одни ворота, арки и дворы и оказались в огромном саду. Лейла различила фестоны керамических фризов и сонмы статуй, украшавших ведущие в Цитадель лестницы.

К ее удивлению, их кортеж направился направо, удаляясь от стен. Они въехали в рощу сосен, пальм и кедров. Между деревьями показался восточный берег Каруна. Колеса повозок и копыта коней снова застучали по камням мостовой. Перед ними возвышался огромный дворец, построенный на террасе над рекой. Крепостная кирпичная стена, выкрашенная в белый цвет, спускалась до восточного берега реки и была глухой с единственным входом через алые ворота, которые распахнулись при приближении кортежа ровно на то время, какое потребовалось, чтобы пересечь порог дворца, и вновь сомкнулись с глухим стуком.

Всадники и колесницы остановились в длинном дворе, по сторонам которого располагались конюшни и водоемы. За портиком, забранным решеткой, Лейла угадывала целую анфиладу дворов поменьше, арок, колоннад и патио. Приблизились слуги, все в полосатых зелено-пурпурных туниках, гладкие щеки и коротко подстриженные волосы которых выдавали евнухов.

Третий стольник слез со своей колесницы и, не глядя на Лейлу, приказал:

— Отведите ее в зал чистоты. Пусть будет готова после трапезы царицы.

* * *

Лейла не могла заставить себя забыть слухи, которые ходили о царице Парисатис. Эти слухи передавались шепотом, и даже слетающие с губ слова наводили страх. Окруженная толпой слуг, придворных дам и евнухов, царица распоряжалась их жизнью и смертью по собственному усмотрению. Одни были обязаны проверять ее мази и благовония, другие пробовали блюда и напитки. Царица боялась отравителей, хотя сама прибегала к смертельным травам с большим умением и коварством. Случалось, что она приказывала отрезать язык евнуху, который допустил к ее столу не вполне совершенное блюдо, или руку служанке, не заметившей, что в мази были комочки.

Уверяли, что у Парисатис было только две истинные привязанности: ее сыновья и ее могущество царицы, матери Царя царей. Шептались, что ее удовольствия были столь же изысканны, сколь жестоки, ее капризы бесконечны, желания безжалостны и неутолимы. Вельможи Ападаны покрывались холодным потом ужаса, получая приглашение разделить ее трапезу. Две жены ее старшего сына, Артаксеркса Нового, умерли, потому что воспротивились ее воле. Лейла слышала, как даже Антиной удивлялся тому, что самые могущественные военачальники выказывали больше страха перед ненавистью царицы-матери, чем перед ордами греков.

И вот Парисатис послала за ней в дом Мардохея! За ней, еврейкой, живущей в Сузах, жалким насекомым в глазах царицы-матери.

Но насекомое, которое Антиной, сын Артобазанеза, покойного сатрапа Маргианы, желал взять себе в супруги…

Чего хотела Парисатис? Только ли удовлетворить свое любопытство?

Голос евнуха прервал размышления Лейлы. Слуга протянул ей корзину, наполненную тонкими браслетами и ожерельями.

— Возьми эти украшения и надень их. Скоро тебя отведут к нашей царице.

Прежде чем повиноваться, Лейла бросила взгляд в широкое окно. Низкое небо с пухлыми тучами сливалось на горизонте с долинами и холмами, лежащими к западу от Каруна. Трудно было сказать, давно ли занялся день. Лейле казалось, что во дворце она уже очень долго, но, возможно, сказывалось ожидание и бесконечная процедура одевания, которой ее подвергли.

Как напрасно было беспокойство тети Сары и Аксатрии по поводу ее наряда и прически, когда ее увозили из дома! Не говоря лишних слов, без стеснения, но и без вольностей, служанки и молодые евнухи отвели ее в маленькую залу и сняли все одежды так быстро, что она не успела и возразить.

Служанки погрузили ее, обнаженную, в узкий бассейн, куда евнухи вылили горячее и ароматное содержимое двух больших глиняных кувшинов. К ее стыду, мыли ее так тщательно, словно она воняла, как нищая девчонка из нижнего города. Обсушив ее в смежной комнате, где в жаровнях горели листья лавра и эвкалипта, ее умастили густым золотистым жирным кремом, после чего ей пришлось ждать, пока впитается мазь.

Оскорбленная тем, что ее так бесцеремонно выставили напоказ, трогали и натирали, Лейла тем не менее заметила, что и служанки, и евнухи выполняли свою работу с холодностью, лишенной всякой двусмысленности.

Ей даже ни разу не удалось встретиться с ними взглядом. Выражение их лиц оставалось отстраненным и безразличным. Они делали свое дело, прибегая лишь к самым необходимым словам. Казалось, они ни о чем не думают и ничего не видят. Для них Лейла была не человеком, а заданием, которое следовало исполнить.

Вначале испуганная и смущенная, Лейла дала волю гневу, когда ей принесли тунику из белого льна, такую тонкую, что она казалась прозрачной. Скроенная на необычный манер, туника открывала правую грудь, обнажала спину до ямочек на пояснице и доходила только до середины бедер. С пылающими от стыда щеками она потребовала платье, в котором приехала, но ее гнев вызвал лишь легкие улыбки на лицах служанок.

— Ни одна женщина не появляется перед царицей в собственных одеждах, если только она не супруга вельможи Ападаны. Таков закон. Наша царица Парисатис приказала, чтобы ты надела эту тунику, и ты должна повиноваться. Не бойся, ты получишь свое платье и свои украшения, когда тебе будет позволено вернуться домой.

Ей дали шаль, чтобы она могла прикрыть то, что не скрывала туника, и вновь заставили ждать так долго, что она успела представить себе, как она предстанет перед глазами Парисатис в таком постыдном виде.

Евнух поторопил ее надеть на запястья браслеты из серебра и слоновый кости, напутствуя последними советами:

— Не поднимай глаз на царицу, пока не упадешь ниц. И говори только чтобы ответить на заданный тебе вопрос.

* * *

Служанки ввели ее в маленький квадратный двор, похожий на колодец. Евнухи в форме дворцовой стражи охраняли коридоры, ведущие внутрь дворца. Четверо из них окружили Лейлу, и все вместе они углубились в необъятный лабиринт дворцовых переходов.

У Лейлы появилось странное ощущение, что темный коридор, по которому ее вели, заворачивался кругом. Внезапно ее ослепил дневной свет, и, сделав еще несколько шагов, она оказалась на пороге причудливого зала. Тонкие колонны из кедра, отделанные медью, поддерживали высокий потолок. К их капителям были привязаны разноцветные шнуры, на которых крепились огромные прозрачные занавеси, перегораживающие зал из конца в конец двенадцатью параллельными рядами.

Хотя каждая занавесь была необычайно тонка и слегка подкрашена в алый и синий цвета, их наслоение не позволяло определить глубину помещения. Неровное дыхание ветерка мягко шевелило их, и дневной свет переливался всеми цветами радуги, играя в их трепещущих складках, как в мехе зверька.

Лейла услышала шум голосов, несколько высоких нот, извлеченных из арфы. Раздался хлопок. Евнухи расступились перед ней. Один из них отобрал шаль, в которую она завернулась, и знаком велел ей приблизиться к занавесям.

Сложив руки на полуобнаженной груди, Лейла остановилась перед тонким занавесом, не зная, что делать дальше. Кончиком меча стражник приподнял ткань и сделал ей знак двигаться вперед.

Сквозь остальные занавеси ей пришлось пробираться самой, погружаясь в колебание тканей, которые касались ее, ослепляя игрой складок, и запутали до такой степени, что в скором времени она уже не понимала, в каком направлении движется.

Вновь прозвучал хлопок. Она застыла, словно пойманная на месте преступления, и в этот момент прозвучал властный голос:

— Имя той, которая приблизилась?

Ошеломленная Лейла прошептала свое имя. Ответ прозвучал едва слышно, и голос прогремел вновь.

— Лейла, — повторила она так громко, как могла. — Лейла, дочь Серайи.

— Приблизься на два занавеса.

Она повиновалась, подняв глаза, чтобы определить путь по балкам потолка. Слои тканей, отделявших ее от остальной части зала, стали прозрачнее. Она смутно рассмотрела очертания колоннад, выходящих в сад.

— Зачем ты пришла сюда, девица Лейла?

Она не смогла ответить. Липкий глухой страх поднимался по спине. Пальцы ее дрожали. Она с усилием закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки и справиться с волнением. Она не сомневалась в том, что вся эта сложная церемония была задумана только для того, чтобы подавить ее волю, чтобы превратить ее воображение в ее же врага. Показать ее слабость. Занавеси были просто занавесями! Вовсе не чудовищами и не дикими зверями! Лейла выпрямилась и заявила:

— Я пришла предстать перед царицей.

— Подойди.

С бьющимся сердцем Лейла приподняла занавес. Оставалось всего два. Она различила возвышение между колоннами, на котором вырисовывались несколько силуэтов, а в центре стояло длинное ложе под балдахином.

Звуки арфы стали ясными и чистыми. Краем глаза Лейла заметила арфистку у подножия одной из колонн. Стражники в кирасах стояли по внешнему периметру помещения. Серый свет дня отражался от металлических пластин на их торсах.

Женский голос, отличный от первого, приказал:

— Подойди, девица, подойди.

Лейла поняла, что это заговорила царица.

С прервавшимся дыханием она подняла две оставшиеся занавеси и, все еще пытаясь прикрыть грудь свободной рукой, сделала несколько шагов по мраморному полу. Свежий воздух из сада заставил ее вздрогнуть. Вспомнив наставления евнуха, она низко склонилась на одно колено, потом протянула перед собой правую руку ладонью вверх и, выпрямляясь, поднесла ее к своим губам.

С ложа донесся мрачный смех.

— Хорошо, хорошо! Подойди.

Парисатис, опираясь на подушки, полулежала на ложе, покрытом шелковым ало-зеленым ковром. Она была удивительно маленького роста. Ее тело почти скрывалось под накидкой, расшитой золотом и драгоценными камнями. Серебряная повязка поддерживала ее волосы с вплетенными в них шелковыми лентами. Лицо напоминало преждевременно постаревшего ребенка. Светлая и тонкая кожа, словно тщательно отполированная глина, была испещрена глубокими морщинами на лбу, шее и щеках. Губы ее улыбались, но большие неподвижные глаза слюдяной голубизны были лишены всякого выражения.

Показалась рука молочной белизны с позвякивающими браслетами. Усыпанные кольцами пальцы нетерпеливо задвигались.

— Ближе! Подойди сюда, чтоб я могла рассмотреть тебя при свете.

Лейла повиновалась. Две едва достигшие зрелости служанки стояли на коленях у ложа и безмятежно разглядывали ее. Сбоку на широком табурете сидел третий стольник, улыбавшийся той же улыбкой, которая появилась на его лице, когда он увидел Лейлу в доме дяди Мардохея. Позади него на возвышении другие служанки и несколько евнухов, все очень юные, терпеливо выжидали, стоя на коленях. Один из подростков держал в руках кедровые дощечки, щелканье которых отмечало продвижение Лейлы сквозь занавеси.

— Ну же, покажись! — воскликнула Парисатис.

Лейла заколебалась. Она не могла подойти еще ближе к ложу царицы, чего ж еще та хотела?

— Пусть повернется, — велел третий стольник.

Две юные служанки соскользнули с ложа и, ухватив Лейлу за запястья, закружили ее, словно волчок.

* * *

Теперь Лейла поняла, почему ее заставили надеть тунику, наполовину обнажавшую ее тело. Служанки продолжали крутить ее. Она закрыла глаза. Стыд и гнев кружили голову не меньше, чем это вынужденное вращение. Даже не видя устремленных на нее взглядов царицы и стольника, она чувствовала, как их любопытство сдирало кожу с каждой частицы ее тела.

— Ну, Коапаникес, что ты об этом думаешь?

— Она красива, моя царица. Красивая девушка, это видно с первого взгляда.

Парисатис кивнула, соглашаясь. Они смотрели, как она кружилась все быстрее, так, что короткая туника взлетала над бедрами. Потом, щелкнув пальцами, царица велела служанкам отпустить руки Лейлы, которой пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить равновесие. Приподняв веки и собрав все свое мужество, она взглянула на царицу.

Тонкая сеточка морщин вокруг глаз Парисатис собралась в складки. Синие глаза, холодные и спокойные, непроницаемые, как зрачки подстерегающей добычу змеи, сузились.

— Красива, но полна гордыни, и это видно, — заметила она, не поднимая голоса.

— Следует признать, что у Антиноя недурной вкус, — продолжал веселиться стольник. — Говорят, что еврейки стыдливы в любви, но весьма умелы.

— Замолчи, стольник! — прорычала Парисатис. — Побереги свой язык для моего вина!

Коапаникес перестал улыбаться. Складки его лица застыли. Звуки лиры угрожающе зазвенели в полной тишине, пока Парисатис изучала Лейлу.

Внезапно царица отбросила накидку, которой была укрыта, и вытянула руки. Юные служанки поспешили поддержать ее, пока она спускалась с ложа.

Стоя, Парисатис была не выше девочек, которые ей прислуживали. Меж полами накидки виднелась тончайшая туника, не скрывавшая тела, оказавшегося более молодым и упругим, чем Лейла могла вообразить, и тем страннее выглядели следы возраста на ее лице. Парисатис заметила ее удивление и бросила на девушку насмешливый взгляд.

— Ты считала меня старее, чем я есть, верно, девица Лейла? Таковы все молодые. Стоит им увидеть морщины на шее, и они уверены, что женщина стара.

— Моя царица…

Парисатис жестом остановила ее.

— Замолчи, или ты солжешь мне. А мне не надо лгать. Никогда.

Лицо ее расслабилось. Она подошла поближе, подняла руку с перстнями и провела по обнаженному плечу Лейлы. Ее пальцы, неожиданно мягкие и теплые, скользнули с плеча на затылок. Лейла вздрогнула и с трудом заставила себя не отпрянуть. Пальцы царицы тискали и нажимали, перебравшись на грудь, словно она пыталась нащупать кости сквозь плоть, как если бы она осматривала животное, подумала Лейла.

— У тебя прекрасная кожа, — заключила она. — Сколько тебе лет?

— Двадцать один год.

— И у тебя еще нет детей?

— Нет, моя царица.

Парисатис захихикала. Губы ее растянулись, обнажив мелкие зубы, некоторые из них были чернее угля. Она обернулась к третьему стольнику, который подошел поближе и казался рядом с ней гигантом.

— Ты это слышал, Коапаникес? Двадцать один год! Она едва моложе этого дворца! Ей уже давно положено иметь мужа! В твоем возрасте, дочь моя, я каждую ночь позволяла великому Дарию искать золото своего трона меж моих бедер и уже произвела на свет Царя царей, который сегодня является твоим господином.

Она зашлась высоким смехом, от которого заколыхалась ее грудь, и жестом, показавшимся до странности дружеским, схватила Лейлу за руку.

— Иди за мной.

Она повела ее сквозь колоннаду. Служанки, евнухи, стольник, арфистка и стражники следовали за ними на расстоянии нескольких локтей.

— У тебя нет ни отца, ни матери, — заметила Парисатис.

— Нет, царица.

По-прежнему не выпуская ее руки, Парисатис спустилась по ступенькам, ведущим в сад. Лейле казалось, что та может отличить ложь от правды простым касанием ладоней.

— И ты давно знаешь Антиноя, — продолжала царица.

На самом деле это не было вопросом. Парисатис лишь показывала всю власть своего любопытства, как и свое царское могущество. И, увы, у Лейлы больше не было сомнений: именно Антиной был причиной этой странной встречи…

— Я знаю его с самого детства, царица.

Не замедляя движения, Парисатис снова захихикала.

— С самого детства! И нет детей? По крайней мере ты не девственница?

— Царица… — замялась Лейла, не сумев преодолеть неловкости.

Парисатис грубо дернула ее за руку.

— Не лги, я же тебе сказала! И не ломайся. Конечно ты не девственница. Парисатис видит это, стоит ей взглянуть на девицу.

Она замолчала и больше не сказала ни слова, продолжая двигаться вперед. Лейла старалась скрыть свой страх и унизительное смущение от того, что ее почти голой выставили на всеобщее обозрение.

Отпустив руку Лейлы так же резко, как она схватила ее, Парисатис свернула на дорогу, обсаженную бамбуком. Сад, окруженный крепостными стенами дворца, был таким густым, что скорее напоминал подлесок. Их шаги вспугнули тучи бабочек, которые, взлетев с кустов амарантов и шалфея, запорхали над их головами.

Стараясь подладить свой шаг под шаг царицы, Лейла спрашивала себя, какие еще безумные вопросы решит задать ей Парисатис. И выйдет ли она живой из дворца? Что она должна говорить в ответ или, наоборот, не говорить? Чего хочет царица? Не подстерегает ли опасность и Антиноя?

Дорога, ведущая в глубину рощи, стала подниматься по пологому склону. Сильный запах, кислый и дикий, заполнил весь подлесок. По мере их продвижения он делался все более сильным и навязчивым. Лейле запах был незнаком, но царицу, казалось, совсем не беспокоил.

В зарослях вдруг стало светлее, и дорога вывела их на поляну, где стволы бамбука образовали невысокую изгородь, окружавшую ров глубиной в десяток локтей и с такими обрывистыми стенами, что они казались вырубленными топором. В глубине рва Лейла с удивлением увидела густые кусты, лужи, чахлые деревья с изодранными стволами, покрывавшие дно, испещренное бороздами влажной развороченной земли.

У самого края, всего в двух-трех саженях от дороги, по которой ступала Парисатис, над этой хаотичной растительностью нависал сложенный из бревен помост, на котором сидели черные птицы, обычно кружащиеся над падалью. При их приближении птицы с криками снялись и полетели, тяжело взмахивая крыльями.

Не оборачиваясь, Парисатис велела:

— Подойди, девица Лейла, я представлю тебя моим друзьям.

Будто присоединяясь к ее приказу, могучее рычание сотрясло воздух. Ему ответил другой рык, потом еще один. Кусты во рву зашевелились, Лейла различила переливы рыжеватой шерсти и вскрикнула. Одним прыжком на помост вспрыгнули два льва с волнистыми гривами, разинутыми пастями и обнаженными желтыми блестящими клыками. Огромные лапы скребли бревна, будто нащупывая упор для прыжка. Лейла не смогла сдержать крика, уверенная, что они вот-вот бросятся на нее.

Но нет.

Один из львов повертел головой, задрав морду к небу. Грива волнами змеилась по его груди, как огненный ореол. Он издал новый рык, оглушительный и ужасный, в то время как другой, хлеща себя по бокам хвостом, ворчал и крутился на месте.

У Лейлы от ужаса застучали зубы, обнаженная кожа покрылась мурашками. Лев снова зарычал, на этот раз потише, словно его ярость уступила место скуке, Не закрывая угрожающе разверстой пасти, он улегся, не отводя чернильных зрачков от пришельцев, чей дразнящий запах щекотал его ноздри. Позади него со смирением менее крупного самца улегся и второй.

Короткая тишина повисла над рвом. Птицы больше не кружили над рощей. Лейла чувствовала устремленный на нее взгляд Парисатис, угадывая ее уничижительную улыбку и жестокое наслаждение.

Значит, слухи оказались правдой, и главным из удовольствий Парисатис было наблюдать, как страх охватывает мужчин и женщин, оказавшихся в полной ее власти.

Гордость заставила Лейлу сопротивляться, отталкивать от себя ужас, заледенивший ей спину и помешавший секундой раньше броситься прочь. Она выпрямилась, сжав руками плечи и стиснув челюсти, стараясь не выдать ненависть, которая поднималась из самой глубины ее сердца.

— До сегодняшнего дня, — проговорила Парисатис, — мои львы еще ни разу не выпрыгивали на дорогу. Не бойся, подойди, девица Лейла.

Лейла опустила руки и без колебания повиновалась. Позади нее евнухи, служанки, третий стольник и даже стражники держались на почтительном расстоянии, не проявляя ни малейшего желания приблизиться без приказания Парисатис.

— Прости, что я закричала, царица, — мягко сказала Лейла. — Я была удивлена, ведь я никогда не видела львов. Они красивы.

Полуприкрыв глаза, царица усмехнулась:

— Нечего разыгрывать гордячку, девица Лейла. Я же знаю, что ты боишься. Все боятся Парисатис. Не это ли ты слышала в Сузах? Ведь так. Я знаю, какие истории там про меня рассказывают. И они правы, что боятся меня: я жестока и безжалостна. Перед тобой мои друзья. Других у меня нет. Вот что значит быть царицей, супругой Царя царей и матерью Царя царей. Даже мои сыновья в один прекрасный день могут добавить яда в мой хлеб. Но зато они единственные, кто может не опасаться моих друзей.

Она засмеялась и подошла к Лейле. Снова взяла ее за руку. Жест был мягкий, почти ласковый. Но, в сущности, он был ужасен, потому что подтолкнул Лейлу так близко к бамбуковой изгороди, окружавшей ров, что она почувствовала ее шероховатость своими обнаженными ногами.

— Ты красива, но это не имеет значения. Мой дворец полон красивыми служанками, а там, наверху, в Цитадели, у моего сына сотни наложниц одна прекраснее другой. Красота утомляет меня, девица Лейла. Многие думают, что я к ней ревную, но они ошибаются: красота меня просто утомляет. В тебе есть немного мужества и много гордости. Кто знает, возможно, и немного ума тоже? Немало достоинств для девицы. Этот дурак Коапаникес прав: твой Антиной сделал хороший выбор, и это делает ему честь. Для мужчины гораздо рискованней и сложнее выбрать себе умную женщину, нежели женщину красивую.

Она на секунду замолкла, задумавшись. Внизу, во рву, копошились звери. На тропинке появилась черная, как смоль, пантера и безразлично подняла на них золотистые зрачки.

Лейла подумала, что царице достаточно одного движения руки, чтобы сбросить ее в ров. Она не сомневалась, что у Парисатис хватило бы сил, несмотря на ее маленький рост.

— Ты знаешь Антиноя с детства, но знаешь ли ты того, кого ты сегодня принимаешь меж своих бедер, после его возвращения с войны?

Лейла задрожала. Она едва расслышала вопрос. Среди кустов в глубине рва появились новые хищники. Четыре львицы, нервно рыча, собрались под помостом.

Парисатис продолжала, не дожидаясь ответа:

— Воин похож на маленького льва. Он убивает, раздирает на части, он жаждет крови. Он насилует и забывает. Он не для таких зеленых дурочек, как ты. Но Антиной хороший мальчик. Когда-то его отец оказал мне услугу. И хорошо себя вел. Я жестока, но верность не чужда мне. Твой Антиной похож на своего отца, такой же честный и прямой. В этом дворце такое можно сказать не о многих. Он сражался за моего сына Артаксеркса, но он не поднимал руки на Кира Младшего.

Она криво улыбнулась и глянула на Лейлу.

— Знаешь ли ты, что мои друзья избавили меня от всех, кто поднял руку на Кира Младшего в битве при Кунаксе? Какое было пиршество!

Она засмеялась и указала сплетенными руками в сторону двух львов, которые, казалось, дремали на помосте:

— Глянь на них, как они объелись!

Она снова засмеялась.

— Ты еврейка, девица Лейла. Как ты поступишь, если Царь царей назначит Антиноя сатрапом в Бактрию? Последуешь ли ты за ним в Месхед, Бактру или Кабул? А твой бог последует ли за тобой так далеко? Туда, где не будет ни твоего дяди, ни брата, ни кого-либо из твоего народа?

— Я последую за ним, — ответила Лейла без колебаний. — Мы давно поклялись в этом друг другу. И я выполню свою клятву, как он выполнит свою.

Парисатис перевела на нее взгляд. Она отпустила руку Лейлы, удовлетворенная, будто развлеклась досыта.

— Ты мне нравишься, девица Лейла. Ты наивна, но ты мне нравишься. Но мне не нравится, что ты собираешься стать супругой Антиноя. Я еще не решила, как поступить с тобой.

Пророк из нижнего города

Сквозь глинобитный пол кухни ступнями своих изуродованных ног Согдиам почувствовал тяжелое сотрясение почвы и, прислушавшись, различил какой-то гул, слишком непривычный для нижнего города, чтобы не обратить на него внимания.

Он вышел со двора. Упряжка. В этом он был уверен. Удары копыт и грохот колес — вот что заставило дрожать землю. Еще издалека он услышал крики детей, громкие голоса и заметил тучу пыли, поднявшуюся над стенами и крышами домов. Невероятно, но кто-то решился въехать в нижний город на упряжке!

Столб пыли приблизился. Согдиама охватило дурное предчувствие: кто-то не просто решил проехать через нижний город, но направляется сюда, к дому Ездры.

В открытую дверь комнаты для занятий он видел учителя Баруха. Сгорбившись на своем табурете, тот говорил, размахивая зажатым в руке свитком. Сидя на другом табурете, почти спиной к старому учителю, Ездра слушал, неподвижным взглядом уставившись в стену, будто разглядывая прекраснейший пейзаж. Время от времени он мягко кивал. Согдиам видел их в этом положении столько раз, что для него не было зрелища более привычного и успокаивающего. Он пересек двор своей прихрамывающей, но быстрой походкой и открыл калитку, выходящую на улицу. Соседи, привлеченные, как и он, лошадиным топотом, уже высыпали из домов.

Согдиам подумал о Лейле. Может, это она едет в повозке? Но сегодня был не ее день.

Хотя могло случиться что-то необычное…

Нет! Невозможно. Еще никогда Лейла не приезжала в повозке, какими бы исключительными ни были причины ее посещения. Ей было слишком неловко выставлять такую роскошь на глаза обитателей лачуг.

Он обеспокоенно нахмурился. Если не Лейла, то кто это мог быть? Кто, кроме вельможи из Цитадели? Вельможа или стражники, солдаты. Кто-то из тех, от кого добра ждать не приходилось, если они появлялись в нижнем городе.

Вдруг на другом конце улицы мужчины и женщины расступились. Некоторые вскарабкались на стены, другие спрыгнули в сады. Показались две вороные лошади с блестящей, как шелк, шкурой и гривами, в которые были вплетены алые шерстяные шнуры с кисточками. Они везли легкую колесницу с передком, укрепленным латунными полосками, и окованными железом колесами. На обводке крепились медные коробы и колчаны, в которых могли храниться копья, стрелы и длинные мечи.

Колесница, каких Согдиам никогда еще не видел: боевая колесница!

Потрясенный Согдиам забыл, что стоит на середине улицы. Раскрыв рот, он любовался упряжкой, которая двигалась прямо на него. Войлочный шлем с острым верхом, украшенный узорной тесьмой, скрывал волосы офицера, держащего поводья. Длинная накидка из синей шерсти с желтыми крапинками спускалась с его плеч. Позади колесницы виднелись копья дюжины солдат, составлявших эскорт. Возбужденные крики детей звенели в воздухе.

Одним гибким движением бедер Согдиам отпрыгнул на порог, чтобы пропустить упряжку, но в тот момент, когда лошади с трепещущими ноздрями промчались так близко, что он ощутил их дыхание на своей щеке, возница рывком остановил колесницу.

Подбежавшие солдаты выстроились вдоль стены дома, по обе стороны ворот. Детские крики стихли. Воин спустился с колесницы. На его бедре в простых ножнах покачивался широкий клинок с металлической гардой. Золотые броши, скреплявшие его накидку, были украшены головами быка и льва. Широкая улыбка пробивалась сквозь тонкие косички его бороды. Улыбка была адресована Согдиаму: офицер не сводил с него глаз.

Несмотря на всю свою храбрость и гордость, Согдиам отступил во двор. Воин последовал за ним, переступил порог, протянул руку, и все столпившиеся на улице соседи и дети услышали его невероятные слова:

— Не бойся, Согдиам. Я твой друг.

Согдиам покраснел, будто его поймали на чем-то дурном, и бросил тревожный взгляд в сторону комнаты для занятий. Учитель Барух и Ездра ничего не заметили.

Оставив позади солдат, колесницу и толпу любопытных, воин закрыл за собой калитку и снял шлем. Умащенные волосы упали на плечи. Согдиам почувствовал, как его грудь заливают волны жара и холода: он понял, кто стоит перед ним.

Тот, кого ненавидел Ездра. Тот, кого любила Лейла.

Он слегка покачнулся на своих исковерканных ногах. Гнев, зависть, сожаление и удовольствие бешено пронеслись в его сердце. Воин нахмурил брови. Но в выражении его лица не было ничего угрожающего, напротив, он произнес слова, которых Согдиам ждал:

— Я Антиной, и я пришел повидаться с Ездрой.

* * *

— Ездра занимается, — возразил Согдиам голосом, который ему самому показался слабым и смешным. — Он занимается с учителем Барухом, его нельзя беспокоить.

Антиной разглядывал его с удивлением. Продолжая улыбаться, он повернул лицо к комнате для занятий и убедился в том, что Согдиам не лжет.

Антиной покачал головой, перекинул полу своей накидки через плечо и собрался было двинуться к дому. У Согдиама мелькнула мысль преградить ему дорогу, но искалеченные ноги отказались повиноваться, хотя ему совсем не было страшно. Антиной остановился.

В комнате для занятий Ездра больше не слушал учителя. Он не отрывал от воина своего черного взгляда «безлунной ночи». Замолк и учитель Барух. Антиной поднял руку жестом приветствия, но Ездра развернулся на табурете и вместо ответа предоставил любоваться собственной спиной. Затем развернул на столе свиток и спросил о чем-то учителя Баруха. Старый учитель кивнул, и снова раздалось тихое рокотание их голосов.

— Видишь, — заметил Согдиам со всей убедительностью, — они еще не закончили. Тебе придется подождать.

Словно не услышав его слов, Антиной еще мгновение разглядывал комнату для занятий и, к изумлению Согдиама, расхохотался.

В смехе не было ни иронии, ни раздражения.

— Да, похоже на то. Я подожду. Принеси мне кружку воды, ладно?

Согдиам с облегчением устремился на кухню. Когда он вернулся, Антиной стоял в центре двора, буро нес стражу на стенах Цитадели. Поднявшийся резкий северный ветер раздувал полы его накидки. Низкие темные тучи неслись, отбрасывая беспорядочные стальные отблески на его клинок, и отражались в его зрачках. Несмотря ни что он не выказывал никакого нетерпения и дружеским жестом поблагодарил Согдиама, когда тот протянул ему кружку.

Мысль о Лейле в объятиях этого мужчины обожгла подростка, и это было достаточной причиной, чтобы возненавидеть этого перса. Другой причиной был Ездра. Но Согдиам не находил в себе ненависти и не смог удержаться, чтобы не покраснеть от удовольствия, когда Антиной, возвращая ему кружку, ласково сказал:

— Лейла очень тебя любит, юный Согдиам. Она мне говорила о тебе. Она считает тебя особенным, не таким, как другие, и очень мужественным.

Согдиам опустил голову и попытался найти достойный ответ, но на это ему не хватило времени: Антиной направился к комнате для занятий. Встав на пороге, он вежливо поклонился:

— Прости, учитель Барух, если я прерываю твои занятия. Я пришел поговорить с моим братом Ездрой, которого давно не видел.

Воцарилась неестественная тишина. Учитель Барух обратил лицо к персу. Глаза его блестели от любопытства, но, по всей видимости, он не испытывал никакой неловкости. Ездра встал и, с грохотом отбросив табурет, подошел так близко к Антиною, что Согдиам решил, что они сейчас обнимутся или сцепятся. Лицо Ездры застыло, а голос заставил мальчика сжаться.

— Ты мешаешь моим занятиям, чужак. Ты крайне невежливо прерываешь мою работу.

— Ездра!

— Ты явился сюда, облаченный, как для войны, весь в золоте, в то время как обитатели этого города ходят в рубищах, и ты утверждаешь, будто я твой брат, что есть ложь. Нам нечего сказать друг другу.

Антиной сжал в кулаке полу своей накидки. Согдиам понял, какой приступ гнева он сдержал, но, когда он заговорил, голос его звучал негромко и спокойно.

— Ты знаешь не хуже меня, каковы правила для передвижений офицера Артаксеркса Нового, Ездра. Он едет в колеснице и с эскортом. Направляется ли он в Цитадель или в нижний город, для него один закон и одно царство. И ты ошибаешься. Мне есть что сказать тебе, и ты должен выслушать меня. Я вернулся в Сузы, чтобы Лейла стала моей супругой. Ты это, конечно, уже знаешь. Но я пришел просить того, кто был моим братом, избавить Лейлу от упреков, если она сделает свой выбор.

Последовало столь тяжелое молчание, что Согдиам почувствовал, как оно давит ему на плечи. Ему было стыдно, что он стоял во дворе и все слышал, но теперь было уже слишком поздно исчезнуть в кухне.

С лицом замкнутым, как глухая стена, Ездра заколебался. Согдиам испугался, что он вытолкает Антиноя на улицу. Когда Ездра заговорил, в его голосе послышался посвист северного ветра.

— Моя сестра свободна в выборе своего супруга.

Антиной приподнял бровь и спросил:

— И ты не будешь противиться ее воле?

Ездра улыбнулся, но улыбка не смягчила выражения его лица. Он повернулся к учителю Баруху, словно призывая его в свидетели. Однако старик склонился над папирусом, всем видом показывая, что не желает принимать никакого участия в споре.

— Моя сестра свободна в проявлении своей воли, — повторил Ездра. — Но для нас, детей Израиля и народа Завета, существуют законы. И это не твои законы, сын Персии, и не твои боги.

— Что ты хочешь сказать, Ездра?

— Закон Моисея гласит: «Не отдавай детей своих Молоху, чтоб обесчестить святое имя мое». Он гласит: «Если нечистый мужчина ляжет с женщиной, нечисты будут оба». И к такой нечистой женщине брат не может приблизиться. Он более ей не брат. Лейла должна будет выбрать.

— А, теперь понимаю! — усмехнулся Антиной, не в силах бороться с охватившим его гневом. — Стоит Лейле стать моей супругой, и ты больше не захочешь ее видеть?

— Я ничего не решаю сам. Я подчиняюсь Закону и Слову, которые Яхве дал Моисею. Закон гласит, что жены Израилевы найдут себе супругов среди народа Израилева. А ты не принадлежишь к этому народу. Вот и все.

— У тебя короткая память, Ездра. Было время, когда твоя рука обвивалась вокруг моей шеи и ты заставлял меня клясться, что нас ничто никогда не разлучит. Время, когда ты говорил: «Лейла — это наше сердце и наша кровь, которые объединяют нас».

Рот Ездры приоткрылся, лоб и щеки залил багровый румянец. Согдиам увидел, как пальцы его сжались в кулаки и костяшки побелели. Он подумал, что сейчас Ездра ударит Антиноя, но напряжение вдруг спало. Грудь Ездры наполнилась воздухом, и с его губ сорвался сухой смех.

— Да, то было время, когда я еще не был Ездрой. Но это время прошло. И ты ошибаешься. У меня длинная память, куда длиннее, чем ты можешь вообразить. Она восходит к первым дням народа Израилева. К тому дню, когда Яхве призвал Авраама на горе Харрана.

— Ездра, ты говоришь о твоем Боге, а я слышу лишь голос твоей ревности! — яростно возразил Антиной. — Ты знаешь, что я всегда с почтением относился к твоему Богу, и ты знаешь, что Лейла, оставаясь рядом со мной, будет и рядом с тобой.

— А теперь покинь этот двор.

— Ездра! — снова воззвал Антиной, поднимая руку, словно так он мог добиться, чтоб его услышали. — Ездра, не вынуждай Лейлу выбирать между нами. Ты станешь причиной ее горя!

Ездра не ответил. Он повернулся, зашел в комнату для занятий и закрыл за собой дверь. До этого дня Согдиам ни разу не видел, чтобы он так поступал.

Антиной секунду постоял перед закрытой дверью, потом отвернулся. Казалось, его глаза ничего не видели. На улице нетерпеливо фыркали лошади, раздавались ворчливые голоса солдат и смех отвечавших им детей.

Антиной развернулся всем телом и пошел к калитке. Смертельную бледность его лица не могли скрыть ни загар, ни борода. Согдиам смотрел, как он шел, словно слепой, но, дойдя до мальчика, поднял руку. Согдиам вздрогнул, когда теплая ладонь легла ему на затылок.

Антиной ласково погладил его. Потом, не говоря ни слова, быстрыми шагами покинул двор, поднялся на колесницу и пустил галопом упряжку, за которой побежали солдаты и дети.

* * *

Мастерская пропиталась тонкой кедровой и платановой пылью, заполнилась можжевеловой и дубовой стружкой. Запах вара и свиного жира смешивался с запахом миндального клея и свежевыдубленной кожи.

Для обоняния Мардохея эти запахи были как музыка. Как проникновенная бесконечная песня, на которую накладывался шум пилы, фуганка, сверла, ножниц и колотушек. Эта мастерская, просторная, как дом, наполненная воздухом, заставленная дышлами, обводками и скамьями, мотками вожжей, только что сбитыми колесами, была для него не просто удобным местом работы. Это был целый мир, где он был властелином. Мир бесконечных возможностей, где строились любые колесницы, которые только могли понадобиться в Сузиане. Колесницы с одной или тремя скамьями, для упряжек мулов, лошадей, а иногда ослов и буйволов, хотя такие почти больше не использовались, боевые колесницы и колесницы для путешествий, царских парадов или перевозки грузов.

Но сегодня, возможно, впервые в жизни, Мардохей не испытывал никакого удовольствия при виде своей мастерской.

Он ходил взад и вперед, не замечая ни рабочих, ни производимых работ, да и, по правде говоря, ничуть ими не интересуясь. Стараясь держаться поближе к улице, он вытягивал шею, прислушиваясь и пытаясь различить шум колесницы третьего стольника царицы. Той, которая сегодня утром увезла Лейлу к Парисатис.

С неприятным комом в желудке он уже много часов поджидал ее возвращения. Надвигались сумерки, а ее все не было. Северный ветер, кислый, как дыхание старика, задувал свет. Скоро пойдет дождь, но Лейла все не возвращалась.

Мардохей знал, что на другом конце двора, среди своих ткачих, точно так же не находит себе места от беспокойства Сара. Уже сто раз она приходила к нему с одним и тем же вопросом. Не слышно ли чего нового? А откуда и что он мог услышать? В сто первый раз Мардохей приказал, чтобы заперли на брус ворота, ведущие во двор.

Что, конечно, никого не успокоило.

Он по-прежнему прислушивался к каждому стуку колес. Дом их стоял на проезжей улице, и по ней проезжало множество повозок. Но у Мардохея был тонкий слух. Он был уверен, что различит колесницу третьего стольника. Каждая колесница издавала свой звук, потому что и колеса были разной величины, и корпуса разного веса.

Но на этот раз ему показалось, что он ошибся. Он услышал суматоху на улице, крики солдат, приказывавших толпе расступиться, различил пики солдат над головами прохожих. Но звук колесницы был не тот. Слишком легкий. Он увидел двух великолепных полукровок, стоящего на колеснице офицера в шлеме. Военная колесница… Он попытался разглядеть позади эскорта небольшую упряжку мулов, которая увезла Лейлу, но тут персидский офицер направил свою колесницу прямо к мастерской.

— Боже небесный! Антиной! — вскричал охваченный радостью Мардохей.

* * *

Несмотря на свою тревогу, Мардохей принял Антиноя с большой теплотой. Еврейский мастеровой с гордостью любовался персидским воином, в которого превратился любопытный и живой мальчуган, который несколько лет назад бегал у него под ногами и называл дядей Мардохеем, совсем как Ездра. Тронутый приемом, Антиной широко распахнул руки, и, преодолевая неловкость, они обнялись, всколыхнув давние воспоминания.

Мардохей рассмеялся.

— Я не привык обнимать офицера Артаксеркса Нового в полной форме!

— Под формой все тот же я! — возразил Антиной, скидывая шлем и накидку. — Не так уж я изменился, и мне по-прежнему хочется называть тебя дядей Мардохеем.

У Мардохея проступили слезы. Антиной с наслаждением втянул носом запахи мастерской. Здесь тоже ничего не переменилось.

— За время этой кампании, — сказал он, проводя рукой по глянцевой поверхности дышла, — я видел много красивых мест. Невозможно вообразить, как велик и восхитителен мир. Но мне всегда не хватало этой мастерской.

С блестящими от волнения глазами Мардохей не мог отказать себе в удовольствии показать несколько новых придумок, которые позволяли улучшить его изделия.

Тем временем крупные капли начали взбивать уличную пыль, молнии прочертили небо, и вскоре над городом разразился проливной дождь. Мардохей закричал на рабочих, торопя их поскорее убрать под навес хрупкие деревянные детали. Антиной загнал свою колесницу в мастерскую, а солдаты эскорта укрылись в соседнем постоялом дворе, где подавали кружки с кислым молоком и хлебцы, фаршированные травами и бараньими потрохами.

В мгновение ока улица опустела, толпа рассеялась как по волшебству. Мардохей, нахмурив лоб, бросил на улицу тревожный взгляд.

— Лишь бы дождь не затянулся…

Антиной глянул на него с удивлением. Мардохей выдавил улыбку и потянул его за собой вглубь мастерской.

— Я совсем позабыл обо всех своих обязанностях. Идем в дом, утоли жажду.

— Сначала я хочу поздороваться с тетей Сарой… И с Лейлой, если ты не возражаешь.

— Позже, — бросил Мардохей. — Нам надо поговорить.

Они устроились на длинных подушках в зале для трапез. Пока служанки суетились вокруг них, Мардохей мрачно сказал:

— Лейлы в доме нет.

Антиной отставил свою кружку с пальмовым пивом и попытался поймать его взгляд, но Мардохей вздохнул так тяжело, как будто на грудь ему давил камень.

— За ней приехал стольник царицы.

— Парисатис? Лейла у Парисатис?

— С самого утра.

— Да защитит ее Ахура-Мазда!

— И наш Бог Яхве! Да, мой мальчик.

Они на секунду замолчали. Частые струи дождя по-прежнему разбивались о плитки двора, наполняя воздух запахом влажной пыли.

— Я надеялся, что она вернется до ночи, — снова заговорил Мардохей тихим голосом. — Но под таким дождем стольник не захочет вымокнуть, сопровождая ее. А у меня кровь стынет, как подумаю, что она так долго остается в руках Парисатис. Правда ли то, что рассказывают о царице-матери?

— Я должен был предвидеть это, — сказал Антиной, не отвечая на обеспокоенный вопрос Мардохея. — Через несколько дней мне должны вручить оружие героев Артаксеркса Нового. Я получу новое назначение. Это и привлекло ко мне внимание Парисатис, тем более что я отправил во дворец таблички с извещением о моем браке с Лейлой.

— Но что она от тебя хочет? Зачем ей понадобилось призывать к себе Лейлу?

— Парисатис больше всего на свете любит устраивать и расстраивать браки и карьеры офицеров, преданных ее старшему сыну. Так она может контролировать каждый шаг Царя царей.

— Боже всемогущий!

— И это у нее получается, — проворчал Антиной. — Сегодня она так сильна, что сам Артаксеркс ее боится. Говорят, что ее львы сожрали несколько самых любимых генералов нашего царя, так как те сражались против Кира Младшего.

— Но Кир восстал на Артаксеркса Нового! — возмутился Мардохей. — Он двинулся на Вавилон и Сузы и мог разрушить своим мятежом все царство, лишь бы захватить трон брата!

— Кир был любимым сыном Парисатис, только это и важно. Артаксеркс, кстати, даже не осмелился противостоять матери. Но сегодня у Парисатис больше нет возможности затевать мятежи против Царя царей. Она довольствуется тем, что играет нашими жизнями, жизнями его офицеров.

— Ты полагаешь…

У Мардохея сорвался голос. Он устало провел рукой по лицу и спросил более твердо:

— Ты полагаешь, что следует опасаться за Лейлу?

Антиной несколько мгновений не отвечал.

— Следует опасаться всего, что исходит от безумной и могущественной царицы. Может, она просто захотела увидеть Лейлу и убедить ее не выбирать меня в супруги? Или она решила сделать ее своей служанкой? Или… Кто может знать?

— У тебя есть друзья в Цитадели, они могли бы…

Антиной прервал его жестом.

— Этим вечером меня не допустят в Белый дворец. Если я буду настаивать, я только навлеку на себя недовольство царицы. Но если Лейла не вернется до завтра, я пойду к царице, и будь что будет.

— Господь Небесный!.. — пробормотал Мардохей. — А мы так радовались твоему возвращению и вашей свадьбе с Лейлой! Как подумаю о Сариных причитаниях, так мне страшно даже с ней заговаривать!

* * *

Дождь немного утих, но дневной свет быстро угасал. Ни Мардохей, ни Антиной не просили принести лампы. Серое небо больше соответствовало их настроению.

— А я еще отправился спорить с Ездрой! — с досадой процедил Антиной.

— А? — проскрипел Мардохей, вздергивая брови. — Как поживает наш мудрец из нижнего города?

— Я подумал, что будет лучше, если я сам поговорю с ним о Лейле и обо мне, — пояснил Антиной.

Он умолк, пожав плечами, и снова уставился на тени, которые дождь гнал по двору. Он подскочил, когда ему показалось, что он расслышал грохот колесницы. Но это оказался всего лишь шум из мастерской. Мардохей, забыв о снедавшей его тревоге, вспомнил ставший привычным гнев на Ездру и воскликнул едким тоном:

— Не говори мне ничего, Антиной! Не говори ничего! Я и так знаю, что из этого вышло. Наш мудрый Ездра сделал вид, что вы с ним не знакомы. Он бросил тебе в лицо несколько цитат из папирусного свитка, над которым корпел целый день, и заявил, что ты не можешь взять Лейлу в жены, ибо этого не желает Предвечный.

Антиной не сдержал горькой усмешки.

— Да, — признал он. — Ездра грозится, что никогда больше не увидит Лейлу, если она выйдет за меня замуж.

Мардохей поднял глаза к дождливому небу.

— Ах, Ездра! — простонал он. — Я любил этого мальчика, как собственного сына. Антиной, ты же был здесь, ты знаешь, что я не лгу. Я все еще люблю его. Он самый умный и чуткий юноша из тех, кому Предвечный даровал жизнь. Но признаюсь: иногда Саре приходится удерживать меня, такое меня охватывает желание кинуться в нижний город и преподать ему хороший урок. Да простит меня Яхве!

Он еще долго ворчал, размахивая своими могучими руками. Потом его вытянутое лицо, обычно полное жизни, потускнело, будто дождь смыл с него все силы.

— Ездра не Парисатис, — пробормотал он. — Если придется праздновать вашу свадьбу без Ездры, что ж, мы отпразднуем без Ездры. Лейле хватит и моего согласия. Но при условии…

Он не закончил фразы и вскочил: размахивая прикрученной лампой, через мокрый двор неслась Аксатрия. Шум дождя заглушал ее крики, пока она не оказалась совсем близко.

— Лейла вернулась! Лейла вернулась, хозяин Мардохей!

Она осеклась, увидев Антиноя, и перевела дыхание, в то время как радостная улыбка расплывалась на ее залитых дождем щеках.

— Она здесь, и с ней все в порядке. Стольник привез ее на своей раззолоченной колеснице. Мокрый, зуб на зуб не попадает, и куда как не такой надутый, как нынче утром!

* * *

Наступила ночь, и лампы освещали длинную общую залу, когда Лейла усталым голосом закончила свой рассказ о встрече с Парисатис. Она сидела очень прямо. Усталость наложила на ее черты тени еще более глубокие, чем отсветы ламп, но только Антиной заметил жесткий серьезный блеск в ее глазах.

Мардохей и Сара, вне себя от радости, что они видят Лейлу живой и невредимой, засыпали ее вопросами. Снова и снова Сара с Аксатрией хотели услышать ее рассказ о том, как ее мыли и умащали, как она проходила через завесы зала приемов. Что до Мардохея, то ему хотелось лучше понять, что именно сказала царица.

Лейла спокойно отвечала, тщательно избегая упоминаний о тунике, которую ее заставили надеть, а также о некоторых словах, произнесенных Парисатис у рва со львами.

Антиной молча наблюдал за ней, сдерживая желание схватить ее в объятья и нежно ласкать, успокоить и ее и себя, вдохнуть аромат ее кожи. Но спокойствие и странная уверенность, появившиеся в каждом движении Лейлы после сегодняшнего дня, пугали его. Впервые с тех пор, как они стали Антиноем и Лейлой, в ней появилось что-то незнакомое.

Наконец, чтобы скрыть свое удивление, он спросил:

— Значит, Парисатис ничего не запретила и не потребовала?

— Нет, — ответила Лейла.

Она выдержала его взгляд и нежно, даже весело улыбнулась.

— Царица высокого мнения об Антиное, герое Царя царей. Она намерена сделать из него вельможу Цитадели.

— Да сохранит меня от этого Ахура-Мазда! — вскричал Антиной. — Вот уж знак признания, без которого я легко обойдусь!

— Отчего же? — воскликнула Сара. — Тебе бы следовало радоваться.

Сара высыпала перед ними содержимое шкатулки. Ожерелья и браслеты, которые надели на Лейлу во дворце, со звоном рассыпались по столу.

— Посмотри: золото, серебро и даже камни, ляпис-лазурь! Разве царица подарила бы такие украшения Лейле, если бы замыслила дурное?

Антиной присвистнул сквозь зубы:

— Меньше года назад Парисатис подарила кольца супруге одного из своих племянников. По кольцу на каждый палец. Потом она приказала своим евнухам отрубить руки несчастной женщине и бросить львам. И львы сожрали их, вместе с кольцами и костями. И когда эта женщина кричала от боли, Парисатис заставила ее выпить зелье, которое сожгло ей горло. Ее крики больше не досаждали царице, и она спокойно наслаждалась зрелищем ее медленной смерти от потери крови.

— Боже Небесный!

Озноб волной прошел по присутствующим. Они не осмеливались ни глянуть друг на друга, ни тем более поднять глаза на Лейлу.

Та наклонилась и положила руку на бедро Антиноя с нежным и теплым смехом.

— Ладно, не пугай нас больше, чем требуется… Мы знаем, чего стоит царица. Но пока что она мне ничего не отрезала, а ее львы показались мне сытыми. Ей было любопытно посмотреть на молодую еврейку. В этом нет ничего необычного.

Антиной перехватил ее взгляд и после некоторого колебания согласился.

— Молодую еврейку, которая вскоре станет женой высокопоставленного перса, — сказал Мардохей. — По моему разумению, не стоит тянуть с вашей свадьбой. Антиной ходил повидаться с Ездрой. Тем хуже для Ездры!

Лейла напряглась. С застывшим лицом она отвела свою руку от бедра Антиноя.

— Я полагал, что это мой долг поговорить с ним, — мягко сказал Антиной.

— И ты легко можешь себе представить, как все прошло, — вздохнул Мардохей. — Он отнесся к Антиною как к незнакомцу. Какой позор!

Антиной улыбнулся, чтобы смягчить упрек.

— Ездра знаменит в нижнем городе. Дети показали мне его дом. Колесница и эскорт произвели на них большое впечатление.

— Ну еще бы! — бросила Лейла ледяным тоном. — Военная колесница с эскортом, офицер при оружии — не сомневаюсь, что ты произвел впечатление.

— Лейла! — запротестовала Сара.

— Не было нужды еще больше настраивать Ездру против себя, — добавила Лейла, обращаясь к Антиною.

— Лейла, — нетерпеливо вмешался Мардохей, — какая разница, что думает Ездра. Ты не нуждаешься в его согласии, чтобы выйти замуж за Антиноя, поскольку у тебя есть мое согласие. Только это и важно.

— О да! — поддержала его Сара. — Этого вполне достаточно. Я уверена, что таков закон. Ездре нечего будет возразить.

— Но важно поторопиться, пока царица не передумала. Ездре придется примириться.

Ни Лейла, ни Антиной, казалось, не слушали Сару с Мардохеем. Они смотрели друг на друга. Антиной хотел объяснить, почему ему нужно было повидать Ездру. И что он постарался сделать все, чтобы обставить свой визит как можно проще. Но лицо Лейлы заставило его молчать. Она выглядела такой же красивой, как всегда, но, несмотря на усталость, которая тенями легла на щеки и виски и истончила губы, в ее глазах по-прежнему горел странный огонь, появившийся после возвращения от царицы-матери. Ледяной огонь, неистовый и спокойный, который был ему незнаком.

Когда она опускала глаза, Антиною казалась, что Лейла уходит куда-то очень далеко от него. Это тоже было незнакомым ему чувством.

Мардохей продолжал говорить, но Лейла уже встала. Антиной поднялся следом за ней, не осмеливаясь, однако, к ней прикоснуться.

— Нет, дядя, — спокойно проговорила Лейла. — Я знаю, что ты думаешь только о моем благе, но так ничего не получится. Для Парисатис не имеет значения, будет ли Антиной моим супругом или нет. Что бы мы ни сделали, она сумеет все разрушить одним словом. Что же касается Ездры…

Она повернулась к Антиною и положила руку ему на грудь. Ему показалось, что она опирается на него, чтобы не упасть. Он схватил ее за запястье и поддержал.

— Антиной знает это с первого дня нашей любви, — продолжила Лейла. — Ездра должен одобрить наш брак.

— Лейла! — воскликнула Сара, вскакивая.

Мардохей схватил Сару за плечи и прижал к себе.

— Я говорю правду, тетя Сара. На что будет похожа наша свадьба, если я должна буду забыть Ездру?

Снова повисло молчание.

Антиной без единого слова и без намека на ласку отстранился от Лейлы, и мгновением позже его колесница покинула дом Мардохея. Дождь прекратился, и солдаты эскорта с отяжелевшими от пива животами несли факелы, шлепая по заполнившей улицы грязи.

* * *

На протяжении следующих дней каждый старался прийти в себя. Столько всего произошло за столь короткое время, что привычный ход жизни, казалось, разбился о события, как лодка разбивается о рифы.

Никто и не забывал о свадьбе Лейлы и Антиноя, но об этом не заговаривали. По настоятельному требованию Мардохея Сара ценой непривычного для себя усилия умудрялась придерживать свой язык и, что немаловажно, выразительные взгляды.

Между тем, пока осеннее солнце день за днем возвращалось на прозрачные небеса Суз, мысль о царице-матери неотвязно тревожила их умы, угрожающая, как туча пепла на горизонте. Она будила Мардохея по ночам. Днем он часто прерывал работу и прислушивался: ему чудился шум колесницы третьего стольника.

А Лейла просыпалась с улыбкой Парисатис перед глазами. В ее снах двусмысленные ласки царицы становились реальностью. Она видела себя обнаженной, беспомощно стоящей на помосте у львиного рва. И у львов были странные лица постаревшего ребенка, лица царицы.

Гнев на Антиноя, который так глупо взял да и отправился щегольнуть своими воинскими доспехами в нижний город, утих. Слишком велико было желание забыться в его объятьях, обрести в них покой и доверие. С кем еще она могла поделиться тем решением, которое родилось в ней во время унизительного визита к Парисатис?

Но она боролась с собой. Решение зрело в самой глубине ее сердца, по ту сторону любви и нежности. Решение, которое она разделит со своим возлюбленным, как делят они порывы желания.

Но время еще не пришло.

Да и Антиной был очень занят.

Каждый день ему приходилось отправляться в Цитадель. Как и все офицеры его ранга, он был обязан присутствовать в большом дворе Ападаны, пока Царь царей сидел за трапезой, один или вкушая прелести нескольких наложниц.

Затем, в зависимости от расположения духа, Артаксеркс Новый призывал то одного, то другого придворного составить ему компанию в беседе за занавесью. Он задавал вопросы своим генералам и героям, заставлял рассказывать о сражениях, в которых они участвовали, или о нравах тех стран, где они побывали или которые они покорили.

Так прошла четверть луны. Наконец однажды утром Аксатрия приготовила корзину с провизией, чтобы отнести ее в нижний город.

Лейла, увидев ее за этим занятием, одобрительно улыбнулась.

Наступил «день ее дня», как говорил Согдиам. Она была готова увидеться с Ездрой. Она была готова сказать ему те слова, которые сотню раз произносила в тиши своих ночей.

* * *

Лейла и Аксатрия держались за ручки корзины. Как обычно, дети сопровождали их своими криками, и они добрались почти до самого дома Ездры, прежде чем Согдиам, подпрыгивая на своих искалеченных ногах, выбежал им навстречу.

Глаза его блестели от возбуждения и досады, пока он, не переводя дыхания, объяснял, что отлично знал про сегодняшний день, Лейлин день, что он не забыл про нее, вовсе нет.

— Но только я собрался выйти из дома, как Ездра велел приготовить отвар и испечь хлебцы. У него и учителя Баруха сегодня гость. Кто-то важный!

Он перехватил кожаный ремень, за который держалась Лейла, чтобы дальше нести корзину вдвоем с Аксатрией.

— Важный, но он ни с кем не ссорился, — добавил он, искоса глянув на Лейлу.

— Антиною ни в коем случае не следовало приезжать сюда на колеснице.

— Вот уж нет! — запротестовал Согдиам. — Все были ужасно рады увидеть такую красивую колесницу на наших улицах. Не каждый день это случается.

Согдиам задумчиво помолчал, потом добавил дрожащим от восхищения тоном:

— Он тоже красивый. И даже любезный для перса. Ездра рассердился на него, но он остался спокоен. Как будто стоял под стрелами на поле битвы, а они его не задевали.

Лейла покраснела и сделала вид, что не заметила, как мальчик подмигнул ей. Аксатрия вовремя сменила ход мыслей Согдиама, спросив:

— А с чего ты взял, что он такой важный, этот гость?

— Ну конечно важный, — заверил Согдиам, вращая глазами. — Ездра и учитель Барух прервали занятия, едва он вошел во двор. Учитель Барух даже встал, чтобы его поприветствовать. Захария, вот как его зовут, Захария, сын Пареоха. И они велели мне принести ему еды и питья. Конечно он важный, Аксатрия.

* * *

Проходя через двор к кухне, Лейла и Аксатрия украдкой заглянули в комнату для занятий, дверь которой, как обычно, была распахнута. Учитель Барух, Ездра и посетитель сидели на табуретах и оживленно беседовали.

Мужчина был Лейле незнаком, но она сразу же признала в нем одного из тех евреев Суз или Вавилона, которые, в отличие от дяди Мардохея, сохранили в своем обличии традиции времен до изгнания. На нем была надета длинная туника в темно-синюю и серую полоску, на густых коротких волосах лежала цилиндрическая шапочка. В его длинной и редкой бороде не было и следа тех украшений, которые так любили персы. Он казался выше Ездры. Лет ему было не меньше сорока. У него был маленький рот, быстрый взгляд и настойчивый голос. Руки, короткие и пухлые, подчеркивали каждое его слово, будто он выписывал его в воздухе.

На кухне Аксатрия и Лейла выгрузили припасы из корзины, стараясь производить как можно меньше шума. Из комнаты для занятий до них доносились голоса, отраженные и приглушенные стенами, от которых отлетали обрывки фраз. Наконец Лейла не выдержала, уж слишком велико было ее любопытство. Прижав палец к губам, она потребовала от Аксатрии и Согдиама полной тишины и скользнула на порог кухни. Прижавшись спиной к стене, она подобралась поближе к комнате для занятий и услышала голос незнакомца:

— Ездра, я верю в то, что говорю, и члены моей семьи тоже в это верят. А их сто пятьдесят человек вместе со всеми сыновьями и племянниками. Твое письмо пронзило наши сердца, как стрела. Мы ничего не знали об этой катастрофе. Мы пребывали в счастливой уверенности, что Неемия продолжает свое дело в Иерусалиме…

— Вы пребывали в счастливой уверенности, потому что вы пребывали здесь, — иронически прервал его учитель Барух. — Здесь, на подушках беспечности! Не с Неемией. Нет! Не думая о том, что с ним происходит там, в Иерусалиме, где для счастья пока нет места! Вы пребывали в забвении гнева Предвечного, который изгнал нас с земли Иудейской за то, что мы были глухи к Его Слову.

— Ты прав, учитель Барух! Увы, ты прав.

— Конечно я прав, Захария! Увы, увы! Ибо в чем я упрекаю тебя, в том же я стократно упрекаю и себя. Мы остаемся здесь, под крылом царя персов, а Предвечный ждет нас там.

— Вот что происходит, — вмешался Ездра твердым спокойным голосом. — Сыны Израилевы живут и здесь, и там. Другими словами, они нигде. Они остаются одним племенем, от отца к сыну, но уже не народом, живущим на земле, куда Яхве привел Авраама.

— Но почему Неемия потерпел поражение? — простонал Захария. — Он уехал по воле Царя царей. У него было золото и солдаты. Рука Яхве простиралась над ним!

— Ты в этом уверен? — возразил Ездра, не теряя спокойствия.

— Что ты хочешь сказать?

— Если бы рука Яхве простиралась над ним, он не потерпел бы поражения, — вздохнул учитель Барух. — Когда это бывало, чтобы не исполнялась воля Предвечного? Или ты полагаешь, друг Захария, что стены Иерусалима и Храма не были бы восстановлены, если бы того пожелал Яхве?

— Ошибка в том, — продолжал по-прежнему ровный голос Ездры, — что Неемия отправился восстанавливать стены, но Яхве не поддержал его. Почему? Потому что восстанавливать надо не только стены Иерусалима, Захария.

— Да, — пробормотал Захария. — Еще и Храм, и…

— Это сердца и помыслы разрушили стены Храма, — громовым голосом прервал его Ездра. — Это сердца и помыслы позволили Вавилону обратить землю Иудейскую в пыль. А значит, и восстанавливать нужно сначала сердца и помыслы, а потом уже поднимать камни на стены.

Повисло молчание. Потом глухим голосом Захария проговорил:

— Ты прав, Ездра. Так и гласит пословица: «Отцы ели зеленый виноград, а у сынов была оскомина!»

Смех Ездры прозвучал почти как крик, язвительный и жесткий:

— Ах, Захария! Нет! Ты ошибаешься. Ты, и все те, кто стенает по прошлым временам. Вы позволили невежеству указывать вам путь. Разве забыли вы слова Иезекииля, сказанные им в Вавилоне: «Все души принадлежат Яхве: как душа отца, так и душа сына, ибо Яхве есть правосудие! Сын не понесет вины отца. Если сын праведен, он непременно будет жив. Правда праведных при них и остается, и в домах их нет страха. Кровь отца не падет на сына, вина отца не течет в венах сына».

Вот правосудие, которому Яхве учил Моисея, Захария. И если сегодня Яхве не позволяет восстановить стены Иерусалима, то это потому, что мы не живем по Его заветам. Мы все, Захария. Ты, я, все те, кто в изгнании, как и те, кто считает себя сынами Израилевыми там, в Иерусалиме.

Лейле показалось, что она услышала стон. Трое мужчин долгое время сидели молча. Лейла уже собралась было отойти от стены и войти в комнату, как Захария сказал взволнованным голосом:

— Истину ты говоришь, Ездра. Вот почему и я, и все мои, мы обратили наши лица к тебе. Вот почему я пришел к тебе, чтобы сказать: «Веди нас, и мы пойдем за тобой».

Ездра сердито заворчал.

— Не ко мне вы должны обратиться, а к Слову Яхве. Это Оно поведет вас. Я вам для этого не нужен.

— О нет, это не так! Никто лучше тебя не знает свитков Моисея. Это и учитель Барух говорит. Спроси нас о Законе, Ездра! И в ответ ты услышишь только лепет. Но вот ты объясняешь мне одно, я понимаю и другое. Ведь ты сам только что убедился в этом.

— Делайте как я. Делайте как учитель Барух. Возьмите свитки, читайте их и учитесь. Другого пути нет.

— Как ты хочешь, чтобы несведущий научился тому, в чем он несведущ, если кто-то не будет руководить его умом и сердцем? — пылко возразил Захария. — Как можем мы обратиться к словам Предвечного, если учитель Барух и ты не объясните нам их смысл, постигнутый вами в учении?

— Захария! — насмешливо кудахтнул учитель Барух. — Твои слова — мед для гордыни. Но я никому бы не посоветовал пускаться в долгое путешествие в расчете на мой светоч. Как ты мог заметить, от меня остался лишь огарок.

Старый учитель издал свой странный смешок, прежде чем продолжить громким голосом:

— Лейла, голубка моя, с каких это пор ты боишься нам помешать? Хватит прятаться за дверью, иди к нам.

* * *

Появление Лейлы в комнате смутило Ездру и Захарию, который едва осмеливался поднять на нее глаза, но учитель Барух принял ее с такими излияниями и добродушием, что они не смогли вернуться к серьезному разговору.

Чуть позже Захария поднялся, получив заверения в том, что всегда будет желанным гостем.

Когда калитка за ним захлопнулась, учитель Барух вздохнул полусерьезно, полунасмешливо:

— Ты слышала, голубка моя: у этого Захарии совесть не спокойна! Конечно, он невежественен, и конечно, он будет куда полезней в Иерусалиме, чем здесь со своими стенаниями! И таких почитателей у твоего брата десятки. Но это почитание, как ни сладко оно для ушей, не есть путь к знанию, и еще меньше к мужеству.

Лейла повернулась к Ездре в уверенности, что услышит возражения, но тот не отрываясь смотрел на нее. Возможно, он и не слышал провокационного выпада учителя Баруха. Этот взгляд был ей так хорошо знаком, что Ездра мог обойтись без слов. Она читала в нем страх, вопрос и ожидание. Глаза вопрошали ее: «Ты хочешь поговорить со мной об Антиное? Пришла ли ты, моя возлюбленная сестра, чтобы сказать мне то, чего я не хочу слышать?»

Учитель Барух с протяжным вздохом опустился на свое ложе. Лейла улыбнулась и мягко поинтересовалась:

— Зачем же смеяться над их преклонением, учитель Барух? Может, в нем и заключена истина?

— Что ты хочешь сказать? — спросил Ездра, нахмурив брови.

— Что пришло время, когда ты должен стать тем, кого в тебе видят. И сделать то, чего от тебя ждут.

Ездра пренебрежительно улыбнулся.

— А! Оказывается, от меня чего-то ждут? Только Яхве ждет меня. И я отвечаю на Его ожидание, продолжая свое учение, я живу Его Словом, как иные дышат.

— И ты уверен, что это достойный ответ?

— Лейла! Ты вознамерилась учить меня мудрости?

Учитель Барух приподнялся. Его руки взметнулись над белоснежной бородой.

— Послушай ее, мой мальчик, послушай ее!

— Захария говорит тебе: «Ты нам нужен. Объясни нам, веди нас». Почему ты отказываешься?

— И куда я должен их вести? — усмехнулся Ездра.

— В Иерусалим.

Ездра вскочил.

— Ты с ума сошла!

— Неужели? Для чего еще нужны сегодня мудрость и мужество, если не для продолжения дела, начатого Неемией? Учитель Барух сам сказал: чего ради стенать, если из стенаний не рождается воля к действию?

Ездра бросил взгляд на учителя Баруха. Старый учитель больше не смеялся. Его зрачки настороженно поблескивали, дыхание стало прерывистым и бесшумным. Согдиам и Аксатрия появились на пороге с блюдами в руках. Ездра не обратил на них ни малейшего внимания.

— Я уже сказал это Захарии: если Неемия потерпел неудачу, значит, Яхве полагает, что еще не пришло время восстановления Иерусалима.

— Вот удобный предлог для того, кому не хватает мужества принять свою судьбу.

Ездра покраснел до корней волос. Лейла подошла и взяла его за руки. Она почувствовала, что брата бьет дрожь, и мягко сказала:

— Разве Моисей, Аарон и весь народ Израилев не увидели, что на них лежит рука Яхве, когда им пришлось противостоять ненависти Фараона? Не ты ли сам меня этому учил, Ездра?

Учитель Барух взволнованно зашевелился на своем ложе и прокряхтел:

— Отлично, дочь моя, отлично!

— Но Моисей также часто спрашивал у Яхве: «Кто я, чтобы мне идти к фараону? Почему я?» — возразил Ездра.

— И Предвечный отвечал: «Потому что я так решил!» — парировал учитель Барух.

Ездра покачал головой и высвободил свои руки из ладоней Лейлы. На щеках его еще горел румянец, но черные глаза сверкали не от гнева, а от иных чувств.

— Погодите! — бросил он после некоторого раздумья. — Вы забываете, что Неемия сумел покинуть Сузы и повести тех, кто был в изгнании, в Иудею, потому что Царь царей решил, что это было ему во благо.

— Яхве вложил правильные представления о политике в разум Кира Великого, — согласился учитель Барух.

— Да, учитель. Но сегодня я не вижу, чтобы Цитадель была готова предпринять нечто подобное.

— А если предпримет? — вмешалась Лейла. — Если Артаксеркс призовет тебя к себе и скажет: «Иди, Ездра! Веди свой народ обратно в Иерусалим! Восстанови стены твоего Храма!»

— Лейла, ты безумна.

— Ответь мне, Ездра: если б он тебе предложил, ты бы согласился?

Ездра застыл и некоторое время обдумывал ее слова. Глаза учителя Баруха превратились в две щелки, в которых едва проблескивали зрачки. Борода его тряслась. Ездра рассмеялся нервным и едким смехом.

— Да будет тебе, Лейла! Ты же знаешь, что это невозможно. Посмотри на меня. Посмотри на эту комнату и на то, что нас окружает! Как может взгляд Царя царей остановиться на мне?

— Так пожелает Яхве.

Лицо Ездры омрачилось.

— Лейла, не говори так. Это не…

— Дай ей высказаться, мой мальчик, — перебил его учитель Барух без улыбки.

* * *

— Я думаю об этом уже много дней, Ездра. И сегодня я уверена, что права. Я это знаю, как знает Захария, над которым вы смеетесь, как знают все, кто, говоря о Ездре, называет его мудрецом из нижнего города. Или ты полагаешь, что они преклоняются перед тобой, потому что ты проводишь дни, уткнувшись носом в папирусные свитки? Потому что ты в учении догнал или даже превзошел учителя Баруха?

Она бросила взгляд на старого учителя. Тот ободряюще кивнул.

— Нет, они преклоняются перед твоим упорством, Ездра, зная, чего тебе стоило прийти сюда и остаться здесь. И нам всем необходимо это упорство, чтобы надеяться, чтобы перестать быть племенем, рассеянным, словно хлебные крошки в пыли царств Артаксеркса Нового.

Аксатрия и Согдиам слушали, остановившись на пороге. Ездра собрался было выставить их вон, но остановился и с улыбкой провел кончиками пальцев по щеке Лейлы.

— Мне нравятся твои слова, сестра моя, они доказывают твою любовь. Но то, что ты говоришь, неверно. Те, кто в изгнании, ничего не ждут от меня. Иначе они пересекли бы пустыню вместе с Неемией и рука Яхве простерлась бы над ними. Нет, им слишком хорошо здесь, уверяю тебя, совсем как дяде Мардохею.

— Потому что никто не восстал, чтобы указать им, в чем их долг, — не сдавалась Лейла. — Потому что никто не сделал первого шага в пустыню. Потому что никто не пришел к Царю царей и не сказал ему: «Дай мне войти в Иерусалим и восстановить Храм Бога Небесного».

Ездра засмеялся, схватил Лейлу за плечи и прижал к себе. Его лицо осветилось счастьем. Аксатрия, Согдиам и учитель Барух давно не видели его таким радостным.

— Лейла! Мы уже не дети! И уже не в том возрасте, чтобы предаваться мечтам. Но я понимаю, как ты любишь меня, когда так говоришь…

— Нет, Ездра!

Лейла оттолкнула брата жестом таким же твердым, как ее голос.

— Не обращайся со мной, как с ребенком. И никакая любовь к тебе не может меня ослепить. Я знаю, кто ты. Отныне и ты должен узнать, какова цена твоим словам и твоему мужеству.

Радость Ездры испарилась. Тень замешательства легла на его лицо.

— Я не стремлюсь стать тем, о ком ты говоришь, — выдохнул он. — Я занимаюсь учением вместе с учителем Барухом. А учение не прерывают, даже чтобы восстановить стены Иерусалима!

— Ага! Вот и он говорит то же, что я сказал Неемии! — воскликнул старый учитель пронзительным голосом. — Вот и ты повторяешь эту глупость, мой мальчик!

— Но разве не этому ты меня учил?

— Ну да, я сказал это, сказал!

Хрупкое тело учителя Баруха затряслось от смеха. Он подмигнул Лейле.

— И добавлю: учению нет конца, в отличие от самого учителя.

Повисло странное молчание.

Лейла повернулась и направилась во двор.

— Лейла, ты не можешь проповедовать волю Яхве! — выкрикнул ей в спину Ездра. — Это будет богохульством.

Лейла обернулась с улыбкой, согласно кивнув головой.

— Я и не собиралась этого делать. Но если Артаксеркс велит тебе предстать перед ним, ты должен будешь вспомнить, как говорил Аарон за Моисея, когда они стояли перед Фараоном.

* * *

Пока повозка катила в сторону Суз, они задумчиво молчали, и наконец Аксатрия заметила:

— В очередной раз ты была у Ездры и ничего не сказала ему о свадьбе. Твои дядя с тетей изойдут желчью.

— Ездра знает о моем замужестве все, что ему нужно знать, — возразила Лейла.

— Но он по-прежнему против.

— Это не имеет значения.

Аксатрия подскочила, выкатив глаза.

— Ты больше не хочешь замуж?

— Разве я это говорила? Я дала клятву: я выйду замуж. После.

— После?

Лейла не ответила.

Аксатрия молчала до самого конца улицы, не отводя глаз от покачивающейся головы молодого раба, правившего их упряжкой. Наконец она воскликнула:

— Ты и правда веришь в то, что сказала Ездре? Что Царь царей призовет его во дворец?

— Да.

— Но Ездра прав. Это невозможно. Откуда Царю царей знать про Ездру и что он…

Она осеклась и пристально вгляделась в Лейлу.

— Вот оно что! — присвистнула она. — Парисатис вызывала тебя не только для того, чтобы подарить украшения!

Лейла улыбнулась, ничего не ответив.

Клятва

Зал воды был вытянут в длину. Свод из покрытых глазурью кирпичей, украшенный морскими чудовищами, полурыбами, полулюдьми, и птицами, каких не видел ни один человеческий глаз, служил и потолком, и стенами. Вьющийся ароматный пар приглушал плеск воды, звук голосов и смех.

Евнухи провели Антиноя к тканевой ширме, которая перекрывала дальний конец зала и не позволяла видеть длинный бассейн, занимавший почти все его пространство. Слуги кипятили эвкалиптовое масло и росный ладан, смешанные с душистой камедью, и выливали все это в воду. Воздух был так тяжел и насыщен ароматами, что Антиною потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть и свободно дышать.

С него сняли перевязь, оружие и даже сандалии, потому что уже были случаи, когда именно в сандалиях скрывались смертоносные лезвия. Когда он уселся на низкое ложе, служанки принесли ему на медных подносах разнообразные напитки, переливающиеся яркими цветами, и пирожные с миндальной пудрой и медом, приправленные кардамоном.

Пот уже выступил крупными каплями у него на лбу. Он заранее набрался терпения и духа, чтобы дурман страха не подточил его разум. Однако когда из-за ширмы раздался голос, он вздрогнул, словно внезапно увидел, что его окружают обнаженные мечи.

— Антиной! Красавец Антиной! Тихоня Антиной! Значит, мне нужно призвать тебя, чтобы услышать твое приветствие, хотя прошло уже несколько дней с тех пор, как ты вернулся в Сузы!

— Моя царица… — едва слышно проговорил Антиной.

В тоне Парисатис звучала чувственная усмешка, которая смутила его больше, чем упрек.

— Моя царица, — вновь заговорил он, стараясь придать голосу твердости, — как бы я посмел предстать перед тобой без твоего приказа?

Низкий смех прозвучал по ту сторону ширмы.

— Ну разумеется… Как бы ты посмел?

Парисатис снова засмеялась. Мускулы Антиноя расслабились. Он правильно ответил.

Некоторое время он слышал только шум воды, не осмеливаясь ни пить, ни есть. Ложе, на которое его усадили, было мягким и уютным, но он сидел, выпрямившись, так же неподвижно, как окружавшие его евнухи и служанки.

Внезапно Парисатис произнесла:

— Похоже, в тебе довольно смелости, юный Антиной. Взгляд Царя царей остановился на тебе, не могла же я не последовать его примеру.

Голос ее доносился издалека, отражаясь от сводов:

— Каркемиш, Гордион, Сарды, Арбелы и Опис… Слышишь, как я люблю тебя? Я помню наизусть все твои битвы. А твоя еврейка Лейла их знает?

Услышав имя Лейлы, Антиной почувствовал в позвоночнике укол такого отчаянного страха, которого не испытывал в битвах, перечисленных Парисатис.

Парисатис нетерпеливо подстегнула его:

— Ну что, Антиной? Долго мне ждать твоего ответа?

— Нет, царица. Я просто подумал, что ты права. Лейла не знает названий моих битв.

— Тихоня Антиной! — хмыкнула Парисатис.

Снова донесся шум воды, женский смех. Антиной слышал, как царица отдает приказания, требуя полотенец и напитков. Голос ее приблизился. Он различил шелест ткани. Теперь она, наверное, стояла прямо за ширмой.

— Значит, ты хочешь на ней жениться?

— Да, царица.

— Она говорила, что ты ей в этом поклялся.

— Да, царица. Мы были тогда детьми, но ничего не изменилось.

— Как такое могло случиться? Ты, сын моего возлюбленного Артобазанеза! Твой отец позволил тебе водиться с этой еврейкой?

— Он любил ее, как собственную дочь, а я как сестру.

Парисатис издала смешок.

— Не лги, красавец воин. Ты любишь ее не как сестру. Верно ли, что еврейки изобретательны в любви? Так говорят.

— Я не знаю, царица. У меня никогда не было другой женщины.

— О! Антиной!

Смех раскатился, отскакивая от кирпичей свода.

— Антиной! Ни гречанки, ни ассирийки, ни даже какой-нибудь горянки?

Антиной угадал насмешку в глазах наблюдавших за ним евнухов, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не сомневался в том, что рассказ о его страхе, спокойствии или гневе будет немедленно донесен до Парисатис, прежде чем разойтись по всем уголкам Цитадели еще до наступления вечера.

— Нет, царица, — признал он после небольшой паузы.

— Значит, ты ее любишь, — прошелестел голос Парисатис.

Антиной различил воркование, похожее на голубиное, и не сразу понял, что это смех… Совсем другой смех Парисатис.

— Герой Царя царей, который любит еврейку. Вот уж чего давно здесь не слыхивали! Но ты не ребенок, Антиной. Детские клятвы обречены умирать вместе с детством.

Ответить на это было нечего, и Антиной промолчал.

— Итак, это правда, — развеселилась Парисатис, — ты храбр. Ты осмелился не ответить мне: «Да, царица!»

Он продолжал молчать.

— Знаешь ли ты, что если ты женишься на этой еврейке, то станешь сыном торговца колесницами?

— Да, царица.

— Ну же, не будь глупцом! Не отвечай мне: «Да, царица!» Ответь: «Нет, царица, это невозможно. Я, будущий сатрап, не могу взять в жены еврейку!» Сделай ее своей наложницей, если уж не можешь без нее обойтись. Герой Царя царей и будущий сатрап может иметь столько же наложниц, сколько капризов.

— Царица, ты сказала правду: я люблю Лейлу. Она моя любовница, та, которую я поклялся взять в жены.

— О! Как ты глуп!

В голосе Парисатис больше не было смеха, только разящая сухость.

Несмотря на всю свою гордость, Антиной не смог сдержать участившегося дыхания, которое вдруг стало слишком быстрым и неровным. Он не мог ничего поделать и с каплями пота, сбегавшими по его лбу не только из-за душного воздуха.

— Что ты можешь мне сказать, Антиной?

Он закрыл глаза.

— Царица, я во всем повинуюсь моему царю. Я отправил табличку с объявлением о моем браке, как и положено офицеру.

С той стороны ширмы воцарилось молчание, долгое молчание. Затем раздался оглушительный хлопок в ладони. Евнухи кинулись вперед и мгновенно отодвинули одну из тканевых створок ширмы.

Изумленный Антиной увидел бассейн с горячей прозрачной водой, в котором плескалось полдюжины девочек-подростков. А совсем рядом, на ложе, евнух с мертвенно-бледным лицом равномерными движениями массировал маленькое блестящее от масла тело Парисатис.

Она лежала обнаженная на животе с прикрытыми веками, и ее прижатое к ложу странное лицо казалось еще более морщинистым и старым, чем обычно. Антиной бросился ниц, касаясь лбом пола.

Парисатис произнесла ласкающим голосом:

— Не много осталось тех, Антиной, кто видел Парисатис в ее ванной, и может вспомнить об этом. Встань, я хочу тебя рассмотреть.

Он повиновался, прижав руки к бедрам, чтоб скрыть их дрожь. Парисатис подняла веки и внимательно посмотрела в лицо молодого воина, в то время как евнух продолжал ее массировать. Потом резким движением оттолкнула евнуха и привстала, открыв девичьи груди.

Она вновь хлопнула в ладоши. Девочки выбрались из воды и выстроились перед ней. Самой старшей не было и пятнадцати, некоторые были совсем детьми. Их улыбки не могли скрыть ни смущения, ни страха.

— Племянницы Парисатис, — объявила царица с улыбкой, не отразившейся в ледяном взгляде ее глаз. — Можешь выбирать. Антиной, племянник Парисатис! Вот это мне понравится!

Антиной не произнес ни слова. Парисатис что-то проворчала сквозь зубы и щелкнула пальцами в направлении девочек, которые поспешили вернуться в бассейн.

— С каких это пор воины говорят о любви, герой Царя царей? Ты станешь посмешищем Ападаны, если об этом узнают!

Она встала, не скрывая своей наготы. Антиной опустил глаза, пока она приказывала служанкам умастить ее ароматными маслами.

— Ты ребенок, Антиной. Ничто серьезное тебе не ведомо. К счастью, у твоей еврейки больше мозгов. Она-то знает, что такое благоразумие.

Вернувшись к своим играм, девочки хохотали и брызгались. Парисатис в ярости нахмурила брови и громовым голосом велела им убираться вон. Ее приказ разнесся под сводами зала воды. Вооруженные евнухи побежали вдоль бассейна, подталкивая кончиками пик племянниц царицы. С визгом ужаса девочки исчезли в узком туннеле на другом конце зала. Когда вновь воцарился покой, Парисатис тихо проговорила:

— Я могла бы скормить твою Лейлу своим львам. Тогда ты был бы свободен от всех клятв. Но произошла странная вещь, Антиной. Может, у нас с тобой сходные вкусы. Она мне понравилась, твоя еврейка. Она достаточно разумна, чтобы не испытывать ни малейшего желания сдержать свою клятву.

Воркующий смех Парисатис смешался с густым паром, идущим от бассейна. Она оттолкнула служанок, подошла вплотную к Антиною и взяла его за подбородок, чтобы приподнять лицо.

— Ты не хочешь знать, почему?

Антиной молчал, не отводя глаз от взгляда царицы. Парисатис состроила мучительную гримасу. Потом приказала:

— Прижми твои губы к моим, герой Царя царей, чтобы я знала, что вкушает твоя еврейка.

* * *

Сара осторожно приоткрыла дверь комнаты Лейлы. Аксатрия, менявшая простыни, подскочила от неожиданности.

— Ты напугала меня, хозяйка.

— Лейла здесь?

Лицо Аксатрии осветилось. Очень тихо, заговорщицким тоном она прошептала:

— Она побежала к Антиною. Вся горела от нетерпения. Они не виделись уже четыре дня. Ей надо много чего ему рассказать.

Возбужденно блестя глазами, Сара закрыла за собой дверь.

— Так она говорила с Ездрой?

Аксатрия помолчала, запихивая в корзину грязное белье, потом покачала головой.

— Говорить-то говорила, это да, но вовсе не о том, о чем ты думаешь.

— Оставь ты свои секреты! — рассердилась Сара. — Рассказывай.

— Лейла сказала, что Ездра должен отправиться в Иерусалим.

— В Иерусалим?

— Да, чтобы продолжить дело мудрого Неемии. Отправиться туда с людьми из Суз и Вавилона. Она говорит, Ездра единственный, кто на это способен.

— Да о чем ты толкуешь, девушка?

Аксатрии пришлось рассказать с самого начала все, что произошло. Она описала приход Лейлы в нижний город, встречу с неким Захарией и слово в слово или приблизительно передала все, что Лейла заявила Ездре.

Сара была вынуждена присесть на кровать, чтобы дослушать до конца, не упав в обморок. Когда Аксатрия замолчала, она сидела неподвижно, как бревно.

Аксатрия не желала, чтобы ей испортили момент триумфа, и с гордостью добавила:

— Я всегда знала, что Ездра станет великим человеком. Лейла говорит, что Господь Небесный убедит царя отправить Ездру в Иерусалим. Она это знает. И я ей верю.

Сара сначала угрюмо глянула на служанку. Потом волна захлестнувшего ее отчаяния выплеснулась в словах.

— Ты даже не еврейка, и ты будешь учить меня, кто такой Ездра и чего Предвечный ждет от него? — бросила она с колючим смехом, прежде чем покинуть комнату.

С наступлением ночи Мардохей в свой черед вызвал Аксатрию. До этого она плакала, и ее покрасневшие глаза искали ссоры. Но Мардохей действовал мягко, и она повторила ему все, что рассказала Саре.

Мардохей внимательно выслушал каждое слово. Замешательство и его вынудило помолчать.

— Ты уверена, что все так и было? — спросил он наконец. — Лейла сказала, что, несмотря ни на что, выйдет замуж за Антиноя?

— «Я выйду замуж, Аксатрия. Я поклялась в этом», вот что она сказала.

Проскользнув в темноте, Сара пришла послушать еще раз и не смогла сдержать горькой усмешки:

— Лейла сошла с ума. Все дрожат из-за ее замужества, а она не находит ничего лучшего, как объявить Ездру спасителем Иерусалима!

— Если она говорит, что Ездра на это способен, значит, она права! — возразила Аксатрия дрожащим от злости голосом. — Она знает его лучше, чем ты.

Мардохей поднял руку, требуя тишины.

— Наша Лейла не так проста, как кажется, — улыбнулся он. — Это она здорово придумала. Отправившись в Иерусалим, Ездра и думать забудет, за кого она выходит замуж.

Аксатрия и Сара озадаченно смотрели на него.

Потом Сара с сомнением покачала головой.

— Да услышит тебя Предвечный, — вздохнула она.

* * *

Губы Антиноя были нежными и горячими. Лейла погружалась в них, нежась и забывая обо всем, легкая, как перышко.

Ладони Антиноя поднимали ее и уносили в море ласк, где слетала колкая чешуя прошедших часов.

Ответными поцелуями она вела его и следовала за ним в волнах желания. Их шепот сливался, вздох опалял кожу легким касанием. Он был нетерпелив, она же от объятья к объятью растягивала время, словно желая забыть о нем.

Наконец они откинулись друг от друга, пытаясь вновь обрести дыхание; волосы их сплелись, бедра оставались слиты, губы трепетали и руки продолжали ласкать, не в силах остановиться.

Жаровни обогревали комнату Антиноя, освещенную фитилем единственной горящей лампы.

Лейла слышала, как дождь бьет по листьям в саду. Где-то хлопнула дверь, издалека донеслись обрывки разговора, голос служанки. Она еще не привыкла к звукам дома Антиноя.

— В тот день у дяди ты сказала неправду, — пробормотал он. — Парисатис не согласна на нашу свадьбу.

Озноб пробежал по телу Лейлы, будто снаружи в дом проник холодный воздух. Все закончилось: вернулась реальность дней. Она закрыла глаза, словно это движение могло защитить ее еще несколько мгновений.

— Она призвала меня к себе сегодня утром. В зал воды!

Перед сомкнутыми веками Антиноя стояло гримасничающее лицо Парисатис.

Лейла повернулась на бок, поцеловала его губы, потом приложила к ним пальцы.

— Да, — прошептала она. — Я не сказала правды. Но как я могла сказать? Мне было слишком стыдно. Какими глазами она щупала меня! И не только глазами. Она трогала меня! Меня заставили надеть тунику, в которой я стояла перед ней почти голая и слушала, как она приказывает, кого я должна любить! Я боялась львов, но в какой-то момент подумала: лучше погибнуть в их пасти, чем терпеть унижения Парисатис.

Лейла замолчала и улыбнулась. Антиной хотел заговорить, но ее пальцы вновь прижались к его губам, требуя молчания.

— Потом у меня возникла одна мысль.

Она прислонилась к бедрам Антиноя, как к стене. Погладила его затылок, мощные мышцы плеч, по-прежнему улыбаясь, безрадостно, но серьезно.

— Я стояла перед Парисатис, и она говорила мне: «Так что же мне сделать с тобой, дочь моя, что мне делать с еврейкой?» Она угрожала мне: «Я могу сделать с тобой все, что пожелаю. Мою служанку. Пищу для моих львов. Или игрушку. Вот чего не хватало в этом дворце: красивой еврейки, которая стала бы игрушкой для наших прихотей! Я могла бы отдать тебя моим обезьянам, будь на то мое желание. Но есть один человек, которому я тебя не отдам, дочь моя, и это тот, кого ты выбрала. Это Антиной, который так тебе нравится!»

Лейла еще пыталась улыбаться сквозь слезы. Обхватив ее за талию, Антиной крепко прижал Лейлу к себе, пытаясь унять бьющую ее дрожь. Но она продолжала говорить, выталкивая слова, будто извлекая их из каменистой почвы.

— Это было не только жестоко и отвратительно. Это было несправедливо. И я перестала ее слушать. Есть вещи, которые никто не должен выслушивать. Ненависть застит слух, и ты словно глохнешь. Я думала: «Что же это за царство, где безумная царица может распоряжаться жизнью и смертью? Она оскверняет воздух, которым мы дышим. Она оскверняет наше естество, то, что делает нас мужчиной и женщиной. Она марает нечистотами любовь супруга и супруги! Что может быть несправедливее, чем могущество сильного, если оно не знает узды?»

Она судорожно сжала зубы. Антиной притянул ее к себе, положив голову меж ее грудей. В биении ее сердца он слышал, как слова трепещут в глубине ее тела.

Лейла глубоко вдохнула и снова заговорила:

— И тогда я подумала о Ездре. Не о нем самом, а о том, что он все время повторяет с тех пор, как поселился в нижнем городе: Предвечный дал нам законы, чтобы мы могли жить не унижаясь. Он дал законы, чтобы Его народ жил в уважении. Законы, чтобы сыны и дочери Израилевы не склонялись перед прихотями и оскорблениями ложных богов царей Вавилона и фараонов. Но мы не следуем наставлениям Яхве. Мы презрели нашу клятву, нарушили Завет, который защищал нас от безумия сильных, от их угнетения и идолов. И поэтому сегодня над нами нет руки Яхве. Над нами простерта рука Парисатис.

Она умолкла, почти задохнувшись. Ногти ее вонзились в тело Антиноя. Очень мягко он сказал:

— Парисатис безумна, но она одна такая. Евреев уважают во владениях Царя царей. Вы живете среди нас, как любой другой народ. Я перс, и ты в моих объятьях.

Она обняла его и ласково погладила. Нет, нет, ее слова не были направлены против него. Их любовь не знает себе равной, но он должен понять ее.

— Антиной, могущество Парисатис беспредельно. Она развратит все и всех. Ты стоял перед ней сегодня. Не говори, не рассказывай мне! Я представляю себе, а то, чего я не хочу даже вообразить, я ощутила в привкусе твоего первого поцелуя. Тебя, сына могущественного вельможи Суз, одного из тех, перед которыми завтра преклонятся народы Персии и всех царств Царя царей, — тебя она унизила так же, как меня. Я знаю это.

Антиной не возразил.

— И тогда мне в голову пришла мысль, — продолжала Лейла. — Ездра должен отправиться в Иерусалим, пока еще не поздно. Он должен закончить дело Неемии. Чтобы существовала земля, где ни один сильный мира сего не сможет унизить нас. Он должен выполнить то, для чего он рожден. И мы должны помочь ему. Неемия отправился в путь по воле и при поддержке Артаксеркса Первого. Ездра должен отправиться по воле Артаксеркса Нового.

— Но как?

* * *

Было уже очень поздно, но они все продолжали говорить.

Луна освещала бегущие тучи. Дождь прекратился, поднялся холодный и сильный ветер, свистевший между деревянными ставнями. Антиной укрыл их обоих огромной шкурой медведя, убитого в горах Загроса. Они перешептывались в темноте, как много раз шептались в детстве. Только слова были не детскими.

Лейла говорила:

— Ты думаешь, что Ездра ненавидит тебя, но нет, просто он ненавидит жизнь, которую мы ведем здесь, в то время как Яхве ждет нас там.

И еще она говорила:

— Ты один можешь рассказать стольникам и евнухам царского стола, кто такой Ездра, и что тысячи людей последуют за ним, если он вступит на дорогу, ведущую в Иерусалим.

Антиной отвечал:

— Пройдут дни и дни, прежде чем царь снизойдет до моей просьбы.

— Какая разница? Мы подождем.

— Ты думаешь, что и Парисатис будет ждать?

Они замолкли, потому что эти слова ледяной струей проникли им в самое нутро, и они не смели осознать их значение.

Чтобы отогнать эти мысли, Антиной продолжил беспечным тоном, тоном воина и героя Царя царей:

— Возможно, что Артаксеркс согласится с тем, чтобы в Иерусалиме прекратился хаос, чтобы были восстановлены его стены и чтобы он стал сильным городом. Говорят, что Фараон хочет покорить Иерусалим, потому что это самое уязвимое место наших западных границ. Если Иерусалим падет и станет частью египетских земель, то для греков это будет большой удачей. Они получат выход к морю и порты Тира и Сидона. Они смогут вести там торговлю и скапливать армии для броска к Евфрату. Да… именно так мне и следует преподнести эту мысль. И среди генералов многие будут счастливы это услышать. Трибаз прислушается ко мне и сумеет лучше, чем я, убедить стол царя.

Лейла улыбнулась в полутьме, прижимаясь к телу любовника, чтобы раствориться в его тепле и влить в него свои силы.

Но через несколько мгновений Антиной прошептал;

— Парисатис хочет, чтобы я взял в жены одну из ее племянниц. И она не отступится, я знаю.

После некоторого колебания он добавил:

— Она утверждает, что ты уже согласилась разорвать нашу клятву, когда стояла перед ней…

Лейла рассмеялась сухим, презрительным смехом.

— Парисатис ничего не знает о реальном мире. Она знает только свои желания.

— Она убьет тебя, если ты ослушаешься. Она унизит тебя еще больше и убьет с жестокостью.

— Она убьет и тебя?

— Без колебаний. И никто в Ападане и слова не скажет. Даже Трибаз, который желает мне только добра. Парисатис ненавидит его больше других, если это еще возможно, потому что именно он вел армию, которая нанесла поражение Киру Младшему. Ненависть для Парисатис значит больше, чем доверие Артаксеркса. Но меня ей будет бесполезно трогать. Она убьет тебя, и, как она сказала: «Тогда, Антиной, больше не будет клятвы, которую ты должен сдержать.»

Они прислушались к ветру. Багровые отсветы жаровен плясали на стенах.

— Нашей клятвы больше нет, — прошептал Антиной. — Мы никогда не станем супругами.

Лейла повернулась к нему, обняла его, обвив всем телом. Она вдохнула в него дрожь нового желания, вырвав из тьмы, которая затягивала и его мысли, и его гордость. Плоть к плоти, она заставила их юные тела свиться в танце, которому они научились на протяжении их единственной любви с такой же беззаботностью и свободой, как раньше. Когда он снова вошел в нее, она прошептала:

— У меня только одно слово, возлюбленный мой. И я сдержу его. Мы будем мужем и женой.

— Лейла! — выдохнул Антиной, пытаясь сдержать лихорадочное движение своих бедер.

— Никто не будет этого знать! Никто, если у тебя достанет мужества. Даже Ездра!

Улыбка учителя Баруха

Под строгим присмотром Лейлы Антиной красивым почерком составил табличку с просьбой об аудиенции у Царя царей. В ней излагалась причина ходатайства и упоминалось имя Ездры. Речь шла об Артаксерксе Первом, Неемии, о мире и порядке на западных границах царств, которым постоянно угрожали аппетиты Египта и наемники Большого моря.

Увы, Антиной оказался прав. Табличке, адресованной главному военачальнику армий Трибазу, предстоял долгий путь, прежде чем она попадет в руки писарей Ападаны. Там ее должны будут переписать в двух экземплярах, в соответствии с положенными формулировками на двух языках, принятых в Цитадели, — на персидском и на языке Древней Ассирии.

Затем таблички будут вручены стольникам совета Тысячи, которые в свою очередь и в зависимости от собственной загруженности рассмотрят их содержание и обсудят его с вельможным хилиархом Титраустесом. Далее сам хилиарх без спешки обдумает вопрос. Результатами своих размышлений он поделится с советниками царского стола. Благодаря их стараниям будет возбуждено новое, соответствующее сути изложенного ходатайство, которое и впишут в царский папирус — этот гигантский свиток записей, не имеющий ни начала, ни конца и называемый Книгой дней.

И наконец наступит день, когда Артаксеркс Новый, Царь царей, найдет время для забот своих царств. Писец Книги дней прочтет написанное, Титраустес скажет свое слово, и царь примет решение. Он объявит свою волю: что следует и чего не следует, писать в ответ на просьбу Ездры, сына Серайи, сына Израиля в изгнании, живущего в нижнем городе.

При таких темпах первый снег выпадет задолго до того, как придет ответ царя, и ожидание измотает всех.

Антиной более всего опасался шпионов Парисатис. После прощальных поцелуев, которые больше не согревали их, Лейла решила, что будет благоразумнее, если они воздержатся от встреч, пока не станет известен ответ царя. Кроме того, Антиной должен избегать посещений дома Мардохея.

— Значит, Парисатис уже удалось разлучить нас, — вздохнул Антиной при прощании.

Лейла последний раз поцеловала его в губы.

— Никогда! Никогда ей не удастся разлучить нас. К тому же сейчас ты намного ближе ко мне, чем когда ты отправляешься на войну.

День шел за днем, не принося никаких известий.

Ездра, в которого убежденность Лейлы и, возможно, слова учителя Баруха на время вселили некоторые сомнения, первым же над ними и посмеялся:

— Итак, Предвечный, по всей видимости, не разделяет мнения моей сестры! — брюзгливо заметил он, когда Лейла и Аксатрия пришли с новой корзиной фруктов и ячменя. — Артаксеркс так и не призвал меня к себе. У него свой бог Ахура-Мазда, который предположительно и помогает ему во всех начинаниях. Что ему до евреев, Иерусалима и Закона Моисея? Я был прав, не слушая твоих мечтаний, сестра! Мои занятия с учителем Барухом вернее приближают меня к воле Яхве, чем твое воображение.

— Тебе недостает терпения, Ездра, — возразила Лейла, не реагируя на попреки. — Недостает терпения, доверия и прозорливости. Воспользуйся оставшимся временем, чтобы собрать тех, кто пойдет за тобой. Расскажи им, какие надежды ты возлагаешь на Иерусалим.

— Какие надежды я возлагаю на Иерусалим? — Ездра зашелся в долгом смехе. — Лейла, те, кто желает идти за мной, могут приходить в этот двор и оставаться здесь столько, сколько пожелают. При условии, что они будут уважительно относиться к моим занятиям. Тогда они совершат то же путешествие, что и я, и оно, несомненно, приведет их к Слову Яхве и к слову Моисея.

Лейла ожидала, что ее поддержит учитель Барух, но старый учитель не встал ни на ее сторону, ни на сторону Ездры. Казалось, он зарылся в собственную бороду, изнуренный грузом лет и усталостью, не способный ни на одно из своих высказываний, которыми он так любил удивлять и сердить их.

Тем не менее, когда Лейла склонилась к нему, чтобы попрощаться, он обхватил ее лицо своими старыми мягкими ладонями и улыбнулся. Эта широкая молчаливая улыбка зажгла в его зрачках такой же трепещущий огонек жизни, как и смех. Он не промолвил ни слова, только улыбался, и его ладони держали лицо Лейлы, будто он возносил его над всеми тяготами земли.

Она поняла, что он подбадривает ее, и эта поддержка притупила ее тревогу.

Во время следующего посещения Ездра продолжал насмехаться над Лейлой с жесткостью, в которой она угадывала горечь и ревность.

Вернувшись, она решила больше не бывать в нижнем городе, пока не сможет принести туда ответ Царя царей. Аксатрия в ужасе выкатила глаза.

— А если он не придет? Если ответа не будет? Если…

— Никаких если, Аксатрия! Ответ будет, и именно тот, какого мы ждем. Ездра предстанет перед Артаксерксом Новым.

Аксатрия глянула на нее, как смотрят на тех, кого покидает разум.

Наступил месяц тевет. Холод единым дыханием охватил Сузиану. Три дня подряд снег закрывал небо. Хлопья опускались на дом Мардохея, погружая его в тишину. Лейла казалась такой же холодной и белой, как снег, словно упорное ожидание выпило ее кровь.

* * *

Медленно поднималась тихая заря. Ткачихи еще не приступили к работе, не было и мастеров Мардохея. Как и каждое утро, встречая новый день, Лейла собиралась с силами, чтобы не уступить нетерпению. Голос Сары заставил ее вздрогнуть сильнее, чем рука, тронувшая за плечо.

Прежде чем она сумела произнести хоть слово, тетя обняла ее.

— Я должна хоть секунду побыть с тобой. Я хочу сказать тебе, что много думала. Ты права насчет Ездры. Я так и сказала Мардохею: Лейла права. Я не знаю, что из этого получится, примет ли его царь и отправится ли он в Иерусалим. Увидим. Но ты права. Ездра есть Ездра. Рука Яхве лежит на нем. Мы давно должны были понять это.

Оки снова обнялись, тихо засмеявшись.

— Ты мало спишь, — ласково заметила Сара, гладя щеку племянницы.

— Последние ночи все мало спят, — кивнула Лейла. — И ты, и дядя Мардохей. Бедная моя тетя! Ездра и я, мы доставили вам больше забот, чем радости.

Сара покрепче сжала ее талию.

— Сбывшиеся мечты, вот что ты нам дала, мечты, Лейла. А я часто бывала неловкой.

Она заколебалась. На ее губах задрожал смех, похожий на рыдания.

— Сара, верно названная, вот что я такое. Сара с бесплодным животом! Совсем как жена Авраама. Вот только ко мне не явятся ангелы Предвечного, когда я буду уже совсем старой.

— Тетя!

Сара приложила свои пальцы к губам Лейлы, чтобы заставить ее замолчать. Глаза ее лихорадочно блестели. Ее тихий голос ломался, не выдерживая тяжести слов, слетавших с ее губ.

— Ты не можешь знать, каково это. Стыд! Стыд за то, что я не могу подарить Мардохею ребенка. Стыд за то, что я была так счастлива, когда вы пришли в этот дом. Это было ужасно. Твои мать и отец только что умерли, и я смогла наконец жить жизнью женщины. Дети в моем доме! Нет, ты и представить себе не можешь этого! Мардохей тоже переменился. Я стала настоящей матерью. По крайней мере в собственных глазах. Но ты всегда называла меня тетей, а я так долго ждала, чтобы услышать слово «мама»! Потом ты выросла, и другая мечта заполнила все мои мысли. Ты стала женщиной, и ты стала красивой. Ты стала любовницей красивого мужчины. Твой живот должен был округлиться, чего так и не случилось с моим. Я просыпалась ночью, и мне слышались голоса и плач твоих дочерей и сыновей. Да, таково было мое безумное желание — чтобы в этом доме бегали и смеялись маленькие дети, внуки и внучки. Забыть про ковры, ткацкие станки, клиентов! Годами я лелеяла одну мечту: дети Лейлы скоро окажутся в моих объятьях. Пусть мне не удалось стать матерью, но я хотя бы стану бабушкой.

Она умолкла, дрожа. Лейла стояла неподвижно. Сара задышала глубже. Насмешливая улыбка тронула ее губы.

— Иногда я думала о детях, которых мог бы иметь Ездра, но эти мысли быстро прошли, должна признать.

Лейла в свою очередь улыбнулась. Слезы наконец пролились из глаз Сары. Черты ее исказились, и она быстро добавила, будто боялась, что ей не удастся выговорить эти слова:

— А теперь мне надо привыкнуть. Я не увижу, как дети бегают в этом доме, меня не разбудят их крики. До конца моих дней я останусь Сарой с бесплодным чревом. Ты понимаешь?

— Тетя, — прошептала Лейла.

Сара покачала головой упрямо и мужественно.

— Нет, не возражай. Я знаю. Даже если ты ничего не говоришь. Эта ужасная царица, эта безумная без стыда и совести никогда не разрешит вам с Антиноем пожениться. И тебя я тоже знаю. Ты не уступишь. Ты не выйдешь замуж ни за кого, кроме него. Ты не станешь ничьей любовницей и превратишься в то же, что и я: бесплодное чрево.

Сара пристально вглядывалась в глаза племянницы. Может, и был в ее голосе слабый луч надежды, желание, чтобы ее переубедили. Но Лейла не нашлась что ответить и прикрыла веки.

Сара мягко кивнула, пытаясь утешиться мыслями, которые наверняка не раз приходили ей в голову.

— Конечно, ты права, — прошептала она. — Возможно, со временем ты изменишься. Никому не известно, чего Предвечный ждет от нас. Ты так молода! Еще недавно ты была совсем ребенком.

Во дворе хлопнула дверь, и снова воцарилась тишина. Они отстранились друг от друга, словно тела их вдруг налились тяжестью, и замкнулись в своей печали.

— Может, ты могла бы…

Сара заколебалась. То, что она собиралась сказать, было нелегко, и она не осмеливалась взглянуть на Лейлу.

— Я знаю, ты пьешь травы… — шепнула она наконец, — когда встречаешься с Антиноем. Ты могла бы забеременеть, тогда…

— Для какой судьбы? — прервала ее Лейла, не повышая голоса. — Родить ребенка, чтобы дать ему жизнь, полную позора? Никогда Антиной не сможет признать его своим сыном или своей дочерью, не рискуя навлечь гнев Парисатис на самого ребенка. Она не успокоится, пока не уничтожит его.

Сара, нахмурившись, ничего не ответила. Они замолчали.

В доме уже звучал утренний шум. Раздался голос Мардохея. Ему ответили голоса служанок. Скоро послышится первый перестук ткацких станков.

— Как это жестоко, — пробормотала Сара. — Если уж кто этого не заслуживает, так это ты.

— Никто не заслуживает того, чтобы стать жертвой безумия Парисатис.

Сара внезапно повернулась и схватила руки Лейлы.

— Я хочу знать одно: ты пойдешь за ним?

Взгляд ее был пронзительным, губы затвердели, как будто она готовилась принять удар.

— Если ты тоже уйдешь в Иерусалим, мы с Мардохеем останемся одни. Он никогда не захочет покинуть Сузы.

Лейла покачала головой.

— Ах, тетя Сара! Я не знаю! Не знаю!

* * *

Минуло не одно утро, и однажды Аксатрия вернулась из нижнего города с красными пятнами на щеках.

Она как и в предыдущие разы относила белье и еду Ездре и учителю Баруху и нашла Согдиама в крайнем возбуждении, хотя и горько сожалевшего об отсутствии Лейлы.

Уже на протяжении двадцати дней Захария и человек двадцать его близких — братьев, дядей и племянников, приходили слушать Ездру, который читал им длинный свиток законов Моисея.

— Согдиам утверждает, что всякий раз, когда чтения заканчивается, они толпой окружают Ездру и спрашивают: «Когда же ты поведешь нас в Иерусалим? Что мы делаем здесь? Мы только теряем время!» Ездра из себя выходит, объясняя им, что они могут отправиться в Иерусалим и без его помощи. Он говорит им: «Дорога перед вами, достаточно ступить на нее!» Говорит, что он не Неемия и не может вернуться в Иерусалим, пока учение его не будет закончено и пока не будет согласия Цитадели… Короче, все, что ты и так знаешь.

— А учитель Барух что говорит? — спросила Лейла.

— Вот именно, учитель Барух…

В глазах Аксатрии зажегся лукавый огонек.

— Что до учителя Баруха, то, похоже, из него и слова не вытянуть, пока друзья Захарии беседуют с Ездрой. Ни слова, ни даже кивка. Но как же он смотрит!

Развеселившись, она достала из складок своей туники короткий свиток папируса.

— Когда я уже собиралась уходить, он попросил меня оправить ему постель. Я уже оправила его постель, но капризы учителя Баруха… Пока я заново взбивала его подушки, он засунул вот это в рукав моей туники. Ездра читал в своем углу и ничего не видел. Учитель Барух прошептал мне: «Отдай Лейле, но только ей самой».

Пока Аксатрия говорила, Лейла развернула свиток. Он содержал всего несколько строк, написанных таким мелким почерком и такими прозрачными чернилами, что ей пришлось поднести свиток к лучу света, чтобы различить буквы.

Голубка моя. Не теряй веры. Ездра велик, Ездра слушает тебя так же, как он слушает Яхве. Не бойся ничего. На тебе рука Яхве. Гони сомнения прочь. Помни о море, которое Яхве разверз перед Моисеем. Не бойся ничего, голубка моя. Говори с сильными мира сего так, чтобы они услышали тебя, и все будет хорошо.

— Что он написал? — нетерпеливо спросила Аксатрия.

Ей пришлось дважды повторить свой вопрос, прежде чем Лейла прочла вслух слова учителя Баруха.

Разочарованная Аксатрия снисходительно заметила:

— Не больно много в этом толку, верно? Может, у него уже с головой не ладно. Согдиам говорит, что он почти не встает с постели. Когда он сунул мне свиток, его глаза смеялись, как у мальчишки. У стариков такое бывает, они становятся словно малые дети.

Лейла не ответила.

Она слышала ясно то, чего не вывело перо учителя Баруха, как если бы он прошептал ей это на ухо.

* * *

На этот раз за Лейлой явился не третий стольник, а евнух стражи Парисатис. Накидка из медвежьих шкур покрывала его плечи, алый тюрбан был глубоко надвинут, скрывая безбородое лицо.

Лейла предстала перед царицей-матерью в той же одежде, в которой покинула дом Мардохея. Поверх желтой шерстяной туники, перехваченной в талии синим поясом, она набросила большую шерстяную шаль, затканную серебряными нитями и расшитую зеленым и алым шелком. Гребень слоновой кости с вырезанными на нем пятиконечными звездами придерживал ее волосы. С мочек ушей свисали переливающиеся янтарные серьги, длинные бусы из такого же янтаря дважды обвивали шею.

Она шла, очень прямая, высоко подняв подбородок и сжав неподвижные губы. Она была не просто красива. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы оценить всю твердость и пылкость ее воли. Даже служанки и евнухи заметили это, пока вели ее через лабиринт коридоров и залов.

Ее не заставили ожидать ни секунды.

Царица-мать приняла ее в круглой, как шатер, комнате. Пол и стены были покрыты десятками ковров и драпировок. Жаркий огонь горел в большом бронзовом очаге, занимавшем весь центр помещения, дым от которого выходил через медный дымоход в крыше.

Раскинувшись на кровати, подвешенной к балкам и покрытой шкурами диких зверей, Парисатис играла с египетскими котятами, зеленоглазыми с черной шерсткой. Она радостно повизгивала, дразня и тормоша их на тысячу ладов, бросая ругательства, когда удар маленьких когтей раздирал ей кожу на запястьях. Ее тонкая белая туника, точно такая же, в какой Лейла видела ее в предыдущий раз, была покрыта крошечными капельками крови. Она, казалось, не слышала голоса евнуха, объявившего о приходе Лейлы.

Лейла приблизилась к Парисатис на десяток шагов и, закрыв глаза, упала ниц.

Когда она поднялась, Парисатис разглядывала ее. Разглядывала медленно, бесконечно долго, пока раздраженные котята тыкались ей в руки, требуя продолжения игры, цеплялись за тунику, царапали бедра и живот.

На мгновение в комнате появились служанки и евнухи. Неслышно двигаясь по коврам, приглушавшим их шаги, они подложили топлива в огонь, заправили ароматные кадильницы и исчезли, оставив только двух евнухов на страже у входного полога. Лейла не смела шевельнуться, несмотря на затекшие руки и ноги.

Парисатис продолжала рассматривать ее, не обращая внимания на котят, которые неожиданно свернулись клубочками у нее между бедер. Глаза царицы были так неподвижны, а зрачки так огромны, что Лейла подумала, не приняла ли она наркотики.

Вдруг без всякого предупреждения царица бросила котят через всю комнату. Котята разразились гневным пронзительным мяуканьем, в то время как царица повернулась на бок, отведя наконец глаза от Лейлы.

Накинув на плечи леопардовую шкуру, она заявила ровным голосом:

— Что ж, я знала, что гонора тебе не занимать. Но обратиться с просьбой ко мне, к Парисатис, — такого еще никто себе не позволял!

— Благодарю за ответ, царица.

— Кто это тебе сказал, что я ответила, маленькая самонадеянная еврейка?

Лейла замолчала, опустив глаза. Пот каплями проступил у нее на затылке.

— Никто и никогда ничего не просит у Парисатис.

— Да, царица.

— Тогда почему ты отправила мне эту табличку, идиотка? Или ты действительно хочешь испытать мой гнев?

— Нет, царица.

Несмотря на уверенность в себе, несмотря на слова учителя Баруха, несмотря на всю свою решимость, Лейла так сжалась от страха, что ей пришлось набрать в грудь воздуха, чтобы восстановить дыхание.

Парисатис поймала за хвост самого дерзкого из котят, который карабкался по звериной шкуре в досягаемости от ее руки.

— Я жду, — раздался ее голос одновременно с мяуканьем котенка.

— Царица, я подумала, что только ты одна можешь помочь мне.

Парисатис испустила крик, который обратился в смех.

— Я, помочь тебе! Да ты с ума сошла! Помочь тебе? С какой стати я буду тебе помогать?

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Повисло молчание.

Парисатис гладила котенка, прижав его к груди, потом мягко повернулась к Лейле:

— Помочь тебе в чем?

— Царица, мой брат Ездра хочет припасть к стопам Царя царей и попросить у него дозволения повести в Иерусалим тех из нашего народа, кто еще живет в изгнании здесь, в Сузах и Вавилоне.

Своим коротким указательным пальцем Парисатис заставила котенка широко разинуть пасть. Он куснул ее, сначала игриво, потом все с большей и большей яростью. Парисатис хмыкнула, схватила его за шею и сунула к себе под бок, под леопардовую шкуру, где Лейла не могла его видеть, и обратила к ней удивленно приподнятую бровь.

— Почему? Разве им плохо живется здесь?

— Сион — это место, которое Яхве, наш Бог, предназначил отцам нашего народа, царица. Сегодня Иерусалим, наш город, лежит в руинах, потому что мы остаемся здесь, вместо того чтобы быть там. А там царят хаос и разруха. Там не уважают ни наших законов, ни законов нашего Великого Царя Артаксеркса Нового. Если падение Иерусалима станет злом для нас, евреев, оно будет злом и для Царя царей. В скором времени греки и египтяне смогут завладеть городом. Это ослабит все западные границы.

Взгляд Парисатис становился все пронзительней по мере того, как Лейла излагала свои объяснения.

— Еще и политика! Видано ли такое? Ты являешься к Парисатис с царственным видом и смеешь говорить со мной о политике. Куда ты лезешь? Это не женского ума дело, и уж тем более не девчонок вроде тебя.

— Царица, именно по этой причине я и хотела, чтобы брат мой Ездра преклонил колена перед Царем царей.

Парисатис, ворча, покачала головой.

— Упрямая, и на языке всегда готов ответ! Почему твой брат?

— Потому что он единственный, кто на это способен, царица. Он один, и никто иной.

— «Он один и никто иной», — усмехнулась Парисатис, передразнивая Лейлу. — И, разумеется, это ты так решила! Еврей из нижнего города, который сидит по уши в грязи и нищете, слушая нудные иеремиады старика, зажившегося на этом свете! И он должен стать предводителем евреев?

Парисатис разразилась пронзительным смехом, напоминающим звук трещотки. Лейла задрожала, словно сотни иголок вонзались в ее спину.

— А! Видишь, ты удивлена. Парисатис знает куда больше, чем ты думаешь. Я знаю все, девица Лейла, я знаю все! Никогда не забывай об этом.

Царица еще ворчала, но уже с долей безразличия. Казалось, она размышляет о чем-то другом, ее взгляд отдалился, и снова повисло долгое молчание, прежде чем она продолжила. Лейле казалось, что она различает мяуканье котенка под леопардовой шкурой, пока остальные котята тихо играли под ложем царицы.

— Ты просишь, — неожиданно сказала Парисатис, — но что ты предлагаешь взамен?

Лейла молчала, опустив голову.

Парисатис гневно процедила:

— Вот что ты сделаешь взамен: твой брат отправится в Иерусалим, и ты последуешь за ним.

Лейла не подняла лица.

— Я желаю слышать твой ответ, дочь моя! — крикнула Парисатис.

— Да, царица.

— Ты уйдешь в Иерусалим и забудешь Антиноя.

Вонзившиеся в спину Лейлы иголки превратились в клыки.

— Да, царица.

— Больше никаких клятв, никаких свадеб. Никакого Антиноя меж твоих бедер. Это понятно?

— Да, царица.

Воркующий смех Парисатис поплыл в густом воздухе, извиваясь как змея.

— Ведь именно это ты и пришла сказать мне, верно? Что ты боишься меня и умоляешь отпустить тебя подальше от своей великой любви. Прощай, клятва, прощай, клятва! Но ты слишком горда, чтобы это признать. В сущности, ты не храбра, а лишь горда. Маленькая гордая девочка, которая разыгрывает из себя даму. Теперь можешь благодарить меня.

Лейла подняла лицо. Несмотря на стыд, слезы катились по ее щекам.

— Благодарю, царица, — прошептала она.

Парисатис улыбнулась, прищурив веки; верхняя губа ее приподнялась, открывая мелкие зубы. Морщины вокруг рта расползлись по щекам, состарив ее лет на десять.

Она вытащила правую руку, которая оставалась под леопардовой шкурой. В руке был зажат котенок, которого она бросила к ногам Лейлы. Он упал и остался лежать неподвижно. Затылок его был размозжен. Котенок был мертв.

— Вот мой совет, девица Лейла. Сделай так, чтобы я тебя забыла.

* * *

Широко раскрытыми глазами она смотрела в стену своей комнаты. Слова Парисатис снова и снова отдавались у нее в голове. Мяуканье и мертвое тело котенка — все смешалось, стало зыбким и страшным.

Что сказала царица? Что сказала она сама? Она больше ничего не знала. Следовало ли понимать, что Парисатис ей поможет? Поговорит с Царем царей и посоветует ему призвать к себе Ездру?

Как понять?

Или это было лишь еще одно напрасное унижение?

На что она согласилась?

Не видеть больше Антиноя.

Не любить больше Антиноя. Не целовать и не ласкать его.

И, возможно, все напрасно.

И опять слова царицы и вся сцена, словно бесконечный волчок, прокручивались у нее в голове.

— Лейла…

Она так глубоко погрузилась в свои ужасные воспоминания, что не услышала шепота.

— Лейла!

Она различила тень. В комнате она была не одна.

— Лейла…

На долю секунды ей показалось, что это Антиной. Антиной, который воспользовался темнотой, чтобы прийти к ней, несмотря на шпионов Парисатис.

Но нет. Она почувствовала запах женских благовоний и наконец узнала голос.

— Аксатрия!

— Не так громко, ты разбудишь весь дом!

— Что случилось? Почему ты пришла без света?

Аксатрия вложила ей в руки шаль. Лейла оттолкнула ее, готовая протестовать.

— Ш-ш-ш, не шуми… Там внизу Согдиам, — прошептала Аксатрия.

— Согдиам? Что он там делает?

— Он сам тебе скажет. Поторопись.

Аксатрия уже подталкивала ее к двери и к темным коридорам.

Мгновением позже Лейла увидела Согдиама на кухне. Он скорчившись сидел у догорающих углей очага. Несмотря на одеяло, которым его укутала Аксатрия, он стучал зубами, обхватив ладонями кружку с обжигающим настоем.

Он хотел встать им навстречу, но искалеченные усталые ноги едва держали его. Лейла и Аксатрия бросились поддержать его, чтобы он не упал.

— Он бродил по городу с самого захода, — объяснила Аксатрия.

— Но я же должен был прятаться, прежде чем прийти сюда, — пробормотал Согдиам, натягивая одеяло на голову. — Иначе стража поймала бы меня. С моими дурными ногами я бы не смог проскользнуть незамеченным.

— Что-то случилось с Ездрой? — спросила Лейла.

— Нет, нет, — заверил Согдиам. — С Ездрой все в порядке Я пришел из-за учителя Баруха. Вот с ним не очень хорошо.

— А что с ним?

Аксатрия велела:

— Дай ему допить настой, пусть он немного согреется, иначе он заболеет. Пойду принесу ему сухую тунику. Его собственная превратилась в кусок льда.

* * *

— Сначала, — заговорил Согдиам, придя в себя, — сначала я ничего не замечал. Учитель Барух очень хвалил мою стряпню, просил положить еще немного того, еще немного сего. Я и добавлял, мне было приятно. Я думал: «Надо же, какой у учителя Баруха отличный аппетит и как он любит мои блюда!» Я ему готовил разную рыбу, фрикадельки из проса, ячменные лепешки с фаршированными голубями, маслины и фиги… Честно, отличная стряпня! Некоторые рецепты я не знал, но получалось так здорово, что я быстро учился. Один рецепт тянет за собой другой, тот еще один… Учитель Барух ел все, ничего не оставлял. А если Ездре не нравилась еда или он не был голоден, то учитель съедал и его порцию! Конечно, я удивлялся, но ты же знаешь учителя Баруха. Вот уж у кого странный характер. То он смеется, то рта не раскроет, то глаз, то брюзжит, то говорит с утра до вечера. Четыре ночи назад я проснулся от его стонов. Ему было очень плохо. Я услышал, как Ездра зовет меня, наверное, чтобы я помог, заварил травы, как вы меня научили. Но нет, они ничего не попросили. Учитель Барух не захотел. Я лежал в темноте и слушал, как они переругивались. Ездра говорил: «Ты заболел, учитель. И я знаю почему. Ты идешь против воли Яхве. Я это вижу». А учитель Барух ему отвечал между стонами: «Не кичись, мой мальчик. Ничего ты не видишь. Кроме собственной гордыни ты ничего не видишь. Я просто стар, а старики болеют и умирают, вот и все». А Ездра все возражал: «Ты не должен доводить себя до болезни, как ты это делаешь, учитель, Закон это запрещает. Согдиам поможет тебе!» А учитель Барух ему в ответ: «Тогда вернись к занятиям! Ты теряешь время, Ездра. Ты не должен прерывать свой сон, чтобы возиться со стариком. Только невежественный олух стал бы этим заниматься!» Вот… И так они спорили несколько часов… Утром, когда я подошел к учителю Баруху, он лежал совсем измученный. По правде говоря, я решил, что он умер. Ездра был сам не свой. Даже заниматься не мог. Он отослал Захарию и всех, кто пришел во двор. Я на всякий случай приготовил отвар от живота для учителя Баруха. Когда я поставил кружку рядом с ним, он отказался пить, и вы никогда не догадаетесь, что он мне сказал!

Взгляд Согдиама, блестящий от возбуждения, перебегал с Лейлы на Аксатрию, чтобы снова вернуться к Лейле.

— Он сказал: «Согдиам, мальчик мой, если ты хочешь быть хорошим евреем, приготовь мне свежий ячменный хлеб, фаршированный голубиными яйцами, молоками, потрохами барашка, зарезанного по всем правилам Яхве, добавь лука, много чеснока и принеси простокваши». Вот что он сказал. После такой-то ночи!

— И ты приготовил? — спросила Аксатрия, помолчав.

— Нет. Где в нижнем городе я найду потроха барашка, зарезанного по всем правилам? Да и в любом случае Ездра мне запретил. Он утверждает, что учитель Барух хочет уморить себя до срока, предначертанного Всевышним.

— И что дальше? — продолжала расспрашивать Аксатрия.

Возбуждение ушло из глаз Согдиама. Он провел пальцем по потрескавшимся губам и обратился к Лейле:

— Поэтому я и пришел сюда. Учитель Барух решил, что он не будет ни пить, ни есть, пока я не приготовлю ему его фаршированный ячменный хлеб. Что мне делать? Где найти потроха? Я не мог оставаться в нижнем городе, околевая от холода. Кто мог помочь мне, кроме тебя? Но в снег, да еще ночью, и с моими ногами… это было не просто. Я заблудился. Ездра объяснил мне, где ваш дом, но как его найдешь в темноте, среди этих улиц и хором…

Лейла не могла вымолвить ни слова. Она притянула Согдиама к себе, целуя его в голову, пока Аксатрия утешала его:

— Все хорошо, мальчик, все хорошо. Как только рассветет, мы возьмем повозку и поедем. Тебя мы спрячем под одеялами. А потроха в этом доме наверняка есть. Если только учитель Барух действительно их хочет. В одном можно не сомневаться: от голода он не умрет.

* * *

На улице было столько народу, что, когда они добрались до дома Ездры, Согдиаму пришлось назвать себя, чтобы им дали пройти. Как новость о том, что учитель Барух в агонии, распространилась в нижнем городе? Лейла понятия не имела. Казалось, слухи разносятся по воздуху.

Во дворе дома, до странности тихом, было тоже полно людей. Лейла узнала Захарию. Она бросилась в комнату для занятий.

Ездра с глазами, запавшими от усталости и горя, сидел на своем табурете, вплотную придвинутом к ложу учителя Баруха. Он встал, когда она вошла в комнату, и обнял ее со вздохом облегчения. Прежде чем она успела задать вопрос, он прошептал:

— Он еще дышит.

Лейла встала на колени перед постелью старого учителя. Он лежал с закрытыми глазами и мирно расслабленными чертами, его лицо в пышном ореоле бороды и шевелюры отдыхало, обретя, наконец, покой. Лейла на секунду замерла, не в силах шевельнуться. Нежность, страх и печаль привели ее в оцепенение. Она бросила взгляд на губы и ноздри старика: они были мертвенно-бледными, без малейших признаков жизни. Она робко прикоснулась к его лбу. Он был едва теплым. Щеки были не теплее. Она подумала: слишком поздно. Ездра ошибся: учитель Барух больше не дышал.

Не отдавая себе отчета, она застонала и подняла лицо, взглянув на Ездру. Не говоря ни слова, он покачал головой и встал на колени рядом с ней. Очень осторожно он поднес к ноздрям учителя Баруха тонкую серебряную пластину.

Ее слегка заволокло дыханием.

Стоя на пороге, Согдиам и Аксатрия следили за каждым их движением. Едва слышно Согдиам спросил:

— Он еще дышит?

Лейла кивнула.

— В таком случае нельзя терять времени, — вполголоса бросила Аксатрия. — Идем на кухню.

Она потянула мальчика за рукав, и Лейла услышала, как Согдиам запротестовал:

— Но зачем?

— А его фаршированный хлеб?

— Ты с ума сошла! Он не сможет есть в таком состоянии.

— Откуда ты знаешь? Он жив, и он попросил ячменного хлеба, только это и важно. Давай, разожги побыстрее огонь в печи.

Аксатрия была права. Она произнесла именно те слова, которые хотел услышать учитель Барух. Лейла хотела улыбнуться, но у нее не хватило сил. Она присела на край постели, плечи ее задрожали от нахлынувших рыданий. Ездра обнял ее и прижал к себе. Она нащупала его руку и переплела его пальцы со своими, кусая губы, чтобы унять их дрожь. Впервые за долгие годы Лейла увидела, как слезы заблестели в покрасневших глазах Ездры.

Она тихонько прислонилась к нему. Их виски соприкоснулись. Сквозь одежду Лейла чувствовала тепло его тела. Она почти позабыла, что у Ездры такое же юное тело, как и у нее. Это было так давно…

Брат и сестра. Лейла и Ездра!

Как давно!

* * *

Незадолго до сумерек учитель Барух проснулся. Его веки распахнулись, и сверкнул взгляд, живой и быстрый. Он мгновенно узнал склонившиеся над ним лица и просиял улыбкой.

— Голубка моя, — прошептал он. — Я знал, что ты придешь.

Лейла и Ездра отстранились друг от друга.

— Согдиам привел меня, учитель Барух.

— Хороший мальчик, хороший мальчик.

Веки старика снова сомкнулись. Лейла подумала, что он опять задремал, но пальцы его правой руки тихонько зашевелились.

— И ты, и ты, — прошептал он едва слышно, не открывая глаз.

Лейла и Ездра не сразу поняли. Старые пальцы задвигались быстрее, пока наконец Ездра не вложил свою руку в правую ладонь учителя Баруха, а Лейла обхватила левую. Легкая улыбка заиграла на губах старого учителя.

Так они провели несколько мгновений.

Со двора доносился приглушенный шум голосов. Из кухни, где Аксатрия и Согдиам сотворили чудо, тянуло вкуснейшим дымком.

Глаза учителя Баруха снова широко открылись, ясные до прозрачности, и остановились на Лейле.

— Все сбудется, — выдохнул он. — Ты сделала все как нужно, я знаю. Не сомневайся. Такова воля Яхве.

Глаза Лейлы затуманились. Впервые после того как она ушла от Парисатис та пленка липкого стыда, которая накрыла ее, когда она стояла перед царицей, начала растворяться. О да, простые слова учителя Баруха очистили ее.

Потом он посмотрел на Ездру:

— Всякая вещь имеет свой конец, Ездра.

— Учитель…

— Послушай меня. Всякой вещи положены начало и конец.

Он помолчал, набираясь дыхания и сил.

— Вспомни слова Исайи: «Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя».

Он вновь замолчал. Слишком велико было усилие. Вся его воля сосредоточилась в глазах.

— Время для учения и время для восстановления стен Иерусалима, — выговорил он. — Время, чтобы Барух бен Нериах возблагодарил Яхве.

Ездра хотел что-то сказать, но веки учителя Баруха смежились.

Лейла подумала, что все кончено. Однако после секунды полной тишины пальцы учителя Баруха сжали ее собственные.

— Я слышу запах ячменного хлеба, хлеба с начинкой! Какое объедение…

Лейла взглянула на Ездру. Тот кивнул и сказал:

— Согдиам только что испек его для вас, учитель.

Веки и губы учителя Баруха задрожали.

— Принесите его, принесите.

Ездра кинулся за Согдиамом и Аксатрией. Хлеб поднесли к самому лицу учителя Баруха. Улыбка, осветившая его старое лицо, была легкой и светлой, как у юноши, жаждущего жизни и полного надежд.

Через секунду он уже не дышал.

* * *

Всю ночь в доме горели свечи. Хотя никто этим вроде бы не занимался, нашлись и жир, и фитили, и масло. Еще до того как звезды проглянули сквозь тучи, двор и прилегающие к дому Ездры улицы осветились сотней огоньков.

Захария и его люди пели. Ездра прочел слова из свитка Исайи, которые учитель Барух знал наизусть:

Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его!..

Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем,

Чтобы вам питаться и насыщаться от сосцов утешений его,

Упиваться и наслаждаться преизбытком славы его.

С утра небо Суз было затянуто туманом, от которого побелело солнце и ослепительно засверкал снежный покров. Когда бледный солнечный диск добрался до зенита, который в это время года располагался прямо над Цитаделью, они пришли.

Без колесницы, пешком, но вооруженные. Дюжина солдат в войлочных шлемах и меховых накидках, с копьями в руках. Они прошли сквозь смолкнувшую толпу. Дойдя до порога дома, офицер спросил, кто здесь Ездра, сын Серайи.

Когда Ездра появился перед ними, офицер протянул ему восковую табличку и возвестил:

— По приказу нашего царя, Артаксеркса Нового, Царя царей, царя народов востока и запада по воле Ахуры-Мазды, великого бога. Слова его предписывают тебе, Ездра, сын Серайи: в день послезавтрашний ты явишься к статуе Дария Отца, у подножья южной лестницы Ападаны. Ты предъявишь эту табличку до середины дня, и тебя проведут. Такова воля Артаксеркса, Великого Царя.

Солдаты отбыли как и пришли — двумя прямыми сомкнутыми рядами сквозь расступившуюся толпу.

Изумление погрузило присутствующих в молчание. Каждый повторял про себя слова офицера, не умея постичь всего их смысла.

Еще не веря, с тревожным лицом Ездра сжимал табличку двумя пальцами, будто воск заключал в себе колдовство или ядовитое насекомое.

Лейла почувствовала, что у нее дрожат ноги. Если бы Аксатрия не поддержала ее сзади, она бы осела на землю.

Значит, царь призвал Ездру!

Значит, Парисатис сказала свое слово.

Значит, учитель Барух был прав.

Захария первым вскричал:

— Слава Яхве! Слава Предвечному!

Этот крик поддержали в толпе, он разнесся по двору, в то время как руки поднимались к небесам, прищелкивая и аплодируя, взметая в воздух шапки и тюрбаны. Траур и слезы в один миг превратились в торжество и такую огромную радость, что обитатели нижнего города были смущены и растерянны.

До наступления вечера Согдиаму пришлось сотню раз объяснять причины смеха, и что в этом, возможно, сказал он, заключалось чудо кончины учителя Баруха и объяснение той прекрасной улыбки, с которой он вкусил последнюю секунду своего земного существования.

Но в тот момент, когда тело старого мудреца собирались предать земле, Ездра вдруг остановился. Он пристально посмотрел на Захарию и Лейлу.

— Это невозможно.

Он схватил полученную из Цитадели табличку, заполненную со всем искусством писцов Ападаны, и замахал ею над головой, повторяя:

— Это невозможно! Я не могу предстать перед царем.

Все, кто слышал эти слова, оцепенели. Их стали передавать друг другу, как чуть раньше передавали счастливую весть. И на этот раз исполненное удивления молчание нависло над двором и скользнуло на улицу.

Наконец Захария спросил нетвердым голосом:

— Почему невозможно?

— Тот, кто стоит перед царем, должен пасть ниц. Он должен преклонить колени и даже поцеловать ладонь и сдуть поцелуй в направлении Артаксеркса.

— Да, — подтвердил Захария, нахмурив брови. — Это все знают.

— И того, кто не преклонится, — продолжал Ездра, размахивая табличкой, — схватят евнухи, и аудиенция будет отменена.

— Да сохранит тебя Предвечный! — воскликнул Захария, выпучив глаза. — Ты преклонишься, и все будет хорошо.

Ездра издал гневный рык и принялся расхаживать взад и вперед, не обращая внимания на ошеломленные лица, которые разворачивались вслед за ним.

— Как тот, которому суждено повести народ Яхве в Землю обетованную, может преклониться? — выкрикнул он, глядя на Лейлу.

И опять Захария ответил ему, встав перед Ездрой, чтобы сдержать его:

— Да будет тебе! Что дурного в том, чтобы преклониться перед Царем царей? Таков обычай. Даже самые могущественные вельможи, даже греческие послы так делали. В этом нет ничего зазорного.

— Захария! — зарычал Ездра.

В ярости он выронил из рук табличку, которая на миг повисла между небом и землей, вырвав из груди окружающих громкий крик. В диком прыжке Согдиам, ковыляя, рванулся вперед. На своих увечных ногах он повернулся вокруг собственной оси, и его руки поймали табличку, прежде чем она успела коснуться земли и разбиться. Согдиам тяжело упал на спину, но облегчение стерло гримасу боли.

Ездра едва удостоил его взглядом. Он наставил палец на грудь Захарии, потом на тех, кто его окружал.

— То, что не позор для язычников, позор для нас!

Голос его набрал силу, он широко развел руки.

— Вот, так это и начинается! Вы хотите, чтобы я вел вас в Иерусалим. Вы хотите носить камни, чтобы восстановить стены Храма. Вы хотите стать руками, которые очистят его, откроют его двери, но вам даже неведом смысл преклонения! Артаксеркс неотделим от своего бога Ахуры-Мазды, которого считает властелином Вселенной! Он требует, чтобы перед ним преклонялись, словно он бог земли и небес!

Гнев Ездры утих, и голос его дрожал скорее от боли, чем от ярости.

— Захария! И вы все, сыновья левитов, сыновья Иакова, сыновья коганимов и первого среди них, Аарона, брата Моисея! Неужели вы до такой степени забыли Слово Яхве, вы, кто должен нести это Слово в себе, как кровь несет жизнь в вашем теле? «Не обращайтесь к идолам. Берегитесь чтобы не обольстилось сердце ваше и вы не стали служить иным богам и не поклонились им!»

Дрожащий голос стих.

Головы склонились.

Лейла, присевшая, чтобы помочь Согдиаму, почувствовала, как ее охватывает холод. Значит, все усилия пропали даром? На мгновение она испытала надежду, что сейчас раздастся голос учителя Баруха, который подскажет Ездре выход. Но отныне губы учителя Баруха были навек сомкнуты.

— Есть одна вещь, которую ты можешь сделать, — неожиданно послышался голос Аксатрии.

Все взгляды обратились на нее, а она с робкой улыбкой смотрела на Ездру.

— Если царь не бог, то он не знает, как отличить истинное от ложного.

Ездра в недоумении вскинул бровь.

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты можешь притвориться, что ты преклоняешься, а на самом деле это не делать этого. Смотри.

Она шагнула вперед, грациозным движением, происхождение которого было невозможно угадать, наклонилась, в то время как с ее запястья соскользнул тонкий украшавший его браслет. Она низко склонила грудь, подбирая браслет в талом снегу, покрывавшем двор, выпрямилась и дунула вытянутыми губами на замерзшую ладонь, что вполне могло сойти за нежнейший поцелуй.

Последовало всеобщее молчание. Потом Согдиам захохотал, к нему присоединились еще несколько голосов и, пока Ездра краснел до корней волос, весь двор зашелся в смехе.

Аксатрия, такая же красная, как Ездра, с блестящими глазами, пробормотала:

— Яхве будет знать, что ты не сделал ничего запретного. А вот Артаксеркс знать не будет, потому что он всего лишь человек.

Лейла увидела, как рука Ездры потянулась к Аксатрии. Теперь и он смеялся от всей души. Она прикрыла глаза и увидела улыбку учителя Баруха.

Книга дней

Прежде чем отворить окованную железом дверь башни, Лейла остановилась, затаив дыхание. Ее окружала необъятная тишина спящего города. Было слишком холодно, а ночь слишком темна, чтобы шпионы Парисатис рискнули высунуть нос.

Улица была пуста. Даже ни одной бродячей собаки.

Бесшумно закрыв за собой дверь, она пересекла первый этаж и вышла в сад. Снег заскрипел под подошвами ее меховых ботинок. Она шла быстрыми шагами, вытянув руки вперед, чтобы ни на что не наткнуться. Руки нащупывали стволы деревьев, кусты. Тьма была такой плотной, что Лейла уперлась в стену дома, когда дошла до него, оцарапав пальцы о ледяные края кирпичей.

Ей надо было обогнуть колонны у входа. Когда она тихонько постучала в ставень, то уже продрогла до костей.

Ее тут же спросили:

— Кто там?

— Лейла.

Этим словам суждено было стать единственными, произнесенными ими друг другу, на долгое время, поджидавшее их впереди.

Он раздел ее при свете жаровен. Он опалил каждую частицу ее тела своим дыханием и любил ее медленно, с мучительным жаром.

Потом, когда она заснула с прилипшими к вискам мягкими волосами, влажными от пота, он возобновил свои ласки. Он любил ее нежно, со всею мягкостью сна. Она почти не проснулась, только вздыхала между поцелуями.

Снаружи, в Сузах, ночь набухала тишиной и морозом. Снова пошел снег.

Когда Лейла вновь бессильно упала на грудь Антиноя, наслаждение не смогло осушить ее слезы. Но эти слезы стали мягким живительным дождем для ее глаз. Каждая ласка Антиноя омывала и успокаивала ее.

Она обняла его за шею. Он прижал к себе ее обвившееся вокруг него тело и на один краткий, но незабываемый миг они стали так же неразделимы, как ночь и звезды.

Перед рассветом Антиной разбудил Лейлу, пока темнота еще могла скрыть ее возвращение домой. Он приготовил для нее меховую, подбитую шелком накидку.

Она хотела сказать ему, что и ее сердце, и ее воля остались прежними. Что он уже стал и навеки пребудет ее супругом, и угрозы Парисатис не пугают ее. Но Антиной прошептал ей на ухо:

— Я буду рядом с Ездрой в Ападане.

Он еще раз прикоснулся поцелуем к ее губам.

— Не бойся. Все будет хорошо.

Нет, она не испытывала ни малейшего страха.

* * *

Ездра явился к воротам Дария сразу после восхода солнца.

На нем была новая туника в широкую алую и синюю полосу, доходившая ему до самых пят. Эту тунику ему накануне преподнес Захария и все те, кто целыми днями сидели у него во дворе. Их жены выткали и выкрасили ее с таким искусством, что она обрела мягкость и блеск восточного шелка. Жесткая войлочная шапочка охватывала его лоб. Те же жены вышили на ней синей шерстью и серебряной нитью светильник с шестью ветвями, о котором Яхве поведал Моисею.

На его груди висел кожаный цилиндрический футляр на крепком ремешке, внутрь которого Ездра положил драгоценный свиток Писания Моисея, который отцы его отца передали ему через века.

В сопровождении Захарии и нескольких своих приверженцев он поднялся по бесконечным ступеням огромной лестницы в стадий длиной. Начинаясь от царского города, она тянулась вдоль гигантской стены Цитадели, на многоцветных кирпичах которой были вырезаны изображения, повествующие о сражениях Дария, первого и величайшего Царя царей, сделанные с такой тщательностью и правдоподобием, что можно было узнать лицо каждого воина.

Над и под ними, до высоты в пятьдесят локтей, шли другие барельефы, изображавшие диких зверей, легендарных чудовищ и покоренные Дарием народы, которые и по сей день платили дань Артаксерксу Новому.

Ворота Дария возвышались на вершине лестницы. Никто, даже царь, не мог попасть на площадь Ападаны, а затем в Цитадель, не пройдя через эти ворота.

Их створки были так массивны, что требовалась четверка мулов, чтобы вращать ворот, сдвигающий их с места. Две башни высотой в сотню локтей и такой же ширины, с зубчатыми вершинами, высились по бокам, защищая их, как и простирающаяся в обе стороны крепостная стена. Кирпичи башен были выкрашены в светло-синий и желтый цвета. Над воротами на двадцать семь локтей в ширину вздымались защищающие крылья Ахуры-Мазды из золота и бронзы. Говорили, что они с такой силой отражали лучи солнца, что в некоторые часы дня могли выжечь глаза тому, кто слишком долго их разглядывал.

Слева и справа от створок из кедрового дерева, окованных бронзой, смотрели друг на друга две абсолютно одинаковые статуи Дария. Каждая высотой в пять раз больше человеческого роста, они подавляли своим колоссальным присутствием. Настоящие волосы, снятые с сотен тысяч голов, послужили материалом для их париков и бород. Ожерелья и браслеты из настоящего золота, диаметром с колесо, были отлиты из военных трофеев, добытых Дарием в сражениях в Гиркании и с парфянами. Египетские скульпторы, создавшие эти гигантские статуи, вставили им в глаза драгоценные камни, из которых на заре и на закате солнечный свет высекал алые и синие лучи, которые запрещали приближаться всему живому и очищали вход в Ападану.

Каждое утро трижды трубили рога и ворота приотворялись. Придворные царского города, вельможи Цитадели торопились пройти в них и преклонить колена перед статуями Артаксеркса Нового, воздвигнутыми на Ападане. Они предъявляли стражникам бронзовые или золотые диски с изображением Царя царей. Размером с ладонь, эти медали означали потомственное избрание и передавались от отца к сыну. Тот, кто терял ее, новой уже не получал, в наказание за проступок медаль уничтожалась, а семья и все ее потомство навсегда изгонялись из Ападаны.

Иноземцы со всех концов мира, представители народов Царя царей или варваров, а то и неизвестных племен, смешивались с этой толпой. Тут можно было увидеть самые разные лица, все цвета кожи и все оттенки глаз, а также самые странные одежды. Звучали самые причудливые наречия. Но только очень немногим дозволялось пройти меж цепенящими взглядами огромных статуй Дария.

Чтобы переступить порог и проникнуть в ледяную тень башен, каждый пришелец должен был представить восковую табличку, составленную писцами Ападаны, с приказом явиться во дворец.

Когда Ездра предъявил свою табличку, стражник тщательно ее осмотрел и передал писцам, которые в свою очередь внимательно ее изучили. Ему разрешили пройти, но Захарию и его спутников, несмотря на все их протесты, бесцеремонно оттолкнули в сторону. Едва успев выкрикнуть последние слова ободрения, они исчезли в толпе, которую стражники сдерживали копьями.

Ездру направили в узкую галерею, где его обыскали. С оскорбительной въедливостью стражники удостоверились, что он не прячет никакого оружия, никакого флакона или мази. К его вящему ужасу и несмотря на его отчаянные возражения они вытащили свиток Моисея из кожаного футляра и развернули во всю его длину.

Под яростным взглядом Ездры два молодых евнуха провели кончиками указательных пальцев по исписанной поверхности. Затем они поднесли эти пальцы к носу собаки, сидящей в клетке, и заставили ее лизнуть свиток. Выждав, не проявятся ли у собаки признаков отравления, они наконец позволили Ездре покинуть ворота Дария. Ослепленный дневным светом, он шагнул в мир, который мало кто из людей мог видеть собственными глазами.

Все здесь было таким несообразно огромным, что у Ездры мелькнуло ощущение, будто его в долю секунды уменьшили до размеров ребенка. Слева, за парапетами, крошечные извивы Каруна сверкали в заснеженных полях, как серебряная нить в узорах ковра. Справа дома Суз выглядели детскими кубиками, а сады — темными полосками, в которых кое-где сквозь снег проглядывала зелень. Небо было таким чистым и нависало так низко, что казалось, достаточно поднять руку, чтобы дотронуться до туч.

Перед ним раскинулся двор Ападаны. Мраморное покрытие расстилалось на сколько хватало глаз, до самых стен дворца, гладких, без единого отверстия, безупречных, как сложенная из кирпичей скала. Каждая плита была так плотно пригнана, что в стык не пролезла бы и рыбья косточка.

Повсюду стояли статуи. Изваяния Артаксеркса Нового располагались напротив изображений Ахуры-Мазды с бородатой головой и орлиными крыльями. Вокруг выстроились гранитные львы и змеи из металла и серебра. Порфир чувственной наготы Анахиты бросал вызов бешеным лошадям и быкам бога Митры, каменная основа которого была обтянута вызолоченной кожей и мехами. Подношения сверкали в бронзовых чашах, и многие останавливались перед ними, кланялись, пели или выкрикивали славословия. Люди лежали ничком на ледяных плитах или танцевали, подставляя морозу обнаженную грудь. Некоторые стояли неподвижно, согнувшись пополам, будто холод обратил их в камень.

Взад и вперед прохаживались многочисленные стражники, облаченные в зелено-желтые туники, рукава и вороты которых были расшиты камнями и золотыми кольцами. Превосходя ростом обычных людей, они казались еще выше из-за высоких скрученных колпаков, водруженных на их завитые шевелюры и завязанных под умащенными бородами. Из их кожаных с серебром ножен торчали костяные рукояти кривых кинжалов. В руках они держали копья, украшенные в зависимости от ранга стражников серебряными или золотыми шариками.

Двое из них направились к Ездре, потребовали предъявить табличку и безо всяких объяснений отвели его на другой конец Ападаны, где двенадцать колонн, покрытых густой золотой листвой, поддерживали крышу. Эти колонны, которые были видны отовсюду, даже из нижнего города, были так велики, что потребовалось две тысячи рук, чтобы их перевезти и поставить.

Прижав к животу футляр со свитком Моисея, Ездра поспешил за стражниками. Они вошли в закрытое пространство, где кипела бурная деятельность. Среди толпы писцов и секретарей расхаживали вельможи, управлявшие царствами от имени царя. Стражники не стали тут задерживаться и подвели Ездру к одной из небольших дверей, ведущих во дворец, а затем повели через лабиринт коридоров и дворов.

Оказавшись на пороге большого зала с застланным коврами полом, они расступились перед ним и замерли. Зал был разделен занавесью на две части, одна из которых, видимая, была залита ярким светом и заставлена столами и подушками, тогда как в другой части царил уютный полумрак.

Толпа слуг суетилась между столами, за которыми восседали в пышных одеждах те, кому Артаксеркс Новый в этот день оказал честь присутствовать.

К Ездре повернулись лица, полные любопытства и недоумения. Легкий рокот разговоров на мгновение утих. Один из людей встал и сделал ему знак подойти. Ездра узнал Антиноя, несмотря на роскошь его одеяния и круглую шапочку, покрывающую волосы.

Поскольку Ездра замер от удивления, Антиной сам подошел, протягивая руки.

— Иди сюда, присядь рядом со мной, — сказал он вместо приветствия. — Царя еще нет, и трапеза еще не началась.

Ездра заколебался, прежде чем ответить суровым тоном;

— Я пришел сюда не для того чтобы есть.

Антиной улыбнулся.

— Разумеется, — согласился он. — Но вот царь не примет тебя, прежде чем не вкусит трапезу.

Он объяснил, что так и проходят аудиенции. Царь ел один или в компании великих хилиархов и нескольких наложниц. Затем, в зависимости от своего желания, подзывал к себе некоторых из тех, чья аудиенция была занесена писцами в Книгу дней.

Антиной указал на полог и добавил:

— Отсюда ты его не увидишь. Он остается в другой части зала, за занавесью. Освещение и ткань сделаны так, что Артаксеркс нас отчетливо видит, а мы не можем его различить и даже не можем знать, на каком месте он сидит. Он всякий раз его меняет.

— Не хочешь ли ты сказать, что Артаксеркс может не принять меня? — не смягчая тона, спросил Ездра.

Антиной взглядом указал ему на десятки окружавших их придворных.

— Почти каждый из тех, кто здесь присутствует, получил, как и ты, табличку об аудиенции. Сам видишь, их здесь около сотни. Но к царю будет вызвано не более десяти человек.

Глаза Ездры округлились от удивления, прежде чем губы задрожали от гнева. Антиной миролюбиво коснулся его запястья.

— Не беспокойся. Тебя он примет.

— Почему ты так уверен?

Не отвечая, Антиной снова улыбнулся грустной и дружелюбной улыбкой, которая удивила Ездру не меньше, чем прикосновение руки к его запястью.

— Идем, — повторил Антиной. — Бесполезно стоять. Терпение становится высшей добродетелью тех, кто попадает в этот зал.

* * *

Скрепя сердце Ездра дал себя увести. Едва они сели, евнухи поставили напитки и блюда на стоявший перед ними большой поднос. Перед тем как удалиться, они с невозмутимым видом отпили из каждого сосуда, чтобы показать, что ни в одном из них не было яда.

Оправившись от удивления, Ездра вновь задал ворос:

— Почему ты так уверен, что царь примет меня?

— Потому что он должен.

Ездра нахмурил брови.

— Ты, перс, тоже веришь, что на мне лежит рука Яхве? — насмешливо поинтересовался он.

— Возможно, раз Лейла верит в это. Но нет сомнений, что Артаксеркс в самом скором времени даст тебе аудиенцию, потому что этого желает не только твой бог, но и мать царя, царица Парисатис.

— Не понимаю, — бросил Ездра, и лицо его затвердело.

Тогда Антиной рассказал, как Лейла решила довести до сведения Артаксеркса рассказ о великих достоинствах своего брата и как она обратилась к Парисатис, чтобы отстоять его дело.

Когда он закончил, глаза Ездры избегали его взгляда. Помолчав, он спросил:

— Парисатис и правда посмела бы бросить Лейлу львам?

— Без колебаний.

Ездра еще помолчал, прежде чем продолжил.

— Значит, ты не сможешь взять ее в супруги?

Антиной молча смотрел на него.

— А что ты здесь делаешь?

— Меня вызвали, потому что именно я отправил ходатайство об аудиенции для тебя.

Впервые с того момента, как он встретил Антиноя, выражение лица Ездры смягчилось.

— Это ты написал ходатайство?

— Мы были братьями, Ездра, — тихо проговорил Антиной с дрожью гнева в голосе. — Я этого не забыл, даже если ты делаешь вид, что ничего не помнишь! Ты так стремишься соблюдать законы и правила своего бога, что стал тверже кирпичной стены!

Ездра снова отвел глаза. Его руки теребили кожаный футляр со свитком Моисея.

— Не заблуждайся, — продолжил Антиной тем же тоном. — Это Лейле ты обязан тем, что оказался сегодня здесь. Именно она верит, что на тебе рука твоего бога. Именно она видит за тобой будущее, которого я не понимаю. Но я люблю Лейлу так, как мужчина может любить только раз в жизни. И моя любовь не похожа на твою. Она не требует ничего, кроме ее счастья!

Лицо Ездры стало мертвенно-бледным. Ошеломленный, он замер, не обращая внимания на все, что происходило вокруг, потом прошептал:

— Яхве привел меня сюда.

Антиной слегка кивнул, соглашаясь. Грустная улыбка промелькнула на его губах.

— Конечно, только так ты все и видишь. Но я бы сказал, что твой бог вручил свою волю в руки Лейлы. Его воля объединилась с мужеством твоей сестры. Ибо нет ничего опаснее в этом городе, чем полагаться на Парисатис. За это еще придется платить.

По другую сторону занавеси произошло легкое движение. Те из придворных, кто еще стоял, стали поспешно рассаживаться, когда взволнованный Ездра спросил:

— Что ты хочешь сказать? Какую цену заплатила Лейла за эту просьбу об аудиенции?

Внезапное молчание волной прошло по залу. Не разжимая губ, Антиной прошептал:

— Царь занял свое место за занавесью. Ты больше не должен говорить, пока тебе не прикажут. Ешь или, если не хочешь, просто сиди, не двигаясь. Помни, что он может тебя видеть, и будь уверен, что он на тебя посмотрит.

* * *

Как и предупреждал Антиной, терпение оказалось главным достоинством тех, кто надеялся ступить за занавес аудиенций. Трапеза царя была нескончаемой, наступившая в зале тишина, растягивала ее до бесконечности.

Время от времени сквозь занавесь из полумрака до придворных доносились обрывки разговора. Женские голоса, тихий смех. Придворные ели в молчании, и единственным звуком был шум переставляемых блюд и мисок с водой и лимоном, которые слуги приносили для ополаскивания пальцев. Все ели медленно и аккуратно, склонив головы к медным подносам, не прикасаясь к пище, пока евнухи не пробовали каждое из предлагаемых яств.

Ездра сидел, выпрямившись на своей подушке. Несмотря на предупреждение Антиноя, он едва скрывал раздражение от столь долгого ожидания. Как и все остальные, он ощущал давящую тяжесть тишины и даже беспокойство от сознания того, что глаза царя устремлены на него, и от невозможности понять, на кого именно он смотрит. Безусловно, Артаксеркс Новый желал, чтобы его воспринимали как божество. И, конечно, в том, что касалось придворных, это ему удавалось… Ездра становился все более и более мрачным.

Он нервно крутил на указательном пальце кольцо, которое ему вручила Аксатрия. Это был оправленный в серебро алый камень, который Сара тайком взяла из шкатулки Мардохея. Руки дяди были куда толще его собственных, и Ездре было достаточно чуть развести указательный и средний пальцы, чтобы кольцо словно нечаянно соскользнуло.

Он надеялся, что оно сослужит ему добрую службу, но уже начинал в этом сомневаться. Рядом с ним Антиной ел с вежливой сосредоточенностью, не выражающей ни голода, ни удовольствия.

Внезапно за занавесью раздались звуки арф, флейт и барабана. Зазвучал юный сильный голос. Ездра узнал голос одного их самых молодых евнухов. Слова песни прославляли отвагу и воинскую доблесть Артаксеркса и его предков. Музыка смолкла столь же внезапно, как и началась, и в тот же миг занавесь раскрылась.

Толпа придворных вскочила на ноги. Антиной потянул Ездру за полу туники, чтобы тот тоже встал и приветственно поклонился, как и остальные.

Но едва они успели распрямиться, как рядом с ними оказались два стражника.

Один из них объявил:

— Ездра, сын Серайи, наш царь, Артаксеркс Новый, владыка народов, Царь царей, призывает тебя предстать перед ним.

* * *

В то время как евнухи и слуги блистали роскошью одеяний, а туника хилиарха Титраустеса переливалась золотом и драгоценными камнями, сам Артаксеркс Новый был одет в простую белую тунику. Позолоченные косички вплетались в его длинную бороду, а парик был увенчан высоким колпаком, расшитым золотом и камнями. Сам парик был так пышен, что лицо царя казалось до странности длинным и худым. Веки его были покрыты черной краской, а глаза с серой радужкой увеличены черной сурьмой. Несколько мазков алой помады подчеркивали чувственный изгиб его губ в тени густой бороды. Он восседал в просторном кресле, инкрустированном изумрудными звездами и жемчугом. Ноги его покоились на табурете из золота и слоновой кости — говорили, что он сам носит его за собой, когда передвигается по дворцу или даже всходит на колесницу.

Справа от него располагался хилиарх, а позади — трое писцов Книги дней, которым должны были помогать двадцать молодых евнухов, смирно сидевших в стороне, пока не требовались их услуги. Слева музыканты выжидали, пока царь не сделает им знак. И наконец, пятьдесят стражников, выбранных среди самых высоких, составляли внешнее кольцо.

Подойдя к границе царского зала, мгновением раньше обозначенной занавесью, Антиной согнулся в поклоне. Он не пошел дальше, Ездра же продолжал идти прямо к царю.

Среди придворных пробежал ропот.

Лицо царя оставалось непроницаемым.

Ездра сделал еще несколько шагов. Опустив голову, он чуть склонился, протянув правую руку к полу. Кольцо соскользнуло с его пальца, и он наклонился вслед за ним к ковру. Помедлив секунду, он выпрямился и дунул на ладонь, совсем как это сделала Аксатрия во дворе нижнего города.

Увы, ему недоставало грациозности и старания служанки! Его движение столь мало походило на положенное преклонение, что хилиарх Титраустес знаком подозвал стражу. Рука Артаксеркса, лежавшая на подлокотнике, приподнялась, и насмешливая улыбка тронула губы государя.

Обескураженный Титраустес взглядом удостоверился в добром расположении духа повелителя, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей.

— Ездра, сын Серайи, еврей из Сиона, — объявил он. — Мой царь, он пришел просить тебя о помощи и поддержке, чтобы повести в Иерусалим тех из его народа, кто живет среди нас, в Сузиане и в Вавилоне, после изгнания их отцов. Это восходит, мой царь, к давним временам, когда Дарий еще не был Царем царей.

Ездра, как и все находившиеся в зале, стоял не шелохнувшись, пока впервые за аудиенцию не прозвучал голос самого царя. Улыбка исчезла с его лица.

— Твое приветствие, Ездра, не похоже на приветствие человека, который любит меня. И, однако, ты пришел просить меня о помощи.

Антиной увидел, как напряглись плечи и затылок Ездры. Потом услышал его ясный голос:

— В том не было обиды для тебя, мой царь. Я почитаю тебя, как должно. Но верно и то, что любовь моя принадлежит Яхве, моему Богу. Что до преклонения, то я подчиняюсь Закону, который Яхве дал моему народу.

Ответ показался всем столь поразительным, что писцы и хилиарх повернулись к Артаксерксу, ожидая взрыва гнева. Но нет. Взгляд Царя царей стал лишь внимательней.

— Вот ответ, который вряд ли может понравиться. Если только ты не сумеешь его разъяснить.

— Мой царь, как сказал хилиарх, мой народ — это народ Иерусалима и Иудеи, земли, которую Яхве, Повелитель Мира, предназначил нам с рождения времен. Но лишь при условии, что мы будем следовать Его законам и Его установлениям. Твой отец, отец твоего отца и великий Кир, Царь царей, признали величие законов Яхве. Они сочли их правильными и необходимыми. Вот почему в Экбатане великий Кир, покорив Вавилон, издал декрет, дающий нам право жить по нашим законам и распространить их власть на Иерусалим, что в Иудее.

Артаксеркс, казалось, на мгновение задумался, потом повернулся к писцам Книги дней.

— Верно ли это? — спросил он. — Записано ли это в Книге дней?

И тут начался странный танец. Писцы и их помощники нырнули в окружавшие их сундуки. Из сундуков были извлечены сотни папирусных свитков, содержание которых они сверяли по надписям, выгравированным на деревянных рукоятках. Они двигались быстро, каждый занимался своим делом, не обращая внимания на десятки следящих за ними глаз. Наконец, после сравнительно короткого — учитывая объем работы — времени, один из писцов развернул свиток длиной в пять-шесть локтей. Опытным глазом пробежав по строчкам, он улыбнулся, выпрямился и упал ниц, прежде чем объявить:

— Да, мой царь. Кир Великий вступился за евреев Иерусалима.

Артаксеркс, которому этот поединок, казалось, начал доставлять удовольствие, повернулся к Ездре:

— И ты знаешь, что он сказал?

— Да, царь, — парировал Ездра, не моргнув глазом. — Кир, царь персидский, объявил: «Все царства земли дал мне Господь Бог небесный, и Он повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, что в Иудее. Кто есть из вас из всего народа Его, да будет Господь Бог его с ним, и пусть он туда идет».

На мгновение все оцепенели, потом по залу прошелестел шумок. Сам Артаксеркс, покусывая губы, запустил унизанные золотом пальцы в бороду.

— И ты полагаешь, что Кир почитал твоего бога, а не Ахуру-Мазду, Анахиту и Митру?

— Он так сказал, царь.

Артаксеркс заворчал и ткнул пальцем в писцов.

— Что говорит Книга дней?

На этот раз ответ не заставил ждать.

— О, царь, здесь написано слово в слово то, что сказал Ездра.

Вокруг Антиноя снова поднялся ропот. Артаксеркс задумчиво рассматривал Ездру. Наконец он спросил:

— А кто знает их, эти законы твоего бога?

— Я, о царь.

— Все?

— Все.

— Как тебе это удалось?

— Потому что я изучал их ежедневно на протяжении многих лет.

— Откуда ты их взял?

Ездра поднял футляр и вытащил свиток Моисея.

— Они записаны здесь, о царь.

— А кто написал их?

И Ездра рассказал, как Моисей вывел народ Яхве из Египта Фараонова, как довел его до горы Хореб, где Яхве и дал ему Свои заповеди: правила и установления относительно каждой вещи и каждого мгновения жизни, чтобы затем через сынов Аарона, его брата, они передавались из поколения в поколение.

— И ты утверждаешь, что знаешь их все и каждое в отдельности? — спросил Артаксеркс.

Ездра ответил утвердительно.

Артаксеркс улыбнулся и указал на вышивку, украшавшую головной убор Ездры.

— Если каждая вещь должна соответствовать закону, зачем ты велел вышить на твоей шапке этот подсвечник?

— Потому что Яхве повелел Моисею: «И сделай светильник из золота чистого; стебель его, ветви его, чашечки его должны выходить из него. Шесть ветвей должны выходить из боков его…»

Когда он умолк, Артаксеркс подал знак. Один из стражников забрал свиток из рук Ездры и передал в руки писцов. Они нашли в нем заповедь, которую процитировал Ездра.

— О, царь, — наконец возгласили они, — здесь написано слово в слово то, что произнес Ездра.

Теперь вокруг Антиноя царило изумленное молчание. И аудиенция длилась так долго, что в этот день никто, кроме Ездры, не получил доступа к царю. Артаксеркс задал еще тысячу вопросов, и всякий раз проверял ответы по Книге дней. Затем он спросил у Ездры, какой помощи тот ждет от него.

Ездра объяснил, в чем заключалась миссия Неемии и почему она потерпела крах. Он рассказал, как царь Дарий повелел разыскать в своих архивах и хранилищах все предметы, которые Навуходоносор похитил во время осады Иерусалима, как и документы, содержащие размеры Храма, который предстояло восстановить. Все это Артаксеркс также проверил по Книге дней. И поскольку в очередной раз писцы подтвердили, что слова Ездры досконально верны, он наконец объявил:

— Проси, чего ты хочешь, и ты это получишь.

Ездра произнес:

— Если закон и порядок воцарятся в Иерусалиме, о царь, то и тебе это будет во благо. Сегодня стены Иерусалима вновь зияют проломами. Разруха, радующая твоих врагов, проникает в них, словно ветер. День ото дня сам Иерусалим становится все более расширяющейся брешью на границе твоих царств. И ворвавшийся в эту брешь хаос войны и беззаконных народов может долететь и до тебя. Дай мне покинуть Сузы с теми из моего народа, кто пожелает последовать за мной. Дай мне все необходимое, чтобы я мог восстановить Храм и сделать его достойным Яхве. А я дам тебе там мир и покой. Иерусалим, сплоченный Законом Яхве, защитит тебя от египтян и греков.

И Артаксеркс ответил:

— Пусть слова Ездры будут вписаны в Книгу дней. И что я, Артаксеркс, Царь царей, дал ему все, что он просил.

* * *

Лейла рассказывала:

— Ездра вернулся в нижний город героем. Была уже ночь. Захария и его близкие с факелами и светильниками проводили Ездру от царского города до самого дома. Они пели и танцевали всю ночь, а с рассвета побежали по домам евреев разносить радостную весть. Сейчас уже ни один сын Израилев в Сузах не может не знать, что Ездра, сын Серайи, в скором времени отправится в Иерусалим с согласия Артаксеркса, чтобы вновь возвести стены Храма.

В голосе Лейлы сквозила легкая насмешка, но еще больше в нем было нежности и умиротворения.

Они находились в комнате Антиноя. Ставни были тщательно заперты и прикрыты одеялами, чтобы снаружи никто не мог заметить света.

— Стоит поверить, что шпионы Парисатис спят, как они тут как тут, — предупредил Антиной.

Лейла добавила:

— Ездра единственный, кто не выказывает никакого воодушевления. Когда то один, то другой приходят его поздравить с тем, какое впечатление он произвел на Артаксеркса своими ответами во время аудиенции, он восклицает: «Все мои знания — это такая малость! Вам кажется, что они велики, потому что сами вы невежественны». Или же бормочет: «Пока я не увижу письма Артаксеркса своими глазами, бесполезно петь мне дифирамбы. Рука Яхве еще не утвердилась на мне. Я продолжаю свое учение!» Захария, конечно, протестует. Тогда Ездра начинает нервничать: «Где те левиты, которые должны меня сопровождать? Ты обещал, что их будут сотни. Но если я вас пересчитаю, то не найду и десяти, способных прочесть свиток Моисея! А тех, кто в изгнании, в Сузах тысячи. Но я не вижу толп, собравшихся в нижнем городе, чтобы бежать по дороге в Иерусалим! Я не вижу ни одного из этих нетерпеливцев!»

Антиной засмеялся, так похоже Лейла подражала голосу Ездры. Лейла перевернулась на спину, вытянувшись на ложе и вглядываясь в скопившийся на потолке полумрак. Тоном, в котором уже не было насмешки, она продолжила:

— Мой дядя Мардохей тоже в сильном волнении. Он знает, что не пойдет в Иерусалим. Он слишком дорожит своей мастерской, и мастерской тети. Но его мучает неспокойная совесть. Он подарит моему брату колесницы, чтобы тот мог путешествовать с удобствами. Когда я сказала об этом Ездре, он ответил: «Они все как наш дядя, сестра моя. Все эти разжиревшие сыны Израилевы готовы отдать мне свое золото, лишь бы их не вынуждали слезать со своих подушек. У них нет ни малейшего желания вновь увидеть Иерусалим. Им так хорошо здесь, под крылом Артаксеркса! Неужели они думают избежать суда Яхве?»

Антиной больше не смеялся. Они замолчали. Тишина навалилась на них, но слова, которым предстояло прозвучать, еще тяжелее давили на сердце.

Лицо Антиноя исказилось, как смятый лоскут. Он прошептал:

— Но ты совсем не такая, как твой дядя. Ты сестра Ездры, и ты ступишь на дорогу, ведущую в Иерусалим…

Лейла ответила не сразу. Она закрыла глаза; Антиной смотрел на ее губы, на вздымающуюся от участившегося дыхания грудь.

— Вчера, — сказала она наконец, — Ездра спросил меня: «А ты, сестра моя, пойдешь ли ты со мной или останешься со своим персом?» Это рассердило меня. Я ответила, что у моего перса есть имя. И что я не дам никакого ответа, пока он не соизволит это имя произнести.

Она замолчала, по-прежнему не открывая глаз. Антиной, не смея двинуться, едва дышал. У него не было никаких сомнений в решении Лейлы. Но это было сильнее его. Его руки дрожали, будто с любимых губ могли слететь волшебные слова.

— Этим утром, — мягко заговорила вновь Лейла, — он встретил меня в нижнем городе с такой нежностью, какой я не видела в нем очень давно. Он сказал мне: «Антиной рассказал мне все. Антиной сказал, что ради меня ты пошла к царице Парисатис».

Голос Лейлы прервался. Она кусала губы. На сомкнутых веках проступили слезы.

— Он сказал мне: «Я знаю, что Антиной, твой любовник, написал письмо, в котором от моего имени просил аудиенции у Артаксеркса. Я был несправедлив и жесток по отношению к нему. Но это ничего не меняет. Ты должна меня понять. Я всего лишь следую Закону Яхве. Другого выбора нет. Как моя сестра может прожить все свои земные годы с мужчиной, который не сын Израилев? У подножья горы Завета Яхве сказал Моисею и Аарону: „Как смеете вы оставить жить женщин, спавших с мадианитянами? Они нечисты. Горькая вода проклятия прольется на них“».

Антиной взял Лейлу за руку, и она, крепко сжав ее, прошептала:

— Он все время повторяет, что я нужна ему. И это правда. Я знаю. Я всегда это знала. И знаю, что ему предстоит совершить нечто великое.

— Я тоже это знаю, — наконец вымолвил он. — И Парисатис знает. Чудес не бывает. Ты должна сопровождать Ездру в Иерусалим.

Лейла распахнула веки, дав волю слезам, и вгляделась в лицо Антиноя.

— Я могла бы спрятаться. Дойти только до Вавилона. Подождать, пока Парисатис забудет меня. И мы встретимся через год. Да, через год Парисатис забудет про меня. Или, кто знает, вдруг она умрет!

— Парисатис никогда не забудет тебя. Где бы ты ни была, если ты останешься со мной, ее жестокость обрушится на тебя. И не надейся на ее смерть, демоны живут долго. В любом случае Ездра тоже не позволит тебе остаться в Вавилоне.

Лейла поднесла к губам пальцы Антиноя, переплетенные с ее собственными.

— Значит, это ты забудешь меня?

— Нет. Ты пребудешь во мне каждый день из тех, что мне осталось прожить.

Он мягко заставил ее подняться, поставил на ноги и снял с нее тунику. В каждую руку он взял по светильнику, чтобы лучше видеть ее обнаженное тело, и медленно обошел вокруг нее.

— Мои глаза сохранят каждую частицу твоей кожи, — продолжил он. — Я буду видеть твое лицо во сне. Во сне я буду целовать твои груди и живот. Я буду в тебе, ночь за ночью, а наутро я буду чувствовать аромат твоих поцелуев на своих губах. Утром моя кровь будет воспламеняться при воспоминании о твоем теле.

Лейла поняла, что Антиной тоже плачет. Она улыбнулась и сказала еле слышным голосом:

— Ты вернулся в Сузы, чтобы сделать меня своей супругой…

— Слишком многие этого не желают.

— Я дала клятву и хочу ее сдержать.

Она стянула простыню с их ложа и подняла над собой, как балдахин. Так, с балдахином, она начала в свою очередь ходить вокруг Антиноя легким танцующим шагом.

— Я Лейла, дочь Серайи, — прошептала она. — Я выбрала себе супруга по велению сердца и перед лицом Предвечного, Яхве, моего Бога.

Светлая улыбка озарила ее лицо, в то время как бедра ее двигались в танце свадебного круга, а руки накинули простыню на голову ее любовника.

— Я выбираю Антиноя, того, кто выбрал меня с первого дня нашей любви.

Антиной засмеялся и поднял руки, чтобы поддержать простыню. Они кружили, глаза в глаза, покачивая в такт бедрами.

— Я Лейла, дочь Серайи. До того дня, пока мое дыхание не вернется к Яхве, у меня не будет иного супруга.

— Я Антиной, вельможа из Цитадели Суз. Да сберегут Ахура-Мазда и Анахита мою любовь к Лейле. Да принесет нам время силу и верность.

Они смеялись, и слезы блестели на их щеках, и счастье их было так же велико, как их отчаяние.

— Я Лейла, дочь Серайи, перед лицом Предвечного я исполняю мою клятву. Я Лейла, супруга Антиноя. Это записано в Книге дней до скончания времен.

— Я Антиной, супруг Лейлы. Да дарует мне Ахура-Мазда объятья Лейлы до скончания времен.

II. Отвергнутые

Антиной, супруг мой.

Почти год прошел с тех пор, когда мы кружили под брачным балдахином. Год, как твои губы не касались моих, а руки не ласкали мои груди и бедра.

Время тянется так долго, что я не знаю, какой мерой его мерить.

Но не прошло ни одной ночи и ни одного дня, чтобы я не шептала твоего имени, чтобы желание услышать твой голос, почувствовать твое дыхание на моем затылке не разрывало бы мне грудь и не отравляло и той малой радости, которую я могла бы испытать.

А ведь я научилась терпению.

В ночь нашей свадьбы я дала клятву, что когда-нибудь мы встретимся вновь. В Сузах или Вавилоне. А может, в Иерусалиме или — почему бы нет? — в другом уголке мира. Я поклялась, что Яхве не разлучит нас на всю жизнь. Да, я поклялась тебе в этом: придет день, когда Лейла, твоя супруга, будет рядом с тобой, когда я рожу детей от тебя и увижу, как они растут. Антиной и Лейла будут мужем и женой, как это должно быть. А не только призраками и воспоминаниями.

Но сегодня я боюсь, что не сумею сдержать свою клятву.

Не по моей воле. О, нет!

Произошло нечто столь ужасное, что я не знаю, каков будет завтрашний день. Я больше не знаю, что сумею, а чего не сумею исполнить.

Я пишу тебе, потому что мне страшно. Потому что я больше не знаю, что праведно, а что нет.

Словно меня унесло разливом реки, и я борюсь с течением, видя, как исчезает берег.

И в момент, когда я пишу, я говорю себе, что безумие пятнать этот папирус чернилами и словами!

Ибо я ничего не знаю о твоей теперешней жизни. Я не знаю ничего о тебе, мой возлюбленный супруг.

У меня нет даже уверенности, что ты еще жив!

Но я не могу даже думать о твоей смерти. Это невозможно, Антиной, любовь моя.

Много ли битв ты прошел, и были ли они трудны? Ранили тебя или ты вернулся с победой?

Иногда в часы отчаяния, когда одиночество накатывает, словно зимний ком, ледяной и липкий, когда небо и деревья кажутся бесцветными, а биение собственного сердца вселяет ужас, я думаю, что другая уже сумела стать твоей женой и занять то место, которое я оставила.

И тогда я корю себя за свое упрямство! О, как я корю себя и наказываю, воочию представляя то, что могла бы выбрать, но не сделала реальным: уехать с тобой далеко от Парисатис, далеко от Ездры. Далеко от Суз. Быть рядом с тобой, видеть твои глаза, твои губы, смотреть, как трепещут твои ноздри на каждой заре, на каждом закате.

Я знаю, что такой прекрасный и сильный мужчина, как Антиной, супруг мой, не может оставаться один. Как может он жить без тела женщины рядом? Без любви и ласки? С одними воспоминаниями, которые сегодня, возможно, превратились лишь в бесплотный дым?

Ибо в этом и заключена наша правда, о супруг мой. Мы друг для друга лишь призраки нашей памяти.

Эти мысли без конца терзают меня.

Но терзания мои утихают, когда я вот так говорю с тобой, укладывая слова на желтые прожилки папируса.

Мне даже некуда послать это письмо. Я не знаю ни страны, ни города, ни лагеря, ни дома, куда я могла бы направить его. Оно всего лишь мое безумие и моя мечта сохранить тебя живым рядом с собой.

Антиной, мой возлюбленный, мой супруг перед лицом Предвечного, единственный мужчина, коснувшийся меня губами.

* * *

Чтобы понять то безумие, которое окружает меня сегодня, если только такое объяснение может существовать, мне придется начать с нашего отъезда из Суз.

Наутро после нашей свадебной ночи пришел приказ, разлучивший нас. Еще до наступления следующей ночи ты должен был покинуть Сузы и отправиться в Каркемиш, в верховья Евфрата. Парисатис сделала свое дело. Уверенной рукой она разлучила нас.

Ты первым должен был заплатить за то письмо с печатью Артаксеркса, которое стражники Цитадели вручили в руки Ездры.

Захария влез на большую корзину, принесенную Согдиамом, и зачитал папирусный свиток таким громким голосом, что даже те, кто стоял на улице перед домом, могли расслышать каждое слово.

С той поры я столько раз слышала, как повторялись эти слова, что могу записать их, будто навязчивый голос нашептывает мне их на ухо:

«Артаксеркс, Царь царей, Ездре, учителю Закона Бога Небесного:

От меня дано повеление, чтобы в царстве моем всякий из народа Израилева и из священников его и левитов, желающий идти в Иерусалим, шел с тобою. Ибо ты посылаешься от царя и семи советников его, чтобы обустроить Иудею и Иерусалим по закону Бога твоего…»

— Все слушали, раскрыв рот, стоя на холоде, но сердца их согревались этими словами, поддерживающими волю Ездры.

«И от меня, царя Артаксеркса, — продолжал Захария, — дается повеление всем хранителям сокровищ, которые за рекою: давать немедленно все, чего потребует у вас Ездра: серебра до ста талантов, зерна до ста мер и вина до ста батов, и до ста же батов масла, а соли без счета…»

Когда письмо было дочитано до конца, не раздался взрыв радости, как после аудиенции Ездры, когда он вышел из Ападаны. Не было ни песен, ни танцев. Лица вокруг меня были сосредоточенны и серьезны. И на них было написано огромное уважение.

Письмо Артаксеркса было не только приказом и проявлением власти. Оно подтверждало, что рука Яхве воистину лежит на Ездре. Теперь каждый мог убедиться в том, что я повторяла изо дня в день и в чем был убежден учитель Барух.

Потребовалось еще много дней, чтобы подготовить отъезд. Теперь, когда он был решен, добровольцы стекались сотнями и тысячами. Многие приходили из деревень, окружавших Сузы. Вскоре нижний город был заполонен, и обитатели его стали роптать. Захария получил разрешение занять свободные земли вдоль Каруна, за нижним городом, где мы поставили наши шатры.

Но как ни многочисленны были те, кто решил за ним последовать, Ездра не был удовлетворен. Он бушевал: «Яхве требовал возвращения всего нашего народа в Иерусалим!»

Он послал несколько горячих молодых голов в каждый еврейский дом Суз. В ответ мой дядя Мардохей и несколько других пришли в дом к Ездре. Они объяснили, что все семьи не могут покинуть Сузы, одним мановением руки разрушив дело целой жизни, оставив фабрики, мастерские, а иногда посты и звания в Цитадели, которые были пожалованы нам в первые годы изгнания.

— Изгнания больше нет, — возразил Ездра, не слушая их жалоб. — У вас нет никаких причин оставаться среди персов. Кроме вашего золота и мягких подушек.

Так, на протяжении пяти дней и пяти ночей свет не гас в содрогавшихся от причитаний и радости еврейских домах города Сузы. Их обитатели разделились на тех, кто уходил, и тех, кто оставался. Отцы отправляли сыновей, сыновья отказывались следовать за отцами. Возлюбленные, супруги, сестры были покинуты или раздираемы на части, как я сама.

Вопреки моим страхам тетя Сара не умоляла меня остаться. Она закрылась в своей комнате с покрасневшими от слез глазами и впервые в жизни не обращала внимания на то, что происходило в мастерской.

Вся печаль приходилась на долю тех, кто оставался. Печаль разлуки и стыда. Жестокие слова Ездры сделали свое дело. Чтобы смягчить его гнев и, возможно, гнев Яхве, остающиеся жертвовали все, что могли, из своих богатств. Нам отдали много повозок, продовольствия и одежд, ковров и шатров. Много крупного и мелкого скота, сотни мулов. Некоторые отдавали даже рабов и слуг.

Это были странные дни.

А я провела их еще более странно.

По правде говоря, в безразличии и без всякой радости.

Я винила себя в том, что не ощущала счастья. Не я ли больше всех других желала, чтобы это случилось? Но как я себя ни корила, ничто не приносило мне покоя и удовлетворения.

Мне уже не хватало тебя, Антиной. Мне казалось, я сжимала тебя в своих объятьях так крепко, что во мне остался отпечаток того, что я уже потеряла. Нести этот груз оказалось гораздо тяжелее, чем я думала. Внезапно я усомнилась, способна ли я на это. Я больше не была той уверенной женщиной, которая нашла в себе смелость и решимость выступить против Парисатис.

Я была лишь молодой женщиной двадцати двух лет, которая всего несколько дней назад стала женой. Ужас охватил меня. Передо мной расстилалась жизнь, которую я даже не могла вообразить.

К счастью, Ездра не заметил моих сомнений, потому что я не видела его до самого отъезда и даже на протяжении всего пути до Вавилона.

Отныне Захария и его клан постоянным кольцом окружали Ездру, как и группа исполненных рвения молодых людей, собравшихся со всех концов Сузианы. Они всасывали его слова и гнев, как телята молоко матери.

О! Все было очень пристойно. Ни одного неприятного слова или жеста. Но скоро я поняла, что мое присутствие рядом с братом не очень желательно, когда они поглощены обсуждением важных решений, связанных с отбытием. Чисто мужских решений, которые могут принять только мужчины, со всем присущим им пониманием подобных дел!

Меня это не огорчило. Мне тоже надо было подготовиться и осушить немало слез. Аксатрия нервничала, как кошка, потерявшая своих котят. Из-за постоянных слухов ее каждую секунду мучил страх, что она не сможет сопровождать нас: юные клевреты Ездры заверяли, что мой брат не желал брать с собой никого, кроме евреев. Только сыны Израилевы, мужчины, женщины и дети, могли пуститься в дорогу чтобы вернуться и заселить Иерусалим, — так они говорили. Слуги и даже в некоторых случаях супруг или супруга, которые не были евреями, не могли присоединиться к путешественникам.

Но эти слухи так и не подтвердились. Они рассеялись, заглушенные новостью вполне достоверной: Ездра велел начать двухдневный пост на берегу Каруна перед отбытием.

* * *

О Антиной, мой возлюбленный, если б только я могла прислониться к твоему плечу!

Мне пришлось отложить письмо, чтобы помочь похоронить ребенка.

Теперь это одна из самых ужасных моих обязанностей, но не из тех, которые мне приходится исполнять редко.

Мне трудно успокоиться и унять дрожь в пальцах.

Чем был наш уход из Суз, ты можешь себе представить. Мне не нужно тратить слов. Мардохей приготовил повозку специально для Аксатрии и меня. Тетя Сара устелила ее скамьи самыми красивыми циновками из своей мастерской. Красивыми и прочными, потому что на одной из них я сижу и сейчас, хотя для повозки нашли другое употребление.

Мы образовали колонну не меньше чем из десяти тысяч человек. К вечеру первые уже добрались до стоянки, а последних еще и тени не было видно! Ездра шел во главе, разумеется, в сопровождении Захарии, его близких и молодых ревнителей веры. Среди них ни было одной женщины. Затем шли семьи, род за родом, по древнему старшинству, установленному Моисеем и Аароном у подножья горы Завета.

Проведя в пути все утро первого дня, мы обнаружили Согдиама, ковыляющего по обочине дороги. Увидав, как он забирается в нашу повозку, я впервые за долгое время испытала радость.

Мы посмеялись, когда он с досадой рассказал, что всеми правдами и неправдами старался остаться впереди, рядом с Ездрой. Но все было напрасно, ворчал Согдиам, потому что ему, оказывается, еще далеко до хорошего еврея, чтобы иметь на это право.

Точно так же он не оценил всех благ предыдущего двухдневного поста и накинулся на предложенную ему еду с аппетитом тигра.

Нам очень повезло, что он был с нами во время этого долгого путешествия. И сегодня мое счастье в том, что он остается рядом со мной. Он совершил сотни чудес, и не только приготавливая супы или фаршированные хлебцы.

В тот день именно он сообщил нам, куда мы направляемся. Мы шли к берегам Евфрата, чтобы выйти к Вавилону.

— Ездра очень недоволен, — рассказывал Согдиам. — Он считает, что нас слишком мало. Он думает, что евреи Вавилона скорее услышат его, чем евреи Суз.

Мы добирались до Вавилона почти целую луну. Нам пришлось спуститься до самой Ларсы, чтобы найти мост и перебраться через великую реку, которая была в разливе.

Каждый день был жарче предыдущего, но становилось легче. Мы научились ставить и складывать шатры, идти не останавливаясь, наши поясницы приспособились к тряским скамьям повозок, хотя многим мешали спать ночные звуки, рычание хищников, шорох насекомых и змей.

А во мне свет звезд, игра лунных теней под тучами будили воспоминания о наших ночах на вершине башни твоего дома. И благодаря этим воспоминаниям следующий день проходил намного легче, настолько становились безразличны мне тысячи неудобств нашего странствия.

Ездра выслал Захарию вперед. Когда мы добрались до Вавилона, нас встретили танцами и цветами. Уже приготовили место для наших шатров. Правда, место это было так далеко от города, что едва видневшийся большой зиккурат, окруженный садами, казался скорее горой, чем строением.

На следующий день я впервые увидела Ездру. Мы с Аксатрией только успели разложить наши постели, как он поднял полу шатра.

Я едва узнала его. Туника его была серой от пыли, волосы взлохмачены. Позднее он сказал мне, что потерял кольцо из слоновой кости, мой подарок, которым он обычно скреплял волосы. Его худоба и болезненный вид испугали меня. Глаза его лихорадочно блестели. Он больше не расставался ни днем, ни ночью с кожаным футляром, где лежал свиток Моисея. Его пальцы так крепко сжимали футляр, что кожа едва не лопалась на костяшках.

Наверняка он постился дольше и строже, чем мы.

Аксатрия не смогла сдержать ни своей тревоги, ни упреков по поводу его вида, но он не церемонясь велел ей замолчать и оставить нас с ним одних. Что она послушно и сделала, не выказывая ни малейших признаков гнева или недовольства.

Чуть позже Согдиам принес ему отвар и кинул на него грустный взгляд. Ездра едва заметил его присутствие.

— Почему твой шатер так далеко от моего? — спросил он меня. — Почему я не видел тебя с самого отъезда? Я уже засомневался, в караване ли ты.

Я ответила, что не было никаких оснований сомневаться, поскольку мы с ним обо всем договорились.

— И потом, я там, где должна быть, — добавила я. — Ты сам выбрал тех, кто тебя окружает, и не думаю, что мое присутствие их обрадует. Похоже, они считают, что женщине там не место…

Он избегал моего взгляда. На какое-то мгновение, Антиной, ты узнал бы юного Ездру, над которым иногда посмеивался. Прекрасный и хрупкий, как газель, пылкий и вдруг смущенный своим порывом.

Я хотела улыбнуться и пошутить, как вдруг он сказал:

— Мне так не хватает учителя Баруха. Дня не проходит, чтобы я не нуждался в его совете. И тебя мне не хватает тоже. Не вижу никаких причин, чтобы ты держалась вдали от меня.

Я спросила его, в чем трудности. Он горько ответил, что трудности во всем. Что ничего из задуманного не идет так, как он хотел. Он старался во всем следовать Закону Моисея. Но стоило ему сделать шаг, как возникали тысячи препятствий.

— И прежде всего из-за невежества! — вспыхнул он. — Ты и представить себе не можешь, Лейла, до какой степени невежественны те, кто идет с нами. Я даже не могу найти левитов, которые взяли бы на себя ответственность за священные предметы Храма. Согласно Закону, именно они должны хранить их до прихода в Иерусалим, а потом внести в Храм. Господь небесный, но как это возможно? Похоже, во всем Вавилоне нет ни одного священника, происходящего из рода, внесенного в перепись Давида! А те немногие, которых мне удается отыскать и кто хоть что-то еще помнит о своем долге, — те не подходят!

— Но почему? — удивилась я.

— Потому что у них нет большого пальца!

Это было правдой. У левитов стало традицией отрезать себе большой палец. Причина этого восходила к первым годам изгнания. Поскольку священники по повелению царя Давида прекрасно играли на десятиструнной лире, что было необходимо для выполнения их священных обязанностей, Навуходоносор решил сделать из них музыкантов. Поэтому левиты отрезали себе большие пальцы, чтобы их не могли принудить к подобному унижению. И так же поступали из поколения в поколение их сыновья.

— Ездра, — спросила я его, — почему ты доводишь себя до изнеможения, как если бы ты был совсем один?

Еще раз я спокойно повторила ему то, что так часто говорила до момента, когда он предстал перед Артаксерксом:

— Доверься Яхве. Если Он хочет, чтобы ты пошел в Иерусалим, если Его воля в том, чтобы ты восстановил Храм, если Его желание в том, чтобы все жили по Закону, который тебе так дорог, то зачем бы Он воздвигал препятствия на твоем пути?

— Потому что мы так нечисты и несовершенны, что Он не может любить нас, — простонал Ездра.

— Разве не в этом причина, по которой мы пустились в путь? Разве не для того, чтобы стать лучше? Чтобы научиться жить согласно Закону? Чтобы вновь вступить на дорогу праведности и Завета?

— Мы так далеки от этого, Лейла! Так далеки!

Я засмеялась.

— Но мы пока только в Вавилоне! Мы еще не пересекли пустыню. И вполне возможно, что Яхве не так нетерпелив, как ты. К счастью для нас.

Мы поспорили еще немного, и каждый защищал свою точку зрения, а в конце концов Ездра сказал:

— Сверни свой шатер и с этого вечера ставь его рядом с моим.

Я согласилась, но не без колебаний и с двумя условиями: во-первых, Согдиам и Аксатрия останутся со мной, а во вторых, жены, сестры и дочери тех, кто его окружает во главе колонны, тоже смогут к ним присоединиться. И он уступил.

Таким образом, на следующий день мне удалось, к большой радости Согдиама, убедить Ездру не назначать нового очистительного поста. Дорога и так слишком ослабила многих. Нам нужны были силы, а не голод. Ездра нехотя согласился. Его молодым клевретам мое появление и появление других женщин не доставило особой радости. А доводы, которыми я убедила Ездру отложить пост, их убедили куда меньше. С этого дня они смотрели на меня с недоверием, которое со временем так и не развеялось, совсем наоборот.

Как бы то ни было, в тот день Ездра велел воздвигнуть алтарь. Вместо поста три дня длилось сожжение великолепных даров. В огне сгорело около ста баранов, почти столько же ягнят, больше десяти быков и козлов отпущения. Дым от горящего жира покрыл лагерь, а запах, впитавшийся в ткань шатров, не выветривался еще целую луну.

За это время Захария успел вернуться с сотней молодых левитов, каждый из которых обладал большим пальцем, но малыми знаниями.

И мы остались на четыре шабата в Вавилоне. Ездра подкрепил свои силы, вновь обрел уверенность и покой. Наконец среди двух больших семей, потомков родоначальников, указанных Давидом, он смог выбрать двенадцать священников, которым предстояло служить в Храме. Это были Шеревия, Хашавия и их братья.

По этому поводу вечером был устроен праздник с песнями, и мы им воспользовались, чтобы приободриться и дать волю беззаботности. Это было еще одним доказательством того, что рука Яхве простерта над головой Ездры.

Но не обошлось и без склок: едва выбрали священников, как те, кому предстояло отвечать за священные предметы Храма, сразу же начали тревожиться по поводу предстоящей дороги:

— Ездра, нам предстоит еще два или три месяца странствий. Мы должны будем пересечь пустыню, а известно, что она кишит амаликитянами и всякими разбойниками, которые как мухи налетят на наши богатства!

Ездра объяснил, что отныне нас очень много, можно сказать, целый город в дороге… Мало кто решится на нас напасть.

— Это ты так думаешь, Ездра! Ты провел, да благословит тебя Предвечный, всю свою жизнь за занятиями и таких вещей знать не знаешь. Но войти вглубь пустыни — это другое дело! Счета нет и тем, кто там пропал, и тем, кого ограбили. И счета нет изнасилованным женам, матерям, сестрам и дочерям…

И так далее, и так далее, пока истинная причина всего переполоха не слетела с губ одного из них:

— Почему ты не попросишь вооруженную охрану у Артаксеркса, если он готов ее дать? Или почему не попросить ее у сатрапа Вавилона? Письмо Артаксеркса дает тебе на это право.

Ездра разгневался. Он ответил, что Авраам и Моисей не нуждались в вооруженной охране, чтобы пересечь пустыню.

Шеревия и один из его братьев, Гирсон, сумели доказать, что не так уж они невежественны и кое-что из Книги Закона знают. Моисей и сам имел армию, заверили они. Иисус Навин и сын Аарона, их предок, как и предок Ездры, были великими воителями.

Вечером Ездра пришел ко мне, трясясь от ярости. После истории с постом он ни разу не спросил моего совета. Кстати, он не спрашивал его и на этот раз, просто он, сам того не сознавая, хотел, чтобы я приласкала его — настолько у него от гнева разболелся затылок. Я предложила ему разделить мою трапезу, но он снова отказался есть.

Я сказала ему, улыбаясь, чтобы его успокоить:

— Ничего особо нового в этом нет. Нужно просто повторять им раз за разом, пока к ним не вернется уверенность. Сколько раз Сепфора просила супруга своего Моисея вернуться в Египет и предстать перед фараоном, пока он не согласился? Ему было страшно. Он не чувствовал в себе достаточно силы. А ведь это был Моисей.

Ездра понял, что я хотела сказать. В свете факелов он взобрался на колесницу. Его голос гремел и разносился с такой силой, что его слышала большая часть огромного лагеря.

— Я знаю, чего вы боитесь: что в дороге нас ограбят и убьют. Вы спрашиваете, почему я не попросил у Артаксеркса охрану, чтобы защитить вас. Мой ответ прост: мне было бы стыдно. Я испытал бы такой стыд и за себя, и за вас, что не посмел бы и пальцем шевельнуть. Разве вы обращаетесь к Царю царей, владыке Персии, когда вам страшно? И с такой ли верой вы собираетесь следовать за мной? Если это так, я вам сразу скажу: можете оставаться здесь, а я пойду дальше один. Вооруженную охрану? И это когда мы идем к Господу нашему Яхве? Когда мы идем к Его Храму и хотим жить по Его Закону? Кто вы? Где здесь сыны Израилевы? Где те, кому Яхве когда-то сказал: «Я поставлю Завет Мой с вами и с потомством вашим после вас»? Завтра мы снимем наши шатры. Мы пойдем вперед с нагруженными повозками. С золотом для Храма. С едой. С женщинами, детьми, скотом. Мы пойдем в Иудею под охраной Яхве. Запомните первое из слов, которое должно навсегда войти в ваши сердца: рука нашего Господа защищает нас, и она же со всей силой гнева обрушится на тех, кто Его оставит. Если вам угодно бояться, то бойтесь Предвечного! Потому что вы еще далеки от Его праведности.

На заре следующего дня в шуме многотысячной толпы мы стали удаляться от крепостных стен Вавилона. Как ни странно, чем дальше мы отходили, тем выше, казалось, возносились стены города. В молочном тумане, предваряющем начало дня, лестницы и сады зиккурата устремлялись прямо в небо. Все выше и выше, пока не исчезла его вершина.

Потом все скрылось за клубами серой пыли.

Все возвращало меня к мысли о твоем лице, Антиной, и когда я увидела, как исчезает Вавилон, так просто и безвозвратно, мне казалось, что я потеряла еще одну частицу тебя.

Антиной, возлюбленный мой.

Никогда я не думала, что звук твоего имени поможет мне проходить сквозь череду дней.

И я повторяла его в душе, как, по мысли Ездры, должна была повторять законы, которым он иногда учил нас в часы отдыха.

Как раз в то время мне стал сниться и снился несколько ночей подряд один и тот же сон, который бы тебя позабавил. Я видела себя в караване, как оно и было на самом деле. Однажды вечером с таинственным видом ко мне пришел Согдиам и отвел меня в сторону от каравана, туда, где была видна только необъятность пустыни с ее песчаными ущельями и хребтами.

Вдруг Согдиам исчез, и первое время я не видела ничего, кроме пустыни. Напрасно я кружилась на месте, глаза мои находили только камни и песок. Потом вдали показалось несколько силуэтов. Секундой позже эти силуэты уже поднимались по ближайшей дюне. Я не могла различить лиц, но хорошо рассмотрела лошадей, верблюдов и притороченное к седлам оружие. Я испугалась, что это бандиты, которых все так боялись, и побежала обратно к каравану, чтобы укрыться в шатре. К собственному удивлению, я никого не предупредила об опасности, и особенно Ездру. Я заснула, как засыпала всегда: с именем Антиноя.

Прошло совсем немного времени, и меня внезапно разбудила рука, закрывшая мне рот. Но я ни на секунду не испугалась. Я сразу узнала нежность кожи и запах моего супруга.

Потом ты отнес меня к своей лошади. С невероятной скоростью мы понеслись к Иерусалиму. С удивлением мы увидели мирный город, где не было никаких ужасов, которые нам расписывали. И мы смог ли там остаться, и ты дарил мне свадебные подарки на большом пиру. В глазах всех мы были мужем и женой, и никто не возражал, потому что таков был этот город, радующийся любви, поселившейся в его стенах. А когда пришел Ездра, ему оставалось только вернуться к своим занятиям.

После этого сна я просыпалась, раздираемая счастьем, которое испытала, и горечью окружавшей меня реальности. Но сон повторялся много ночей подряд, и однажды в сумерках я решила отойти от каравана. Как и во сне, я ушла достаточно далеко, чтобы не видеть ничего, кроме пустыни.

И там, глупая, я ждала до поздней ночи твоего появления.

Мое отсутствие переполошило Согдиама и Аксатрию, потому что они решили, что я заблудилась и не смогла в темноте отыскать караван. Невероятное предположение: как можно не заметить тысячи огней, разгоняющих тьму. Ни в ту ночь, ни во все последующие мой сон так больше и не вернулся.

* * *

Но по мере нашего продвижения покой понемногу возвращался ко мне, и я даже начала ощущать некое удовольствие от всего происходящего. Следует признать, что мы являли собой необыкновенное зрелище.

Мой Антиной, ты, который видел огромные военные когорты, возможно, сумеешь представить себе этот поток мужчин и женщин!

Скрип осей и колес сливался в могучий грохот, который поднимался над нами вместе с тучей пыли. Ни секунды тишины. Постоянные вопли, крики, плач, рев мулов и ворчание верблюдов. Даже ночью, когда лагерь казался огненной рекой от горящих костров. Иногда я воображала, что мы отражение звездной реки, пересекающей небо из конца в конец, которую в Сузах до сих пор называют «дорогой Гильгамеша», как в давние времена.

Некоторые уверяли, что пришлось бы идти от заката до рассвета, чтобы увидеть всю нашу колонну, когда она останавливается на отдых!

И конечно, она содрогалась от драм и смеха. Десятки повозок перевернулись, сотни людей и животных поранились. Случались ссоры, любовные истории, явные или тайные, свадьбы, рождения и смерти. Было совершено два убийства и несколько краж, и Ездре пришлось вершить суд, как когда-то это приходилось делать Моисею.

Однажды ночью Согдиам спас мне жизнь, заметив змею, которая бесшумно скользила в двух шагах от моего ложа. Несмотря на свои ноги, которые не делали его самым ловким из людей, он сумел отогнать ее, а потом изрубить кухонным тесаком. Эти змеи были самым большим нашим ужасом. Маленькие, но очень ядовитые, охочие до молока, которое мы хранили в кувшинах, они убили больше сотни женщин и детей за два месяца нашего странствия.

Но моим самым прекрасным воспоминанием остается то, чему я научилась за эти дни. Лучшее из знаний: как помочь женщине, дающей жизнь. Я научилась поддерживать и контролировать дыхание роженицы, принимать головку ребенка, а иногда его ножки. Я знаю, как ввести его в мир, помогая сделать первый вздох. И как сделать, чтобы этот долгожданный вздох был сладким.

О да, в этом была прелесть тех дней.

И вот как-то пополудни мы пересекли Иордан и на следующий день оказались перед холмами из белого камня, окружавшими Иерусалим.

* * *

Наступила темнота, и мне пришлось отложить письмо. У нас очень мало свечей и масляных ламп. Я не могу тратить их на то, чтобы писать в ночи послание, которое мне некуда отправить.

Ночь оказалась более мирной, чем многие другие, — ни нападений, ни криков, ни раненых. Все мы смогли немного отдохнуть и начать новый день бодрее, чем обычно. Странное ощущение каждое утро удивляться возвращению солнца и спрашивать себя, удастся ли увидеть закат.

Прекрасной Лейлы больше нет. Моя туника — это просто длинное льняное рубище, которое слишком часто стирали и слишком долго носили. Моя шаль — это единственная сохранившаяся у меня нарядная вещь, хотя краски ее так полиняли, что их больше нельзя различить. Мои руки перетаскали столько мешков, камней, вязанок хвороста, мои ладони исколоты столькими шипами, что стали похожи на руки рабочих из мастерской дяди Мардохея.

А мое лицо!

Зеркала у нас нет, но когда мне случается увидеть свое отражение в ведре воды, я пугаюсь самой себя. Во мне почти ничего не осталось от той красоты, которая привлекла внимание Парисатис и вызвала ее ревность. Сегодня царица и глаз бы на меня не подняла.

И ты тоже, без сомнения.

Моя кожа высохла и обветрилась. С каждым днем длинные отчетливые морщины все глубже прорезаются на моем лбу. Вокруг глаз и губ появились мелкие частые морщинки, похожие на трещинки, покрывающие лаковую посуду, которой не очень аккуратно пользовались. Они старят мое лицо лет на десять.

Огненное солнце, ветер, дождь, палящая жара, град и мороз — вот те мази, которые дали столь прекрасный результат. И гримасы вместо улыбок.

Подошвы моих ног покрылись роговой коркой от веревочных сандалий. И мне еще повезло. Без этих сандалий мне пришлось бы, как и большинству из нас, идти босиком по острым раскаленным камням.

Неделю назад я потеряла свой первый зуб. Я еще могу это скрыть, потому что дырки не видно, зуб был не передний. И я спокойно пишу об этом, посмеиваясь над собой, поскольку мне кажется почти невероятным, что ты сможешь прочесть об этих кошмарах.

Я долго размышляла над этим ночью, ожидая прихода сна. Не так уж много способов сделать так, чтобы письмо дошло до тебя.

Может, я уговорю Согдиама покинуть меня и отправиться обратно в Сузы? Но даже если он согласится… Несмотря на его храбрость, это слишком долгое и опасное путешествие для такого калеки.

Хотя и здесь оставаться не менее опасно, здесь, где разрушаются наши тела и души.

Да, души. Ибо среди всех несправедливостей, которыми полны наши дни, самое несправедливое — это уродовать тело и дух в такой прекрасной стране. Стране меда и молока, которую Предвечный отдал Аврааму и Иакову, Моисею и Иисусу Навину, Сарре и Лии, Рахили, и Ханне, и всем, кто жил здесь до нас!

Ибо клянусь тебе, Антиной, когда глазам моим впервые открылся Иерусалим, я увидела страну меда и молока. Ту добрую обширную страну, неисчерпаемую в богатствах и щедрости, рассказы о которой в детстве так часто занимали наше воображение, нас, детей евреев Вавилона, детей изгнания и чужбины.

Стоял конец весны. Все деревья, приносящие плоды, — вишни, персики, сливы — вся жизнь земли была в цвету. Оливы шелковистыми серыми завитками покрывали склоны холмов. Пики светлых скал вздымались, словно томные руки над хребтами гор. Огромные кедры и вечнозеленые дубы, не имеющие возраста, укрывали в своей необъятной тени стада. Ягнята прыгали среди кустов шалфея, тимьяна и мирта, из-под их копытец пахло землей — так под ласками любовника начинает благоухать тело раскинувшейся в истоме женщины. А там, где по земле прошел лемех пахаря, она вспухала красными, почти кровавыми комьями, как настоящая плоть.

Как драгоценность, забытая на шелке футляра, среди холмов лежал Иерусалим. Стены, возведенные из гладкого светлого камня, сияли белизной. Здесь не было ни одного кирпича. Только камни, будто те, кто строил Иерусалим, подражали Господу, воздвиг тему горы.

Все дышало миром и покоем. Чем ближе мы подходили, тем яснее различали разломы в стенах. Но и в этом не было ничего тревожного. Тучи ласточек с щебетом носились над развалинами, которые служили им прибежищем. Пышные кусты с маленькими желтыми цветами плотным ковром покрывали обломки камней, которые раньше были крепостными башнями. Агавы, тамариски и даже оливы давно уже пустили корни между разрушенными колоннами, где остатки строительного раствора образовали вязкое, как патока, месиво.

У основания стены били невидимые источники. Мы нашли водоемы с такой чистой, такой синей водой, что она казалась ненастоящей.

Нет, ничего угрожающего там не было. С материнской лаской город гостеприимно раскрывал себя окружающим полям и холмам, составляя с ними единое и совершенное целое.

Увы, эта безмятежность была лишь отражением счастья, которое мы испытали, обретя то, к чему так стремились! Причуда воображения, последнее дуновение отлетающей мечты. Сегодня я знаю, как тверды камни и как жестока ненависть, породившая эти руины. Я поняла, что покой может скрывать покорность и разруху.

И теперь, когда я закрываю глаза и вспоминаю о красоте, о меде и молоке, которые мне привиделись в день прибытия, то не могу сдержать слез. Зачем и по чьему замыслу в самых прекрасных цветах может таиться коварнейший из ядов?

* * *

Хотя Ездра выслал вперед Захарию и нескольких молодых защитников веры, чтобы предупредить о нашем прибытии, нельзя сказать, что нас ждали с большой радостью. Неемия оставил после себя память о долгих и неистовых усилиях, которые завершились страшным поражением.

К тому же город был невелик и обитателей было не больше, чем пришло в нашем караване.

Можешь себе представить, мой Антиной, чем стало для жителей Иерусалима появление наших полчищ на гребне холмов. Двадцать тысяч мужчин и женщин, десять тысяч повозок, поднимающих тучу пыли, от которой разбежались их испуганные стада. Гул и грохот передвижения целого народа, и весь этот оглушительный и нетерпеливый хаос останавливается у их стен!

А мы принялись петь и трубить в рога, чтобы выплеснуть нашу радость и облегчение оттого, что наконец-то мы на месте! Мы танцевали всю ночь, самую веселую ночь из всех. Наши сердца расслабились, словно тетива после выстрела. Мы были пьяны без вина и пива от одного только вида нашего Иерусалима!

Наутро пошел дождь. Мы едва держались на ногах от усталости, и радость еще туманила наши головы. Но лишь стоило нам войти в Водные ворота, каждый из нас осознал, какая огромная работа нас ждет.

Внутри Иерусалим был так же разрушен, как и его крепостные стены. Половина домов была заброшена. Многие стояли без крыш, полусгоревшие, с развороченными стенами. Из заваленных отбросами колодцев несло зловонием. Некоторые дома рухнули один на другой, и их руины перегораживали целые улицы.

Ездра завыл от горя, когда старейшины города привели его в Храм. Едва законченное Неемией строительство было уже разорено. Куски почерневшего дерева напоминали о том, что здесь были двери. Жертвенник всесожжения был давно осквернен. Десятки кошек, диких, как тигры, устроили себе лежбище в разбитом водоеме, где играли их котята. Большая входная лестница заросла побегами тамариска. В развороченном зале тамариск и большая мушмула проросли сквозь стены с обвалившимися зубцами. Кое-где виднелись следы боя. Скульптурные изображения и колонны были разбиты ударами палицы. Густая жесткая трава пробивалась между мраморными плитками и крошила ступени святилища. Правая стена лежала в развалинах, словно сокрушенная чудовищем. От стен большого двора, окружавшего само здание Храма, остались лишь очертания на земле, а плитки исчезли под нечистотами.

В следующую ночь уже не было ни танцев, ни песен. Крики Ездры, левитов и молодых ревнителей веры доносились из темноты. Они раздирали свои туники, посыпали головы пеплом и молились до зари.

Наши люди пребывали в такой же растерянности и смятении, как и жители Иерусалима. Старики собрались вокруг Ездры и в порыве благочестия присоединили свои стенания к его плачу.

Потом, после стонов, ярости и полного изнеможения, пришло время принимать решения.

Ездра хотел немедленно приступить к очищению Храма. Многие священники из левитов, Шеревия, Хашавия и их братья разделяли его стремление.

И тогда впервые заговорил Яхезия, всю свою жизнь проживший в Иерусалиме. Мягкий и тонкий и лицом, и повадкой, он принял нас с искренним дружелюбием. Пока Ездра и его окружение спорили, он вежливо заметил:

— Я понимаю твое нетерпение, Ездра. Ты пришел, чтобы заново возвести Храм. Ты нашел его в ужасном состоянии, и тебе это кажется самым важным и срочным. Но посмотри вокруг себя. Вас здесь много тысяч, у ворот Иерусалима. Вы не знаете, где поставить свои шатры. Разумеется, многие из вас должны будут обосноваться в долине, ведущей в Хеврон. Но ведь там спорные земли. Неужели ты думаешь, что моавитяне, хорониты, или Хешем с Товием, да и все цари и предводители больших и малых народов, живущих вокруг Иерусалима, не обеспокоены вашим появлением? Не забывай, Ездра, что это их руки, их сила и злоба превратила Иерусалим в те развалины, вид которых исторгает у тебя стоны. Это они сбрасывают каждый сложенный камень. Это от них пострадал Неемия. Он бросил им вызов. И Неемия мертв. А они или их сыновья по-прежнему там. И ты веришь, что они дадут вам мирно жить в ваших шатрах, когда им так легко заставить вас страдать?

Серо-зеленые глаза Яхезии глянули на нас с той же кротостью, которая звучала в его голосе. Несмотря на всю серьезность его слов, губы его продолжали мягко улыбаться, а голос был преисполнен терпения.

— Возможно, было бы благоразумней сначала возвести надежную крышу, — предложил он. — Учитывая, сколько вас, потребуется не так много времени, чтобы отстроить наименее пострадавшие дома. У вас есть жены, матери и дети, которым нужен кров. Храм уже давно осквернен. У Яхве хватит терпения дождаться твоего успеха, Ездра. Если Товия обрушит железо и кровь на твои шатры, это задержит тебя еще больше.

Один из молодых ревнителей веры, сопровождавших Ездру, едко усмехнулся:

— Сразу видно, Яхезия, что ты давно живешь в Иерусалиме! Послушав тебя, понимаешь, почему Храм Яхве превратился в груду мусора. Кто ты таков, чтобы мерить терпение Предвечного? Он привел нас сюда, и рука его твердо лежала на Ездре. Чего ты так испугался? Пусть пугается твой Товия, теперь мы здесь силой и волей Яхве!

Многие закивали. Я знала, что Яхезия сказал правду, но не стала возражать. Не я ли сделала все для того, чтобы внушить им такие мысли? Не я ли без устали твердила, что не надо ничего бояться, а, напротив, во всем полагаться на защиту Яхве?

Я промолчала, потому что Ездра уже давно, еще задолго до нашего прихода в Иерусалим, не прислушивался к моим словам. Он просто хотел, чтобы я была рядом. Мудрость в те дни не заботила его. Не заботила она и тех, кто толпился вокруг него с восхвалениями на устах.

Несмотря на долгие споры, решение не стало неожиданностью.

Ездра объявил, что нет ничего более срочного, чем очищение Храма.

Как и предвидел Яхезия, нам пришлось поставить шатры до самой долины Хеврона. После этого Ездра предложил всем, будь они священниками, левитами или нет — всем, кто собирается работать в Храме, соблюсти двухдневный пост, питаясь одними молитвами, дабы достичь состояния чистоты, необходимой для той миссии, которая их ожидала.

Но, увы, все обернулось совсем по-другому.

* * *

Мы с Аксатрией стирали белье, когда за нами в сильном возбуждении пришел Согдиам. Он торопливо потащил нас за собой к Водным воротам.

С самого утра Ездра с помощью священников соблюдал пост и совершал обряд очищения. Наиболее ревностные мужчины из нашего каравана тоже были с ним. Они молились вместе со священниками, выстроившись такими плотными рядами, что пробиться сквозь них было невозможно. Женщины поднялись на небольшой холм напротив входа в город, по другую сторону водоемов. Когда мы смешались с толпой, слух о необычайном событии уже облетел всех.

С того места, где мы стояли, можно было разглядеть белых верблюдиц, белых мулов и великолепные костюмы, которые как по волшебству появились из городских ворот. Ропот пробежал по толпе, как рябь по морю. С почтением, не скрывавшим страха, кто-то прошептал нам:

— Это Товия, великий слуга Аммона!

Я вспомнила это имя, которое упоминал Яхезия. Некоторые из нас поражались чуду возникновения белых верблюдиц и мулов, которые появились в городе, словно родились за одну ночь. Но Согдиам, посмеиваясь, объяснил, что он видел, как час назад они пришли по северной дороге и проникли в город через Иерихонские ворота.

Товия оказался толстым мужчиной, отдаленно напоминавшим евнухов Парисатис. Из-за своего телосложения и вечно недовольного вида он казался старше своего возраста. Товия тоже принадлежал к сынам Израилевым, но от отца к сыну их род отказывался признавать Яхве своим богом и подчиняться ему. Напротив, они воспользовались беспомощностью Иерусалима после изгнания, чтобы разграбить город, украсть все его богатства, высосать его силы и обратить их к своей выгоде. И это богатство он спесиво выставлял напоказ в то утро.

Но если ему нетрудно было ослепить тех, кто привык жить в бедности и упадке Иерусалима, то на нас его пышность не произвела никакого впечатления. Мы прибыли из Суз и Вавилона, из самой сокровищницы мира.

Конечно, за время путешествия мы покрылись пылью и стали похожи на оборванцев. Но наши воспоминания о Сузах, о ее Цитадели и Вавилоне были еще свежи.

Толстяк Товия велел принести серебряную стремянку, чтобы слезть с верблюдицы, и визгливым голосом, эхом отразившимся от стен водоемов, спросил, кто здесь Ездра.

С волосами, покрытыми пеплом, в разодранной на груди тунике, с бесценным свитком Моисея на груди и пылающими глазами Ездра предстал перед ним и с удивившим нас спокойствием спросил:

— Ты искал меня?

Товия выпятил от отвращения нижнюю губу, обошел вокруг Ездры, бросая презрительные взгляды в сторону священников, левитов и ревнителей веры. Все они были в таком же виде, что и Ездра, и казались естественным порождением окружавших нас развалин. Они встали такой плотной стеной вокруг Ездры, что толстый Товия и его стража были вынуждены отступить на шаг.

— Говорят, у тебя есть письмо Царя царей, который живет в Халдее! — прокричал он дребезжащим голосом. — Говорят, ты вошел в город Иерусалим, размахивая этим письмом и заявляя, что здесь ты у себя дома! Говорят, ты объявил Храм твоим храмом и храмом твоих священников. И что всякий, здесь живущий, должен подчиниться тебе и толпе пришедших с тобой только потому, что ты владеешь вот этим папирусным свитком!

До небольшого возвышения, где мы стояли, донесся гул возмущенных и протестующих голосов. Ездра поднял худую руку, требуя тишины, достал письмо Артаксеркса из футляра, где оно хранилось вместе со свитком Законов, и поднес его к самому носу Товии, но так, чтобы тот не мог к нему прикоснуться.

— Ты прав, — сказал он. — Вот письмо Артаксеркса Нового, Царя царей, царя, правящего в Иудее. И ты не прав. Иерусалим не принадлежит мне, точно так же, как он не принадлежит и тебе. Храм принадлежит только священникам. Каждое слово, слетающее с твоих губ, есть скверна. Это город, который Яхве предназначил сынам Израилевым. Здесь находятся храм и алтарь, где народ Завета приносит жертвоприношения Богу. Здесь земля Ханаана, где должны царить Законы и Праведность, которым Яхве научил Моисея. Я Ездра, сын Серайи, сын сынов Аарона, и если я стою здесь во исполнение Его воли, то потому, что рука Яхве на мне и на тех, кто последовал за мной.

Эта длинная речь прошла мимо внимания Товии, как вода стекает с перьев. Он оглядел нашу огромную толпу, улыбнулся и сказал глумящимся тоном:

— И ты полагаешь, что тебе, которому помогает Яхве, достаточно явиться сюда с письмом персидского царя, чтобы все твои желания исполнились?

Ездра ничего не ответил. Улыбка Товии стала шире.

— Не горячись, юнец, это письмо, которое ты суешь мне под нос, ничего не стоит. Здесь только я, Товия Аммонитянин, имею право приказывать и решать, что хорошо и что плохо. И не рассчитывай на помощь войск Персии. Здесь их уже давным-давно не видали.

Эти слова камнем падали в ледяное молчание, которое весьма обнадежило Товию. Он широко распростер руки и обратился ко всем нам поднявшимся до визга голосом, который становился еще пронзительнее, когда он кричал:

— Посмотрите вокруг, вы все! Вы пришли в страну, которую отцы ваших отцов покинули, потому что они были неспособны ее защитить. Ваш бог оставил их, как он оставил Иерусалим. Отцы ваших отцов забыли и бога, и Иерусалим ради жирных полей Вавилона. И вот вы возвращаетесь, распевая свои песни и ничего не зная о земле Иудеи! Вы возвращаетесь, распевая: «Я дома, здесь все мое, и я воскурю фимиам в Храме!» А я вам говорю: «Нет!»

Священники и ревнители веры гневно заворчали, сгрудившись вокруг Ездры, но он снова велел им замолчать. Жирные щеки Товии дрожали от гнева. Он ткнул пальцем в покрытые пеплом плечи.

— Это Товия решает, должны ли затянуться бреши в стенах Иерусалима. Это Товия, великий слуга Аммона, решает, что хорошо, а что плохо для иерусалимского Храма. И это Товии платят дань!

И вновь ответом ему было ледяное молчание.

Мы все были слишком потрясены, чтобы протестовать. Слова, которые он произносил, были худшим из всего, что мы могли услышать. Они унижали нас, они обращали истину в ложь и смешивали с грязью величие наших надежд.

Между тем сам Товия веселился, поглядывая на нас с бесстыдной презрительной улыбкой.

— Аммон говорит вам: добро пожаловать. Он будет счастлив получить свою долю от ваших трудов, когда вы возделаете поля. Ибо поля, которые лежат под вашими ногами, на которых вы поставили свои шатры, не принадлежат вам и никогда не будут принадлежать. Здесь персы только пустой звук. Египетские и греческие солдаты выгнали их отсюда давным-давно. Единственный, кто может защитить вас, это я! У меня для этого есть две тысячи воинов.

В это мгновение камень ударил его в бедро.

Камень, брошенный рукой Ездры.

Раздались крики, возникло замешательство. Стражники, сопровождавшие Товию, хотели схватить моего брата. Молодые защитники веры с криками бросились вперед и отбросили их. Стражники уже приготовились к бою, но Товия жестом заставил их замереть. Он-то понимал, насколько бесполезно сопротивление: их было десять человек, нас было двадцать тысяч. Но он также понимал, что в его распоряжении имелись и другие способы.

Между тем охваченные гневом молодые защитники толкали Товию и чуть ли не вскинули его на верблюдицу, которая блеяла от страха и выпрямилась так резко, что едва не сбросила его. Товия нелепо цеплялся за седло. Размахивая руками и издавая писк, словно перепуганный птенец, он наконец обрел равновесие, но… задом наперед: перед его носом маячил зад верблюдицы. Вся толпа разразилась хохотом.

Ты должен представить себе это, Антиной, любовь моя: смех, вырвавшийся из десяти, пятнадцати, двадцати тысяч глоток! Громоподобный смех облегчения, который, наверное, долетел до Иордана.

Ездра заговорил только после того, как стих смех:

— Ты опять ошибся, Товия. С того дня, когда Навуходоносор вошел в Иерусалим, твой отец и отец твоего отца заблуждались и тебя вырастили в том же заблуждении. Но если человек может ошибаться сам, то сын Израилев не может ввести в заблуждение Яхве. Ты думаешь, что меня привело сюда послание, написанное Артаксерксом. О нет! Это воля Яхве, повелевающая восстановить Его Храм, продиктовала это послание. И ты вновь заблуждаешься, полагая, что мы боимся тебя. Ты заблуждаешься, ибо мы не нуждаемся ни в чем, кроме помощи и силы Яхве. Но ты хорошо сделал, что пришел сегодня. Ты видишь, мы разодрали наши туники и посыпали волосы пеплом, потому что сегодня день очищения. Сегодня мы готовимся омыть землю Иудеи от нечистот. И ты часть этих нечистот.

Побледневший Товия умудрился с помощью стражников кое-как развернуться в седле. Усевшись, наконец, как полагается, он еще раз окинул взглядом всю нашу необъятную толпу. И внезапно рассмеялся. Хлестнув по шее верблюдицу и продолжая смеяться, он исчез в направлении города. Позже мы видели его скачущим по дороге, ведущей в Иерихон.

И мы, поднявшие его на смех, глядя, как он удалялся, почувствовали в этом смехе больше угрозы, чем в его словах.

Мы оказались правы.

В ту ночь, четвертую или пятую после нашего прибытия, началась война.

Шатры, находившиеся дальше всех от стен Иерусалима, были разграблены. Кровь лилась рекой, стоны и крики разрывали воздух. Мужчины, женщины и дети, ютившиеся в них, были безжалостно заколоты мечами. Повозки горели, ярко освещая ночную тьму, словно для того, чтобы мы могли видеть начало нашей беды.

* * *

Мне так странно описывать эти события, отстоящие от нас всего на десять месяцев, настолько они мне кажутся далекими.

Наверное, потому, что за это время я слишком часто видела истерзанные тела и женщин, мечущихся в ночи и прижимающих к груди уже мертвых или кричащих от боли детей!

Нет, мое сердце не очерствело. Не думай так, Антиной, не думай! Но наступает момент, когда человек становится как переполненная могила, которая больше не может вместить в себя страдания смерти.

А я, научившаяся лишь одному — помогать рождению, теперь с содроганием прикасаюсь к роженице, раздвигающей бедра, чтобы кровь жизни еще раз выплеснулась в мир, в то время как память наша тонет в крови смерти.

* * *

Меня зовут, я должна прервать свое письмо.

Иногда безумие того, что я описываю, парализует мои пальцы. Перо отказывается прикасаться к папирусу.

Если бы только я была подобна кувшину или бурдюку, который выплескивает свое содержимое и становится пуст! Я говорю с тобой, Антиной, супруг мой, но все, что я рассказала тебе, остается во мне!

Может быть, это месть Яхве?

Вспоминать. Найти такие слова, которые не растравляют раны. И снова страдать от разбуженных воспоминаний…

Но кто знает, возможно, ты прочтешь эти слова, мой далекий супруг, и они вновь пробудят в тебе нежность к Лейле?

* * *

Первое бедствие подтвердило слова Яхезии, который отважился вновь обратиться к Ездре и священникам и настоять на своем предложении.

С той же мягкостью и спокойствием он объяснил, что те, кто напал на нас ночью, не были людьми Товии.

— При всей своей ненависти и злобе Товия не осмелился бы тронуть нас. Он утверждает, что не знает Яхве, но он боится Его! Вчера Товия попытался добиться от вас покорности в обмен на свою защиту. Вы отказались и от того, и от другого. Ему понадобилось немного времени, чтобы распространить весть о том, что ваши богатства забрать так же легко, как сорвать с дерева спелый плод. И что он не будет вас защищать.

— Так кто же на нас напал? — спросили все.

— Люди Моава или воины Гешема. Судя по стрелам и по следам, которые мы нашли, я бы сказал, что это был Гешем. Царство Гешема граничит с землями Иудеи вдоль Иордана. Они часто нападали на жителей Иудеи в последние годы и во времена Неемии. Но потом воцарился мир, потому что Иерусалим стал беден и пуст.

— Но мы их не знаем! Какая может быть война между нами!

— Однако война идет, — грустно заверил Яхезия. — Вы здесь, без защиты, без оружия, с тысячами женщин и детей. У вас повозки, полные одежды, мебели, ковров, даже золота. Прости мою откровенность, Ездра… Но вы выставляете напоказ и свою слабость, и свои богатства! Какая находка для тех, у кого нет иного закона, кроме грабежа и войны!

Эти слова заставили всех оцепенеть. Я уверена, что Ездра никогда не думал об этом, как, в сущности, и большинство из нас, включая и меня саму.

Захария первым возразил, что мы не для того пришли в Иерусалим, чтобы воевать, и Яхве не для того ждал нас в земле иудейской, чтобы увидеть, как льется наша кровь.

— Несомненно, — ответил Яхезия. — Но ты это говоришь, потому что не знаешь, каким был Иерусалим. Стены, которые вы видите, были восстановлены Неемией. А Неемия всегда без колебаний бросался в бой. Он говорил: «Иерусалим восстает из руин с мастерком в одной руке и мечом в другой».

Послышались протесты, но Ездра поддержал Яхезию.

— Ты верно говоришь. Учитель Барух, научивший меня всему, что я знаю, дал мне прочесть письма Неемии, адресованные в Вавилон и Царю царей. И это его слова: «Мастерок в одной руке, меч в другой!»

И он объявил, что с этого дня девиз Неемии станет и нашим девизом.

Так началась новая жизнь в Иерусалиме.

Очищение Храма отложили. Одни начали возводить прочные крыши внутри города, другие заделывали зияющие бреши в крепостной стене.

Яхезия отвел Захарию и его близких в местечко недалеко от Иерихона, к кузнецам, чтобы они купили мечи, клинки и копья. Все, что могло убивать.

Сам поход был довольно рискованным. Ведь воины Товии могли легко истребить их по дороге, еще до того как они приобретут оружие. Однако они не встретили ни малейших затруднений. Яхезия был, безусловно, прав, утверждая, что Товия отказывается признавать силу Яхве и тем не менее опасается ее.

Когда они вернулись, были сформированы группы мужчин, которые учились защищать нас.

Таким образом, еще до наступления большой летней жары, когда любая работа становилась тяжелым испытанием, город был вновь заселен, улицы расчищены, сотни полей возделаны и засеяны.

И именно в этот период зародилось связавшее нас прекрасное чувство взаимной поддержки. Одни дома были разрушены больше, и на их восстановление требовалось больше времени. Ездре и мне выделили узкое здание рядом с Храмом, и нам хватило не больше десяти дней работы, чтобы привести его в порядок, потому что крыша его была в целости. Другие дома требовали куда больше работы, и мы без колебаний помогали друг другу.

За это время Согдиам превратил небольшую пристройку в общую кухню, потому что у многих были только жалкие очаги. Пожилые женщины, которым Согдиам пришелся по душе, приходили по утрам и вечерам, чтобы помогать ему печь сотни хлебов. Он смешил их до слез, рассказывая забавные истории, которых, к моему изумлению, он знал великое множество. День за днем они кормили голодный народ, который надрывался, таская камни и бревна, нагружая повозки и мешая раствор.

Вооруженные мужчины сопровождали тех, кто уходил в горы рубить необходимые нам деревья или извлекать каменные блоки из скал, указанных нам старыми обитателями Иерусалима.

Очень скоро город стал оживать. По улицам бегали дети. Тут и там поднимались сады. Открылись мастерские. Те, кто в Сузах занимались торговлей, вернулись к своему делу. Улыбки порхали по лицам. Молодые пары приходили к священникам, а иногда даже к Ездре, чтобы они благословили их брак. Рождались сотни детей. Тяжелые работы подходили к концу, и я отыскала повитух, учивших меня своему ремеслу. Каждый день мне было даровано высшее счастье держать в руках одну или две новые жизни.

К всеобщему удивлению, которое разделял Яхезия, Товия больше не появлялся. Он не попытался приблизиться к Иерусалиму, чтобы проверить, как продвигаются работы на крепостной стене.

К нам стали прибывать торговцы, от которых мы узнали, что о нас много говорят соседние народы, говорят с уважением и даже с опаской.

Мы поняли, что наша решимость внушала страх. Священники восславляли Ездру, ибо рука Яхве по-прежнему была твердо простерта над ним.

И нас снова охватили беспечный восторг и наивная радость оттого, что мы выполнили возложенную на себя миссию. Но восторгу нашему не суждено было продлиться.

Однажды утром мы проснулись от жалобных воплей, доносящихся из города. Согдиам сообщил мне, что время пришло и что Ездра объявил о начале поста для очищения Храма.

Священники, левиты и все, кто откликнулся на их призыв, собрались перед развалинами жертвенника всесожжений. С громкими воплями они раздирали на себе одежду и вновь посыпали головы пеплом.

Молитвы звучали весь день, пока Ездра не отдал приказ убрать грязь со двора, окружавшего Храм.

Один за другим оскверненные камни были убраны. Это была титаническая работа. Вереница повозок, которая тянулась от рассвета до заката на протяжении девяти дней, вывезла камни за пределы города в специально обозначенное древними священниками место, считавшееся нечистым.

Кувалдой они сокрушили жертвенник всесожжений. Следуя Закону, они соорудили новый жертвенник из неотесанных глыб, привезенных с соседних холмов.

После этого старики, еще помнившие свершения Неемии, пришли к Ездре и сказали:

— Нам нужен огонь нефты!

Они привели Ездру к колодцу, которого до сих пор никто не заметил, потому что поверх него была навалена груда бесполезных обломков. Когда весь мусор убрали, мы увидели нетронутую крышку и в глубине самого колодца вместо воды обнаружили черное зловонное месиво.

Старики объяснили Ездре, что он должен натереть пол Храма этим вязким месивом, прежде чем возводить его заново.

— Как смогу я возвести Храм чистым, если повсюду будет эта липкая смола? — запротестовал Ездра.

Старики смеялись и отвечали:

— Положись на Яхве, положись на солнце!

Так и было сделано. Они притащили полные ведра этой зловонной жидкости и вылили ее на остатки старого деревянного покрытия и разрозненные мраморные плиты.

Этой ночью в окрестностях Храма невозможно было дышать, и многие из нас боялись, что скоро совсем задохнутся. Однако утром, когда солнце обрушилось на Храм, вязкая масса растопилась, слегка задымилась и заблестела, как черное золото. На мгновение все замерли, ослепленные. Затем с оглушительным звуком взметнулось синее пламя.

Старики кричали от радости, пританцовывали и пели:

— Нефта! Нефта, глас Яхве!

Секундой позже пламя исчезло, мраморные плиты были сухими, но горячими, словно их просто нагрело солнце.

Это было такое волшебное и удивительное зрелище, что дети весь день бегали по улицам города, изображая глас Бога!

Ездра и его люди продолжили свою работу. Они изготовили новые священные предметы взамен тех, которые не взяли с собой. Левиты поставили светильник в священном зале, установили новый стол, окуренный ладаном, и сделали новые лампы для освещения Храма. Плотники, работавшие под их руководством, закончили двери, портики, позолоченные короны и эмблемы, которыми украсили фасад. Наконец в один из дней месяца ав Ездра объявил, что Храм очищен и готов принять наши песнопения.

Три дня и две ночи мы пели во весь голос, и слезы катились по самым задубевшим щекам. Улицы вибрировали от звуков лир, цитр и кимвал.

Мы совершили великое жертвоприношение, подобное тому, что предшествовало нашему уходу из Вавилона. Дым поднимался и покрывал новые крыши Иерусалима.

Огонь продолжал так мощно гореть в ночи, что мы не сразу осознали происходящее, когда на другом конце города раздались другие крики и взметнулось другое пламя.

Снаружи под стенами скакали и ревели всадники Гешема. Их было пять или шесть сотен, и они образовали огненную змею, извивающуюся по полям и холмам. Внезапно они выпустили в небо тучу огненных стрел.

Сначала это было очень красиво и походило на летящие по небосводу звезды. Но их огненный путь закончился на соломе наших кровель.

Взвились новые языки пламени. Новые крики и стоны разорвали воздух.

К утру больше половины заново отстроенных домов обратились в пепелища.

* * *

Яхезия был прав.

Кровь, огонь, слезы. Вот чем стал для нас Иерусалим.

Слезы Ездры омочили мою тунику. Слишком много было и слез, и криков, и ужаса, чтобы он мог плакать на людях. После катастрофы этой ночи он прибежал ко мне, как потерянный ребенок.

Я же ошеломленно застыла, почувствовав тело, которое я обнимаю. Ездра стал так хрупок, что я могла бы поднять его на руки. Неужели он верил, что одного его духа, одной только пламенной любви к Яхве будет достаточно, чтобы поддерживать в нем жизнь?

Возможно.

Но он был в гневе и на свой дух, и даже, не желая в этом признаться, на Яхве. Он бил себя по лбу футляром со свитком Моисея и, почти задыхаясь, повторял одни и те же вопросы:

— Лейла, почему Яхве наслал на нас такую беду? Чем мы провинились? Разве Храм не был очищен? Разве не следуем мы каждому правилу, каждой букве? Почему Он оставил нас в нашем бессилии? Лейла, в чем наша вина?

Что я могла ответить? Весь город плакал, как и он, не умея ответить на эти вопросы. Одни тушили пожары, другие ухаживали за ранеными. Повсюду оплакивали погибших.

И мне не хотелось искать объяснений.

Если каждый спрашивал себя, какую ошибку мы совершили, то во мне зарождался страх: не ошиблась ли я сама, толкнув Ездру на путь в Иудею. Я думала, что если кто-то из нас и должен был сегодня упасть на колени под грузом ответственности, так это я.

Но я отталкивала от себя эту ужасную мысль.

Как и каждый из нас, я хотела найти силы в гневе. И еще я хотела найти в Ездре ту силу и праведность, которых нам недоставало, чтобы Яхве мог наконец-то вознаградить нас.

А теперь мне оставалось только поддерживать Ездру насколько хватит сил.

Он был истощен непрерывными постами. Его руки превратились в сплошные кровавые раны, потому что он без устали таскал и грузил камни. Занозы, смешанные с пеплом, которым он посыпал себя, покрыли язвами его тело. Плечи были усыпаны гноящимися нарывами, ноги изодраны.

Но все раны его тела меркли по сравнению с тем хаосом, который царил в его мыслях. Напряжение, которое пришлось ему выдерживать во время очищения Храма, было ужасным. Новые священники, те, кого мы привели с собой, левиты и радетели веры — все стремились подчинить себе его волю и повлиять на его решения. У каждого было свое, глубоко обоснованное мнение, вот только мнения эти были противоположны. Они могли спорить с вечера до зари, увлекая нас за собой в лабиринты слов, которые столько раз повторялись, что теряли всякий смысл.

Каждый считал себя ученей и хитрей других. Они без конца цитировали Патриархов и Пророков. Незадолго до очищения Храма старые священники, оставшиеся в Иерусалиме после смерти Неемии, не без колебаний, но с гордостью показали подвал, тщательно укрытый на другом конце города.

Там им удалось сохранить, несмотря на все грабежи, сотни папирусных свитков и даже несколько табличек давно минувших времен. По их словам, прежде чем принять любое решение, следовало обратиться к древним мудрецам и узнать, каково их мнение. Но и мудрецы былых времен тоже расходились во мнениях… И изнурительные споры возобновлялись, становясь еще более запутанными.

Никто больше не мог сказать, по каким правилам и установлениям мы должны устраивать нашу жизнь. И в этот день траура я была уверена только в одном: мы пришли в Иерусалим, стремясь к свету, но сейчас мы продвигаемся впотьмах. И тьма вокруг нас будет только сгущаться до тех пор, пока Ездра вновь не обретет всю силу своего разума и не будет в состоянии спокойно обдумать свои решения.

Я приказала Аксатрии и Согдиаму запереть на засов дверь нашего дома и приготовить отвары и еду.

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы Ездра согласился поесть. Отвары Аксатрии сотворили чудо. Он заснул сном, который продлился два дня.

Все время его отдыха я была вынуждена отбиваться от яростных нападок священников и ревнителей веры. Они не могли перенести, что я оградила Ездру от забот. Они кричали и вносили смуту в умы всех, кто готов был их слушать.

Священники желали, чтобы в очищенном Храме безостановочно шли молитвы. По неясным причинам без Ездры это было невозможно. Левиты желали, чтобы Ездра обозначил их обязанности и согласно Закону и слову Давида определил их место и ранг. Наш дом был окружен плотным кольцом, но, по счастью, это не разбудило Ездру.

Поскольку я не уступала, они пришли к выводу, что я злоумышляла против них. Я не стала спорить. Но их умы раскалились добела. Страх перед возвращением воинов Гешема еще больше разжигал их гнев.

А я говорила им:

— Подождите только до завтра. Дайте ему немного покоя! Вы убиваете его, взваливая на него все заботы. Куда пойдете вы, следуя за его гробом? Неужели вы не можете разделить терпение Яхве?

Мои слова вызвали бурю протеста, как ветер вздымает искры пламени.

— Во что ты вмешиваешься, девица? — ответили они мне. — Ездра должен быть в Храме, дабы успокоить гнев Яхве, и ты хочешь этому помешать? По какому праву? Это не наше присутствие изнуряет Ездру, а глупость тебе подобных, которые не способны услышать гнев Яхве. Или ты не понимаешь, что играешь на руку Товии и Гешему? Ты пролагаешь путь тем, кто исходит ненавистью к Израилю! Ты погубишь Ездру, а заодно и нас!

Их неистовство нарастало с каждым словом. Согдиам не мог защитить меня. Те, кого он с такой преданностью кормил на протяжении недель, теперь обзывали его колченогим, бездельником, нохкри, иноверцем и безжалостно толкали его. Только когда Яхезия и несколько его друзей с оружием в руках встали перед моей дверью, нас оставили в покое еще на одну ночь.

Но наконец после доброй трапезы, после того как Аксатрия умастила бедное тело Ездры мазями и маслами, после того как она растерла его разбитые плечи, он немного пришел в себя.

Однако, когда я со смехом рассказала ему, как нам пришлось зубами и когтями отстаивать его отдых под градом оскорблений, он совсем не развеселился.

Сначала он вознамерился бежать к ним, как будто был в чем-то виноват. Я удержала его: дела могли немного и подождать. Я умоляла его поразмыслить в покое, пока его снова не увлечет вихрь криков и несовместимых желаний. Он со вздохом уступил, упав духом.

— Они правы, что впали в гнев. Лейла, я что-то делаю не так, когда пытаюсь управлять событиями. Не успели мы очистить Храм, как наши дома сравняли с землей! Не успели мы войти в Иерусалим, как началось все то же, что было при Неемии! Завтра мы восстановим дома, разрушенные вчера, но на следующую ночь Гешем или хорониты нападут на Храм. Или снесут крепостные стены, уничтожат урожаи на полях… Они ополчатся на что угодно, лишь бы причинить нам вред. Повсюду и без устали! Этому нет конца, ибо Яхве оставил нас. Я верил, что Он с нами, но нет! Завет по-прежнему нарушен, и вот каковы последствия.

Говоря, он теребил кожаный футляр, висевший у него на шее. Его глаза искали в моих утешения и доверия, которых я не могла ему дать. Горечь разрывала ему сердце, а мне нечем было ответить на его ожидания.

Я была полностью согласна с тем, что он только что сказал.

Он снова спросил со слезами на глазах:

— Лейла! Лейла, возлюбленная сестра моя, что я должен сделать, чтобы в глазах Яхве мы были достаточно чисты и хороши и могли наконец опереться на Его силу?

У меня не было ответа.

Он замер.

На его лице появилась странная гримаса, он смотрел на меня, но не видел меня. Я ожидала, что он сейчас начнет бегать по комнате, как делал всегда в моменты гнева или возбуждения, но вместо этого резким движением он разорвал шнурок, на котором висел кожаный футляр у него на шее. Он вытянул руку с футляром и с силой прижал его к моей груди. Глухим голосом, дрожащим, как дерево на ветру, он проговорил:

— Все, что мы должны знать, содержится здесь, в этом свитке. К чему стены? Яхве смеется над нашими стенами! Мы теряем время, возводя дома, которые исчезают в огне или градом камней осыпаются нам на головы! Яхве смеется над нами. Он не ждет от нас, чтобы мы стали каменщиками! Он неустанно испытывает нас, чтобы мы наконец услышали Его слово. Его Законы и Его правила — вот в чем Его воля. А мы плачемся: «Почему? Почему?» Ответ я дал еще в Сузах, и он остается неизменным: потому что мы не живем по Закону!

Я улыбнулась. Я понимала.

Схватив его запястья, я спокойно сказала:

— Учитель Барух говорил: «Слово Яхве заключено в Слове Яхве. И нигде больше». Он любил повторять слова Исайи: «Слушайте слово Господне. К чему мне множество жертв ваших? Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Не носите больше даров тщетных». Ты прав. Стены — это Неемия. Праведность, обучение праведному суду Яхве, Слово — это Ездра.

Он улыбнулся. Его хрупкое тело содрогнулось от радости, как только что оно содрогалось от лихорадочного жара.

— Да, да! Для чего эти золоченые стены и фимиамы, если Слово Яхве падает в закрытые уши и слепые глаза?

Я связала узелком шнурок, чтобы снова повесить футляр ему на шею, и сказала:

— Научи всех тому, что написано в свитке. Если так прикажет Ездра, каждый его послушает.

Он помрачнел так же быстро, как просиял.

— Но как я смогу? Больше половины тех, кто шел с нами из Суз и Вавилона, не умеют ни читать, ни писать. А что до тех, кто жил в Иерусалиме до нашего прихода, то с ними еще хуже.

— Каждый способен научиться читать и писать.

Он заколебался, потом сухо усмехнулся:

— Не мечтай, Лейла. В Иерусалиме за мечты платят кровью.

— Я не мечтаю. Пусть те, кто умеет читать и писать, научат других. Пусть каждый перепишет отрывок из папируса Моисея. Они выучат Слово Яхве, переписывая его.

Он все еще колебался. Помолчал. Прикрыл глаза и улыбнулся той лучезарной улыбкой, которую я не видела давно, так давно.

Наконец он пробормотал:

— Храм Слова Яхве будет воздвигнут в их сердцах. Никто не сможет ни сжечь его, ни превратить в руины. Радость Яхве будет крепостью Его народа. И народ Яхве останется до скончания времен народом Книги.

Так и было сделано.

Не без сомнений и трудностей.

Многие священники сочли, что нечистым будет само переписывание свитка Моисея руками, которые не были для того предназначены согласно табличкам царя Давида. Левиты выслушали это предложение с ужасом. Как Ездра мог даже подумать о том, чтобы оставить Храм, пусть и на короткое время?

Довольно быстро все пришли к выводу, что эта дурная идея была следствием моего пагубного влияния. Вот почему я держала Ездру вдали от Храма, пользуясь его слабостью. И когда Ездра процитировал Исайю, ему ответили цитатой из Иеремии: «Наступают дни, когда среди сыновей Аммоновых слышен будет крик брани, и города их будут сожжены огнем, и овладеет Израиль теми, которые владели им». По их мнению, следовало объявить войну Товии. Такова воля Яхве.

Однако Ездра держался твердо. Он приказал:

— За работу. Пусть в первый день седьмого месяца весь город, мужчины и женщины, мужья и жены, соберутся перед Водными воротами. И все будут в один голос читать законы, которым Яхве научил Моисея.

* * *

Случается, что, когда одна беда уже настигла, а следующая кажется неминуемой и держит всех в ожидании, вдруг наступает краткий миг совершенно неожиданного счастья.

Вот такое счастье наступило в Иерусалиме, витая от улицы к улице, из дома в дом, пока головы склонялись над буквами, словами, фразами.

Счастливая песнь трепетала в воздухе у каждого очага, когда, выучив алфавит, отец и мать, забавляясь, рассказывали его на ночь ребенку, чтобы дитя училось и во сне.

Великие и малые, ученые и несведущие — все различия были забыты. Осталась только воля всего народа обрести силу в своем знании, своих словах и главном Слове, данном им Предвечным. Царил тихий говор нации, которая ощутила на губах вкус памяти, как влюбленный пробует на вкус лепестки имени возлюбленной.

О, Антиной, супруг мой, ты полюбил бы это время!

Оно было молоком и медом. Время изобилия на земле Иудеи! Мы были едины, спаянные высокой целью. Все вместе, мы, мужчины и женщины, старые и молодые, разбирали одни и те же буквы, произносили одни и те же слова, и каждый из нас искал в них справедливость и истину.

Никто больше не роптал. Все дрязги были забыты.

Может быть, это рука Яхве твердо лежала на нас, потому что мы больше ничего не слышали ни о Товии, ни о Гешеме, ни о хоронитах, ни об угрозах.

И во мне, Антиной, вновь зародилась надежда. Сомнения ушли прочь. Мы были правы, когда пожелали ухода Ездры. Цена нашей разлуки была велика, но она была заплачена не зря. Бальзам пролился на мои раны, причиненные унижениями Парисатис.

Впервые с момента нашего прихода в Иерусалим я обрела покой. Я нежилась в том безумии, которое называется счастьем и надеждой.

Я представляла себе, как исполню свое обещание. Совсем скоро каждый узнает установления Яхве и научится жить по Закону Его праведности. Скоро по воле Предвечного Завет вновь обретет силу и приведет к Нему народ Его, и тогда мир и радость зазвучат в домах Иерусалима, как сейчас звучит чтение свитка.

И тогда мой долг будет исполнен. Я смогу пуститься в обратный путь в Сузы, Каркемиш или в любой уголок мира, чтобы воссоединиться с тобой.

* * *

Как того пожелал Ездра, в первое число седьмого месяца года на паперти Храма зазвучали витые рога. Им ответили эхом другие рога по всей стране, от Галилеи до Негева. У Водных ворот нас набралось тридцать или сорок тысяч. Нас было так много и мы стояли так плотно, что казалось, будто земля была покрыта ковром из пестрых цветов человеческих.

Ездра и священники поднялись по ступенькам, ведущим на крепостную стену. Солнце стояло еще невысоко. Было свежо, и ласточки, щебеча, гонялись за утренними насекомыми.

А потом наступила тишина. Настоящая тишина.

Она воцарилась над Иерусалимом, над Иудеей. Те, кто были при этом, будут клясться до скончания времен. Тишина, которая могла исходить только от Предвечного, опустилась в тот миг на Его народ.

Ездра достал из футляра свиток Моисея. В тишине было слышно, как шуршит папирус о кожу.

Ездра взял свиток. Один конец его он вложил в руки старого священника, потом развернул свиток во всю длину в пять или шесть локтей.

В молчании сорока тысяч человек было слышно, как потрескивает папирус, которого касалась рука Аарона. И слышно было, как ступают сандалии Ездры по камню стены.

В небе больше не было ласточек. Только синева и белые камни прекрасного Иерусалима.

Палец Ездры лег на папирус.

Мое горло пересохло. Сомнение сковало мои губы и не давало вздохнуть.

Не было ли это безумием?

А вдруг стремление Ездры соединить сущность народа и сущность слова было еще одним безумием мечты?

Возможно ли, что эти тысячи человеческих существ станут народом, который читает Книгу, который творит Храм из Слова Яхве?

Ездра посмотрел на нас. Рот его открылся, но он не произнес ни слова. Вместо него единый голос, в котором слились тысячи женских и тысячи мужских голосов, — голос, слетевший со старых и молодых губ, бросил в небо первые слова:

В начале

Сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста,

И тьма над бездною,

И Дух Божий

Носился над водою.

Голоса дрожали. Наверное, дрожало и синее небо, и белый камень, и палец Ездры.

Потом палец его снова скользнул по папирусу, отмечая следующие слова: «И сказал Бог: да будет свет». И сорок тысяч человек в один голос продолжили чтение.

Весь Иерусалим дрожал. Вся Иудея дрожала.

Чтение превратилось в напев. До середины дня, до того момента, когда мы уже не отбрасывали теней, мы читали. И каждый знал слова текста.

Наконец радость выплеснулась наружу. Мы танцевали, пели и плакали.

Ездра вскричал:

— Этот день — день Яхве, Господа нашего. Это не день слез! Не надо слез! Сядьте за обильную трапезу, пейте сладкое вино, ешьте тучное, это день Яхве! Радость Яхве отныне будет вашей крепостью, и никто не сумеет изгнать вас из нее! Откройте глаза, откройте свитки знаний, и вы всегда найдете в них ваш Храм на веки веков. Вашим Храмом отныне станет слово и учение Предвечного: Книга. Завтра ступайте в холмы и наберите веток. Завтра же постройте хижины у себя в домах и на площадях. Постройте их повсюду. Сядьте в эти хижины и читайте учение Яхве. Вы увидите, что не нужны никакие стены, чтобы читать правила и законы нашего Завета с Предвечным. В Книге вы будете в большей безопасности, чем где бы то ни было. И никто не сможет изгнать вас. Слово Яхве есть крепость.

И я тоже смеялась и танцевала, как сорок тысяч моих спутников. Вечером я танцевала в объятьях Яхезии, в объятьях Баруха, Гешема, Ионафана, Аказа, Манассии, Амоса… Было столько имен, столько мужчин, с которыми молодая девушка, молодая супруга, молодая вдова Лейла могла танцевать!

Одиночество оставило нас. Мы пили вино, ели жирное мясо, покачивали бедрами и выставляли грудь, мы, тысячи жен.

Мы читали вместе с мужчинами, мы были единым целым. Супруги, дочери Израилевы, супруги сынов Израилевых. Все вместе, и никаких различий. Все мы, супруги и матери.

Это было в последний раз.

Ездра сказал истину, радость Яхве была крепостью.

* * *

Вот как это произошло через три дня после чтения и последовавшего за ним праздника. Мужчины и женщины смеялись, строя хижины и нараспев читая наставления.

Священники, левиты, те, кто называли себя князьями Храма, предстали перед Ездрой.

— Ты кричишь повсюду, что мы принесли радость Яхве. Ты ошибаешься. Мы говорим тебе, что Яхве в страшном гневе. Мы предупреждаем тебя, что скоро те, кто ненавидит нас, поразят нас сильнее, чем прежде. Они уже готовятся. Они уже в Иерусалиме и в твоих хижинах.

— О чем вы говорите? — удивился мой брат.

— Как можешь ты обучать Закону, если не соблюдается Слово Яхве? Как могут сыны Израилевы смягчить гнев Яхве, если нарушается первое из его установлений? Открой глаза, Ездра. Посмотри на лица, послушай языки. Народы, окружающие нас, которым отвратительны правила Яхве, выдали своих дочерей за наших сыновей! Вот что происходит.

Другие возопили:

— Ездра, под крышами Иерусалима скверна беспрепятственно смешивается с сынами Израилевыми. Скверна проникает в нас. Мало того, она еще и приумножается в избытке. Иевусеи, аммонеи, моавитяне и сколько еще других, все те, кто кружат вокруг Иерусалима, отдают своих дочерей мужчинам Иерусалима! Их младенцы во множестве рождаются у нас с момента ухода Неемии! И все это отродье разгуливает по улицам Иерусалима, словно они сыны Израилевы! Скоро и они войдут в возраст и смешают свою нечистую кровь с народом Яхве. Наша погибель очевидна. И ты, Ездра, хочешь, чтобы Яхве упрочил Свой Завет с нами? Чтобы Он простер над тобой Свою руку?

Меня там не было. Как раз в тот час далеко от нашего дома должен был родиться ребенок, и меня позвали туда. Но мне все рассказали в подробностях.

Услышав эти слова, Ездра бросился к ступеням Храма и в клочья разодрал свои одежды. Тунику и накидку он изорвал так, как будто в него вцепились десятки рук. Он потребовал свой нож и на глазах священников, левитов и блюстителей веры сбрил себе волосы.

Обрил голову, сбрил бороду. Его голая голова и щеки были так белы, словно его поразила проказа.

После этого он уселся на ступени Храма и больше не двигался. Народ стекался отовсюду посмотреть на Ездру и испускал крики при виде его головы прокаженного. Все умоляли его заговорить, вымолвить хоть слово.

Но он замкнулся в своем молчании. Зато вместо него кричали священники:

— Ездра наг перед Словом Яхве! В Ездре живет страх Яхве! На голову Ездры пала вся неверность тех, кто был в изгнании!

В этот момент я вбежала в толпу.

Я увидела его своими глазами, скорчившегося на ступенях со смертельно бледным лицом. Горе застыло в его глазах. Вместо губ остались две трещины, словно прорубленные лезвием.

Он ничего не видел и ни на кого не смотрел. Может быть, перед ним проходили старые думы. Думы тех времен, когда мы были детьми, и которые он собирался преступить, как преступают клятву. Да, так мне показалось.

Я подумала, что и сама не узнаю его. Что он уже не тот, кого я со слезами обнимала несколько дней назад.

Мой брат ушел. Он исчез, а вместе с ним и его чудесные губы, и полные надежды глаза.

А может быть, бледность его черепа и щек навела меня на такие мысли?

Во время вечернего жертвоприношения он внезапно поднялся в своих лохмотьях. Вся толпа, заполнившая Храм, замерла в молчании.

В молчании, наводившем ужас.

Даже сейчас, когда я пишу, этот ужас вновь охватывает меня. Моя рука опускается под тяжестью слов, которые я должна перенести на папирус.

Ездра встал перед алтарем. Он сделал шаг вперед, загородив прекрасную новую недавно очищенную чашу. Мы все затаили дыхание. Даже священники и ревнители веры умолкли. Их тоже охватил страх — это читалось в глазах и было видно по тому, как они прижимали кулаки к губам.

Ездра упал на колени. Он протянул ладони к Яхве. Мы услышали его стон. Вначале мы не могли различить слов, одни стенания. А потом он заговорил, глядя в небо:

— Господь мой, мне стыдно! Я не смею поднять мое лицо к Тебе, ибо проступки наши множатся, и оскорбления, Тебе нанесенные, достают до высоты небес! Со времен отцов наших и до сего дня мы в великом грехе. За беззакония наши были мы преданы иноземным царям под меч, в плен, на посрамление. Мы посрамлены до сего дня! Мы отступили от заповедей Твоих, которые Ты дал через Твоих пророков. Ведь говорили они нам: «Земля, в которую идете вы, чтоб овладеть ею, земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов, их мерзостями, которыми они наполнили ее от края до края в осквернениях своих. Дочерей ваших не выдавайте за сыновей их, и дочерей их не берите за сыновей». Вот каковы были Твои наставления. После всего, что пало на наши головы из-за нашего ослушания, смеем ли мы опять нарушать Твои повеления, Яхве? Породнимся ли мы с этими народами во всей мерзости их? Разве не будет Твой гнев так велик, что сметешь Ты и то малое, что осталось от нас? Яхве, Бог Израиля, вот пали мы ниц перед Тобой в великой нашей вине. И не смеем мы распрямиться, пока не будет она исправлена. О Яхве, не сможем мы предстать перед тобой без стыда, пока чистое не будет отделено от нечистого.

* * *

И весь этот день, и ночь, и следующий день блюстители веры обходили улицы, стуча в каждую дверь.

— Ты, ты — чиста. Ты, ты — нечиста.

— Ты дочь Израилева. А ты — нет.

— Твои дети нечисты, покинь этот дом, покинь Иерусалим! Ступай, ступай, ты больше не жена этого мужчины.

— Разделитесь, разделитесь!

— Собирайте свои пожитки и убирайтесь! Слишком долго вы оскверняли наши улицы и нашу землю!

Они пинали, они толкали. Они хватали малышей и выбрасывали их на улицу. И тех, кто в колыбели, тоже. Тех, кто повзрослее, они тащили за волосы. Идите, идите, мы вас больше не знаем!

Женщины кричали, что они были любящими женами.

— Почему вы гоните меня, ведь мы прожили в любви много лет? Я всегда жила в Иерусалиме! Я вместе со всеми читала наставления перед Ездрой у Водных ворот! В чем моя вина?

Они рыдали, вспоминая, что прошли вместе с Ездрой весь путь от Суз.

— Я постилась, я возводила стены домов Иерусалима, я своими руками построила хижину, чтобы читать в ней наставления Яхве. В чем моя вина?

Матери кричали, вырывая новорожденных из рук блюстителей веры.

— Дитя мое, дитя мое, что будет с тобой без отца?

Мальчики и девочки рыдали от ужаса, матери умоляли:

— Посмотрите на нас, у нас нет другого дома, нет другой крыши, нет другой семьи. Куда мы пойдем без мужа, без отца?

Все они спрашивали:

— Почему вы гоните нас, как если бы мы были средоточием зла? Мы любили сына Израилева, мы ласкали и холили его, в чем здесь зло? Разве наша любовь — зло? Почему вы хотите растоптать нас?

Мужья и отцы молчали. Почти все молчали.

Почти все опускали головы от стыда, руками закрывали глаза, бежали в Храм и падали ниц, чтобы вымолить себе прощение.

Это был день в конце лета, жаркий день, когда ласточки начинают летать лишь с приходом сумерек, но по улицам Иерусалима гулял ледяной ветер.

А если кто-то из мужей или отцов хотел защитить своих любимых, их нещадно били, чтобы они замолчали и чтобы стыд проник в них вместе с болью.

Жены, невесты, вдовы, сыновья и дочери — всех их выталкивали к крепостной стене. Улица за улицей их гнали палками.

Это длилось два дня.

Сначала в воздухе звенели бесконечные крики. Потом на смену крикам пришла покорность судьбе.

Одни уходили в одном направлении, другие — в противоположном. Никто не знал, куда идти. Женщины тряслись над своими жалкими пожитками, дети цеплялись за их туники, те, кто постарше, несли малышей.

У Водных ворот, где несколькими днями раньше расстилался ковер цветов человеческих, теперь текла черная смрадная кровь позора.

А мы, сыновья и дочери Израилевы, мы стояли на стенах и смотрели, как они уходят. В ужасе, еще не веря.

Боль еще не пришла. Только оцепенение.

Значит, вот так нечистоты вытекут из нашего города, и теперь Яхве будет доволен?

Вечером второго дня многие мальчики и девочки прибежали обратно по дороге на Иерихон. Они бежали к Иерусалиму, выкрикивая имена своих отцов. Дети восьми, десяти, двенадцати лет. Некоторые чуть старше. Сотня детей, мальчиков и девочек. Они бежали к городским воротам по белой от пыли дороге.

И тогда на стенах Иерусалима руки подобрали камни. Руки подняли эти камни и бросили их.

Все было так, как я пишу: они забрасывали этих детей камнями до тех пор, пока те не упали или не бросились обратно. До тех пор, пока матери не схватили их и не оттащили подальше от нас.

Тогда я поняла, что не могу остаться.

С Лейлой, сестрой Ездры, было покончено.

* * *

Я спросила у своего брата:

— Как мог ты приказать сотворить такой ужас? Разве ты не видишь женщин там, на дороге? Разве ты не слышишь их?

Он ответил, что ничего не приказывал, все решал Яхве. «Так захотел Яхве, сестра моя, не Ездра. Это не мне были вручены Его законы и установления. Я только прочел и выучил их. Кто это знает лучше тебя, сестра моя? Ты привела меня сюда, до самого Иерусалима, через всю пустыню. А ведь я всего лишь хотел продолжать учиться. Это ты пошла просить Парисатис. Это ты спала с персом, чтобы он передал мое прошение Артаксерксу. Это ты сказала Ездре: „Иди! Твое место в Иерусалиме, твоя судьба в Иерусалиме, такова воля Яхве. На тебе вся твердость Его руки“. Это твои слова, Лейла».

Да.

Это были мои слова.

Но учитель Барух внушал нам, что Яхве добр. Он пел слова Исайи: «Спасайте угнетенного, вступайтесь за вдову».

Ездра, смеясь, возразил мне: «Исайя сказал много разных слов, сестра моя. Разве не он говорил: „Перестаньте вы надеяться на человека, которого дыхание в ноздрях его, ибо что он значит?!“»

Лицо Ездры было страшным.

Я не узнавала его без волос и без бороды. Какое свирепое лицо, думала я. Лицо, которое напомнило мне хищников Парисатис. Я корила себя за эту мысль, но ничего не могла поделать, ибо ею наполнилось мое сердце.

Я спросила у него, где же справедливость Яхве, где его праведный суд. Он ответил:

— Здесь, сестра моя, в Иерусалиме. И он-то и защитит нас, если мы будем следовать его правилам, каждому из них неукоснительно.

— Я не вижу праведности в том, чтобы выгнать тысячи женщин и детей в поля, без огня, без крыши, без еды, — возразила я. — Не для этого мы пришли в Иерусалим.

Он засмеялся.

— Конечно же для этого, Лейла! Мы пришли сюда, чтобы Закон Яхве жил в его народе. И он живет благодаря нам. Только то, что написано в свитке Моисея. И ничего другого!

И тогда я сказала тому, кто был моим возлюбленным братом:

— Я не могу. Я не могу оставаться с теми, кто забрасывает камнями женщин и детей. Я не могу отделять чистое от нечистого, разлучая мужа и жену, ребенка и отца. Это выше моих сил. Это выше моей любви к Ездре. Выше моего почитания нашего Бога. Если нужно выбирать, я ухожу с ними. С отвергнутыми. С иноплеменными. Для меня нет иного места. Разве не сказал Моисей, наш учитель: «Когда поселится пришелец в земле вашей, не притесняйте его. Да будет он для вас то же, что один из вас; люби его как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской».

Мы посмотрели друг на друга, и сердца наши были закрыты. И у каждого в глазах светился недобрый огонек разбитой любви.

Наконец Ездра ответил мне:

— Если ты покинешь этот дом, сестра моя, если ты покинешь Иерусалим, мы больше никогда не увидимся. Никогда больше ты не предстанешь предо мной. Я забуду тебя. У меня больше не будет сестры, как если б ее никогда и не было.

Я молча кивнула, не добавив ни слова.

Меня тошнило от слов.

Зловоние слов подобно зловонию жертвенных баранов, быков и горелого жира, которое слоем копоти ложилось в знак траура на крыши прекрасного Иерусалима.

* * *

Согдиам вложил свою руку в мою и тихонько сказал:

— Не плачь, я не покину тебя. Мне здесь тоже не место. Мое место там, где ты.

Я пыталась переубедить его. Там, куда я отправлялась, не было ни дома, ни уюта, мало радости и много страданий. И уж, конечно, никакой кухни.

— Значит, мне придется ее соорудить. Где бы мы ни оказались, нам понадобится кухня, иначе все умрут с голода!

Он уже смеялся.

Я спросила Аксатрию:

— Ты пойдешь со мной?

Она посмотрела на меня, выгнув спину и вздернув подбородок, и прошипела как змея:

— Уж я-то не покину Ездру!

— Я не покидаю его, Аксатрия. Ездра пребывает со своим богом, со своими священниками и ревнителями веры. Он уже давно не со мной. Как я могу покинуть того, кто давно отвернулся от меня?

— Иногда ты нужна ему, и тебе это известно.

— Нет, никогда больше я не буду ему нужна. После того, что он приказал сделать, ему никогда больше не понадобится знать мнение своей сестры.

— Видишь, ты не любишь его! Я уже давно это заподозрила. В пустыне ты не любила его. Когда мы пришли в Иерусалим, ты не любила его. Чем больше становилось его величие, тем больше ты не любила его.

Зачем было спорить?

Я сказала ей:

— У этих женщин и детей там, за стенами города, нет другого прибежища, кроме их горя. Ты хочешь покинуть их?

— Ездра много раз повторял: таков Закон.

— Но это не твой Закон, Аксатрия! Ты же девушка из Загроса. Такая же иноплеменная, как и они!

— Ага! Тебе нравится напоминать мне это! Вот еще одна из причин, почему ты меня презираешь. И я знаю, уже давно! А вот Ездра никогда не давал мне этого почувствовать. Пусть Закон Яхве — это не закон моего народа, но мой закон — это Ездра.

— Аксатрия, ты бредишь! Разве ты не видишь, что Ездра ни разу не выразил к тебе свою привязанность, не то что любовь? Или ты не знаешь, что была и всегда будешь всего лишь его служанкой? Неужели ты не понимаешь, что, оставшись в Иерусалиме, ты растопчешь и свою жизнь, и свое достоинство? Ты будешь служить Ездре, пока он не выкинет тебя, потому что придет день, когда и среди служанок не потерпят иноплеменных. Разве ты не понимаешь, что, оставаясь в Иерусалиме с Ездрой, ты никогда не узнаешь любви, никогда не станешь женой, никогда не будешь иметь детей?

Вместо ответа она дала мне пощечину.

Она вытолкала меня из дома, крича, что это ревность говорит моим голосом.

С яростью тех, в ком слишком долго копились жажда мести, боль и страх, она выкинула мое скудное имущество из дома, который некоторое время был моим.

Вот так я стала отвергнутой, как другие.

* * *

Но я покинула Иерусалим не так, как другие. Пока я спорила с Аксатрией, Согдиам сделал все, чтобы в домах друзей узнали о том, что я ухожу.

Своей ковыляющей походкой он бегал от двери к двери.

— Лейла уходит к женщинам и детям за стенами города. И я ухожу с ней!

Его слова подействовали как горящий фитиль, поднесенный к маслу. Горе и стыд, копившиеся в сердцах с того дня, когда детей побили камнями, выплеснулись наружу.

Быстрее, чем об этом можно рассказать, были нагружены двадцать повозок и запряжены мулы. Бывшие мужья давали шатры, простыни и колья для шатров… Они давали и плакали, и если бы они могли — они отдали бы свои слезы вместо сладкого вина.

Еврейские жены несли и несли припасы.

Дети предлагали свою одежду и игрушки в память о тех, кто был их товарищами по играм.

Двое мужчин дали еще больше — самих себя. Пусть имена их будут записаны и пусть Яхве, будь на то Его воля, благословит их.

Это были Яхезия и Ионафан.

Случилось это так. Когда повозки выстроились в ряд за пределами городской стены, стало очевидно, что мне будет трудно вести их с помощью одного только Согдиама. Тогда Яхезия сказал:

— Я пойду с тобой. В любом случае я не смогу спокойно жить и работать в своей плотницкой мастерской здесь, в Иерусалиме, все время думая о вас.

Ионафан добавил со слезами на глазах:

— Моя жена где-то там, и я даже не знаю где. Вот уже три месяца, как она носит ребенка. Я не могу больше не видеть ее. Я не могу не узнать, будет у меня мальчик или девочка. Я пойду за тобой, Лейла.

Он повернулся к десяткам других, таких же, как он сам, и закричал:

— И вы тоже, идите с нами!

Они опустили головы и заплакали.

Но на протяжении следующих дней многие из них приходили в наш лагерь принести еду и обнять бывших жен и детей.

Потом Ездра постановил, что это запрещено. Никакой одежды, никакой провизии, никаких повозок. Ибо все, что находится в Иерусалиме, есть достояние народа Яхве, и это достояние не может служить пропитанием или посевным зерном для иноплеменных.

* * *

Прежде всего нам следовало собрать вместе всех женщин, вцепившихся в своих детей и разбросанных по земле Иудеи.

Некоторые уже пошли стучаться в двери своих отцов и братьев. Теперь они оплакивали свою судьбу и проклинали Иерусалим, самих себя и свое потомство: выйдя замуж за евреев, они стали нечистыми в домах своих отцов.

До первого осеннего дождя нам пришлось ходить по холмам в поисках женщин, которые прятались в кустах и ямах, словно газели, оберегающие своих детенышей.

Мы спустились к югу, где Ионафан нашел место для лагеря, достаточно просторное и сухое. Какой это был тяжкий труд! Поставить шатры, перевязать раны, собрать травы, чтобы лечить заболевших детей, принимать роды у беременных, накормить голодных… И уже начались ссоры, и ревность, и отчаяние…

Однажды в пасмурный день на нас наскочили всадники Гешема.

О! Какой завидной добычей стали для них эти женщины без мужей и без защиты!

Они не стесняются. Они берут. Они раздвигают бедра и берут. Они берут еще девственные лона.

Они насилуют. Насилуют одним движением бедер.

Они убивают тех, кто сопротивляется.

Старухам, которые вцепляются им в волосы, когда они берут их дочерей, как берут коз, они вспарывают животы.

Детям, которые хотят защитить своих матерей, они перерезают горло.

Ионафану, который сражался, защищая свою еще не родившую жену, они перерезали горло.

А его жене они разрезали живот и размахивали окровавленным плодом.

Они смеялись и орали:

— Это наш пир из отвергнутых Иерусалимом!

Они угоняют самых красивых, самых молодых. Они угоняют их, как стадо верблюдиц, уводя за собой в пустыню.

Это должно было случиться.

Каждый день и каждую ночь мы боялись, что это случится.

В Иерусалиме знали, что так оно и будет. Изгоняя нас, они знали.

И Яхве, Господь мой, это знал.

* * *

Этой ночью, перед самым рассветом, умер Согдиам.

Мне сказали, что его раздавила опрокинувшаяся повозка. Сказали, что он не долго мучился.

Согдиам, мой Согдиам умер.

Правда, мертвых много.

Мне сказали, что Согдиам вез повозку с зерном. Он все чаще совершал ночные поездки в Иерусалим, где еще остались мужчины, которые хотели передать нам немного еды, зерна или овощей, чтобы их бывшие жены и дети не умерли с голода. Но ночью дорога на Вифлеем трудна и опасна. Осенние дожди покрыли ее рытвинами. А может, не дожди, а люди Гешема или Товия? Ни тот, ни другой не упускали случая напасть на нас, чтобы ограбить или убить.

Я не догадалась спросить, украли ли зерно. Не зря ли умер Согдиам.

Мой Согдиам умер!

Я хотела заплакать, но не смогла. Руки мои были холодны, ноги заледенели. Может быть, мое сердце тоже застыло?

Я не выпускаю из рук перо и пишу, пишу…

Наверное, теперь я показалась бы тебе странной, Антиной, супруг мой. Я путаю прошлое и настоящее. Это из-за смерти Согдиама.

Но верно и то, что все смешалось в моем разуме, в моем сердце и теле.

Вчера в конце дня Согдиам долго в молчании сидел рядом со мной. Потом он сказал с легким упреком:

— Ты все пишешь и пишешь! Ты все время пишешь, будто писец. А кто прочтет твои секреты?

— Ты, — ответила я.

Он посмотрел на меня так, словно мы танцевали под свадебным балдахином. Я чувствовала рядом с собой его тепло. И всю его искалеченную жизнь. Мне было достаточно хоть раз за день встретиться с ним глазами, чтобы я могла дышать свободней. Когда он спал, его лицо улыбалось.

О, мой Согдиам, который кормил нас, как мать! Мальчик, которому не исполнилось и шестнадцати. Ребенок, ставший мужчиной, которого я увлекла за собой в водоворот собственного смятения, убедив Ездру идти в Иерусалим!

Согдиам, мое возлюбленное дитя!

Неправда, что это письмо я пишу для Антиноя. Я это знаю, и было бы ложью утверждать обратное. Антиной, супруг мой, ты не прочтешь написанного мною. Согдиам не принесет тебе этот папирусный свиток в кожаном футляре, висящем на его шее, шее искалеченного и такого прекрасного ребенка.

Антиной далеко. Он стал лишь мыслью, которая разрывает мне внутренности, стоит мне написать его имя.

Он далеко, как и та жизнь, которой я не захотела, не выбрала, не приняла. Он забыл меня. Он сжимает другую женщину в объятьях в тот самый момент, когда эта капля чернил стекает с пера и проникает в лист папируса!

Такова правда.

Нет супруга, у меня больше нет супруга. У меня больше нет Согдиама.

Такова правда.

Я пишу это письмо, как писала когда-то давно, ночью, в своей комнате в Сузах, умоляя Яхве и спрашивая его; «О Яхве, почему перестаем мы быть детьми?»

О Яхве, почему Согдиаму не дано было жить жизнью ребенка? Зачем эта смерть? Почему должна я заледенеть, превратиться всего лишь в руку, которая пишет, чтобы Ты услышал другой голос, отличный от тех, что кричат нынче в Иерусалиме?

Почему столько вопросов, причиняющих такую боль?

* * *

И преклонился человек,

и унизился муж, — и Ты не простишь их.

Иди в скалу

и скройся в землю

от страха Господа

и от славы величия Его.

Поникнут гордые взгляды человека,

и высокое людское унизится;

и один Господь будет высок в тот день.

Это тоже одни из многочисленных слов Исайи. Они часто срываются с моих губ, хотя я не знаю, к добру ли это для нас или нет. Но они всплывают во мне, как наливаются гневом грозовые тучи, что несутся над нашими головами под порывами северного ветра.

Я только что пела их над могилой Согдиама, моего ребенка.

И все женщины, окружавшие меня, подхватили их вместе со мной. Это было не так красиво, как наше пение у Водных ворот, но оно возносилось в горьком воздухе отчаяния, окружавшем нас.

Верно и то, что мы устали петь, провожая тех, кого мы хороним.

Совсем как мои пальцы устали и покрылись мозолями от пера.

У самых дряхлых из нас велико желание лечь где-нибудь на землю и наконец уснуть, погрузиться в вечное забвение, которое вскоре поглотит всех нас. Я читала это в глазах стариков, когда земля покрывала Согдиама. И удивилась, почувствовав в себе то же желание, я, которой нет еще и двадцати пяти лет.

Время от времени я подношу тыльную сторону ладони к губам. Там Согдиам коснулся меня в последний раз. Но моя кожа не сохранила воспоминания.

* * *

Яхезия ранен в живот, но он еще может говорить и указывать нам дорогу. Он попросил собрать всех, кто еще жив.

Он сказал, что мы должны идти к Соленому морю. Там есть гроты и в них легче защищаться, чем на открытой равнине. Он знал дорогу и показывал нам путь туда. Он боролся за каждый вздох, пока мы не увидели вдали скалы Кумрана и десяток гротов.

Вот где мы сегодня.

У нас нет земли, чтобы сеять, но нас защищают стены, которые мы возвели перед входами в гроты.

Вот где мы сегодня, зарывшись в норы, как зайцы в пустыне.

Раньше Согдиам иногда добывал для нас зерно в Иерусалиме.

Но Согдиам умер под своей повозкой.

Время от времени по ночам приходили бывшие мужья повидать детей и поплакать в их объятьях.

Но у многих из них больше нет жен. Они умерли или в руках людей Гешема, вот где они теперь.

Несколько раз бывшие мужья приходили приласкать отвергнутых жен и совершали движения, напоминавшие времена любви.

Потом они уходили.

Но эти ласки и любовь изгладились из умов и тел женщин, как изгладился Антиной из разума и тела Лейлы.

Я утверждаю и записываю: для нас, отвергнутых жен, время умерло.

Яхве изгнал нас, и время для нас умерло.

Вот истина, изреченная Лейлой, дочерью Серайи.

Никто не прочтет того, что пишу я, Лейла. Моя слова — это не слова мудрецов, пророков или Ездры. Они исчезнут в песках гротов Кумрана.

Но я пишу их, потому что слова должны повторять: эти женщины, эти жены невинны.

На их детях не было вины.

Я пишу: эта несправедливость пребудет на человеке до ночи времен.

Эпилог

Через год с небольшим после того, как иноплеменные жены были изгнаны из Иерусалима, один из жителей города остановил Ездру около Храма. Это было после вечернего принесения даров.

Он сказал:

— Я узнал, что твоя сестра Лейла вчера умерла.

Ездра напрягся, словно ему пришлось оживить давно угасшие воспоминания, чтобы понять то, что он услышал.

Потом он спросил, где она умерла, получил ответ, поблагодарил вестника и вернулся к своему делу. На тот момент дело это было весьма многотрудным, потому что он переписывал одно за другим все имена и обязанности священников, левитов, привратников Храма, тех, кто трубит в рога, и многих других, в соответствии с порядком отцов и князей от царствования Давида и Соломона.

Но на следующее утро, еще до рассвета, он разбудил десять молодых ревнителей веры.

— Идемте со мной. Моя сестра умерла у Соленого моря. Она не принадлежала более к женщинам Иерусалима, но она была моей сестрой. И мой долг похоронить ее согласно Закону. Если я не пойду туда, то кто пойдет?

Они взяли мулов и пересекли спящий город. Пустив мулов рысью, чтобы выиграть время и вернуться до наступления вечера, они выехали на дорогу в Вифлеем и поскакали в сторону покрытого красным пеплом, солью и булыжниками плоскогорья, нависавшего над обширной мрачной долиной у берегов Соленого моря.

Приблизившись к закраине плоскогорья, Ездра услышал странный гул, словно тысячи тысяч пчел роились над цветочным полем.

Он тревожно нахмурился. Подумал, что, может быть, Яхве готовится показать ему нечто необычайное.

И, ступив на дорогу, ведущую вниз в долину, он увидел то, от чего у него широко распахнулись и глаза, и рот, — это было пестрое море цветов человеческих, совсем как то, что расстилалось перед ним в тот далекий день у Водных ворот в Иерусалиме.

Их были тысячи. Не только отвергнутые жены и их дети, но и люди из города. Все они были там и пели в один голос, хороня в пыли Лейлу, его сестру.

Великое множество мужчин и женщин, детей и стариков, не дожидаясь позволения Ездры, хором пели слова Исайи, которые Лейла так любила:

Я направляю к ней

Мир как реку

И богатство народов —

Как разливающийся поток.

Спутники Ездры застыли, пораженные.

Он один двинулся по дороге с непроницаемым лицом. Потом и он застыл.

Руки его дрожали. От собравшейся толпы к нему поднималось трепетное дыхание песни Исайи. На какое-то мгновение ему показалось, что слова хлещут его по щекам, выдубленным постами, солнцем и ветром пустыни. Взгляд его неуверенно обегал необъятное человеческое море.

В звуках песни, таких могучих, что дрожали скалы позади него, он различил голос Лейлы. Он услышал ее смех. И взрывы ее гнева.

Он увидел, как она вкладывает свои ладони в его — в Сузах, давно, очень давно, когда они были все трое вместе: Антиной, Ездра и Лейла.

Он услышал, как она шепчет ему на ухо: «Ты Ездра, мой возлюбленный брат. Иди, веди твой народ в Иерусалим! Возведи стены Храма!» И услышал свой ответ: «Лейла! Ты вознамерилась учить меня мудрости?»

Слезы, каких еще не ведали его глаза, потекли по его щекам. Усталое тело надломилось от стыда. Не отдавая себе отчета, он бросился бежать к толпе. Как и она, как тысячи людей, как женщины, изгнанные из Иерусалима, он запел обещание Исайи:

На руках будут носить вас и на коленях ласкать.

Как утешает мать его, так утешу Я вас…

Никто не обратил на него внимания.

Content

Марек Альтер
История Лейлы, сестры Ездры
Роман

Пролог

I. Братья и сестра

Крыши Суз

Новость

День гнева

Друзья царицы

Пророк из нижнего города

Клятва

Улыбка учителя Баруха

Книга дней

II. Отвергнутые

Эпилог