Сергей Протасов

Цусимские хроники. Апперкот

© Сергей Протасов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Прошло неполных две недели,

Пробоины чуть залатав,

Оставив без снарядов берег,

Мы снова в море,

Через силу якоря подняв!

Из Петербурга, так спокойно нам:

«Мол, надо, Федя!

Главное, чтоб воля, – говорят, – была к победе!»

Глава 1

Войдя в Цусима-зунд и наконец добравшись до рейда Озаки, эскадра быстро разместилась на бочках и у бортов пароходов, согласно указаниям тылового начальства. Начали срочное пополнение боекомплекта, забирая последнее с плавучего арсенала, которым числился «Анадырь», и дополнительно сокращая боезапас батарей, транспортов и даже «Владимира Мономаха». Хотя большая часть кораблей теперь с изрядным трудом могла передвигаться самостоятельно, готовились к новому бою.

Но обеспечить всех и всем даже такой ценой все равно возможности не было. Трех-, пяти– и шестидюймовые снаряды для пополнения погребов до почти полного комплекта на Цусиме еще можно было добыть, фактически ограбив береговую оборону, но для двенадцатидюймовых пушек их почти не было. Хотя пороховых зарядов в погребах эскадренных броненосцев, стрелявших в последнем походе только по береговым целям и большей частью половинными зарядами, еще оставалось немало.

Для главных калибров «Орла» и «Бородино» с «Анадыря» выгребали абсолютно все остатки. Но это дало лишь по семь снарядов на орудие, причем три из них сегментные, можно сказать оконфузившиеся у Нагасаки. Для «ушаковцев» изыскалось по шесть-семь штук старых чугунных бомб да по пять-шесть сегментных на каждую десятидюймовку. Зато для девятидюймовок «Николая» имелся почти полный боекомплект, в то время как во Владивостоке, где сейчас и находился флагман Небогатова, современных снарядов такого калибра как раз и не осталось.

На следующий день после возвращения в Озаки объявленного по эскадре выходного не получилось. Не дали японцы. Хотя их прихода ждали, служба на кораблях неслась только дежурными вахтами. Доклад из Окочи о доносящейся с северо-запада стрельбе, а потом и появлении дымов сначала никого не обеспокоил. Мало ли чем решил развлечься противник. Батареи привели в готовность, но общей тревоги не объявляли.

Но когда начались непонятные эволюции в виду берега, а потом и бомбардировка укреплений на входных мысах, на корабли вызвали всех. Срочно разводили пары, выбирали якоря. Пока готовились к отражению нападения, японская атака неожиданно закончилась.

Снова собрали большое совещание. Однако разумного объяснения поведению противника не нашли. Предположив, что ответ на этот вопрос найдется в тех «важных депешах», о которых говорилось в принятых лишь частично телеграммах с «Монгуая», перешли к решению текущих вопросов, а покончив с самыми срочными из них, к обсуждению плана дальнейших действий, поскольку ни о каком отдыхе теперь уже не могло быть и речи.

По-прежнему признавалось единственно верным придерживаться тактики изматывания противника на море без прямых столкновений с крупными силами флота. С этим было трудно спорить, учитывая явное неравенство в технических возможностях японских баз и нашего Владивостока, не говоря о Цусиме.

Но некоторых, мягко говоря, смущала такая тактика, названная в последних английских и японских газетах, доставленных Ростамовичем, «тактикой трусливой собаки». В немалой степени этому способствовала полномасштабная травля Рожественского и всего Тихоокеанского флота, развернутая в англоязычной прессе с грубейшим искажением фактов и явными вымыслами. Все это изрядно «царапало» самолюбие молодых мичманов и лейтенантов.

До открытых высказываний дело пока не доходило, но в кают-компаниях и матросских кубриках порой звучали мысли, что уже хватит бегать и гадить по задворкам. Пора снова в открытую схватиться со всем их флотом.

Однако поддаваться на столь примитивные провокации было бы глупо. На совещании этот вопрос даже не обсуждался. Тем более что вполне достойный ответ нашелся на страницах шанхайской газеты «Чифу Дейли-Ньюз». Там была опубликована статья некоего Баннера, немца, судя по фамилии, в которой он сравнивал ход войны с боксерским поединком.

Суть статьи сводилась к тому, что один из боксеров вышел на ринг неготовым. Не проснувшимся, больным или уставшим – не важно. Причем это, вполне возможно, подстроено устроителями поединка. Его противник, молодой, очень активный и достаточно мощный боец, решил сразу воспользоваться такой ситуацией, поскольку заметно уступает в силе. Ему удалось провести несколько чувствительных ударов, которые заметно сказались на состоянии не готового, но очень опытного бойца, но они его и взбодрили. Оправившись от потрясения и так и не дав себя добить, тот пошел вперед. В то время как «молодой» уже начал уставать и терять скорость, его противник, отсидевшись в обороне и поняв основные приемы своего оппонента, неожиданно сменил тактику. Внезапной контратакой он перехватил инициативу. Если в начале, не желая расходовать силы, он выцеливал, рассчитывая свалить противника одним мощным хуком, когда тот подставится, то теперь начал активно атаковать, нанося сразу серии своих ударов. Причем идеально рассчитанные серии, поскольку опытный боец уже успел хорошо изучить молодого и каждый раз попадает, в то время как кулаки второго все время пролетают мимо.

Со стороны это выглядит избиением и издевательством или как минимум нечестным боем. О чем и начинают кричать устроители, понимая, что, скорее всего, потеряют свои деньги. Но о том, что этот поединок был нечестным с самого начала, они помалкивают.

Такая спортивная аллегория была весьма занятной и доходчивой. Чтобы пресечь брожение в умах, Рожественский распорядился ознакомить со статьей всех офицеров и назначить грамотных матросов, чтобы читали ее вслух нижним чинам. Однако помимо «политинформации» требовалось решать насущные вопросы. Говоря все тем же боксерским языком, изобретать те самые джебы, хуки и апперкоты, которые и должны свалить на пол ринга «молодого боксера». В то же время нужно думать о том, чтобы не подставиться самим. Причем с учетом того, что противник из «дворовой шпаны», не особо уважающей правила «джентльменских поединков», и весьма неплох в своем деле. Впрочем, как и сами устроители, тоже готовые пакостить, где это будет возможно.

Сначала было предложено считать приоритетной целью японские грузоперевозки из метрополии в Корею и оккупированные порты китайского побережья. Что, в принципе, и являлось основной целью флота с самого начала войны. Однако эта задача, при кажущейся на первый взгляд легкости, была практически невыполнима с теми силами, их техническим состоянием и обеспечением, что были сейчас у России на Тихом океане.

Даже если не принимать в расчет острейшую потребность в ремонте кораблей и механизмов и в отдыхе буквально загнанных экипажей, при все время возраставшей минной угрозе в Корейском проливе организация нашего постоянного присутствия на коммуникациях была слишком рискованной. Каждый выход отдельных кораблей и всей эскадры, даже сопровождаемый тральным караваном, являлся лотереей, где рано или поздно везение кончается. Что в полной мере проявилось при прорыве последнего конвоя снабжения, сопровождавшегося подрывом «Аргуни».

Обеспечение полной безопасности от постоянно выставляемых противником в значительных количествах мин оставалось недостижимой мечтой в принципе. Поэтому, прежде всего, требовалось максимально сократить число проходов через опасные воды. А для этого нужно было наладить постоянную надежную разведку легкими силами районов сосредоточения японских судов с армейскими грузами и на путях их следования, чтобы получить возможность целенаправленных выходов главных сил только для перехвата хорошо охраняемых караванов армейских транспортов.

Чтобы эта система действовала, нужны были довольно многочисленные и быстроходные легкие разведочные силы. Но ничего подобного у Тихоокеанского флота России не было. К тому же действия разведки, при наличии у противника достаточно мощного флота, требовалось прикрывать броненосцами и крейсерами, что снова упиралось в минную опасность, не позволявшую провести быстрое развертывание главных сил, в случае возникновения угрозы для разведки и ее непосредственного ближнего прикрытия.

Кроме того, это неизбежно вело к нежелательному генеральному сражению флотов, исход которого предсказать было невозможно. Даже в случае равноценного размена, на который можно было рассчитывать только при нашем большом везении, Тихоокеанский флот оказывался в проигрыше. В любом случае после такого боя море вокруг Цусимы оставалось бы за японцами, что все так же было крайне нежелательно для нас.

Посылать крейсера для постоянных набегов на западное побережье Кюсю слишком опасно и расточительно. К тому же с тем, что есть, это не обеспечивало полного контроля над судоходством. Флот на Цусиме располагал теперь только тремя современными крейсерами. Но до окончания профилактического ремонта машин, котлов и вспомогательного оборудования боеспособными ни «Аврору», ни «Светлану» с «Богатырем» назвать было нельзя.

Четвертый – «Олег», кроме «врожденных» проблем с котлами, изрядно пострадавший в бою, – теперь мог быть использован лишь в качестве конвоира для обратной проводки разгруженных пароходов, и то только в случае крайней необходимости. На Цусиме исправить в полной мере изъяны его силовой установки и боевые повреждения возможности не имелось.

Истребители и миноносцы также нуждались в переборке механизмов и ремонте. К этому теперь добавились и последствия навигационной ошибки, стоившей погнутых лопастей левого винта «Безупречному». К тому же миноносцев недостаточно даже для непосредственного обеспечения действий флота, так что вести разведку у японских берегов или на путях движения транспортов с армейскими грузами они не могут.

К тому же организация планомерной полномасштабной блокады японского побережья потребует огромного расхода угля и прочих предметов снабжения, что было невозможно обеспечить ресурсами Цусимской базы, даже с организацией постоянной угольной станции на островах Рюкю или где-то еще южнее Цусимы. Не говоря уже о том, что изношенные механизмы кораблей ее просто не выдержат. Железо не люди, оно ломается.

В то же время сидеть без дела и ждать подхода подкреплений нельзя. Потеря темпа общего наступления на море позволит противнику опомниться и организовать какие-либо контрмеры, что в условиях гораздо лучшего технического обеспечения японского флота и его подавляющего превосходства в легких силах может быстро и в корне изменить ситуацию. Чрезвычайная уязвимость вновь образовавшихся растянутых коммуникаций может привести к их разрыву и полному блокированию передовых гарнизонов на Цусиме и в Гензане, что резко осложнит возможности базирования флота и действия армии в северо-восточной Корее.

Даже в случае ухода эскадры во Владивосток проблема не решалась, а лишь усугублялась. В этом случае давление на противника неизбежно снизится, а гарантировать безопасность путей снабжения в Японском море все так же будет невозможно. В итоге это приведет к быстрой потере отвоеванных с таким трудом и потерями ключевых позиций.

В ходе жарких споров никаких конкретных идей так и не появилось. Решили пока сосредоточиться на скорейшем восстановлении боеспособности для последующего прорыва во Владивосток, где предстояло провести уже основательный ремонт, чтобы к моменту подхода подкреплений с Балтики успеть освободить ремонтные мощности порта для них.

К активным действиям на море предполагалось перейти только после обеспечения их прорыва, завершения восстановительного послепоходового ремонта всех кораблей Дубасова и хотя бы минимальной практической подготовки его артиллеристов по новым методикам.

Время требовалось еще и для того, чтобы накопить необходимые запасы, учитывая ожидаемое увеличение численности флота после прихода пополнений, и откуда-то взять новые стволы главного калибра для броненосцев, взамен имевшихся. Те, что сейчас стояли в башнях, уже почти полностью исчерпали свой ресурс. Все вместе это отодвигало начало нового наступления на море по крайней мере до весны следующего года. Раньше никак не получалось. Конечно, эти сроки были совершенно неприемлемы. Война и так слишком затянулась.

Японцам приходилось не слаще. Их такое затягивание окончательного решения русско-японского вопроса категорически не устраивало, и они вполне могли решиться на любые отчаянные шаги, что делало их еще более опасным противником, чем раньше.

Было совершенно очевидно, что на данный момент с нашей стороны средства ведения морской войны исчерпаны почти полностью. Но флот уже сказал свое веское слово, причем достаточно убедительно, при этом выложившись полностью и добившись немало. Многие считали, что теперь черед был за дипломатами или в крайнем случае за армией.

Сам Зиновий Петрович с этим был согласен, считая, что настало время для начала решительного наступления в Маньчжурии, которое может окончательно сломить волю противника к сопротивлению, обеспечив благоприятные условия для начала мирных переговоров. Лишившись регулярного снабжения, армии маршала Оямы еще не успели приспособиться к новым условиям. По полученным последним сведениям из Китая, у них теперь не хватало всего – от еды до патронов. И именно сейчас они оказались в максимально уязвимом положении.

Но надежд на то, что одними депешами в Харбин и дальше по армейским штабам, отправленными перед уходом из Владивостока, удастся сдвинуть армию с насиженных позиций, не было. А с Цусимы установить надежное сообщение с армейским руководством для согласования действий возможности не имелось. Так что Рожественскому, вне зависимости от дальнейшего пути эскадры, в любом случае требовалось срочно возвращаться на Большую землю. Это была еще одна проблема, которую предстояло решить.

* * *

К 23 июля, совершенно не имея никаких известий о судьбе «Сома», субмарину уже посчитали погибшей. Ее возвращение в Озаки из очередного боевого похода к корейским берегам, состоявшееся почти на два дня позже планировавшегося срока, стало приятным сюрпризом. К этому времени причина бегства японцев из южной Кореи уже была предположительно известна. Подробный рапорт командира задержавшейся в плавании лодки добавил ясности в этом вопросе.

Это был четвертый «минный» рейд наших подводников к японским передовым базам Фузан и Мозампо. Ранее «Касатка» и «Сом» осуществили по три, так сказать, «ознакомительные» вылазки в эти неудобные для подводного плавания из-за сильных течений и малых глубин воды. В ходе вылазок, пользуясь трофейными японскими и английскими лоциями, найденными в Такесики и Озаки, подводники провели разведку глубин, грунта на дне, направления и силы подводных течений и системы охраны японских фарватеров. Попутно наметили подходящие места для минных банок.

Входной фарватер Фузана, как наиболее доступный из-за меньшего числа дозорных судов, был изучен гораздо лучше. Были точно разведаны маршруты движения средних и даже малых пароходов от входа в бухту Пусанхан, до самого входа в гавань Фузана и мысов Сындумаль и находящегося в двадцати семи кабельтовых к югу-юго-западу от него мыса Саньималь. Также были обнаружены и нанесены на карты навигационные знаки, отмечающие подводную скалу к северо-востоку от северной оконечности острова Йондо. Хорошо освоили береговые ориентиры.

Уже пользуясь «своими» навигационными отметками, после некоторого дооборудования в Такесики, «Сом» вместе с «Шереметевым», а потом и «Касатка», отправились к этим южнокорейским портам с минами на борту. За один выход, полностью отказавшись от торпедного оружия, каждой лодкой типа «Касатка» можно было доставить на японские фарватеры по четыре мины, ставить которые было возможно даже из подводного положения, поскольку они размещались на специальных откидных рамах, установленных на места отводящих устройств минных аппаратов.

Только «Сом» должен был всплывать, чтобы скинуть мины с рельсов на палубе. Они размещались по две штуки впереди и позади рубки в теоретическом центре масс лодки, чтобы не изменять критически дифферентовку субмарины после минирования. Поэтому он и ходил к менее защищенному Фузану. Хотя операция минирования для «Сома» и была несколько опаснее, зато он сохранял свое торпедное вооружение, просто лишаясь запасных торпед.

Первых два рейда были как бы продолжением разведки и испытанием устройств для постановки мин. Едва добравшись до подходящего места, «Шереметев» с «Сомом» у Фузана, а «Касатка» у входа в фарватер, ведущий к Мозампо, скинули свою «икру», занявшись затем слежением за японским судоходством. Эти наблюдения позволили уточнить маршруты японских судов и расположение дозоров, благодаря чему «Касатка» в следующий выход выставила свою минную банку уже непосредственно на используемом противником фарватере, сразу после чего благополучно вернулась в базу.

Точно так же действовал и «Сом», направленный к Фузану 18 июля. Благополучно выставив мины на фарватере, у самого входа, неподалеку от мыса Сындумаль и острова Йондо, в уже достаточно хорошо изученных водах, откорректировали дифферентовку изрядно облегчившейся лодки и начали дальнейшее продвижение на северо-запад, в саму бухту порта Фузан, держась в позиционном положении и идя на электромоторах. Нужно было проверить информацию о приходе туда японской плавмастерской. До этого подобный маршрут уже проходили неоднократно, так что фарватер был знаком, как по береговым ориентирам и глубинам под килем, так и по основным путям движения дозорных судов. Однако в этот раз все пошло не так.

Сразу после завершения дифферентовки густой туман закрыл берег и звезды. Дальнейшее продвижение пришлось прекратить. Едва с рассветом удалось определиться со своим местом по открывшейся вершине горы Кудоксан и чуть меньшей, двуглавой горе Ковонгесан, чьи острые пики были видны немного восточнее, как был обнаружен брандвахтенный пароход, обычно дежуривший у самого входа в гавань порта, а сегодня почему-то спустившийся много дальше к юго-востоку.

Погрузившись и миновав его позицию под водой, снова подвсплыли, ведя наблюдение через иллюминаторы рубки и перископ, продолжая движение на электрическом ходу. К этому времени снова нашел туман, и пришлось опять лечь в дрейф, а после и встать на временный якорь, так как двигаться далее без видимых ориентиров при крайне скудном навигационном оборудовании лодки было невозможно. Рубочный люк отдраили, осматриваясь и прислушиваясь к звукам вокруг, одновременно проветривая внутренние помещения.

Спустя три четверти часа в просвете дымки удалось разглядеть характерный профиль горы Кыменсан, находящейся в 2,8 мили к западу-северо-западу от мыса Хэундэ и гор Поннэсан и Тхэджондэ на острове Йондо. По этим ориентирам стало возможным точно определить свое место, и «Сом» двинулся дальше. Над водой по-прежнему держался туман, под напором ветра рваными клочьями сползавший к югу. Этим туманом временами все скрывало из вида.

В один из моментов почти нулевой видимости все, кто был на рубке «Сома», почувствовали запах угольной гари. Командир лодки лейтенант барон Трубецкой немедленно скомандовал: «Срочное погружение!» Но прежде чем успели исполнить эту команду, с левого борта показались два дозорных катера.

Они явно заметили лодку, так как начали выпускать сигнальные ракеты, а чуть погодя и открыли огонь из мелких пушек. Дистанция была минимальной, но катера сильно раскачивало течением, так что попаданий все же не было. До их подхода «Сом» успел погрузиться на три метра. При этом подлодка продолжала убегать от катеров на север, слыша работу их винтов над собой, постепенно уходивших за корму.

Когда все на ней уже считали, что удалось благополучно разминуться, послышался шум небольшой паровой машины и винта, приближавшийся уже слева по носу, а почти сразу за ним – легкое скрежетание по обшивке, словно что-то перекатывалось снаружи. Этот непонятный звук прошел от носа до кормы, после чего совсем пропал. Других звуков теперь тоже слышно не было.

Когда уже решили, что снова пронесло, и вновь дали подводный ход, держась на десятиметровом углублении, механик лодки мичман Лазарев доложил, что начал греться электромотор, а обороты на валу быстро падают. В лодке появился резкий запах от горелой проводки. Мотор пришлось остановить, и лодка легла на грунт.

Поскольку вокруг не было слышно никаких движений противника, а в предшествующих выходах в этом районе никаких патрулей не обнаруживали вообще, произошедшую встречу посчитали случайностью и решили попробовать всплыть для осмотра винта. Но едва подвсплыли под перископ, как пришлось срочно погружаться. Даже не провернув перископ на полный круг, Трубецкой обнаружил рядом четыре катера, два из которых тут же выпустили ракеты и двинулись на лодку.

Снова опустившись на грунт, ждали, что будет. Вскоре услышали звук удара металлического предмета по обшивке в носу, справа от аппарата. Затем, после десяти минут тишины, снова такой же звук, но уже на палубе у рубки, слева по борту. Потом снова тишина, но уже только на шесть минут, после чего снова стук позади рубки, постепенно уходивший в корму, а оттуда возвратившийся к носу. Это простукивание повторилось еще дважды, после чего наступила гнетущая тишина.

Вскоре послышался шум винта приближавшегося небольшого одновинтового судна, скорее всего катера. С его приближением стук повторился несколько раз, затем пропал снова, вместе с ушедшим в направлении порта катером. С момента последнего погружения прошло уже более двух часов, и воздух в лодке стал тяжелым и влажным.

Находясь на шестнадцатиметровой глубине, «Сом» не мог дать ход, так как, по-видимому, что-то намотал на винт, и не мог всплыть, так как его стерегли сверху. Причем японцы явно готовили какую-то пакость. Иначе зачем им гонять катера над лодкой. Неприятное постукивание вскоре повторилось, снова сопровождаясь появившимся звуком работающей машины катера и его винта.

Атмосфера внутри прочного корпуса становилась уже совершенно непригодной для дыхания. Чтобы насытить воздух кислородом, пустили внутрь часть сжатого воздуха из баллонов. Давление резко повысилось, но дышать стало чуть легче. Необходимо было срочно что-то предпринять, иначе лодка просто погибнет, без вреда для противника.

Не имея возможности передвигаться своим ходом, оставалось только попытаться сплавиться по течению. К счастью, сейчас начинался отлив. Зная из лоций, что теперь, благодаря этому, к обычному течению из бухты Фузана добавлялось еще около полузла, а то и больше, а также учитывая некоторый запас глубины, общая скорость дрейфа лодки могла составить около двух узлов в восточном направлении, где глубина постепенно увеличивалась. Но только при условии, что удастся избежать зацепов грунта килем или вообще посадки на отмель, вполне возможной в этих, весьма стесненных в навигационном отношении, водах.

Постоянно следя за глубиномером и виртуозно работая на клапанах затопления балластных цистерн, лейтенант Трубецкой и боцман Кошевой удерживали плавучесть лодки практически на нулевом уровне. Едва оторвавшись от грунта, «Сом» начал чувствительно разворачиваться против часовой стрелки. Но почти сразу, после жесткого стального скрежета справа по носу, этот разворот прекратился. Причем резко, рывком. Далее лодка дрейфовала уже совершенно бесшумно. Даже звуки винтов уже надоевших катеров скоро стали совсем не слышны.

Не отрывая глаз от приборов, Трубецкой продолжал удерживать глубину дрейфа в пределах восьми-одиннадцати метров. Атмосфера становилась совершенно непригодной для дыхания. Чтобы насытить ее кислородом, снова открыли вентили баллонов высокого давления, пустив их содержимое внутрь прочного корпуса. Давление снова подскочило, но дышать легче не стало. Почти сразу начались обмороки от кислородного голодания.

В этот момент услышали гул отдаленного мощного взрыва, следом еще одного. А потом, спустя всего пару минут, снова грохнуло, но уже совсем рядом и намного сильнее. Даже по корпусу ударило с такой силой, что полностью заложило уши у всех, кто еще был на ногах, дернув всю лодку, как вымпел на ветру.

Лопнули почти все лампы освещения (за исключением двух в корме). Часть экипажа, уже потерявшая сознание, на время пришла в себя, но это только добавило общей суеты, так как теперь в лодке стало не только душно, но еще и темно, а маневрировать возможности по-прежнему не было. К тому же «Сома» выбросило на поверхность.

Так и не сумев совладать с подлодкой, Трубецкой бросился к иллюминаторам, а потом к перископу, чтобы оглядеться. У входа в фузанский фарватер были видны два больших четырехтрубных истребителя, один из которых сильно кренился влево, быстро заваливаясь на борт. Второй стоял на ровном киле, но явно погружался кормой. Оба они находились в районе минной банки, только сегодня выставленной «Сомом». Южнее маневрировали на больших ходах еще миноносцы, начавшие вскоре стрелять, вероятно в воду, а брандвахтенный пароход держался левее и что-то сигналил прожектором.

Рассматривая тонущие японские корабли, командир давал команды боцману, продолжая пытаться загнать лодку под воду. Это вскоре удалось, но командир замешкался с опусканием перископа. Более того, течением лодку опять выбросило на поверхность, и её явно заметили японцы.

От занятых спасением команд портовых катеров, облепивших истребители, и от группы судов, державшихся на месте последнего погружения лодки на грунт, отделились три силуэта. Трубецкой тут же открыл клапаны затопления балластных цистерн на погружение, намереваясь нырнуть метров на восемь, но не смог удержать субмарину от дальнейшего проваливания, и лодка сильно ударилась о грунт «клюнувшей» носовой частью, потеряв скорость дрейфа.

От удара о дно все попадали с ног или с тех мест, где лежали. Командир лодки рассек бровь о перископ, а многие моряки набили шишек и ссадин о железо, но даже от этого не все пришли в чувство. Вскоре слева стало слышно работу винтов катеров. Сколько их там было, определить не могли, но что это был не один катер, различалось совершенно отчетливо.

Столь большая численность дозоров была совершенно необычна для этих вод. Все предыдущие походы проходили при минимальном контакте с японскими патрулями, явно рассчитанными только на наши легкие надводные силы. Для обычных, не подводных миноносцев эти дозоры, даже в прежнем составе, были непреодолимы. Это подводники уже установили совершенно точно.

Чтобы поднять боевой дух, Трубецкой объявил экипажу о подрыве на наших минах японских истребителей, но в ответ из всей его команды лишь двое матросов, вместе с механиком что-то делавших у электромотора, смогли поднять руку, в знак того, что услышали слова командира. При этом было совершенно непонятно, поняли ли они, о чем идет речь.

Осторожно откачивая балласт из цистерн, снова подвсплыли до расчетных восьми метров и продолжили сплавляться к востоку. Спустя несколько минут слышали, как левее прошел катер в сторону бухты. Потом чуть дальше еще один в том же направлении. После этого еще в течение полутора часов «Сом» находился в подводном положении, даже не пытаясь осмотреться. Кислорода в лодке уже почти не было. Из всего экипажа в сознании оставались только командир лейтенант князь Трубецкой, механик мичман Лазарев и боцман Кошевой.

Все сидели без движения, обливаясь потом и молча глядя на хронометр. Когда рядом уже давно не было слышно никаких подозрительных шумов, решили снова всплыть под перископ. Однако, едва начав продувать цистерны главного балласта, командир и боцман, оказавшиеся последними, кто еще оставался на ногах, тоже потеряли сознание и пришли в себя уже минут через пятнадцать от проблесков солнечного света в иллюминаторах рубки всплывшей полностью в надводное положение и совершенно неуправляемой подводной лодки.

Едва очнувшись, Трубецкой машинально скомандовал «погружаться!». Но исполнить команду оказалось уже некому. Быстро осмотревшись через иллюминаторы и в перископ, он растолкал боцмана и вместе с ним начал отдраивать верхний рубочный люк. Одному это уже оказалось не под силу.

В абсолютной духоте и зловонии замкнутого пространства прочного корпуса, они из последних сил еще в течение десяти минут отдраивали люк боевой рубки, зажатый повышенным внутренним давлением. Когда это наконец удалось и свежий морской воздух хлынул внутрь корпуса, они снова рухнули без чувств. К этому моменту «Сом» пробыл в погруженном состоянии уже более шести часов, еще около полусуток до этого всплывая лишь на короткое время.

Чистый воздух и брызги от волн, влетавшие через люк, снова вернули в сознание командира и боцмана. Однако, едва чуток отдышавшись и осмотревшись с рубки, лейтенант снова скомандовал погружаться, несмотря на то, что еще даже не все пришли в себя. Японские катера были всего в полутора милях, но лодку, кажется, пока не видели.

Вскоре удалось привести в сознание весь остальной экипаж. Очнувшимся матросам рассказывали, что японцы пытались подорвать «Сома» мощными подрывными зарядами, возможно связкой мин. Зацеплением за минреп одной из них могло объясняться стальное скрежетание, которое слышали все в начале сплавления по течению.

Но, скрытно сдрейфовав в сторону, лодка избежала гибели и теперь была почти готова к продолжению похода. Подводникам повезло, что в самом начале дрейфа зацепились за трос минрепа. Этим лодку развернуло носом к месту подрыва японского фугаса, и гидравлический удар не смял корпус, лишь сильно встряхнув. Также экипажу сообщили, что на минах, выставленных ими ранее, подорвались два истребителя противника.

При последнем всплытии командир успел разглядеть еще и большие дымы с мачтами трех кораблей на юге. Возможно, они принадлежали приближавшимся японским большим крейсерам, шедшим в Фузан или Мозампо. Теперь следовало выяснить, что это были за суда, а в случае их захода в Фузан попытаться атаковать или хотя бы определить их численность и место стоянки в самой бухте. Но для этого сначала требовалось освободить винт, чтобы продолжить поход.

Однако до самого вечера осмотреть винто-рулевую группу не было возможности. При всплытии на поверхность, почти сразу после осмотра горизонта, приходилось снова нырять из-за появления дымов или чьих-то парусов. Хорошо, что успели мало-мальски проветрить внутренние помещения. Восстановить освещение удалось достаточно быстро. А когда наконец представилась возможность осмотреть винт, стало ясно, что в ближайшее время ход дать не удастся. На винт плотно намоталась рыбацкая сеть со множеством поплавков, один конец которой был явно обрезан. Похоже, по нему лодку и нашли катера.

Только когда уже совсем стемнело, наконец смогли дать отдышаться всему экипажу, совершенно измотанному кислородным голоданием и едва державшемуся на ногах. Всплыв в надводное положение и позволив всем поочередно подняться на палубу, еще в течение трех часов просто отдыхали, одновременно устроив «усиленный» обед из сухпайка и командирского коньяка.

Хотя, из-за скудности коньячного запаса, на каждого не пришлось и полной стопки, настроение заметно улучшилось. Еще в темноте мотористы и другие добровольцы начали нырять с кормы для осмотра винта, работая под водой на ощупь, пока остальные следили за горизонтом. Однако толком начать освобождение винта и руля удалось только с рассветом. Сменяя друг друга, работали ножами и топорами, удаляя рыбацкие снасти.

Когда солнце уже довольно далеко оторвалось от горизонта, попытались дать ход, запустив бензомотор, но он сразу же вышел из строя и не проворачивался даже после разобщения с винтом. Осмотр с частичной разборкой показал, что его ремонт в походных условиях невозможен.

Вероятно, от сотрясения, вызванного достаточно близким взрывом, была нарушена герметичность выпускного тракта, из-за чего в цилиндры попала морская вода. Вследствие этого при запуске сломался один из поршней или шатунов, своими обломками совершенно заклинив двигатель.

Не имея возможности дозарядить аккумуляторную батарею, на остатках заряда пошли в надводном положении в направлении Окочи. По пути дважды уклонялись от японских дозорных судов. Погружаться более не могли, так как почти весь запас сжатого воздуха израсходовали, а его пополнение было невозможно без работы бензомотора. Заряд аккумуляторной батареи также подходил к концу. К счастью, идти было недалеко.

Уже к ночи достигли берега Цусимы севернее горы Сендамакуяма. Командир лодки Трубецкой фонарем сообщил на наш сигнальный пост свои позывные и запросил помощи, так как «Сом» не мог более идти своим ходом. На буксире у прибывшего парового катера и двух вельботов удалось продвинуться в устье одной из рек, где были рыбацкие хижины, и встать там на якорь, укрывшись от наблюдения со стороны моря.

Под утро совершенно небоеспособную лодку, даже не имевшую никакого внутреннего освещения, взял на буксир пароход обеспечения партии траления из Окочи и с рассветом повел в Озаки. Весь экипаж, кроме командира и рулевого, перешел на пароход. В таком плачевном состоянии «Сом» и вернулся из этого похода.

Сопоставив доклад Трубецкого, а также другие последние сведения и явно спонтанный отход японцев к югу, в походном штабе командующего единодушно пришли к выводу, что подрыв на минах одного или двух истребителей вызвал панику на японских кораблях, усилившуюся еще более с обнаружением «Сома» на фузанском фарватере.

Этой панике, вероятно, также способствовало то обстоятельство, что примерно в это время мимо Фузана к Цусиме продвигалась подлодка «Дельфин», из последнего пополнения. Она не имела торпед для облегчения перехода и была загружена под завязку бензином в бидонах, закрепленных прямо на палубе и на местах штатного вооружения.

Из доклада командира «Дельфина», пришедшего уже под утро 22-го, было известно, что субмарину, из-за свежей погоды подолгу шедшую в подводном положении и потому изрядно сбившуюся с курса и слишком сильно прижавшуюся к корейским берегам, обнаружили японские дозорные суда у входа на главный фарватер, ведущий в Мозампо.

Они выпустили сигнальные ракеты и двинулись на лодку, открыв неточный, хотя и частый огонь из малокалиберных пушек и угрозой тарана заставив ее погрузиться. Как позже выяснилось, при этом экстренном погружении были потеряны восемь бидонов бензина, закрепленных на кормовой части палубы, а еще три оказались пробиты снарядами и осколками, и вместо бензина их заполнила вода, выдавившая легкое топливо при погружениях.

Оторвавшись от преследования, «Дельфин» снова всплыл, но почти сразу обнаружил множество дымов, быстро приближавшихся с северных и западных румбов. Лейтенант Завойко, командир лодки, был весьма удивлен размахом предпринятой противником погони, чем, по его мнению, объяснялись эти дымы, закрывшие половину горизонта, и снова приказал погрузиться, так и не дозарядив батарею и не успев проветрить внутренние помещения как следует.

В течение завершающего этапа перехода почти все время передвигались под водой, совершенно не имея возможности для надводного хода. Держаться в позиционном положении не позволяло волнение, а полностью всплывать было слишком опасно. Группы японских кораблей, отдельные суда и миноносцы все время сновали вокруг, не позволяя приблизиться к цусимским берегам и отжимая лодку к западу. Только с темнотой удалось проскочить эту завесу.

К моменту всплытия у входных створов Цусима-зунда совершенно угоревший от бензиновых паров экипаж «Дельфина» действовал уже только на инстинктах и мышечной памяти и едва понимал, что происходит вокруг. Лишь командир лодки лейтенант Завойко, имевший возможность урвать хотя бы глоток воздуха с наружи корпуса при крайне редких всплытиях в ходе затяжного прорыва японских дозорных линий, еще сохранял способность адекватно реагировать на ситуацию.

Таким образом, получалось, что всего две уже не боеспособные по разным причинам подлодки смогли обратить в бегство целый флот, сами того не желая. По цусимскому гарнизону был распространен приказ Рожественского об объявлении благодарности командирам и наиболее отличившимся членам экипажей «Сома» и «Дельфина» за успешную атаку кораблей противника и прорыв блокады. Если этот приказ был спокойно принят на «Соме», то командир и матросы «Дельфина» его услышали с большим удивлением, ожидая, наоборот, нагоняя, за утерянное дефицитное горючее.

Подлодка «Налим», шедшая в паре с «Дельфином», потеряла его почти сразу после расставания с «Монгуаем». Не добившись успеха в поисках своей попутчицы, она держалась много восточнее и благополучно достигла цусимских берегов у Окочи к исходу того же дня. Под северным берегом островов волнение заметно меньше трепало лодку, и субмарина, обменявшись сигналами с береговым постом, спокойно вошла в бухту, а оттуда, в сопровождении пары катеров с тралом, к полуночи дошла до Озаки.

Там ее командир лейтенант Белкин передал Рожественскому запечатанный пакет со штабной почтой, шифрованной личным кодом наместника. Эти телеграммы были получены во Владивостоке на его имя в последние дни перед уходом лодок. Учитывая важность и срочность депеш, их тут же отправили с подводниками, так как других средств для прорыва блокады оккупированных островов во Владивостоке не имелось. Это и были те самые депеши, о которых пытался предупредить «Монгуай».

От подводников узнали также, что по железной дороге теперь начали гораздо активнее подвозить боеприпасы и прочие необходимые для флота грузы. Кроме того, из Одессы, Севастополя и портов Балтийского моря вышли несколько судов, также направившихся во Владивосток.

В самой базе новый командующий флотом вице-адмирал Бирилев развил бурную деятельность, благодаря которой ремонтные мощности быстро расширяются. Скоро ожидается ввод в строй нового дока, что стало возможным после возвращения белого «Орла» из американской экспедиции.

Бывший эскадренный госпиталь доставил нужное насосное оборудование, а также сразу две бригады американских мастеров и инженеров с необходимым инструментом и оснасткой. Кроме того, из-за океана привезли запасные части и материалы, требовавшиеся для ремонта и дооснащения подлодок, находившихся во Владивостоке в высокой степени готовности.

Благодаря этому, команда минных квартирмейстеров поручика Гаразаева, уже основательно освоившаяся в крепости с сентября прошлого года, и экипажи подводных миноносцев смогли закончить ремонт и перестройки по усовершенствованию конструкции в кратчайшие сроки.

Сейчас в мастерских бухты Уллис заканчивают сборку «Щуки», совсем недавно доставленной с Балтики. Это вторая субмарина типа «Сом». Предполагается ввести ее в строй в течение месяца, максимум двух. А вот работы на обеих лодках типа Лека «Осетре» и «Кефали» вынужденно остановлены, из-за полного прекращения поставок недостающих комплектующих фирмой «Лек Торпедио Боут Компани».

Окончание ремонта «Дельфина» и восстановления после взрыва аккумуляторов «Налима» позволило с огромным облегчением для экипажей и командиров покинуть Владивосток этим уже боеспособным подлодкам. Дело в том, что нахождение далее в базе стало просто невыносимо и даже небезопасно для карьеры офицеров-подводников, так как они впали в явную немилость к высокому начальству.

При осмотре отряда подводного плавания, учиненном без предварительного предупреждения, Бирилев испачкал в мазуте мундир и перчатки и надышался бензином и парами кислоты, от чего даже слег на два дня. После чего разразился грозным приказом, предписывающим строго наказать командиров лодок «Дельфин» и «Налим» за распущенность команд, неопрятный вид и полнейшую запущенность механической части вверенных им кораблей.

Стоит заметить, что на «Налиме» в момент незапланированного визита полным ходом шел монтаж только что привезенных из Америки аккумуляторных батарей, из-за чего вся лодка провоняла кислотой. А на «Дельфине» заканчивали ремонт бензомотора, топливных баков и соединительных муфт, что привело к неизбежной грязи и специфическим резким запахам, распространившимся не только на все внутренние помещения субмарины, но и по всему эллингу, в котором на слипе стояла лодка.

Заканчивался приказ Бирилева, также доставленный подводниками для подписи Рожественскому, фразой, что лейтенантам Завойко и Белкину, позорящим своим отношением к службе весь российский флот, не место в крепости Владивосток!

Еще одной новостью было появление в столице дальневосточных земель немецкого адмирала Гинце, прибывшего вместе с капитаном первого ранга Цивинским из Санкт-Петербурга. Немец прибыл якобы для защиты интересов германских подданных, но попутно, втайне, привез с собой еще несколько комплектов новых мощных радиостанций и бригаду наладчиков для них.

Это было очень кстати. Поскольку, как недавно стало известно, остававшиеся после ухода Рожественского шесть станций уже закупленной радиоаппаратуры, что не успели установить на судах его эскадры[1], использовали для оснащения кораблей эскадры Дубасова. Так что на Дальний Восток они все же попадут, хоть и другим способом. Но остро стоявших сейчас проблем Тихоокеанского флота, связанных с недостатком средств связи без проводов, теперь те комплекты уже решить не могли.

Кроме того, среди ящиков со станциями радиотелеграфа, по всем бумагам проходящих как багаж миссии, также инкогнито, если еще не с большей скрытностью, из Германии прибыли какие-то новые дальномеры, которые теперь активно испытывают на «Александре» и «Сисое» в обстановке строжайшей секретности. Об этом лейтенанту Белкину сообщил уже перед самым выходом в море старший артиллерист флота барон Гервенец. Он просил передать Рожественскому на словах, что для японцев скоро будет готов хороший сюрприз.

Выслушав рапорт подводников о переходе и прорыве блокады, Рожественский попросил рассказать о японском нападении на Владивосток и залив Посьет, о котором до сих пор на Цусиме не имелось почти никаких сведений. Но всех обстоятельств и последствий бомбардировки прибывшие офицеры не знали, так как в городе не бывали уже давно.

Им было известно лишь, что прямому обстрелу снова подверглись форты Суворова и Линевича. Кроме того, прицельно били по 55-й высоте и бухтам Горностай и Кетовая, где стоят тяжелые батареи и строится новая шестидюймовая. При этом ходят слухи, что кто-то сигнализировал с берега, указывая расположение позиций.

Перекидным огнем оказались сильно разрушены и выгорели восточные окраины города, в основном деревянные рабочие слободки. Ущерб был бы гораздо больше, если бы не загодя устроенные плотины на речках, впадавших в бухту Золотой Рог. Только бесперебойная подача воды с этих прудов позволила остановить продвижение огня. Досталось и морскому госпиталю. Но ни порт, ни мастерские не пострадали, хотя несколько снарядов и разорвалось недалеко от достраивающегося нового дока и казарм Сибирского флотского экипажа.

Сколько и каких кораблей участвовало в нападении, не известно. Из-за сильного тумана в день обстрела с берега видели только два или три больших миноносца. Этот же туман помешал береговым батареям отогнать противника. Каким образом японцы смогли преодолеть минные заграждения, не известно, но, скорее всего, не обошлось без предательства. Они действовали так, будто им были известны границы минных полей, фарватеры, которыми пользуется наш флот, и точные места расположения орудий.

После обстрела заграждения в Амурском и, особенно, в Уссурийском заливе усиливаются, но не хватает мин. Подводники доставили новые схемы минных полей, какими они будут в окончательном виде. Правда, сроки завершения работ еще не определены и зависят, в первую очередь, от бесперебойности работы железной дороги. А это вызывает серьезные опасения, поскольку участившиеся стачки затронули и это ведомство. Часть перегонов уже взяли под свой контроль железнодорожные войска из-за начавшихся стачек и активного саботажа.

Поскольку экипажи подлодок и их командиры буквально валились с ног от усталости, сразу после доклада и последовавших за ним расспросов накоротке их отпустили отсыпаться. Все письменные отчеты и рапорты о техническом состоянии пополнения в отряде подводных миноносцев оставили на потом.

* * *

Как позже стало известно, в день выхода наших подлодок из Цусима-зунда на очередную вылазку к корейскому побережью из-за ожидавшегося возвращения большей части японского флота из северных вод вся береговая оборона Фузана и Мозампо была поднята по тревоге для обеспечения безопасности. Поэтому дозоры и оказались усилены, благодаря чему им почти удалось уничтожить «Сома».

Патрульные катера нашли его по оборванной рыбацкой сети, волочившейся за лодкой. Обнаружив и прощупав лотами место его лежки, японцы начали сооружать над ним фугас из связки якорных мин. А когда на входе в фарватер подорвались истребители «Акацуки» и «Араре», японцы решили, что подверглись атаке еще одной лодки.

В результате подрыва «Араре», лишившись руля и правого винта, получил сильную течь в корме, но успел приткнуться к отмели, а «Акацуки», с большой пробоиной в правом борту, сразу потерял ход, так как машинное отделение и кормовую кочегарку быстро затопило. В течение следующих пятнадцати минут он лег на борт и затонул.

Причем все это произошло на виду у шедших юго-восточнее курсом на Мозампо броненосных крейсеров, уже извещенных, что у входа в Фузанскую бухту обнаружена русская подлодка на грунте. Минирование места ее лежки к этому времени было закончено, и фугас подорвали.

Однако почти сразу обнаружилась еще одна субмарина, совсем рядом с местом уничтожения первой и недалеко от места подрыва истребителей, о чем заметившие ее катера тут же известили всех ракетным сигналом и флажным семафором. Одновременно и от дозоров, прикрывавших фарватер, ведущий в бухту Чинхе, по радиотелеграфу получили известие об обнаружении подводной лодки в надводном положении.

Подрыв истребителей и эти сообщения вызвали большой переполох. Одновременно три или даже четыре подлодки на таком небольшом участке моря, да еще и непосредственно перед приходом флота из северных вод! Это было похоже на хорошо организованную засаду. В этот момент сигнальщики «Токивы» заметили подозрительный предмет на воде. Крейсер тут же отвернул от него влево, сообщив сигналом на остальные корабли отряда о подводной лодке справа по борту.

Противоминная артиллерия открыла частую пальбу в воду. Вскоре стреляли уже со всех крейсеров, на оба борта и во все стороны, так как всем теперь мерещились перископы и следы торпед. Строй рассыпался. О дальнейшем продвижении к Мозампо или Фузану уже не могло быть и речи.

С трудом восстановив некоторое подобие боевых порядков, японцы несколькими группами начали отход на юг, в Сасебо. Чтобы дать экипажам прийти в себя от внезапного нападения из-под воды и для поднятия боевого духа, командующий флотом контр-адмирал Като приказал обстрелять укрепления Цусима-зунда.

Тем временем береговая оборона бухты Чинхе нашла на месте погружения виденной ими лодки бензиновое пятно на поверхности воды. Преследовавшие субмарину катера обнаружили его по запаху и характерным разводам. Вскоре увидели несколько всплывших небольших предметов, принятых за мины. Их сразу расстреляли из пулеметов, не рискнув приближаться, после чего они затонули.

Дальнейшие поиски и траление подозрительного места ничего не дали, кроме новых бензиновых пятен, из чего был сделан вывод, что субмарину удалось потопить, тем более что команды катеров в один голос утверждали, что видели множество прямых попаданий в корпус лодки еще до того, как она погрузилась. Это была уже вторая лодка, «потопленная» японцами в этот день.

* * *

Получив секретную почту, Рожественский закрылся у себя в каюте, занявшись ее изучением. Из всей корреспонденции самой важной была «Аналитическая записка Главного морского штаба о военной и политической ситуации». В ней сообщалось о беспорядках, набирающих силу в стране, а также о планах американского и английского правительств резко усилить корабельные группировки в Тихом океане.

В связи с этим, по мнению стратегов из-под «шпица», уже через два, максимум три месяца все передвижения коммерческих пароходов могут стать охраняемыми вплоть до Шанхая и других китайских, корейских и японских портов. Имелись сведения, что контр-адмирал Трен в Маниле уже получил приказ разработать соответствующие мероприятия, в которых будут задействованы броненосцы и крейсера, дополнительно выделяемые ему из состава Южно-Атлантической эскадры и даже флота в Атлантике.

Далее до сведения наместника доводилось, что нестабильная внутриполитическая ситуация и вполне возможное явное наращивание военного присутствия третьих стран на театре военных действий, по мнению высшего руководства страны, диктуют необходимость срочного принятия всех возможных мер для скорейшего склонения Японской империи к подписанию мирного договора и окончанию войны.

Наиболее коротким путем к победе из Санкт-Петербурга виделся морской, поскольку Япония – островное государство. Считалось, что поражение ее армий в Маньчжурии окажется лишь одним из факторов, в то время как разгром на море и полная блокада – решающим. Причем желательно покончить с этим еще до наступления холодов и замерзания гавани Владивостока.

На Дальний Восток отправлена представительная делегация для организации взаимодействия армейского и флотского командования. Но верховным командующим всеми морскими и сухопутными силами на театре боевых действий по-прежнему остается наместник, то есть Рожественский, в чьем подчинении и будут действовать все прочие, невзирая на чины и происхождение!

Соответствующие документы, подтверждающие полномочия, уже отправлены с нарочным. Но взамен лично на НАМЕСТНИКА ИМПЕРАТОРА возлагается ответственность за успешное завершение кампании. Выражалась уверенность, что Зиновий Петрович «сумеет оправдать оказанное ему ВЫСОЧАЙШЕЕ доверие и с Божьей помощью одолеет наконец вероломного врага». По линии МИДа также начата работа в этом направлении.

Из дальнейших пояснений стало ясно, что имелась в виду неудавшаяся попытка начала мирных переговоров, о которой уже было известно из донесения, доставленного на днях Ростамовичем. Также высказывались уверения, что все заявки Рожественского по части отправки войск и вооружений отныне исполняются в кратчайшие сроки и в максимально полном объеме.

Сообщалось также, что в данный момент активно ведутся секретные переговоры с германской стороной на уровне ГМШ с нашей стороны и Адмираль Штаба с немецкой, об оказании действенной помощи Тихоокеанскому флоту и спешащей ему на подмогу эскадре Дубасова.

Никакой конкретики по этому поводу не сообщалось, но между строк угадывалось, что эта помощь будет распространяться гораздо далее проявляемого до сих пор «сверхдружественного нейтралитета». В частности, русские корабли уже сейчас могут рассчитывать на услуги портовых мастерских и угольных станций в островных германских колониях, правда, при желательном сохранении в тайне их визита.

Имелась также инструкция касаемо рекомендованной политики в отношении этого нового тайного союзника и телеграфные коды для установления прямых контактов с военным губернатором Кяо-Чао капитаном-цур-зее Труппелем, что позволит без задержек передавать и получать нужную информацию по немецким каналам из любого нейтрального порта.

Про эскадру Дубасова известно было только, что она где-то в пути. Где конкретно, никто не знал даже в Петербурге, так как, покинув Красное море, на связь она более не выходила. Опасаясь диверсий со стороны англичан, Дубасов со своими броненосцами, крейсерами, миноносцами и транспортами растворился в Индийском океане, ведя с собой также четыре германских угольных парохода и пять ропитовских[2] судов с углем и прочим снабжением. Время его прибытия невозможно было определить пока даже примерно, но сообщалось, что о максимально возможной благосклонности германских колониальных властей в Тихом океане он извещен.

Все прочие телеграммы являлись, по сути, подтверждающими сообщениями об отправленных военных грузах, доставки которых уже давно добивалось командование Тихоокеанского флота, а также докладами коменданта крепости и комфлота об атаке японскими крейсерами Владивостока и поселка Посьет и принятых мерах по устранению ее последствий и недопущению повторения подобного впредь.

Будучи изрядно ошарашенным предписаниями из столицы, Рожественский просмотрел владивостокскую почту вскользь, только отметив для себя, что серьезным образом боеспособность базы не пострадала. Еще какое-то время он снова и снова перечитывал полученные распоряжения, после чего велел созвать расширенное совещание.

Когда собрался штаб и прибыли все вызванные старшие офицеры с эскадры, он зачитал общие пункты «Аналитической записки» и предложил всем присутствующим изложить соображения, каким образом можно исполнить то, о чем в ней говорилось.

Довольно долго все молчали, переваривая услышанное. Это было даже хлеще, чем приказ об овладении морем, полученный на Мадагаскаре несколько месяцев назад! Из петербургских дворцовых кабинетов оно, конечно, виднее! Только вот каким образом это провернуть здесь, на месте?!.. Несмотря на последние успехи, именно теперь со всей очевидностью такая задача была еще более неосуществима.

Во многих головах появилась мысль, что флот толкают на убой. Только совершенно непонятно, с какой целью. Никаких явных выгод для кого-то конкретно это не давало. Да и размах для подковерных интриг слишком широк. Но столь сжатые сроки на добивание противника, когда добивать его уже нечем, оставляли лишь один вариант – решительный бой «стенка на стенку». Но даже и в этом случае на успех можно было надеяться, только если сыны Ямато позволят себя таранить, что было более чем маловероятно.

Депеша очень смахивала на подлог и происки японских шпионов, но в ее подлинности, учитывая способ получения и прочие косвенные признаки, сомневаться не приходилось. А поскольку там напрямую упоминалось о «ВЫСОЧАЙШЕМ доверии», требовалось исполнить, о чем в ней говорилось. К тому же еще и оговорка «…невзирая на происхождение…»! Только делегации представителей царствующей фамилии со всеми их прихлебателями непосредственно на театре боевых действий для полного счастья не хватало!

Наконец начали высказывать хоть какие-то соображения, сразу обсуждая их со всех сторон. Все понимали, что устраивать генеральное сражение с заранее предсказуемым результатом сейчас непозволительная роскошь. Однозначным итогом этого мероприятия станет потеря боеспособности нашего флота, что позволит возобновить японские перевозки в интересах как армий маршала Оямы, так и Японской империи в целом, что являлось категорически недопустимым. К тому же наши морские пути снабжения тогда практически лишатся какой-либо защиты.

Идея крейсерской войны, как решающего аргумента принуждения к капитуляции, доказала свою несостоятельность, но это все же оставалось действенным фактором давления. Поэтому полностью отказываться от ее дальнейшего продолжения не стоило, хотя средства для проведения чисто крейсерских операций теперь следовало подбирать по остаточному принципу, а участие в этом немногочисленных боеспособных сил флота вообще признавалось стрельбой из пушек по воробьям. К тому же и люди и техника уже давно были на пределе, что делало рискованными любые дальние и длительные переходы. Требовался заводской ремонт хотя бы главных механизмов и наиболее изношенных или поврежденных в боях пушек, не говоря уже о нормальном отдыхе для экипажей.

Но одновременно совершенно очевидным признавалось, что затягивание тактической паузы опасно и явно не приносит нам пользы, в отличие от противника. Совершенно однозначно следовало продолжать наступательные действия. Но, учитывая все факторы, это казалось невозможным.

В итоге, исходя из складывающейся ситуации, пришли к выводу, что никакие классические схемы не решат всех проблем. Оставалось попытаться добиться нарушения судоходства между метрополией и японской армией на материке путем продолжения разрушения портовой сети противника непосредственно на театре боевых действий, то есть в районах, примыкающих к Японскому морю и Цусимским проливам.

После атаки залива Вакаса, оккупации Цусимы, погрома в Модзи и Симоносеки и набега на Нагасаки обслуживание судов на всем своем западном побережье стало для японцев довольно непростым, а порой и рискованным делом. Это привело к почти полному прекращению крупнотоннажного судоходства между проливами Цугару и Симоносеки.

Их судам, двигавшимся из Внутреннего Японского моря и Токийского залива, теперь приходилось огибать Кюсю с юга. Из-за чего они не могли достичь портов на западном побережье Кореи или в оккупированном Китае без промежуточной бункеровки. По этой причине значительная часть перевозок между метрополией и пунктами снабжения воюющей в Маньчжурии армии осуществлялась сейчас через Сасебо. Он оставался также и единственной военно-морской базой непосредственно на театре боевых действий. Исходя из чего для нарушения снабжения требовалось предпринять атаку именно на эту крепость.

Риск потери значительной части современных кораблей при этом был огромный. Но с другой стороны, стоя без движения на якорях в пределах хорошо защищенной стоянки в Озаки, шансы полной потери боеспособности по естественным причинам в течение уже самого ближайшего времени для них были не много ниже.

В то же время разрушение Сасебо резко осложнило бы противнику снабжение оказавшейся сейчас почти в окружении передовой базы Мозампо, недостаточно оснащенной и обеспеченной, значительно облегчая нам подвоз всего необходимого не только для Цусимских островов, но и всей русской армии на Корейском побережье. После уничтожения или по крайней мере серьезного повреждения этого важного пункта базирования угроза нашим коммуникациям в южной части Японского моря однозначно снизится.

Но надеяться на успех такого предприятия можно было только в случае отсутствия в момент нападения крупных японских боевых кораблей не только в базе, но даже вблизи нее, а также молниеносности исполнения. Иначе был риск увязнуть в боях и понести непозволительно тяжелые потери. Принцип избегать боя флота с флотом никто не отменял.

Этого предполагалось добиться, либо выманив флот противника, либо дождавшись, когда он сам уйдет, охраняя очередной конвой. Но для этого были крайне нужны своевременные сведения об основных передвижениях в интересующем нас районе, для чего требовалось послать незаметную разведку, причем как можно скорее.

Лучше всего для этого подходили, естественно, подлодки. Из всех имевшихся на Цусиме субмарин, две проходили ремонт, а третья – «Сом» – на момент совещания еще не вернулась с минной постановки у Мозампо. Причина ее задержки тогда еще не была известна. Ремонт остальных уже подходил к концу. На «Касатке» меняли поврежденные штормом листы обшивки надстройки, а «Граф Шереметев» заканчивал переборку бензомотора. Требовалось еще четыре, максимум шесть дней. Однако Рожественский, учитывая обстановку, потребовал, чтобы к рассвету 24 июля у него уже были «глаза» у Сасебо.

Вызванных командиров лодок сразу озадачили, снабдили всем необходимым для планирования и разместили в отдельном помещении, чтобы им не мешали. Вскоре они доложили свои соображения по поводу способов ведения наблюдения и передачи полученных сведений. Дело было рискованным, но шансы на успех имелись. Для непосредственной разведки пароходных стоянок и подходов к базе в итоге решили использовать субмарины, действующие парами. Так было надежнее, на случай если с одной что-то случится, как со «Скатом». Первыми пойдут «Касатка» и «Шереметев».

С возвращением «Сома», а также с окончанием послепоходового ремонта «Дельфина» и «Налима», можно будет сформировать вторую пару разведчиков, имея еще одну лодку в резерве. Конечно, это на грани или даже за гранью выносливости людей и техники, но выбора в данный момент не имелось совершенно. Информация из района Сасебо, причем самая свежая, требовалась как воздух, а никаким другим способом быстро узнать что-либо и не встревожить противника было невозможно.

Для обеспечения снабжения и оперативной связи этой разведки с базой планировалось использовать миноносцы цусимского гарнизона и истребители Матусевича. Они должны будут доставлять бензин и провизию, а также забирать пакеты с информацией от подводников каждую ночь у западного побережья Готских островов в заранее обусловленных точках, не далеко от побережья. В район встречи лодки будут приходить поочередно, чтобы не оставлять без контроля Сасебо.

Тут же начали разрабатывать примерный план самого штурма, учитывая как карты с «Малазиен», так и последние сведения, доставленные крейсерами Добротворского и истребителями Матусевича. Нашлось много интересного и среди добытых на перехваченных судах бумаг, уже обработанных аналитиками штаба.

К сожалению, главный вывод состоял в том, что японцы, со свойственным им трудолюбием и усердием, гораздо лучше готовились к этой войне, чем мы и чем считали в Петербурге. По обрывкам сведений удалось установить, что еще за год или даже два до ее начала ими был разработан некий документ, описывающий Желтое и Японское моря и Корейские проливы с точки зрения возможного театра боевых действий[3].

В нем назывались пять подходящих для снабжения армии портов на западном побережье Кореи. Кроме уже известных Чемульпо и Нампхо в этом списке значились еще Дадингоу, Анчжю, Цинампо и Кунзан. Учитывая то, как основательно японцы располагаются в Корее с самого начала войны, все эти порты сейчас могли активно использоваться для снабжения войск. Находясь в глубине шхер за островами и речными барами, они имели довольно мощную природную защиту, так что каких-либо береговых укреплений там сейчас могло и не быть вовсе, а вот транспорты с военными грузами вполне даже возможно найти.

Если еще принять в расчет тот факт, что японцы теперь стараются избегать ходить открытым морем, вполне логичным и наиболее вероятным казалось, что они должны попытаться наладить приемку грузов в этих уже проверенных и, судя по всему, хорошо освоенных гаванях. Следовательно, любое движение нашего флота в Желтое море воспримут как угрозу для судов, возможно, там уже находящихся.

При этом игнорировать такую угрозу они не смогут, на чем и можно попытаться их подловить, имея в виду, в первую очередь, атаку Сасебо. Аналитиков «напрягли» дополнительно, озадачив пересмотром всех предыдущих донесений с самого начала войны о пунктах возможной приемки армейских транспортов в Корее.

В ходе этой кропотливой работы всплыли названия японских управлений, обеспечивавших выгрузку войск, такие, как «Оцу», Тэй», «Хэй» и так далее, не вносивших дополнительной ясности в возможно складывающуюся новую схему грузоперевозок. Но отыскался и еще один потенциальный объект для нападения – порт Хеджу, который японские морские и армейские офицеры обследовали и планировали использовать еще в январе – феврале прошлого года[4].

Изначально не имея достаточных сведений о навигационных и прочих особенностях тех вод, используя лишь трофейные карты, лоции и прочую документацию, прорабатывались максимально простые, быстрые и безопасные способы проникновения небольших разведывательных отрядов на все намеченные стоянки. Только так можно было обеспечить полный охват интересующих нас объектов с имеющимися скудными силами.

Но это должны были быть только отвлекающие действия. Помимо их детального планирования предстояло всерьез подумать и о способах подавления системы обороны столь мощной крепости, как Сасебо. Требовалось учесть, что за прошедшее с начала активных действий время противник вполне мог приспособиться к нашей уже вполне сформировавшейся тактике и разработать контрмеры.

Кроме того, вызывали обоснованную тревогу обнаруженные на Осиме строящиеся новые скорострельные батареи, весьма опасные, учитывая их расположение и общую географию прилегающих к Сасебскому заливу вод. Особенно, имея в виду, что штурмовать примитивно в лоб, идя напролом, мы себе позволить никак не могли. Требовалось отыскать изящное, но в то же время надежное решение.

При разработке связанных с этим планов штабу также пришлось перелопатить массу трофейных документов, наших рапортов и докладных записок, постоянно поступавших от командиров ходивших в море кораблей. Попутно выяснились подробности рейда цусимских миноносцев и миноносок, предпринятого еще в начале июля.

Эти подробности показались сначала совершенно невероятными. Было даже непонятно, как такое могло проскочить мимо штаба без дополнительного анализа и перепроверки. Чтобы максимально быстро прояснить абсолютно все, решили выслушать непосредственных исполнителей той авантюры.

С этой целью с позиций в дозоре у входа в пролив были вызваны миноноски №№ 47 и 18, чьи командиры, мичманы Хладовский и Черкашин, вместе с другими ходили в тот рейд, но отличились больше прочих. Ознакомившись с их рапортом о скрытном проникновении почти к самому Сасебо, выуженным штабом из общей кучи документов, Рожественский решил лично поговорить с ними. Посланный за офицерами адмиральский катер вернулся через час.

В ходе беседы, помимо самих обстоятельств вылазки, командующий с удивлением узнал, что еще во Владивостоке, по опыту плавания в заливе Петра Великого, часть миноносок, направлявшихся на Цусиму, оборудовали легкими ходовыми мостиками, поднятыми на стойках над палубой. Это, хотя и несколько увеличивало заметность, позволяло гораздо увереннее управлять судном.

Их устаревшее вооружение из шестовых, метательных и прочих древних мин, весивших изрядно, но уже не представлявших реальной боевой ценности, так же как и револьверные пушки, полностью демонтировали и заменили двумя современными одноствольными 47-миллиметровками. Это заметно разгрузило кораблики и позволило провести еще ряд необходимых работ.

Пушки поставили на слегка возвышенных над палубой легких банкетах с площадками для расчетов, размещенными перед мостиком и позади дымовой трубы, также ставшей выше на четыре фута, и обнесли парусиновыми обвесами. Это хоть как-то защищало прислугу орудий от брызг и небольших волн. При необходимости можно было быстро установить поворотный аппарат для метательных мин в носу или принять по три мины заграждения на рельсы в корме. Но это все уже в перегруз и только при спокойном состоянии моря.

Кроме того, были усилены корпуса, заделаны все «лишние» отверстия и люки в палубе, увеличены и подняты много выше раструбы вентиляторов котельного и машинного отделения, что резко улучшило условия работы механизмов. Оборудован кубрик для экипажа, перед баковой пушкой установлены высокие волноотводы и смонтированы приспособления для быстрой заводки тралов на юте и устройства для механического сброса вешек, оснащенных донными якорями по принципу минных, только гораздо меньше и легче.

Инициатором и контролером всех работ, проведенных преимущественно силами новых миноносных мастерских в бухте Уллис и самих команд с активным участием плавмастерской «Ксения», был лейтенант Н. И. Богданов с «Князя Суворова». Будучи временно списанным из действующего состава флота по причине открывшейся болезни легких после отравления шимозным дымом, он категорически отказался ехать на лечение и таким образом использовал появившееся у него «свободное время» после процедур и микстур.

Занимавшийся после Цусимы только главными вопросами, Рожественский был приятно удивлен этой инициативой, исходившей снизу и успешно воплощенной в металле. Радовало и то, что от организованных вдогонку, с явным опозданием, мастерских по сборке миноносцев непосредственно на театре военных действий удалось получить дополнительную пользу еще до окончания войны, кроме максимального использования завезенных туда материалов и оборудования.

Шансов раньше следующей весны дождаться вступления в строй истребителей «Твердый», «Тревожный» и «Точный» уже устаревшего типа «Сокол», постройки фирмы «Крейтон», которые предполагалось собирать там из привозимых с Балтики по железной дороге частей, не было никаких. И это прекрасно понимали все, ведь работы на них начали всего за две недели до прихода эскадры. Однако решение о заимствовании большей части из уже доставленных частей их корпусов и механизмов для нужд аврально восстанавливавшегося после перехода и боя флота тогда было принято в штыки и явно многократно обжаловано по всем инстанциям.

На фоне непрекращавшихся споров по этому поводу совершенно незамеченным осталось, что такие «вандальные» меры позволили решить стоявшие в тот момент первоочередные проблемы, конечно, ценой фактического срыва, пусть и гипотетического, относительно скорого ввода в строй еще трех единиц миноносного мореходного флота.

Ревизия показала, что после столь вопиющего раскомплектования вряд ли стоит достраивать те миноносцы. С учетом полного срыва поставок от Крейтона из-за возросшей нагрузки на железную дорогу, а также того факта, что последнее из привозимого сразу «усваивалось» не по назначению, из них троих даже одного корпуса собрать не получится, не говоря о машинах, котлах и вооружении.

Получив изначальное «добро», считай с самого верха, «железо» со складов тех мастерских тащили и приспосабливали буквально всюду. К примеру, динамо-машина «Тревожного» обеспечивала электричеством передовой пункт базирования в заливе Стрелок и размещенную там его же станцию беспроволочного телеграфа. Многое использовали для доведения до нужных кондиций москитного флота.

Зато теперь командиры модернизированных миноносок, уже успевшие немало повоевать в цусимских водах, высоко оценивали все доработки, отмечая, что намного улучшилась обитаемость и управляемость кораблей, ставших, по сути, базовыми сторожевиками. Смещение вооружения и мостика к середине корпуса разгрузило оконечности и заметно повысило мореходность. Теперь стали возможны даже короткие морские переходы при обеспечении выходов в море и встреч своих подводных лодок.

Внимательно выслушав доклад мичманов о самом рейде, командующий спросил:

«Как же это им удалось провернуть такую авантюру?»

На что получил короткий ответ:

«Повезло!»

«Мда-а-а! Чтоб так везло, изрядно постараться надо! Благодарю за службу!» И обнял обоих. А начальнику штаба приказал писать представления на внеочередные звания и ордена.

* * *

С уходом флота в «восточный поход», увенчавшийся разорением Симоносеки, а потом и Кобе с Осакой, на легкие силы Цусимы легла вся ответственность за обеспечение безопасности рейда Озаки и входа в пролив Цусима-зунд. Дозорные миноносцы, миноноски и катера почти каждую ночь вступали в перестрелки с легкими силами противника, пытавшимися либо пробраться на защищаемые стоянки, либо минировать фарватеры.

Поэтому, чтобы обеспечить высокий уровень боеспособности малых кораблей береговой охраны цусимской базы, для некоторых из них были сформированы резервные экипажи, сменявшие основной на ночь или день, пока те, кто нес вахту в течение первой половины суток, могли спокойно отдохнуть на берегу. Передача кораблей одним экипажем другому проводилась довольно быстро и позволяла избежать переутомления, при непрерывном несении службы. Это правило не распространялось только на экипажи подводных лодок, уже плотно сколоченные и сплаванные в условиях освоения новой сложной техники в боевых условиях, и перестроенных миноносок, также приобретших некоторые специфические особенности.

На следующий день после ухода флота в рейд вдоль восточных японских берегов, для выяснения результативности атаки Симоносеки туда отправили подлодку «Фельдмаршал граф Шереметев». Этот разведывательный поход выявил быстро формирующуюся интенсивную каботажную линию из судов малого тоннажа между Симоносеки и Сасебо через море Дженкай – Нада и пролив Ики вдоль северо-западного побережья острова Кюсю и далее вокруг острова Хирадо. Судя по всему, пролив Симоносеки оказался теперь закрыт для крупных судов, и все грузы оттуда в направлении Сасебо и Нагасаки перевозили небольшие пароходики, шхуны и даже просто большие паровые катера с баржами на буксире, шедшие днем и ночью сплошным потоком в обоих направлениях.

Капитан второго ранга Виноградский предложил провести набег легких сил, базировавшихся в Цусима-зунде, на эти новые японские коммуникации, пока они еще практически никак не прикрыты со стороны Цусимы. В случае успеха это вновь прерывало все морские перевозки из Внутреннего Японского моря в Сасебо и далее в Нагасаки и на материк. К тому же имелись шансы захватить новых пленных, что позволило бы более детально изучить систему береговой обороны западного берега Кюсю.

Учитывая мелководье, по которому пролегал новый маршрут грузоперевозок, и близость атакуемого района к нашим оперативным базам, к вылазке он предлагал привлечь все четыре не задействованные в охране рейда и тральных работах модернизированные миноноски, прикрываемые четырьмя миноносцами, которые предполагалось снять для этого с несения дозорной службы у Цусима-зунда.

Для экономии весьма скромных запасов угля на миноносках планом операции предусматривалась их доставка непосредственно в район боевого развертывания на буксире у пароходов, входивших в состав трального каравана и после обеспечения проводки временно перебазировавшихся в бухту Миура. А миноносцы должны были проделать весь путь своим ходом, обеспечивая разведку и охранение.

Предполагалось, что все участвующие в атаке корабли, имитируя контрольное траление, пройдут южным прибрежным фарватером до защищенной стоянки у мыса Коозаки, достигнуть которой планировалось к закату. Оттуда, с наступлением темноты, миноносцы и миноноски выходят одновременно в район проведения операции. Миноносцы, уйдя вперед, атакуют японское судоходство в проливе Хирадо, действуя между островами Хирадо и Уки. А миноноски, ведомые попарно двумя трофейными пароходами, выдвигаются в район между островами Икитсуки и Ошима, севернее Хирадо, откуда уже самостоятельно идут к северо-восточной оконечности Хирадо и далее в северо-восточном направлении вплоть до небольших островов Модара и Какара у самого западного входа в залив Карацу.

Там предполагалось накрыть мелкие каботажники, которые могли попытаться укрыться под берегом от миноносцев. Малая осадка миноносок позволяла им свободнее действовать вблизи неизученного побережья Кюсю, изобиловавшего в этих местах отмелями и скалистыми островками. Завершить набег планировалось еще затемно, чтобы с рассветом все отряды успели вернуться к Цусиме и укрыться под защитой береговых батарей гавани Миура-ван и протоки Кусухо, а также на стоянке у мыса Коозаки. Операцию назначили на ночь с 9 на 10 июля.

Днем 9 июля начало обычного контрольного траления было отмечено дозорными японскими судами, сообщившими об этом по радио. Но, судя по остававшейся низкой интенсивности радиообмена, противника это не встревожило. До мыса Коозаки все участники авантюры добрались без происшествий. К вечеру пополнили запасы угля и проверили механизмы. Дальнейшее боевое развертывание тоже прошло как по нотам. Контактов с противником до выхода на исходные рубежи удалось избежать.

Не доходя десяти миль до северного берега острова Хирадо, оба парохода-буксировщика повернули назад, а миноноски начали движение под своими машинами на юго-восток. Сразу же приступили к поиску японских каботажных судов в проливе между островами Осима и Хирадо, но никого не встретили. А когда стали слышны звуки стрельбы на западе, разделились на пары и повернули к берегу.

Впереди шла миноноска под номером 47. Вскоре ее командир мичман Хладовский, обнаружив прямо по курсу мерцание едва видимого фонаря, явно передававшего какой-то сигнал, сообщил об этом на шедшую следом миноноску № 18 мичмана Черкашина, также видевшего проблески впереди.

К этому времени двигавшиеся за ними миноноски второй пары уже пропали из вида, и предупредить их об обнаруженных подозрительных огнях возможности не было. До полуночи они маневрировали южнее Осимы, но за весь рейд успели перехватить только одну груженную углем шхуну, быстро потопленную подрывными патронами. Ее экипаж был доставлен на Цусиму, но каких-либо ценных сведений от них получить не удалось.

Зато две первые миноноски, хотя вообще никого не потопили, смогли проникнуть почти до самых входных мысов Сасебской бухты и незамеченными вернуться обратно. Карта маршрута, составленная их командирами, и отметки мест расположения сигнальных постов и главных фарватеров имели ценность, которую было сложно переоценить.

В 22:10 Хладовский обнаружил прямо по курсу снопы искр, вероятно, вылетавшие из трубы какого-то парохода, а сразу после этого снова слабое мерцание электрического света чуть левее. Оно появилось и быстро пропало вскоре после начала стрельбы из скорострелок где-то на западе. Судя по времени, это наши миноносцы атаковали японских каботажников в проливе Ики.

Идя по пеленгу, который успели взять на мелькнувший свет, миноноски № 47 и 18 вскоре разглядели несколько смутных теней, скользивших вдоль берега и почти незаметных на его фоне. Продвигаясь малым ходом, продолжили сближение, рассчитывая занять выгодную позицию для атаки метательными минами самого крупного судна из обнаруженной колонны. Но потенциальных целей, хотя и совсем небольших, оказалось неожиданно много.

Затемненные силуэты внезапно появились не только впереди, но и слева, а затем и за кормой. Сначала казалось, что японцы окружают миноноски, отрезая пути отхода. Но никаких сигналов, а тем более выстрелов не было. Наползавшие со всех сторон тени безмолвно шли вдоль побережья примерно в одном направлении. Ближайшие суда удалось рассмотреть достаточно хорошо.

В полной тишине обе миноноски оказались плотно окружены со всех сторон небольшими пароходиками, буксирами, тащившими груженые баржи, порой сразу по две штуки, катерами с какими-то ботами или лихтерами на буксирах и мелкими парусниками, совершенно не обращавшими на них внимания.

Хладовский приказал соблюдать тишину и завесить пушки и аппараты парусиной, чтобы не выделяться. Расчетам залечь где-нибудь рядом и на ногах не маячить. После чего мичманы подкорректировали курс, стараясь держать свои кораблики как можно ближе друг к другу, и влились в этот довольно плотный поток, двигавшийся, как скоро выяснилось, в узкий и извилистый пролив между островами Хирадо и Кюсю, ранее считавшийся несудоходным. Об этом проходе еще ничего не было известно, поэтому Хладовский и Черкашин, все так же держась максимально близко друг к другу, решили разведать, насколько удастся, этот путь.

По мере углубления в узость между западным берегом Кюсю и восточным побережьем Хирадо стали видны неяркие, но вполне различимые с близкого расстояния костры у самого уреза воды. За ними начинался узкий и извилистый пролив. Посередине его северного устья из воды торчали два небольших островка, первый низкий, каменистый, едва видимый в темноте, да и то благодаря лишь горящим на нем кострам, а второй издали казался неясной косой тенью с размытыми контурами.

Пройдя между скалами, очерченными белой шапкой пены прибоя, и восточным берегом Хирадо, сразу же уперлись в этот второй остров. С близкого расстояния разглядели, что он довольно высокий и сплошь зарос кустарником, смотревшимся с воды как всклокоченная копна волос на чьей-то голове. Все так же следуя в общем потоке, его обошли с востока, пройдя между ним и мысом Хоясаки, на котором также горели костры.

Рядом с мысом были видны два небольших вооруженных брандвахтенных парохода. Они вели переговоры фонарями с расположенным глубже в проливе мысом Нанрузаки, на берегу Хирадо, вероятно, там находился другой сигнальный пост или береговая батарея. Через пролив, напротив этого мыса, слабо светились огни какого-то небольшого селения. Фонари на мысе и на пристани этого селения позволяли вполне прилично ориентироваться.

Едва достигнув мыса Нанрузаки, увидели южнее огни на мысах Аосазаки и Оямасазаки, по обеим сторонам пролива. А уже миновав их, вышли в широкую и глубокую часть фарватера, по которому продолжили движение вместе с остальными нежданными попутчиками на юг-юго-запад вдоль побережья Хирадо до мыса Акамацузаки, под которым обнаружился еще один брандвахтенный пароход, выполнявший роль маяка. От него повернули на юг-юго-восток, вскоре оставив слева по борту низкий вытянутый островок Шимокареки, на котором также горели костры, и, взяв еще восточнее, вышли на остров Куро.

Отсюда просматривалось почти все его северное побережье с небольшой бухтой, где была хорошо заметна освещенная деревянная пристань. Далее к востоку едва виднелись огни на вершине горы, венчавшей южную оконечность острова Такошима, а также якорные стояночные огни пароходов, бывших уже за ним в заливе Сазаура.

Все так же следуя в колонне японских мелких каботажников, достигли восточной оконечности острова Куро, пройдя под самым берегом, где стоял на бочке небольшой, также хорошо освещенный электрическими люстрами пароход, возле которого угадывались освещавшиеся вехи, вероятно ограничивавшие оборонительное минное заграждение или бон.

На острове на фоне неба отчетливо выделялась гора, являвшаяся удобным ориентиром. В нескольких местах на ее восточных и южных склонах были очищенные от леса и освещаемые кострами площадки, где велись какие-то работы. Отсюда все суда начинали резко ворочать на восток-юго-восток. Вскоре прямо по курсу открылся маяк на мысе Кого, указывающий уже вход в Сасебский залив, а справа по борту – огни бакенов, отмечавшие, вероятно, отмель Араидаси.

Никаких дозорных судов между островом Куро и мысом Осаки не было видно. Большая часть японской мелочевки теперь отвернула к хорошо видимым силуэтам пароходов в заливе Сазаура. Там, судя по доносившимся характерным звукам и освещенным палубам, скорее всего, была большая якорная стоянка, на которой грузы перекочевывали уже на морские транспорты для дальнейшей доставки на материк.

Правее входа в Сасебский залив на побережье или на судах, стоявших под берегом (точно было не разглядеть из-за темноты), вплоть до пеленга, по трофейной карте примерно соответствовавшего направлению на бухту Омодака, горело несколько довольно мощных навигационных или судовых огней. Ближе к южным румбам, предположительно на северном побережье острова Осима, также выделялись освещенные участки. Во многих местах виднелись еще какие-то фонари, обозначавшие береговую черту и заметно облегчавшие ориентирование.

При этом между входом в Сасебскую бухту и островами Куро и Осима курсировало множество мелких парусников, катеров, буксиров с баржами и прочая мелочь, подсвеченная слабо мерцавшими светлячками керосиновых светильников, но иногда освещаемая и яркими лучами боевых прожекторов с берега или дозорных судов.

Вся акватория между этими островами и входом в Сасебский залив была очерчена достаточно хорошо как навигационными и береговыми огнями, так и прожекторами и прочими фонарями с батарей, пристаней и всей суетившейся здесь мелочевки. Командиры миноносок отметили на картах наиболее выделявшиеся места на южной оконечности острова Куро, а также на северном берегу Осимы и у бухты Омодака, и аккуратно развернулись на запад.

После полуночи сигнальщики разглядели, что в западной части залива Сазаура началось формирование обратного каравана. Обеим миноноскам удалось благополучно в него влиться, благо никакой охраны снова не оказалось поблизости. Сначала все просто стояли, развернувшись носом в нужную нам сторону, даже не пытаясь образовать какого-то строя. Только это и говорило о том, что караван собирается отправляться в обратный путь. Однако довольно долго не наблюдалось ни малейшего шевеления.

Уже начали опасаться, что так можно проторчать здесь и до утра, тогда будет невозможно скрыть принадлежность миноносок к русскому флоту. Подумывали затаиться где-нибудь под скалами, обеспечив хоть и призрачный, но все же шанс дождаться следующей ночи и выскользнуть из вражеских вод.

Но после того, как на брандвахте у восточной оконечности Куро несколько раз мигнул длинными вспышками прожектор, в пролив между островами Куро и Такошима наконец потянулись суда. Следуя тем же маршрутом, что и пришли сюда, ведя постоянный промер глубин, выбрались обратно.

У мыса Нанрузаки пришлось встать на якорь под берегом, так как, вероятно, из-за атаки миноносцев далее к северу начали пропускать только перед самым рассветом. Движение возобновилось лишь после того, как проливом встречным курсом проследовали пять больших минных катеров или прибрежных миноносцев, направлявшихся в сторону Сасебо и что-то просигналивших прожектором на берег. Сам сигнал разобрать не удалось, из-за большого расстояния, но ответ с берегового поста был виден достаточно ясно.

Правда, его смысла так никто и не понял, поскольку японским языком командиры миноносок не владели, а сигнализировали явно не международным сводом, но всю последовательность точек и тире тщательно записали, на всякий случай. Вполне возможно, это была какая-то кодовая фраза.

Еще до того как совсем рассвело, «лазутчики», сразу после выхода из пролива покинувшие миграционный поток, медленно ползший вдоль берега на северо-восток, и давшие полный ход, успели отойти на три мили от берега. Утренняя мгла, державшаяся над самой водой, скрывала их еще почти полтора часа, так, что удалось уйти из зоны вероятного обнаружения с берега. А к полудню уже достигли протоки Кусухо, пройдя которой встали к стенке в порту Такесики.

Здесь узнали, что участвовавшие в набеге миноносцы и две другие миноноски уже благополучно вернулись в бухту Миура. За прошедшую ночь они уничтожили два небольших парохода в полторы, максимум две сотни тонн водоизмещения и две шхуны. Их плененные экипажи и все найденные на судах бумаги уже отправили катером в Озаки. Еще несколько небольших каботажников успели скрыться, воспользовавшись ночной темнотой.

В ходе состоявшегося уже к вечеру этого же дня разбора похода пришли к мнению, что для успешных действий на коммуникациях артиллерийского вооружения миноносцев явно недостаточно. Некоторые из атакованных судов смогли уйти, уже попав под обстрел, спокойно перенося хорошо видимые прямые попадания без ущерба для плавучести и ходовых качеств. И это при наличии 75-миллиметрового калибра. Результативность артиллерийских атак миноносок с их парой 47-миллиметровых хлопушек и одним аппаратом для метательных мин, для использования которого приходилось приближаться почти в упор, была еще ниже.

Но, как выяснилось позже, главным результатом этого рейда стало именно скрытное проникновение миноносок на хорошо защищенный внешний рейд Сасебо.

И, что было еще важнее, такое же скрытное их возвращение. Благодаря чему имелись все основания считать, что противник до сих пор не знает о том, что в его обороне удалось нащупать глубокую прореху.

Результаты этого нежданного похода двух мичманов, с промерами глубин, береговыми ориентирами и прочими заметками очень пригодились при разработке штурма японской базы. А сами мичманы, чуть позже досрочно произведенные в лейтенанты, смогли его эффектно повторить, так сказать «на бис».

Глава 2

После ухода если не всего, то по крайней мере большей части японского флота от Мозампо в направлении Сасебо штурм этой крепости становился теоретически невозможным в данный момент. В штабе эскадры считали, что, учитывая неудачные действия по перехвату возвращавшегося отряда Небогатова, последовавшие затем маневры у Сахалина и обратный переход из северных вод к Цусиме на большом ходу и все сопутствовавшие этому движения, теперь японским главным силам требовалась полная бункеровка и кое-какой обязательный ремонт механизмов.

Исходя из этого, виделось маловероятным, что в ближайшее время они предпримут активные действия. Следовательно, атаку придется отложить на более подходящий момент. Это было нам даже выгодно. Появлялось время, чтобы заняться ее тщательной проработкой и подготовкой. Тем более что Филиповский настаивал на необходимости кое-каких серьезных работ в кочегарках и машинных отделениях. Не все ладно было и с артиллерией.

Воспользовавшись оперативной паузой, большую часть эскадры вывели во «временный резерв». Экипажи получили приказ немедленно приступить к первоочередным ремонтам, организованным в три восьмичасовые смены, с обязательным отдыхом на берегу всех не занятых.

Предоставленные механиками списки необходимых для этого материалов сверялись со всем, что имелось на складах и во флотских магазинах на Цусиме. Что находили, выдавали немедля, а все остальное быстро занесли в специальную ведомость, которую вместе с остальной штабной корреспонденцией отправили с быстроходным транспортом «Воронеж» во Владивосток уже вечером 21 июля.

Благополучно прорвав японскую ближнюю блокаду вдоль самого берега Кореи к рассвету 22-го, «Воронеж» принял мористее и продолжил движение полным тринадцатиузловым ходом, что, имея пустые трюмы, было не сложно. Около семи часов утра видели дым какого-то судна справа по траверзу, но от него удалось уклониться. А уже к полудню следующего дня, ведомый тральным караваном, «гонец» вошел в пролив Босфор-Восточный, встречаемый приветственными семафорами с батарей.

Немедленно ошвартовавшись к стенке завода, пароход приступил к бункеровке, а прибывший на нем спецкурьером флагмех Стратанович сразу отправился к контр-адмиралу Греве со списком и почтой. Уже оттуда выслали нарочного, для доставки нескольких привезенных срочных депеш на телеграф.

Одновременно пакет с распоряжениями наместника и другие бумаги были переданы в штаб флота для обработки, а кое-что для отправки в Санкт-Петербург спецкурьером. Среди документов была шифрованная телеграмма в МГШ. В ней Рожественский сообщал, что в ближайшее время всеми имеющимися силами планируется начать операцию, которая, возможно, подтолкнет Японию к началу мирных переговоров.

Но после ее проведения, независимо от результатов, Тихоокеанский флот уже не сможет контролировать Японское море и, вполне возможно, утратит господствующее положение на театре военных действий. По крайней мере на некоторое время. Можно будет рассчитывать лишь сохранить некоторое давление на японских океанских коммуникациях и защиту собственных прибрежных перевозок.

Но со стороны это можно расценить как паузу, предоставляемую противнику для принятия решения. Поэтому наместник предлагает выйти с новым предложением о перемирии с Японией, причем немедленно после завершения операции и напрямую, не задействуя громоздкий аппарат МИДа.

При этом желательно обойтись без помощи международных посредников, не допуская и их последующего участия в переговорах. Для этого можно воспользоваться все еще исправными телеграфными линиями, соединяющими Цусимские острова с Японскими. Таким образом удастся достичь максимальной секретности и достаточной оперативности.

Рожественский считал необходимым срочно отправить на Дальний Восток доверенного представителя императора, уполномоченного представлять дом Романовых на переговорах и подписывать самые важные документы. Проработка всех пунктов договора МИДом могла быть проведена уже после заключения предварительного мирного соглашения и перемирия. Это позволило бы намного быстрее решить вопрос, к тому же исключая неизбежное давление Америки и Англии, не заинтересованных в этом.

В вопросе об активном, но тайном сотрудничестве с немцами наместник настаивал на максимальном сужении круга посвященных в это дело лиц, поскольку, совершенно очевидно, что немалую часть секретной информации противник получает с самого верха. Явно заранее подготовленные действия японцев при штурме Цусимы, по его мнению, подкрепленные аналитическими выкладками штаба, продемонстрировали высокую вероятность утечки сведений, являющихся строжайшей государственной тайной, непосредственно от высокопоставленных персон в столице.

В связи с этим чрезвычайно важно принять максимально строгие меры секретности и избежать огласки как в ходе самих этих переговоров, так и в процессе принятия помощи, чтобы не спровоцировать «джентльменов» к активным действиям. Самым простым и надежным Рожественскому представлялось организовать ее под прикрытием торгового дома купца Гинсбурга. Он уже давно ухитряется обеспечивать наш флот на Дальнем Востоке всем необходимым, так что это не вызовет ни у кого подозрений.

Кроме того, наместник доводил до сведения столичного руководства, что все имеющиеся на театре боевых действий корабли уже сейчас в значительной степени утратили боеспособность и нуждаются в серьезном заводском ремонте. Но самое главное, в ближайшее время нужно решать вопрос с заменой артиллерии.

Кроме тяжелых орудий, почти пришедших в негодность, на всех современных броненосцах и крейсерах действующей эскадры изрядно расстреляны 120– и 152-миллиметровые пушки. Большая часть из них также должна быть заменена в ближайшее время. Часть стволов и станков имеют повреждения, полученные во время боев, поэтому крайне желательно уже сейчас отправить во Владивосток орудия со станками и прочим сопутствующим оборудованием в необходимом количестве.

Также шифром отправлялась аналитическая записка с кратким рапортом о последних операциях флота и их экспресс-анализом. В ней указывалось, что все успехи достигнуты только благодаря внезапности наносимых ударов и неимоверному напряжению сил личного состава флота и служб обеспечения, а также благодаря неготовности противника к нашим активным и очень агрессивным действиям. В немалой степени сказалось и элементарное везение. Но к ведению полноценной военной кампании ни база, ни сам флот, ни его тыловые службы до сих пор категорически не готовы.

Интенсивная эксплуатация техники, даже несмотря на максимально бережное к ней отношение и квалифицированное обслуживание, привела к ее полному износу гораздо раньше окончания планируемых сроков службы. База флота Владивосток, а особенно возможности ее снабжения, совершенно не соответствует потребностям современной морской войны.

Всю прочую штабную корреспонденцию с Цусимы Стратанович передал командующему флотом вице-адмиралу Бирилеву для ознакомления и дальнейшего продвижения по инстанциям. В ходе доклада комфлоту флагмех подробно рассказал о положении дел на Цусиме и о последних действиях флота. Также озвучил решение Рожественского продолжать крейсерскую войну, но с минимальными затратами ресурсов, с целью сбережения их для основных действий.

Бирилев одобрил мысль Рожественского о «сбережении ресурсов», посетовав, что наместник совершенно напрасно все еще не намерен возвращаться во Владивосток. Ему теперь совершенно не по чину самому водить эскадру в бой, в то время как здесь у него уже скопился целый ворох неотложных дел. Многие работы тормозятся, поскольку чиновники не дают делам хода без получения соответствующих прямых указаний и инструкций.

Требует немедленного решения вопрос со строительством жилья в рабочих слободках, выгоревших от японского обстрела. Строевого леса не хватает даже для нужд обороны, так же как и людей для сооружения батарей и прочих укреплений, а к зиме всех погорельцев, да и постоянно прибывающих вновь, нужно уже где-то расселить, так как в палатках и землянках, как они разместились сейчас, не перезимуешь.

После перешли к вопросам, касающимся напрямую ремонта и снабжения. Все, что было изложено в доставленных бумагах, Бирилев дополнил несколькими пунктами из своего списка, сведя все потребности цусимской эскадры и базы, а также крепости Владивосток, которые невозможно в данный момент удовлетворить на месте, в одну ведомость, подлежащую немедленной отправке в столицу.

Список по всем еще не поступившим калибрам и системам артиллерии, а также по необходимому, но до сих пор недоставленному в крепость оборудованию для портовых мастерских он также подписал без комментариев и отдал распоряжение о немедленной шифровке этих документов с последующей передачей в Санкт-Петербург.

К прибытию «гонца» весьма кстати пришла докладная записка от генерала Линевича о состоянии дел в Маньчжурии на имя Рожественского. К ней добавили такой же документ от Владивостокского штаба флота и последние телеграммы и рапорты из штабов периферийных гарнизонов, обобщенные и предварительно проанализированные. Все это готовили к отправке для ознакомления наместнику на Цусиму.

Из хороших новостей, которыми комфлота спешил поделиться, самой главной было введение в строй, с доставкой оборудования из Америки, второго сухого дока. Торговый дом «Линдгольм и Ко»[5] резко ускорил работы на всех своих объектах в порту с появлением там представителей германского и американского капитала, что дало базе дополнительные мощности гораздо раньше намеченных сроков.

Внесенный появлением иностранцев элемент здоровой конкуренции изрядно стимулировал и без того весьма ответственного и добросовестного подрядчика. Кроме того, он тесно сошелся с Гинсбургом, что также принесло свои плоды. Кроме ускорения работ в порту без ущерба для их качества, Линдгольм предложил приспособить свои старые золоторудные копи на острове Аскольд для нужд береговой обороны. Это позволило в кратчайшие сроки и с минимальными издержками обеспечить маневренной базой восточный фланг самых южных дозоров у входа в залив Петра Великого.

На Аскольде и в бухте Стрелок основательно оборудовали пункты базирования для подводных лодок с необходимыми запасами. Причем компании Линдгольма и Гинсбурга к началу августа уже сдали многие новые объекты флоту, не получив ни копейки денег из казны. К тому времени кредиты от Министерства финансов кончились, так же как и все успевшие поступить деньги из призового фонда. Средств катастрофически не хватало.

Все расчеты удалось провести только после начала использования для этого счетов «Особого комитета по усилению флота на добровольные пожертвования». Такой выход из сложившейся ситуации был предложен лично вице-адмиралом Бирилевым, являвшимся одним из членов правления комитета.

Работая до конца лета и всю осень второго года войны с минимальным барышом, а порой и в ущерб себе, эти коммерсанты обеспечили своим компаниям несколько перспективных и чрезвычайно выгодных контрактов от морского ведомства на много лет вперед. В двальнейшем они образовали консорциум, сумевший оттеснить иностранных конкурентов, в то же время успешно переняв от них все самое передовое.

Новость о начатой замене главной артиллерии броненосца «Александр III» вызвала у Стратановича некоторое удивление, поскольку этот броненосец после Цусимы в боях не участвовал. Но Бирилев пояснил, что его пушки оказались окончательно расстреляны в ходе последних секретных учебных стрельб на большие дистанции, проводившихся с использованием новых германских стереодальномеров фирмы Карла Цейса под руководством капитана первого ранга Цивинского.

Хотя официальных рапортов об этом в адмиралтейство еще не отправляли, оттуда уже пришла официальная бумага с требованием предоставить отчет об «истраченных без пользы двенадцатидюймовых снарядах и состоянии пушек». Однако, исполняя указание Рожественского, Бирилев с ответом не спешит. Лучше объясниться на месте со специальной комиссией, ожидаемой в ближайшее время, чем по телеграфу, прослушиваемому японцами.

Сейчас с обеих башен сняли крыши и даже уже демонтировали правое носовое двенадцатидюймовое орудие. Попутно начат профилактический ремонт станков и системы подачи боезапаса главного калибра с полной переделкой всей электропроводки. Старая, выполненная по французским образцам с множеством контактов, признана недостаточно надежной.

Все это Бирилев поведал Стратановичу в ходе обычного ужина в своем кабинете, поскольку от традиционного заседания или совещания были вынуждены отказаться ввиду жесточайшего ограничения по срокам отправки грузов, которые удастся добыть. В дальнейшем такая спешка вполне оправдалась.

Покончив с телеграммами и поручениями, спецкурьер сразу занялся тем, ради чего и прибыл в базу. Благодаря его исключительной энергии и настойчивости, продолжавшаяся круглосуточно в три смены погрузка вспомогательного крейсера «Урал», снятого с ремонта и теперь отправлявшегося обратно на Цусиму, была завершена уже к рассвету 25 июля.

В погрузке участвовала только что закончившая первичную подготовку рота морской пехоты, отбывавшая на Цусиму этим же рейсом в распоряжение наместника. Несмотря на то что по числу бойцов она пока еще насчитывала чуть более половины от обычной пехотной роты, ее предполагалось испытать в предстоящем деле у Сасебо. Кроме того, обратным рейсом возвращали еще и сводный батальон пехоты, незапланированно прибывший на пароходах-крейсерах во Владивосток вместо Цусимы после предыдущего рейда.

Закончив все дела на берегу, двинулись в путь, захватив мешки с почтой и пакеты со штабной корреспонденцией. К этому времени уже успели прийти ответы из Петербурга на некоторые запросы, а также донесения разведки из Кореи и Китая. Появились и свежие новости относительно активности японцев. К сожалению, нерадостные.

Из порта Корсаков поступили сведения о начавшейся на юге Сахалина высадке большого японского десанта. Достаточно подробные рапорты начальника береговой обороны залива Анива лейтенанта Максимова и командира гарнизона Корсакова капитана Шеина, а также начальника сухопутных сил Южного Сахалина полковника Арцишевского давали ясное представление о масштабах предпринятой японцами высадки и задействованных силах флота и армии. Копии этих рапортов также захватили с собой.

Из залива Петра Великого выходили в густом тумане, в сопровождении лоцманского катера, проведшего пароход-крейсер сквозь обновленные и усиленные минные поля Уссурийского залива и через пролив Аскольд. Только в двадцати милях от берега развиднелось настолько, что стало можно без опаски дать полный ход. Пересекая Японское море, не видели ни одного судна.

Последний, самый опасный отрезок пути шли полным ходом средь бела дня, но активного противодействия со стороны противника не встретили. Только уже на параллели бухты Унковского был обнаружен большой и довольно быстроходный пароход, пытавшийся преследовать «Урал». Его передачи забивали постоянной искрой, и новых дозорных судов встречено не было, а преследователь скоро отстал.

Несмотря на явное превосходство, боя приходилось избегать, так как на борту имелся пожаро-взрывоопасный груз бензина в бочках для подлодок и катеров и снаряды крупных и средних калибров для пополнения боекомплекта броненосцев, а также ракеты из первой партии, уже поступившей из Николаева, со станками и мало-мальски обученными расчетами. Во Владивостоке не знали, что делать с этим экстравагантным оружием, и с радостью спихнули его наместнику.

За весь прорыв лишь дважды открыли огонь по особенно настырным дозорным пароходам, приблизившимся до трех с половиной миль. Это произошло на параллели Фузана. Результатов своей стрельбы не наблюдали, из-за неважной видимости и слишком быстрого отхода противника. Вопреки ожиданиям ничего похожего на перехват японцами организовано так и не было.

К закату 27 июля, под охраной встретивших миноносцев пройдя за тральным караваном, уже встали на якорь на рейде Озаки рядом с «Камчаткой». Всю личную почту быстро развезли по кораблям, а капитан второго ранга Паттон-Фантон-де-Веррайон отправился на «Орел» с подготовленным заранее рапортом.

Однако просто отдать составленный во время перехода документ и вернуться на свой корабль, как он планировал, не получилось. Его вызвали к адмиралу лично. В ходе краткого доклада, на котором присутствовала часть походного штаба, вопреки ожиданиям Фантон-де-Веррайона, прорыва крейсера-аэростатоносца в составе отряда Небогатова северным маршрутом во Владивосток, а также проведенного в спешном порядке, уже в базе, дооснащения воздухоплавательного парка вверенного ему корабля коснулись лишь вскользь, и то в самом конце, добавив правда, что речь об этом еще впереди, когда подробно ознакомятся с рапортом, в котором это все излагалось. А сейчас высокое начальство интересовалось, в первую очередь, ситуацией вокруг Цусимы, будто сидя здесь ничего нельзя было выяснить.

Рапорт сразу комментировали, отмечая увеличение плотности дозоров у северной оконечности Цусимы и их выдвижение дальше на север. Судя по высказываниям, штабным бросалось в глаза, что теперь японцы не боятся держаться в зоне видимости наблюдателей с аэростатов и даже с сигнальных постов на берегу. А вышедшие из Озаки для встречи «прорывателя блокады» наши миноносцы сразу начали плотно сопровождать, сменив на дозорной позиции у Цусима-зунда увязавшиеся за ними корабли другими, такими же убогими, но зато многочисленными лоханками.

По общему мнению, все это резко контрастирует с тем, что наблюдалось в первые дни после захвата Цусимы. Усиления японского флота произойти за последнее время никак не могло. Следовательно, ни о каком увеличении безопасности плавания в Корейском проливе для противника речи быть не может. Вероятно, просто появились серьезные резоны рисковать разведчиками. Для прояснения этого вопроса решили всемерно активизировать свою морскую разведку, впрочем, до сих пор еще весьма ограниченную в возможностях.

Спустя всего час после прихода «Урала» в Озаки, едва ознакомившись с полученными телеграммами и последними данными по обстановке на театре боевых действий, полученными из Владивостока, командующий созвал внеочередное расширенное совещание своего штаба. Всех флагманов, командиров кораблей первого и второго рангов и старших судовых специалистов вызвали на броненосец «Орел». Затем туда же пригласили командиров вообще всех кораблей, находившихся на Цусиме, и их старших офицеров.

Самой главной новостью, озвученной на этом совещании, стали неприятные известия с севера. Из рапортов начальников обороны южной части Сахалина узнали, что 23 июля японцы атаковали наши укрепления в районе порта Корсаков. Из последних донесений об этом нападении следовало, что в нем участвовало не менее двух японских крейсеров, поддержанных истребителями и миноносцами. А с пришедших вместе с ними крупных пароходов был высажен многочисленный десант в северо-восточной части залива Анива, начавший быстро теснить слабый русский гарнизон. Связь с Корсаковым на момент ухода «Урала» из Владивостока уже потеряна, но порт, оказавшись в осаде, еще держался.

Одновременно были обстреляны залив Ольги и бухта Владимира. Из-за густого тумана в день обстрела установить состав сил противника, участвовавших в этом набеге, не удалось, но стреляли более часа из современных скорострельных орудий. Ущерб оказался небольшим, видимо противник также плохо видел свои цели. Укрепления и стоявшие в бухте Владимира два парохода не пострадали, а шальной снаряд, угодивший в угольщик на рейде залива Ольги, безобидно размолол несколько пудов угля в трюме. Хотя облако дыма и угольной пыли над его носовой частью поднялось изрядное.

К этому моменту имелись самые свежие сведения от немцев, подтверждающиеся нашей агентурой в западной Корее и Дальнем. Стало известно, что несколько дней назад японцы смогли протащить крупный конвой с армейскими грузами под эскортом всего своего флота. В Дальний еще 24-го числа пришли восемь больших пароходов, а в Чемульпо и Инкоу – еще по пять. Также на мелководных рейдах в устьях рек у Цинампо, Анчжю и Немпхо и бухтах Дагушань и Бицзыво начали разгружать грузы для армии малотоннажные суда с небольшой осадкой. Вероятно, таким образом японцы пытались подстраховаться, рассчитывая, что если мы сможем дотянуться до судов в больших портах, мелочевка на мелководных рейдах, даже не оборудованных должным образом, уцелеет, несмотря на гораздо большее время, необходимое для доставки на берег и вывозки снабжения.

Радио из Владивостока и Гензана на Цусиму не проходило из-за постоянных помех, так что последних новостей до прихода «Урала» здесь еще никто не знал. Сопоставив эти сведения с тем, что было получено от подводников только вчера утром, сделали вывод, что японцы не ставили на бункеровку и ремонт ни одного корабля, как предполагалось штабом эскадры, а немедленно отправили большой караван из Сасебо. При этом его охраняли все их крейсера, не задействованные на севере.

Учитывая возможности корейских и китайских портов по обслуживанию транспортов, дней десять-двенадцать после прибытия они там еще вполне могут простоять. Но даже и после этого вывезти все снабжение к войскам сразу японцам не успеть. Поэтому пока еще был шанс накрыть и уничтожить все это богатство на месте выгрузки.

К тому же появился еще один повод наведаться в те воды. Стало известно, что японцами уже поднята часть затопленных на мелководном рейде Порт-Артура кораблей Первой Тихоокеанской эскадры. Также активно действует и судоподъемная экспедиция в Чемульпо, штаб которой возглавляет контр-адмирал Араи Юкан. «Сунгари» они подняли еще в прошлом году, и теперь он ходит под японским флагом. А сейчас занимаются «Варягом». Со слов одного из нейтральных шкиперов, побывавших недавно в Чемульпо, он уже стоит на ровном киле, а сейчас даже, вполне возможно, находится на плаву.

Нашей разведкой с высокой степенью достоверности установлено, что все поднятые корабли, причем не только в Порт-Артуре, но и в Чемульпо, готовят для перехода в воды метрополии. Было бы неплохо воспрепятствовать этому, заодно разгромив весьма мощные судоподъемные мощности противника в Китае и Корее, укомплектованные оборудованием и специалистами Сасебского военно-морского арсенала.

Поскольку удалось быстро и достаточно достоверно выяснить место нахождения главных сил японского флота, складывалась четкая картина, что все действия на севере, скорее всего, просто отвлекающий маневр. Он должен был заставить Рожественского вернуться со всей эскадрой во Владивосток, поближе к Сахалину, позволив Стране восходящего солнца закончить все работы в отбитом у нас Порт-Артуре, а также спокойно довести снабжение своих войск до прежних объемов.

Вполне возможно, что именно возобновлением интенсивных японских грузоперевозок южнее Цусимы объясняется резкое повышение активности дозоров у Цусима-зунда. Причем как с севера, так и юга. Это уже третий день отмечается береговой сигнальной службой, аэронаблюдателями, дежурными разведывательными миноносками и катерами.

Также это заметно по усилившемуся радиообмену и подтверждено вспомогательным крейсером «Урал» при прорыве на осажденный остров. Теперь в дозорах снова, помимо миноносцев и истребителей, активно используются и большие быстроходные вооруженные пароходы. Необходимостью надежно контролировать все перемещения нашей эскадры, вероятно, и объяснялась такая назойливость японских патрулей.

Для осложнения жизни дозорным силам противника было решено выставить несколько минных заграждений на путях их движения и, по возможности, атаковать миноносцами для развития успеха.

В ночь с 27 на 28 июля, уже перед самым рассветом, когда сновавшие в проливе японцы, как обычно, ушли в базу, миноносцы и два парохода из минно-трального дивизиона выставили 78 мин с четырехметровым углублением поперек пролива, на границе стометровой изобаты напротив устья Цусима-зунда. После чего тихоходные суда вернулись в гавань, а миноносцы приступили к поиску, двинувшись к бухте Чинхе, прижимаясь к корейским берегам.

Как только начало светать, с них обнаружили три силуэта к востоку от себя, опознанные как истребители. На фоне начинавшейся зари их было хорошо видно, в то время как наши миноносцы скрывала мгла. Однако выйти в атаку не удалось, из-за большой скорости целей.

Проскочив за кормой у этой тройки истребителей, миноносцы сразу наткнулись на пару вспомогательных крейсеров, шедших следом и совершенно неожиданно выкатившихся с левого траверза. В них выстрелили двумя торпедами, но второпях не попали, вызвав сильный ответный огонь.

Уклоняясь от него, снова ушли к шхерам, укрывшись в тумане под берегом. Обстрел быстро прекратился, но вскоре за кормой стрельба вспыхнула с новой силой, а в небо взлетели, одна за другой, несколько ракет цветного дыма. Но и после этого перестрелка стихла не сразу. Кто в ней участвовал, разглядеть не было возможности.

Прервав контакт, миноносцы на полном ходу по широкой дуге ушли к северной оконечности Цусимы, потопив попутно возвращавшуюся оттуда небольшую шхуну, несшую военно-морской флаг. Ее экипаж, вместе с трофейным английским пулеметом Максима 45-го калибра, с запасом патронов к нему принял на борт миноносец № 209. Спасенными были корейские рыбаки, у которых японцы и конфисковали судно, рассказавшие, что шхуна ставила мины у Цусима-зунда, а потом высадила трех человек у бухты Сасу. Японский мичман, командовавший ей и стрелявший из этого пулемета, пока не словил пулю в голову, был убит, а остальные не имели желания воевать.

К полудню, распугивая небольшие японские дозорные суда, неизменно сигнализировавшие ракетами, и потопив еще один совсем маленький пароход, так и не успевший убраться с пути миноносцев, они пришли в Окочи, откуда еще до темноты благополучно добрались до Озаки, сдав в штаб для допроса оба плененных экипажа.

Сразу после возвращения миноносец № 203 вынужден был уйти для ремонта поврежденной носовой части в Такесики. Причем в данной ситуации оказалось весьма обидным, что повреждения были получены именно при потоплении того самого парохода. Эта деревянная посудина водоизмещением около 70 тонн остановилась только после того, как один из снарядов прошил ее котел. Потеряв ход, японцы отнюдь не утратили желания отбиваться и отстреливались из двух имевшихся пулеметов, хотя и без особого успеха.

В конце концов пулеметы все же замолчали. Но тонуть от огня миноносных пушек истекавший паром сторожевик не спешил. А вокруг все время маячили дымы и мачты других судов, явно не наших. Раззадоренный «добычей» собрата, командир «двести третьего» лейтенант Игнатьев предпринял попытку абордажа, но снова нарвался на пулеметный огонь. Не став расходовать на столь незначительную цель дорогущую торпеду, что к тому же могло лишить нас и потенциальных пленных, он решил протаранить японца.

Теоретически его миноносец, превосходя противника водоизмещением, имея стальной корпус и таранный шпирон, вполне годился для этого. Однако на практике столь архаичный способ уничтожения вражеского судна оказался опаснее и дороже торпедного выстрела.

После того как «двести третий», описав дугу и выйдя строго на траверз обездвиженного противника, на малом ходу двинулся ему прямо в борт, затихшие было японцы, поняв, чем этот маневр может закончиться, начали палить из винтовок и пистолетов. Но их довольно быстро прижали к палубе сосредоточенным огнем в упор всего отряда.

Спустя минуту деревянная обшивка с хрустом и треском рухнула под напором форштевня миноносца, вошедшего в корпус парохода примерно на три-четыре фута. Когда дали задний ход, открылась пробоина, в которую с гулом хлынула вода. Суденышко дрогнуло и сразу повалилось на бок, навалившись на покатую носовую палубу «двести третьего». Из-за чего нос застрял в дыре.

Видимо, выше по борту имелся какой-то стальной элемент набора корпуса достаточной прочности, чтобы выстоять под весом садящегося в воду судна. Из-за этого тонкие листы палубной обшивки прогнулись, а продольные заклепочные швы разъехались. Погружение судна замедлилось, и оно выровнялось.

Это воодушевило уцелевших японцев, правда не всех, тут же бросившихся на абордаж. Однако едва часть из них успела перескочить на палубу миноносца, его шпирон с лязгом вышел из корпуса жертвы, из-за чего «двести третий» заметно вскинул нос. Этим скачком буквально стряхнуло в воду всех абордажников, а одного еще и приложило о кнехт, так что он после и не выплыл. Левый якорь сорвало с полки, и тонущий пароход едва не уволок его вместе с собой на дно, вытравив не менее половины длины каната.

Оставшиеся в живых члены экипажа стремительно затонувшего патрульного судна, успевшие выскочить наверх из низов, уже сами бросались в воду, спеша отплыть подальше. Их и барахтавшихся, свалившихся чуть раньше с палубы, быстро выловили, связав самых буйных, и двинулись к Окочи. На этом приключения закончились.

Осмотр пострадавшей носовой части показал, что придется снять и выправить три листа палубного настила и бимсы под ними. Также заменить десятка полтора деформированных и ослабших от удара заклепок бортовой обшивки и киля, в основном в месте стыка с форштевнем, где открылись течи. До окончания ремонта миноносец однозначно не мореходен! А ремонта этого дня на три, не меньше. И то если круглосуточно, авралом. Сэкономили называется!

На минах, выставленных этой ночью, спустя два дня подорвался вспомогательный крейсер «Маншю-Мару», сразу потерявший ход и вскоре затонувший на глазах наших береговых постов. Шедший с ним в паре «Тайчу-Мару» сразу после подрыва собрата открыл частую пальбу в воду на оба борта и быстро скрылся из вида, идя зигзагом на полном ходу. Оставшиеся в дозоре два японских миноносца до самой ночи носились в пяти милях от Цусима-зунда на больших ходах, резко шарахаясь в разные стороны, вероятно опасаясь атаки из-под воды, но позиции не покидали.

* * *

С приходом «Дельфина» и «Налима» цусимский отряд подводного плавания получил своевременную замену надолго выбывшему из строя «Сому». Как только вновь прибывшие экипажи немного восстановили свои силы, отдохнув на берегу в палатках два дня, лодки начали готовить к походу. Уже пора было отправлять смену первой паре субмарин, дежуривших у Сасебо. Ходившие к ним навстречу две ночи миноносцы оба раза благополучно смогли принять от «Касатки» и «Графа Шереметева» рапорты о результатах наблюдений, заправить их бензином и передать продукты.

По полученным от подводников данным сначала, как и ожидалось командованием, складывалась впечатление, что японцы продолжают накапливать суда с грузами для армии в Сасебском заливе, а также в районе бухты Омодака и севернее входа в Сасебский залив в заливе Сазаура, где организована полноценная перевалочная база, случайно обнаруженная нашими миноносками. А их большие боевые корабли либо находятся в море или в другом порту, либо укрылись во внутренних акваториях Сасебо и, вполне возможно, заняты ремонтом. По крайней мере, из Сасебского залива с момента начала наблюдения они не выходили.

Наибольшая активность отмечена в заливе Сазаура, где постоянно стоят транспорты, принимающие грузы с москитного каботажного флота, сплошным потоком почти круглые сутки идущего со стороны Симоносеки. Ежедневно оттуда уходят два-три судна куда-то на юг. Подходы к стоянкам плотно прикрыты миноносцами, катерами и вспомогательными крейсерами.

На островах Осима и Какиноура идет строительство укреплений, и к пристаням у этих островов днем и ночью подходят баржи, катера и мелкосидящие пароходы. В нескольких других местах на побережье также отмечены строительные работы, но уже совсем не такие масштабные.

Фарватер, открытый миноносками, по-прежнему активно используется, при этом, вероятно по причине мелководья и навигационной сложности, его охрана еще более ослаблена. Брандвахтенный пароход от мыса Акамацузаки переведен севернее, к острову Тера, где он приспособлен под базу катеров ближних дозоров.

Все навигационные огни севернее пролива между островами Хирадо и Кюсю, описанные мичманами Черкашиным и Хладовским, горят по ночам, а акватория между островом Куро, Осимой и входом в Сасебский залив кишит всевозможной плавучей мелочью, передвигающейся во всех направлениях с ходовыми огнями и без явного контроля со стороны берега или японского флота.

Южных дозоров, охраняющих подходы к японской базе, с лодок не видели, а с севера в районе пролива Хирадо замечены три линии патрулей. Самая первая между островом Такишима, у самой южной оконечности Хирадо и Одзакесимой, на противоположном берегу пролива. Вторая идет от островка Камеджика, у восточного берега пролива Хирадо, до восточной оконечности Укушимы, ограничивающей пролив с запада. Здесь курсируют небольшие пароходы, причем ночью их число значительно больше. Преодолевавшие пролив в надводном положении лодки были вынуждены погружаться несколько раз, чтобы избежать встречи с ними. Миновать их обычным судам незамеченными невозможно.

Крайний северный дозор несут два довольно крупных вспомогательных крейсера. Первый ходит от мыса Макизаки на северной оконечности Укушимы примерно на десять миль к северо-востоку, а второй от северной оконечности Икацуки – на запад, патрулируя район недавнего крейсерства «Авроры».

Вернувшиеся со второй встречи с подлодками миноносцы не доставили ничего принципиально нового. Рапорты командиров субмарин снова подтверждали информацию о накоплении мореходных груженых судов. Боевых кораблей, кроме дозорных номерных миноносцев и вооруженных пароходов, не видели.

Разочаровавшись в реальности успешной атаки Сасебо, уже начинали прикидывать варианты ночного набега на стоянки в непосредственной близости от Сасебского залива силами крейсеров и миноносцев, а также скрытного ночного минирования вод вблизи Сасебо и Нагасаки, но связники, вернувшиеся с третьей встречи с подводниками-разведчиками, сообщили наконец о появившихся крупных японских кораблях. С «Касатки» их ясно видели в перископ вечером 25 июля у мыса Осаки.

Японские крейсера пришли туда с юга, вполне возможно, что вышли из залива. Его устье в перископ не просматривалось, а всплывать днем из-за интенсивного судоходства в этом районе и сильной охраны даже не пытались. Один за другим подошли все три броненосных крейсера, а также «Нанива» и «Такачихо», и встали на якорь под прикрытием батарей мыса.

Чтобы лучше рассмотреть долгожданные потенциальные цели, несколько раз поднимали перископ. При этом из-за легкой дымки объекты на побережье – довольно далеко от подлодки – удалось разглядеть лучше, чем корабли на поверхности воды, до которых было в разы ближе. На заросшем кедром юго-западном склоне горы, скатывавшемся к мысу, явно выделялись мощные брустверы фортов. Возле них велись какие-то работы. По крайней мере, так казалось через оптику, поскольку просматривались то ли леса, то ли временные подъемные приспособления, собранные из бревен и жердей.

Между японскими кораблями и берегом, а также стоянкой пароходов активно курсировали катера и шлюпки, сильно затруднявшие действия лодки. К ночи также с юга подошел еще и «Фусо», вставший рядом с «Якумо». С ним прибыло еще шесть крупных груженых пароходов, вставших на якорь дальше, уже в заливе Сазаура.

В быстро сгущавшихся сумерках «Касатка» подвсплыла и маневрировала в позиционном положении, пытаясь выйти в атаку на броненосные крейсера. Но с рубки в бинокль разглядели, что они огорожены противоторпедными сетями, что делало атаку невозможной. Пришлось ограничиться наблюдением.

Вскоре все боевые корабли снялись с якоря и ушли в Сасебский залив. Сблизиться с ними на дальность выстрела не удалось. Мешали постоянно курсировавшие во всех направлениях мелкие суда. От атаки пароходов, вокруг которых сетей точно не было, отказались из соображений сохранения скрытности.

Пока наблюдали, маневрировали, а потом опять следили, уже почти наступило утро. Днем в условленной точке встретились с «Шереметевым», ходившим к миноносцам. Он доставил двенадцать бидонов бензина, который сразу залили в цистерны. Опустевшую тару пришлось утопить, так как времени закрепить их на палубе, уже заполненные водой, было невозможно из-за появившегося японского судна. Едва успели погрузиться.

Новость об обнаружении японских крейсеров хотели сразу отправить с «Касаткой». Но прикинув, сколько ей добираться до Цусимы, пришли к выводу, что выигрыш по времени составит всего два-три часа. При этом плотность наблюдения в районе разведки снизится вдвое, и есть риск пропустить выход конвоя. Так что долгожданные новости передали на миноносцы обычным способом при следующей встрече, произошедшей в ночь с 26 на 27 июля. А уже они немедленно дали кодовое радио, принятое в Озаки.

Проникнуть в сам Сасебский залив подлодкам так и не удалось из-за интенсивного движения, не прекращающегося даже ночью, и хорошей охраны пролива. Все входящие суда освещались с брандвахты, стоящей у мыса Ёрифунэ, и с батарей на мысе Кого. А непосредственные подступы к проливу от северного устья пролива Терасима до мыса Кабутозаки контролировались катерами и миноносцами.

После полудня 28 июля «Налим» и «Дельфин» вышли сменять первую пару лодок-разведчиков. Их сопровождали миноносцы, распугавшие японскую паровую и парусную мелочевку, уже вполне привычно курсировавшую южнее Цусимы во всех направлениях. Миноносникам снова удалось нагнать и прикончить старый каботажник, тонн под сто водоизмещения, и довольно крупную шхуну. После чего пришлось спешно отходить к мысу Козаки, так как показались японские канонерки и миноносцы.

Подводные лодки к этому времени уже погрузились и шли под водой, так что их противник обнаружить никак не мог, так же как и помешать дальнейшему продвижению. С полным соблюдением скрытности они вполне благополучно достигли точки рандеву и приняли эстафету.

Встретившись со сменщиками вскоре после заката этого же дня недалеко от острова Куро, лейтенанты Заботкин и Плотто передали вновь прибывшим лейтенантам Завойко и Белкину копии составленных карт фарватеров и японских пароходных стоянок с отметками береговых ориентиров, а также папки с копиями графиков движения дозоров, зафиксированных позывных и прочих необходимых документов, и двинулись на Цусиму. Но, в отличие от только что заступивших в секретный дозор лодок, «Касатка» и «Шереметев», выйдя за пределы архипелага Гото, скрывать своего присутствия не стали.

Форсировав под электромоторами еще в темноте в полупогруженном состоянии пролив Хирадо, с рассветом лодки полностью всплыли и пошли под бензомоторами на запад уже в надводном положении, заряжая батареи. Для маскировки на перископах подняли ложные паруса, скроенные на японский манер. Сначала на горизонте маячили только такие же паруса небольших судов. Каких именно, разобрать не могли, так как сближаться не пытались, рассчитывая найти более крупную цель, достойную торпед.

К вечеру достигли меридиана 128', оказавшись примерно в сорока милях северо-западнее острова Фукуэ. Здесь обнаружили группу дымов слева по борту и тут же повернули на них. При сближении, еще до захода солнца, удалось разглядеть мачты, трубы и верхушки надстроек, по которым определили, что это четыре парохода, идущие колонной на северо-запад. Скоро стало видно, что их охраняют два однотрубных номерных миноносца, державшихся возле головного судна.

Несмотря на наличие охраны, обе подлодки продолжили сближение, ложась на сходящийся курс, и вскоре выяснили, что головное судно, скорее всего, вспомогательный крейсер, так как на носу и корме у него имелись орудия. Солнце уже почти совсем село, поэтому погружаться не стали, убрав паруса и продолжив сближаться. Конвой шел на восьми узлах, и подводные лодки, даже не на предельной скорости, его постепенно обгоняли, стараясь занять удобную для атаки позицию.

Но в начале девятого часа вечера караван неожиданно начал ворочать к северу и увеличил скорость, что в сгущавшихся сумерках удалось разглядеть не сразу. Поэтому, несмотря на то что все суда теперь стали хорошо различимы на фоне вечерней зари, сблизиться на дальность уверенной стрельбы торпедами успели только с третьим и четвертым судном. И те уже уходили с линии выстрела.

Обе подлодки дали по бортовому двухторпедному залпу, каждая по свой цели. Сразу приготовив к стрельбе оба оставшихся аппарата на другом борту, перейдя на электромоторы, чтобы иметь возможность погрузиться при необходимости. Когда время хода торпед уже почти вышло, под кормой второго с хвоста конвоя парохода, по которому стреляла «Касатка», встал столб воды, а через пару секунд услышали и грохот взрыва. Торпеды «Графа Шереметева», судя по всему, прошли мимо.

Сразу после подрыва судна японские миноносцы развернулись и бросились с обеих сторон вдоль колонны, начав светить прожекторами во все стороны, в то время как вспомогательный крейсер выписывал зигзаги впереди по курсу конвоя, также открыв боевой прожектор.

Подводным лодкам пришлось погрузиться и уйти немного к западу, где вскоре снова всплыли, надеясь улучить возможность возобновить атаку. Пока они были под водой, на поверхности все освещение погасло, а поскольку солнце совсем ушло за горизонт и небо было закрыто тучами, ничего разглядеть не удавалось.

Осторожно начали приближаться к точке, где последний раз видели пароходы, идя на электрическом ходу в двух кабельтовых друг за другом. Однако вскоре снова пришлось нырять из-за внезапно выскочившего слева миноносца. Опять погрузившись на десять метров, на обеих лодках какое-то время хорошо слышали шум его винтов и звук работающей машины. Он смещался слева направо, потом обратно, постепенно слабея, но совсем не пропадал. Видимо, все время вертелся недалеко.

Уйдя под воду, лодки потеряли друг друга и с этого момента действовали самостоятельно. «Касатка», шедшая головной, продолжила сближение в подводном положении, но, видимо, прошла позади каравана, не обнаружив его. Через некоторое время она вплыла, но и из надводного положения никого обнаружить не удалось. Тогда лодка двинулась на пересечение курса атакованных судов. Но, несмотря на активный поиск до самого утра, так никого и не нашли. С рассветом, не имея достаточно топлива для дальнейших маневров, ушли к мысу Коозаки, где встретились с тральщиками и миноносцами группы прикрытия, вместе с которыми вернулись на базу.

А «Шереметев» отвернул к северу, уходя из зоны, осматриваемой японцами, и всплыл, как только не стало слышно винтов миноносца. Вскоре обнаружили караван и решили попытаться обойти его в надводном положении, чтобы атаковать с противоположного борта, но снова потеряли контакт в темноте.

Спустя полчаса обнаружили неясную тень слева по курсу, сразу довернув на нее и начав сближение. На полном ходу палубу постоянно заливало. Едва возвышавшиеся над ней рубки немногим улучшали условия наблюдения, так что довольно скоро свою цель снова потеряли из вида. Дальнейшие поиски продолжались до утра. При этом видели еще два небольших транспорта. Но оба раза также не удалось атаковать, и утром лодка самостоятельно отправилась в Озаки, куда и пришла почти одновременно с «Касаткой».

* * *

Три судна пароходной компании «Юсэн» с грузами для базы Мозампо отправились из Сасебо накануне вечером, рассчитывая миновать наиболее опасные воды в светлое время суток. С самого начала пароходы шли под эскортом вспомогательного крейсера «Тайчу-Мару» и миноносцев № 47 и 48 из двадцать первого отряда. Южнее мыса Коозаки несли дежурную службу корабль береговой обороны «Цукуси» и канонерские лодки «Чекай» и «Майя». После вылазки русских миноносцев с Цусимы этот дозор был усилен бронепалубным крейсером «Акаси», дежурившим у пролива Хирадо.

До вечера 29 июля все было спокойно. Но на закате второй с хвоста колонны пароход «Якусима-Мару» был неожиданно подорван в корму с правого борта. Бросившиеся на поиски миноносцы никого не обнаружили, так же как и «Тайчу-Мару», прикрывавший конвой от возможного нападения с носовых углов. Было решено, что атаку произвели русские миноносцы, сумевшие незаметно подкрасться с темной восточной части горизонта.

Вероятно, они сразу ушли, так как корабли эскорта рыскали вокруг, но никого не видели. Подорванный пароход взяли на буксир и продолжили движение. Несмотря на вызванное этим существенное снижение скорости, к рассвету уже достигли корейского берега. Атак больше не было.

Потерявший ход и продолжавший погружаться транспорт с помощью вызванного на помощь буксира приткнули к отмели. Пока возились с ним, дождались истребителей, пришедших встречать караван из Мозампо.

С их приходом вспомогательный крейсер и оба миноносца полным ходом ушли обратно в Сасебо, а караван, теперь уже под усиленной охраной, двинулся шхерным фарватером в Мозампо и к полуночи благополучно достиг пункта назначения.

Приткнувшийся к отмели «Якусима-Мару», несмотря на все предпринимаемые меры и постоянную откачку, в том числе и помпами буксира, продолжал заполняться водой и к полудню лег на грунт всем килем с полностью затопленными помещениями позади надстройки прибывающей водой в машинном отделении и с сильным креном на правый борт.

Организовать спасательные работы немедленно не удалось, так как из-за активизации русского флота буксир ушел, а силами экипажа едва успевали откачивать воду из кочегарки. Машину к вечеру полностью затопило. Через два дня пароход под влиянием приливных течений и волн сполз с отмели и опрокинулся на правый борт. В прилив из воды торчала только левая скула. В дальнейшем его корпус был разбит штормами. Груз спасти не удалось. Экипаж благополучно добрался до берега на шлюпках.

Глава 3

Рано утром 23 июля матрос с «Новика» С. Буров, начальник сигнального поста на мысе Крильон, входившего в систему береговой обороны Южного Сахалина и залива Анива, сообщил в порт Корсаков по телефону, что мимо – курсом на северо-восток – проследовала японская эскадра не менее чем из пятнадцати вымпелов, в том числе крейсеров «Касаги», «Цусима», нескольких миноносцев и истребителей, сопровождающих пять или более больших пароходов. Разглядеть все суда не позволяла мглистая погода, но с береговых возвышенностей видели дымы еще дальше к югу и много восточнее. Все они двигались в залив Анива.

Гарнизон Сахалина, несмотря на начатое в последнее время усиление, все еще оставался малочисленным и состоял большей частью из дружин, сформированных из ссыльно-каторжных и поселенцев, недостаточно обученных и вооруженных. Боеспособность таких формирований, хоть и возглавляемых теперь исключительно кадровыми офицерами, оставалась весьма условной.

Учитывая это, в планах на 1905 год значилось:

«…усилить оборону острова пехотными частями». Согласно приказу еще от 15 февраля в Хабаровске началось формирование 1-го и 2-го отдельных Сахалинских батальонов, с приданной отдельной Сахалинской горной батареей. Но особо с этим не спешили. Переброску войск из крепости Николаевск-на-Амуре по льду Татарского пролива, после перехода в феврале второго батальона Николаевского крепостного пехотного полка подполковника Чертова, также прекратили. А о строительстве каких-либо капитальных оборонительных сооружений вообще речи не шло.

Кое-кто считал, что лучше всяких укреплений, которые обходятся казне недешево, против любого агрессора на Сахалине будут действовать его суровые климатические условия. Хотя на самом побережье и попадались приятные места, все же это был остров-каторга, а отнюдь не курорт. Почти сплошь покрытый сопками, заросшими глухой тайгой с непролазными буреломами и болотистыми низинами между возвышенностей, он почти не имел дорог. Любые перемещения по нему были сопряжены с серьезными трудностями, усугублявшимися тучами гнуса, постоянно висевшими в воздухе.

Исходя из этого, активно продвигалось мнение, что всерьез воевать там никто не решится и что России вполне достаточно просто обозначить свое присутствие. Первоначальным планом обороны предусматривались исключительно партизанские действия в японских тылах, для чего были сформированы несколько отрядов. Четыре на севере, прикрывавшие самые крупные шахты и рудники. Они располагались на Александровском посту, в селениях Дуэ, Арково и Рыковском. И семь на юге на Корсаковском посту, в селах Чеписани, Севастьяновка, Петропавловское, Косунай и Найбучи, а также у маяка на мысе Крильон.

В случае высадки японцев предполагалось без сопротивления отступить в труднопроходимую местность и действовать уже оттуда. Для этого заранее заложили некоторые запасы в тайге. Но каких-либо военных лагерей или баз поначалу там не строили, рассчитывая вести кочевой образ жизни.

Только с приходом Второй эскадры и образования Тихоокеанского флота этот план переработали, начав формирование опорных пунктов, вокруг которых было возможно держать оборону достаточно долгое время, пока не придет помощь из Владивостока. После завоза необходимого снабжения и доставки, пусть пока малочисленного, но кадрового военного контингента немедленно началось строительство.

Поскольку хорошего леса на острове было в достатке, все строили из него. Работы велись чуть ли не круглые сутки. Их результатом стало появление нескольких обустроенных военных лагерей и охраняемых складов оружия и боеприпасов в тайге, а также береговых и полевых укреплений в районе порта Корсаков на юге, и поста Александровский и в ближайших к нему селах Дуэ и Арково дальше к северу на западном берегу. Но и они «серьезно» укреплены были только по местным меркам.

Хотя, честно говоря, порт Корсаков, как стал теперь именоваться Корсаковский пост, все же успели усилить достаточно основательно. Костяк его обороны составляли береговые батареи. Самая первая, расширенная и модернизированная в течение июня месяца, была основана еще моряками с «Новика» в прошлом году. На ней сначала стояли две стодвадцатки, снятые с затонувшего крейсера. Затем ее довели до шести стволов, а после нежданного визита Небогатова снова сократили, но теперь до четырех пушек. На сопке неподалеку от правой пади соорудили новую батарею из недавно доставленных из Владивостока и Николаевска-на-Амуре восьми старых картузных тридцатипятикалиберных шестидюймовок Обуховского завода. Эти пушки имели в боекомплекте уже заряды из бездымного пороха, а прислуга состояла из опытных пушкарей. В непосредственной близости от маяка, у тюремного причала и в других подходящих для высадки войск местах у порта разместили закрытые позиции десяти трехдюймовок, снятых с «Громобоя». Все батареи оснастили дальномерами Петрушевского, соединили телефонной связью между собой и со штабом обороны, а акваторию и минные заграждения пристреляли.

На сухопутных подступах подготовили несколько основных и запасных позиций для полевых пушек, обеспечивавших огонь с закрытых позиций по немногим возможным направлениям наступления противника, замаскированные командные и наблюдательные пункты, а также прикрывающие все это позиции для стрелков с отапливаемыми блиндажами.

С самого начала все пункты сухопутной обороны также соединили между собой и штабом в Корсакове телефонными линиями. Однако первые такие линии удалось сохранить в рабочем состоянии совсем недолго. Сами телефоны, находившиеся в блиндажах с приставленными часовыми, остались нетронутыми, а вот все провода украли. Потом, правда, нашли и вернули на место, во второй раз уже тщательно замаскировав или развесив на деревьях повыше, чтоб с земли не видно было.

После проведенного Небогатовым окончательного перевода всего хозяйства Южного Сахалина на военные рельсы и вызванной этим встряски, сопровождавшейся серьезными небоевыми потерями в рядах чиновничьего аппарата острова, на некоторое время в управленческих и административных структурах воцарился форменный хаос, что заметно отразилось на темпах строительства укреплений и прочих сферах деятельности.

Но постепенно все вошло в новое русло. Отныне, как и в крепости Владивосток, все, что не служило интересам обороны, выполнялось в последнюю очередь, либо вообще откладывалось на «после войны». В результате тюремное ведомство смогло обеспечить военных достаточным количеством рабочей силы, а цивильные службы изыскали специалистов для проведения сложных работ и укомплектования разросшегося аппарата военной связи. Совершенно случайно обнаружился и украденный провод. Причем в сарае у интенданта, обеспечивавшего именно строительство сухопутных укреплений.

Тот, после серии арестов в Корсакове и Петропавловском, тяжко запил и в итоге допился до «белочки». В одно прекрасное утро начал палить из окна своей избы из казенной «берданки». Попасть, к счастью, ни в кого не попал, зато когда дружинники из отряда штабс-капитана Ильяса-Давлет Мирзы Даирского пробирались к нему в дом «огородами», на этот кабель, кое-как смотанный и сваленный в кучу под соломой, даже не под замком, и наткнулись чисто случайно.

Когда вороватого интенданта все же скрутили, тот ничего пояснить не мог, только хрипел, заливаясь пеной. Видимо, совсем рассудком тронулся. Но сыскные чины, занимавшиеся расследованием по «чиновничьему делу», по бумагам и прочим уликам, найденным у него, быстро выяснили, что планировалось продать украденный провод повторно, да вот нужного человека, с которым уже не раз дело имел к обоюдному удовольствию, моряки на своих броненосцах в кандалах во Владивосток увезли. С тех пор и ждал бедолага каждый день, когда же и за ним придут.

А сперли этот телефонный провод тоже дружинники, только из Севастьяновки, нанятые для этого подручным интенданта из тюремной охраны. Того сместили с «теплой» должности, заменив прибывшим из Владивостока прапорщиком, вот он и обиделся. А тут еще и гешефт неплохой предложили. Он и решил совместить приятное с полезным[6].

Посланные арестовать вертухая полицейский урядник со старостой вернулись ни с чем. Севастьяновские «гнилые» дружинники тоже успели скрыться от правосудия. Такие вот высокие моральные принципы и понятие о патриотизме бытовали у некоторых «защитников» Сахалина. К счастью, далеко не у всех.

За два месяца все же успели сделать немало. После нескольких телеграфных понуканий, а потом и гневного окрика из Владивостока, в Хабаровске форсировали формирование батальонов, усилив их, и к началу июля уже доставили на остров. Первый из них вместе с новой трехдюймовой батареей включили в состав сил обороны Северного Сахалина, а второй вместе с двумя привезенными из Николаевска-на-Амуре старыми конными батареями разместили на сухопутных и противодесантных рубежах обороны порта Корсаков, заменив им Корсаковский резервный батальон, переведенный в Соловьевку. Значительно расширили сеть сигнальных постов на всем побережье, с обязательной телефонной или телеграфной связью. Кроме того, берег на десантоопасных участках постоянно контролировали конные и пешие патрули.

Благодаря этим мерам начало вторжения в залив Анива было обнаружено своевременно. Очень быстро стало известно, что японцы тралят подходы на участке побережья от деревни Морея до селения Савина Падь, всего в 10–15 верстах от самого Корсакова. Видимо, именно там и будет высадка. Численность десанта, исходя из размеров и количества подошедших транспортов, оценивалась в шесть-семь тысяч человек. Это в пять раз превышало численность всего гарнизона южного Сахалина.

Однако, несмотря на это, русские напали первыми. Когда японцы еще только начинали высадку, к Савиной Пади выдвинулись конная батарея и пулеметная полурота с легкими пушками и расчетами из матросов-новиковцев. Имея четыре 47-миллиметровые скорострелки Гочкиса на самодельных колесных станках и два пулемета Максима на пушечных лафетах, моряки заняли подготовленные загодя засадные позиции в зарослях на берегу.

Когда японские шлюпки двинулись от транспортов, орудия и пулеметы ударили из кустов с прямой наводки. Открытый ими внезапный кинжальный огонь с высокого обрывистого берега по еще не ступившей на землю пехоте внес в ее ряды заметное замешательство. Как-либо ответить с раскачивавшихся шлюпок, в которых все время валились сраженные пулями и осколками люди, японцы не могли. Открытая частая пальба из винтовок оказалась совершенно бестолковой.

За пять минут бешеной стрельбы, расстреляв все снаряды с передков и пулеметные ленты, что вытащили на передовую позицию, русские откатились в распадок позади отрытых двориков, дававший надежное укрытие, еще до того, как японцы опомнились и накрыли засаду артиллерией. Туда же на руках закатили и пушки с пулеметами. Оставшиеся в полуверсте в стороне пластуны из добровольцев, наблюдавшие за противником, вернувшись после окончания обстрела с японских кораблей, сообщили о больших потерях среди все же добравшихся до берега японцев, как в людях, так и в высадочных средствах.

Но следом за первой волной шлюпок уже накатывала вторая, а повторить такой наскок японцы точно не дадут. Однако на этом «гостеприимство» сахалинцев не закончилось. Едва остатки обстрелянных караванов из катеров, ботов, лихтеров и фунэ добрались до отлогого бережка и пристаней деревни, избы и прочие постройки которой скучились в ложкообразной низинке, выходившей к морю, и пехота начала осмотр большого лодочного сарая, а потом складов и брошенного жилья, с закрытых позиций почти с предельной дальности открыла огонь наконец развернувшаяся конная батарея.

Устаревшие пушки образца 1877 года, выпустив по два-три шрапнельных выстрела, чтобы загнать японцев в укрытия, перешли на фугасы, выйдя на максимальный темп стрельбы. Их 87-миллиметровые стальные и чугунные гранаты, имевшие достаточно мощный заряд и солидный вес до срабатывания взрывателя, легко проламывали крыши и стены изб и амбаров, где по привычке укрылась уже потрепанная самурайская пехота.

Поняв, что укрытия ненадежны, японцы бросились врассыпную, но забираться по окружавшим селение косогорам оказалось опасно, так как там тоже рвались снаряды, а пологий подъем с выходом из низины в тайгу, куда уводила накатанная телегами дорога, оказался перекрыт пулеметами.

Устилая примыкавшую к лесу окраину телами, пехота откатилась обратно под разрывы продолжавших сыпаться гранат и, проскочив деревню в обратную сторону, уже неуправляемой обезумевшей массой выкатилась на берег, начав растекаться к востоку и западу по узкой полосе пляжа под крутыми скатами берега.

Все это было хорошо видно с державшихся всего в двух кабельтовых транспортов и боевых кораблей, маневрировавших за ними. Но никак помочь войскам они не могли. Возобновленный обстрел уже разрушенных русских засадных позиций никак не влиял на ситуацию, а других целей в поле зрения не было. В деревне, из которой еще продолжали выскакивать по одному и группами последние выжившие японцы, уже частью обрушился и горел высокий лодочный сарай, накрывший своими обломками часть приткнувшихся рядом плавсредств и несколько других строений.

Тем временем, оказавшись в безопасности, уцелевшая пехота быстро приходила в себя. Нашли едва заметные тропинки, поднимавшиеся по крутым склонам вверх, а восточнее деревни вообще оказалась целая дорога, накатанная вдоль моря. По ней, собравшись в колонну, часть десанта двинулась в направлении Корсакова, а другие пошли в лес. Но попытавшиеся преследовать русских артиллеристов армейские колонны, угодили в засаду и были рассеяны точными ружейными залпами, едва углубившись в тайгу.

Немногие уцелевшие в беспорядке скатились обратно к морю. Державшиеся под самым берегом японские миноносцы снова ничем не могли помочь своей избиваемой пехоте. Это вынудило отдать приказ об остановке дальнейшего продвижения и вдоль моря, из-за опасения попасть в новую засаду. Высадку второй волны на этом участке японцы вначале задержали, а потом и вовсе отменили.

В итоге остатки десанта отступили обратно к разрушенной деревне, которую больше не обстреливали, где начали окапываться, засев в глухую оборону, и не предпринимали больше попыток наступления у Савиной Пади, начав продвижение к деревне Соловьевка от Мореи.

Высадка в Морее прошла спокойно. Так далеко от порта конная батарея, не рискнувшая форсировать перевал, уже не доставала. Да и сигнальный пост оттуда, опасаясь быть отрезанными от Корсакова, эвакуировали заранее, едва подошли транспорты и миноносцы. Это исключало возможность корректировки стрельбы. Так что японцев встретили только полтора десятка конных дружинников, обстрелявших шлюпки из винтовок. Сразу после этого, хорошо слыша интенсивную перестрелку фактически у себя в тылу, «кавалеристы» отошли, дав большой крюк к северу.

Считая, что имеемых сил явно недостаточно, чтобы дать бой на берегу, начальник обороны Южного Сахалина полковник Арцишевский даже не пытался навязать противнику свою тактику. Он позволил японцам беспрепятственно высадиться в Морее и двигаться в маршевых колоннах, запретив капитану Быкову даже выставить заслоны из хороших стрелков из местных охотников, состоявших в его дружине. Остановить движение противника удалось только на соловьевских укрепленных позициях, растянувшихся параллельно восточному берегу губы Лососей.

Тем временем два японских истребителя, прикрывавших тральные работы, попытались приблизиться к порту, но угодили под огонь стодвадцаток и отступили. Причем на одном из них после двух прямых попаданий наблюдался пожар, и он травил пар, сразу начав отставать. Вернувшийся было к нему второй миноносец тут же получил попадание и быстро отошел.

Поскольку открывать все артиллерийские позиции сразу перед японской разведкой было нежелательно, остальные батареи огня не открывали, что позволило подбитому миноносцу все же выйти из-под обстрела и скрыться. До конца дня в районе порта противник больше не появлялся.

Атака Корсакова, предпринятая передовыми отрядами с суши уже на следующий день после высадки, наткнулась на заранее подготовленные капитальные позиции русских и не увенчалась успехом. Хотя конная батарея из Корсакова, отправленная вчера к Савиной Пади, не смогла прорваться обратно и поэтому вместе с отрядом прикрывавших ее стрелков из дружинников вынужденно отошла в тайгу и заняла оборону у Третьей Пади, засевшую в окопах нашу пехоту активно поддерживали оставшиеся пушки и береговые батареи, наносившие большие потери наступавшим японцам. Это вынудило командующего японскими войсками на Сахалине генерал-лейтенанта Харагучи отказаться от штурма и оставить порт в блокаде, продолжив продвижение на остальных участках.

Выдвинувшийся ночью для нападения на японские тылы ударный отряд под командованием полковника Арцишевского, состоявший из Корсаковского резервного батальона и полусотни конных дружинников при трех пулеметах, не смог пробиться к месту высадки. Под давлением японцев к 27 июля он отступил к селу Хомутовка, заняв там подготовленную заранее позицию у села Дальнего и также оказавшись в блокаде. Само село к этому времени было полностью покинуто жителями, уведшими с собой и домашний скот. Это не связывало полковника необходимостью оборонять практически безнадежную позицию, и уже следующей ночью отряд прорвал кольцо окружения, уйдя в тайгу.

Преследовавшие его японцы угодили в пулеметную засаду на мосту через реку Рогатка, устроенную лейтенантом Лейманом и его людьми с «Ольдгамии». В завязавшемся скоротечном бою, без каких-либо потерь с нашей стороны, был практически разгромлен батальон майора Харуки.

Несмотря на активное сопротивление, японцам удалось оттеснить наши отряды на западный берег реки Сукуи, заняв весь ее восточный берег, до самого устья, и полностью окружить порт. Вскоре они в нескольких местах форсировали эту реку, отжимая обороняющихся к западу и северу. Попытки сжать кольцо вокруг Корсакова были вялыми и к успеху не привели.

Таким образом, за сахалинцами остался весь восточный берег губы Лососей от селения Голый Мыс, по которому проходила линия фронта, до самой Савиной Пади, где японцы продолжали сидеть ровно, с портом Корсаков в середине этого плацдарма. Хотя западный берег губы, а потом и всего залива, постепенно перешел в руки противника. Также японцы сильно продвинулись на север в направлении поселка Найбучи на восточном берегу Южного Сахалина, достигнув реки Найба. Их пехотные колонны оказались неожиданно подвижными, благодаря тому, что имели специальных носильщиков, таскавших на себе весь обоз. Лишь тяжелое вооружение перевозили на вьючных лошадях в тюках.

Отступая, наши войска оставляли в тайге небольшие хорошо вооруженные отряды из местных жителей, промышлявших охотой и потому отлично знавших местность и все тропы. Эти отряды постоянно нападали на японские колонны, особо охотясь на офицеров и быстро скрываясь после налетов. Хорошо организованные армейские колонны пытались давать отпор, впрочем, тоже без особого успеха, зато колонны снабжения, состоявшие преимущественно из «кули», сразу разбегались, бросая своих раненых и убитых командиров.

Это обстоятельство позволило взять в плен двоих «недостреленных» офицеров, а также добыть несколько биноклей и карт, оказавшихся весьма подробными, со множеством мелких деталей. С такими картами можно было уверенно планировать операции, в то время как по нашим не всегда даже удавалось правильно выбрать направление движения. Если бы не местные, по чьим указкам их дорисовывали от руки и исправляли, с ними вообще пропали бы.

Активная партизанская тактика сильно осложняла переброску подкреплений и снабжение войск противника. Так как все занятые селения оказались совершенно пусты и добыть провизию на месте не удалось, японцам с первых же дней приходилось абсолютно все везти морем, а потом еще и тащить с берега под сильной охраной.

Однако, несмотря на потери, они продолжали наступать и вскоре полностью отрезали отряд Арцишевского от залива Анива. В жестоких боях 28 и 29 июля на позиции у реки Муравченка артиллеристы израсходовали все снаряды, и отряд держал оборону редким ружейным огнем да штыковыми контратакам, так как патронов тоже почти не осталось. Лишь к вечеру 29 прибыл обоз, отправленный еще три дня назад в тайгу к складам. После этого ситуация стабилизировалась, и все атаки, продолжавшиеся до 6 августа, удалось отбить. Затем японцы подозрительно затихли, а вскоре начали отходить. Их не преследовали, опасаясь засад. Только пластуны, высланные вперед, вели постоянное наблюдение.

Однако вечером 8 августа прибыл связной, пробравшийся ночью из селения Сирароко, имевшего телеграфное сообщение с Александровским постом, с приказом генерал-губернатора Сахалина генерал-лейтенанта Ляпунова немедленно наступать в направлении деревни Морея. Из доставленной им депеши стало известно, что из оставленного японцами Найбучи в Корсаков вдоль телеграфной линии движется отряд казаков из Николаевска-на-Амуре и Александровский резервный батальон в полном составе под командой подполковника Чертова, только два дня назад перевезенные шхунами. Их требовалось поддержать активными действиями.

Кроме того, от селения Рыковское шел Тымовский резервный батальон подполковника Данилова, разросшийся с исходных полутора сотен штыков до восьмисот за счет наплыва добровольцев с рудников. От устья реки Поронай до Найбучи они добрались по воде, следуя на рыбацких лодках вдоль западного берега залива Терпения.

Рассчитывая внезапной атакой с воды захватить селение, они обнаружили его уже совершенно пустым, о чем и сообщили с нарочным в Сирароко, откуда телеграфом известие ушло дальше. А батальон тем временем перебрался в озеро Тунайча, откуда уже второй день продвигался на Морею прямо через тайгу.

Арцишевский, хотя и считал свои силы недостаточными для наступления, двинулся в указанном направлении, но противника так и не встретил. Вернувшиеся разведчики сообщали о поспешном уходе японцев, оставлявших иногда даже запасы продовольствия, доставленные в тайгу с таким трудом. Никаких засад или других препятствий на пути не было.

За все время преследования так и не встретившись с арьергардом противника, выйдя через день на побережье западнее деревни, Арцишевский застал уже только отход японского войскового конвоя от берега в южном направлении и обнаружил брошенную на берегу амуницию и снаряжение.

Отправив конный разъезд и нарочного в Корсаков, он узнал, что японцы, судя по всему, полностью ушли с Сахалина. Причем их конвой проследовал не на запад, откуда они пришли, а на восток, мимо мыса Анива в сторону Курильских островов. Отход до больших глубин обеспечивали миноносцы с тралами. Видимо, о наличии минных заграждений не только у самого Корсакова, но и дальше в заливе Анива противнику было хорошо известно. К вечеру из Корсакова подошел и отдохнувший батальон Чертова с казаками, а Тымовский резервный батальон, измотанный до предела, – только на следующий день. Тайга!

* * *

Тяжелые бои развернулись в районе мыса Крильон. Туда еще 27 июля подошли два японских крейсера и три парохода, начав высадку десанта у маяка. Он охранялся группой подпоручика Мордвинова численностью менее роты, не имевшей ни артиллерии, ни пулеметов. Хотя позиции для них и еще кое-какие береговые укрепления на берегу и имелись.

Когда японские шлюпки с десантом приблизились примерно на 1500 шагов, русские дали ружейный залп, на который ответили несколько выстрелов с катеров и баркасов десанта. Тогда поручик приказал увеличить прицел на 1800 шагов и дал еще один залп. Было видно, как на катере и в шлюпках свалились несколько человек, видимо дистанция оказалась верной. Последовали еще три залпа с такой же установкой прицела, после чего шлюпки развернулись и начали удаляться от берега. Им вдогонку дали еще пять залпов, постепенно увеличивая прицел.

После этого отряду пришлось срочно покидать позицию, так как оба крейсера открыли частый огонь по берегу. Осколками ранило семь человек, отправленных в село Петропавловское, где была подготовлена сильная оборонительная позиция и имелись военные склады. Вскоре и весь отряд поручика Мордвинова был вынужден отступить туда же, где соединился с отрядом штабс-капитана Даирского и ротой моряков с «Новика» с последними двумя уцелевшими 47-миллиметровыми орудиями.

С приходом наших войск и приближением японцев местное население ушло в тайгу, уведя и унеся с собой все, что смогли. Даирский пытался связаться с Корсаковым, но телеграф уже не работал, а посыльные не вернулись. Ударный отряд полковника Арцишевского, на силы которого и рассчитывалась оборонительная позиция, также не вернулся, и никаких вестей от него не было.

Между тем вокруг села все чаще появлялись японские разведчики. Один такой отряд был изрядно потрепан, угодив в засаду, но смог организованно отступить. Уже к вечеру позицию у села Петропавловского полностью окружили японцы. Все жители ушли еще три дня назад, так что Даирский защищал только позицию, куда ожидалось возвращение ударного отряда Арцишевского. На его помощь и рассчитывали. Но, как скоро выяснилось, ошибались.

С раннего утра начался штурм. Под прикрытием мощного перекрестного артиллерийского огня не менее чем с трех полевых батарей японцы быстро продвигались вперед, имея подавляющее превосходство. Обе наши пушки были быстро разбиты, а почти все строения в селе – разрушены или сожжены в течение первого часа боя.

Видя, что позицию не удержать, Даирский приказал разделиться на небольшие группы и известными местным дружинникам звериными тропами всем прорываться к Корсакову, стараясь избегать дорог, наверняка перекрытых противником. В ходе этого прорыва группа штабс-капитана, уже не имевшая боеприпасов, оказалась окружена крупными силами пехоты. Дальнейшее описал машинист второй статьи крейсера «Новик» Архип Макеенков.

«Когда нас уже полностью окружили, а патроны все давно вышли, штабс-капитан приказал рассредоточиться и пробираться лесом, как придется, к своим. Кто разбежался, а кто остался с капитаном. Японцы связали всех, в том числе и Даирского, и повели их к Отрадному. Я отбился и лежал в тайге за пеньком, а после пошел следом. Японцы подгоняли наших штыками и так отвели их верст за двенадцать от места боя. Там их остановили и всех убили. Придя потом на место казни, я увидел, что похоронены только штабс-капитан Даирский и зауряд-прапорщик Хныкин. Все остальные так и лежали в тайге, кто простреленный, кто проколотый. Всех вместе было около 130 человек».

Японские потери при высадке на западном берегу залива Анива и в боях за Петропавловское составили более 200 человек только убитыми. Раненых и заболевших было вчетверо больше. Их вывозили в Аомори пароходами с охраняемой стоянки, организованной в бухте у маяка. Туда же перевели все суда и от Мореи, подальше от Корсакова.

* * *

Сам порт Корсаков еще дважды безрезультатно пытались атаковать с моря. Но обеим этим атакам предшествовало появление австрийского парохода «Лаброма», шедшего из Сан-Франциско с грузом мясных консервов во Владивосток. На судне ничего не знали о событиях последних дней у Сахалина. Поэтому, благополучно форсировав пролив Екатерины, считали себя уже в безопасности и шли со всеми положенными ходовыми огнями.

Эти огни были обнаружены сигнальным постом на мысе Анива 25 июля вскоре после наступления темноты, о чем тут же сообщили в Корсаков по еще действовавшей замаскированной телефонной линии. В порту объявили боевую тревогу и усилили парный катерный дозор у мыса Эндума резервной парой катеров. Между тем о продвижении странного судна в глубь залива в сторону порта сообщали с других постов на восточном побережье. Вскоре его углядели и с катеров.

Хорошо освещенный пароход к этому времени удачно форсировал или обошел стороной (с берега да в темноте толком было не разглядеть) новое минное поле, перед которым тормознули отряд Небогатова. Не видя маяков и других огней, погашенных по случаю прихода японцев, он пробирался шестиузловым ходом вдоль затемненного берега, периодически давая сигналы сиреной и гудками.

Опасаясь атаки со стороны, возможно, сопровождавших его миноносцев или даже крейсеров или каких-либо других сюрпризов от японцев, дозорные катера тихо пропустили его к порту, снова сомкнув дозорную линию. Сначала думали, что это хитрый отвлекающий маневр, но ничего не происходило. Следом за ним никто не крался.

Выждав какое-то время, все еще ожидая подвоха, продолжали держать дозор. Вдогонку за пароходом был послан только катер под командой мичмана Бурачека, который быстро нагнал его и, сблизившись на двести метров, не открывая себя, выстрелил миной, угодившей в нос чуть впереди фок-мачты.

Хотя при сближении с кормовых углов с катера хорошо видели австрийский флаг, это все же посчитали попыткой обмана дозорных судов. Торпедировав судно, Бурачек приблизился к его борту и через мегафон предложил команде сдаться. Тут-то и выяснилось, что транспорт действительно австрийский, да еще и с грузом для Владивостокской крепости. Теперь его необходимо было постараться дотащить до отмели.

Австрийский экипаж этим заниматься даже и не думал. После минного взрыва он впал в панику и бросился к шлюпкам, так что Бурачеку пришлось спешно подняться на борт и взять управление судном на себя, в то время как его катер повел шлюпки с австрияками в порт. К счастью, стравить пар из котла машинная команда не удосужилась, так что ход дали сразу. Вода в носовых отсеках быстро прибывала, а организовать борьбу за живучесть с тремя матросами на весь пароход было невозможно. Удалось лишь задраить водонепроницаемые двери.

Погружаясь носом, «Лаброма» миновал остов затонувшего в прошлом году «Новика», но войти в гавань порта так и не смог, уткнувшись носом в дно на восьмиметровой глубине. Из затапливаемого носового трюма через швы в переборке вода начала сочиться в котельное отделение, и его пришлось оставить, все же выпустив пар. Ветром беспомощное судно развернуло вдоль отмели, и в течение следующих двух часов оно полностью легло на грунт, погрузившись носом до фальшборта позади полубака, в то время как за надстройкой палуба осталась выше воды.

К этому времени в порту уже поднялась изрядная суматоха. С возвращавшегося со шлюпками катера фонарем сообщили, что по ошибке потопили нейтральное судно. На пристани зажгли часть огней, чтобы облегчить швартовку. Вызвали всех медиков, имевшихся в поселке, даже ветеринарного фельдшера. Естественно, появилось начальство.

Когда шлюпки наконец причалили, выяснилось, что никто из экипажа парохода не пострадал, если не считать синяков и шишек. Нейтралов отвели в теплое помещение, накормили, напоили и с извинениями отправили отдыхать. После чего начальник сухопутной обороны Корсакова подполковник Шеин попытался устроить разнос мичману Бурачеку, упрекая всех моряков в том, что они две недели назад прозевали немецкий пароход, направлявшийся в Николаевск и разбившийся на камнях у мыса Братковского, а теперь утопили другой. «Так скоро к нам вообще никто ничего возить не будет!» – в запале возмущался он.

Но вмешался начальник береговой обороны корсаковского порта и залива Анива лейтенант Максимов, объяснивший, что к гибели «Кашири», сбившегося с курса в темноте, моряки вообще никакого отношения не имеют, но это именно их дозор обнаружил аварийный пароход еще 15 июля, что позволило спасти весь его экипаж и организовать вывоз уцелевшего груза. А конкретно в этом случае, учитывая все обстоятельства, винить мичмана вообще нельзя. Гораздо хуже было бы, если б он пропустил японца, замаскированного под австрияка, что было очень даже возможно. В сложившейся ситуации экипаж катера действовал абсолютно верно.

На этом разбирательство и закончилось. Тем более что нейтралы, напуганные нашим «гостеприимством», а потом еще больше действиями японцев, получив вексель, гарантировавший выплату компенсации за потерянное судно, никаких претензий не выдвигали. Их разместили на окраине поселка в трех казенных избах, стоявших на отшибе. Чтобы японцы не накрыли «лишенцев» шальным снарядом, установили мачту с австрийским флагом, хорошо видимым с суши и с моря.

Но предосторожности оказались излишними. В ходе обстрелов порта японцы вели огонь с большого расстояния и никакие флаги не разглядывали. К счастью, среди жилых строений снарядов падало немного, так что каждый раз аккуратно прятавшиеся в распадке австрияки не пострадали и с первой же оказией покинули небезопасные русские дальневосточные земли. А окраину Корсакова, где два месяца на мачте висел флаг с их парохода, так с тех пор и зовут Австрийской слободкой.

Шеин, после ухода японцев с Сахалина, добился назначения в десантную группу Курильских островов и до самой отставки служил там. Выйдя на пенсию уже полковником досрочно по ранению, полученному в перестрелке с браконьерами, и будучи почтенным главой семейства, основал первый рыбоконсервный завод в тех местах.

А Бурачек так и остался командовать катером до конца войны. В докладной записке, ушедшей в штаб флота во Владивостоке, уже после окончания японской осады, Максимов снова охарактеризовал его действия как «единственно верные». После заключения перемирия он закончил военно-морскую академию и снова вернулся на Сахалин.

Из бесед с австрийцами стало известно, что «Лаброма», до своего последнего рейса, более года занимался перевозками в Азии, успев поработать на обе воюющие стороны и изрядно обогатив своих хозяев на этом. В конце мая этого года его, направлявшегося порожняком из Сингапура в Кобе для погрузки, остановил русский вспомогательный крейсер «Кубань». Но оснований для задержания тогда не было. После этого случая австрийцы вообще «обнаглели». Загрузившись в Кобе, судно ушло в Сан-Франциско, откуда с новым контрабандным грузом пришло в Токийский залив. Потом, приняв обратный груз, ушло на Аляску.

Там «Лаброма» был зафрахтован русской диаспорой и пришел в Сан-Франциско для погрузки и последующего рейса в осажденный Владивосток еще в начале июля. Поскольку к этому времени активные боевые действия на море окончательно сместились к южным берегам Японии, капитан Штайер, бывший одним из совладельцев парохода, посчитал это мероприятие не слишком рискованным и весьма прибыльным, а потому легко согласился. После захода в Датч-Харбор, благополучно пройдя через Тихий океан и даже легко форсировав туманные проливы Курильской гряды, «Лаброма» достиг русских берегов. Но тут его везение кончилось.

С рассветом 26 июля началась разгрузка затонувшего судна. Хорошо, что груз был непромокаемый и от морской воды совершенно не пострадал. Однако вскоре ее пришлось прервать из-за появления японцев. Незадолго до полудня появились крейсера «Касаги» и «Акаси».

Открыв огонь с тридцати пяти кабельтовых и первое время не встречая противодействия со стороны русской береговой обороны, японцы начали приближаться, стреляя по торчавшим из воды надстройкам «Лаброма», пристани и поселку. Их огнем были повреждены пять казенных и три частных дома, разбито два кинугаса, повреждена угольная баржа, мостик и труба на пароходе. Когда крейсера приблизились на тридцать кабельтовых, открыли огонь наши стодвадцатки, начав пристрелку по «Касаги».

Оба японца развернулись на новый галс и быстро перенесли огонь на позиции батареи, но «новиковцы», пользуясь готовыми таблицами стрельбы, пристрелялись раньше. Тут же последовал четырехорудийный залп с шестидюймовой батареи, также легший накрытием. А еще до того, как первые четыре снаряда закончили свой полет, грянул второй залп, давший уже попадание во вторую трубу «Касаги», что вынудило японцев начать отход, временно прекратив огонь.

Быстро откатившись на пять миль от мыса Эндума и не получая больше снарядов с берега, крейсера вновь открыли огонь. Там наши пушки их не доставали, но и японский огонь был теперь мало эффективен. В течение следующих двух часов «Касаги» и «Акаси» выпустили более пятисот снарядов по позициям батарей и порту, повредив осколками еще две баржи и разрушив небольшой склад на берегу. И это было все. «Австрияк» в этой фазе боя вообще пострадал только от осколков. Оборонительный отряд все время находился на противодесантных позициях и потерь не имел. В порту и поселке были ранены пять человек.

Ночью с портовых катеров и барж выставили дополнительное минное заграждение на пути возможного прорыва противника в гавань порта из всех остававшихся на складе мин. Поскольку в случае атаки японские миноносцы было чем отбить, мины ставили на четырехметровую глубину, рассчитывая на крейсера или транспорты. Постановка прикрывалась всеми шестью большими минными катерами, имевшимися в порту, и прошла спокойно, хотя под утро на западе и мелькнуло несколько прожекторных лучей.

На следующий день порт снова атаковали эти же два крейсера. Но теперь японцы пытались одновременно еще прорвать сухопутную оборону и высадить прямо в гавани десант с двух пароходов. Едва крейсера открыли огонь по позициям показавших себя накануне батарей и начали приближаться, оба транспорта также двинулись к берегу, явно намереваясь войти в порт под прикрытием этого обстрела.

Наши пушки отвечали, взяв под обстрел крейсера, а по пароходам и катерам, пытавшимся тралить для них проход, открыли огонь противоминоносные трехдюймовые батареи, как только позволила дистанция. Тем временем восемь старых полевых пушек последней, оставшейся у осажденного гарнизона конной батареи занялись отражением атаки пехоты.

Поскольку японские крейсера старались не приближаться, наши береговые укрепления страдали мало и имели возможность все время вести прицельный огонь. Из-за этого катера быстро сломали свой строй и отступили, видимо имея повреждения. С их уходом пароходы принялись петлять, уклоняясь от огня, продолжая продвигаться уже самостоятельно. Случайно или нет, но оборонительное заграждение они обошли, хотя и буквально впритирку. Затем повернули к мысу Эндума, где, вероятно, решили высадить десант, рассчитывая сначала захватить батареи, а уже потом и другие укрепления.

Однако, так и не дойдя до мыса, головной транспорт наскочил на мину нового заграждения, подорвавшись кормой. Как выяснилось позже, взрывом ему сорвало винт и заклинило руль, сильно разрушив корпус. Потеряв ход, он начал быстро погружаться. С него едва успели спустить шлюпки, быстро заполнившиеся людьми и отвалившие от борта. После этого остававшиеся на палубе солдаты побросали винтовки и амуницию и начали прыгать с судна в воду, пытаясь спастись.

В зрительные трубы и бинокли с батарей видели, как они барахтались рядом, держась за борта баркасов и брошенные с них концы. Но места всем не хватило. К тому же некоторые так и не решились сигануть за борт, оставшись на тонущем судне. Глубина была небольшой, так что совсем под воду оно не ушло.

Видя гибель первого парохода, второй развернулся и, отойдя мористее, подобрал переполненные шлюпки и тех, кто держался возле них на воде вплавь. После чего начал отходить, снова огибая заграждение. Выйдя на чистую воду, он продолжил отход. Вскоре за ним последовали и крейсера. Попаданий в них и в наши позиции не было.

Как только пушки в заливе замолчали, едва начавшийся сухопутный штурм со стороны Савиновой Пади тоже захлебнулся. Японская пехота откатилась на исходные рубежи, оставив перед русскими укреплениями не менее двух сотен тел. Не прекращавшийся с самого утра обстрел с японских полевых батарей усилился, но защитников порта он не сильно беспокоил.

Сразу после ухода японцев катера и баркасы Корсакова занялись спасательными работами. В течение полутора часов с торчавших над водой мостика, мачт и трубы затонувшего транспорта было снято 97 японских солдат, оказавшихся в плену у осажденного гарнизона. В отлив, когда из воды показались почти все надстройки парохода, добровольцы-ныряльщики собрали винтовки и прочие полезные вещи, брошенные на палубе.

Поскольку противник у Корсакова более не появлялся, а атаки на сухопутном периметре обороны сошли на нет, в ночь с 29 на 30 июля минные катера предприняли вылазку к защищенной стоянке японских судов в районе высадки и в западной части залива Анива, но были вынуждены вернуться из-за засвежевшей погоды. Только через два дня, когда море успокоилась и было получено сообщение разведки, что транспорты ушли от Мореи и стоят только у мыса Крильон, на том же месте, что и раньше, вылазку повторили.

В десять часов вечера 2 августа два больших пятидесятишестифутовых катера под командой «новиковцев» лейтенанта Штера и мичмана Шейковского покинули гавань Корсакова и двинулись к цели. Уйдя в рейд с наступлением темноты, вернулись они со множеством отметин от пуль и осколков только на рассвете. Их экипажи были до предела измотаны, но довольны.

Из доклада командиров катеров узнали, что на подходе к стоянке наткнулись на миноносец, обстрелявший их, хотя шли по мелководью под самым берегом. С трудом оторвавшись от преследования, сразу наткнулись на японский катер, также открывший огонь, к которому присоединились несколько пушек на берегу, но благодаря туману удалось снова скрыться и, в конце концов, добраться до стоянки.

Тут выяснилось, что она прикрыта защитным боном из цепей и бревен. Обходя его, нашли проход, где бон, видимо, повредило штормом. Пройдя в него, атаковали большой пароход, стоявший ближе всех к берегу, и наблюдали два взрыва у его борта. Гибель судна не видели, так как сразу пришлось отходить, снова ввязавшись в перестрелку с катерами. Японцы плотно перекрыли пути отхода, так что вынужденно уклонились от них к юго-востоку.

При отходе снова уперлись в бон, но смогли довольно быстро его преодолеть, подорвав цепи пироксилиновым патроном, после чего оба катера выскользнули в образовавшийся узкий проход. Гнавшиеся следом японские катера оказались левее и этого прохода не видели, а потому остались за боном и быстро отстали. При возвращении катер Шейковского выскочил на каменистую отмель, но благодаря начинавшемуся приливу, с помощью второго катера удалось с нее сняться и продолжить отход, несмотря на повреждение винта и руля.

Как позже выяснилось, Штер и Шейковский атаковали пароход «Кацуро-Мару» в 4367 тонн водоизмещения, имевший груз боеприпасов и взрывчатки на борту. Из-за ценности и опасности груза судно имело дополнительные защитные сооружения вокруг места своей стоянки, поэтому обе выпущенные катерами торпеды взорвались в сетевом заграждении, так и не дойдя до борта. От их взрыва образовалась только течь в угольной яме и кормовом трюме.

Эта атака, в сочетании с большими потерями на берегу и трудностями со снабжением войск, вынудила временно исполнявшего обязанности командующего всеми японскими силами только что созданного военно-морского района северного Хоккайдо вице-адмирала Дева уже утром 3 августа отправить с попутным пароходом в Отару телеграмму для главной квартиры в Токио.

В ней был подробный рапорт о всех неудачах армии на Сахалине и указывалось на возрастающий риск попасть под удар превосходящих сил русских в случае дальнейшего пребывания столь незначительных сил флота империи в заливе Анива и на нехватку высококачественного боевого угля в северных портах острова Хоккайдо, вызванную большими объемами незапланированных охраняемых морских перевозок для нужд сухопутных войск.

Ответ из Токио пришел гораздо быстрее, чем ожидал Дева. Уже к полудню 5 августа к стоянке подошел транспорт «Такао-Мару», поднявший сигнал: «Имею срочную почту для адмирала». Этой почтой оказался приказ МГШ о начале эвакуации войск с Сахалина, в связи с вероятным выдвижением русского флота от Цусимы на север.

В телеграмме, датированной позавчерашним числом, сообщалось, что русские утром 2 августа взяли штурмом и привели в негодность базу Сасебо, после чего отошли через пролив Хирадо. Вполне возможно, они идут на Цусиму для необходимого ремонта, поскольку многие корабли имеют тяжелые повреждения. Однако часть эскадры может проследовать сразу во Владивосток. Исходя из этого, появление отдельных отрядов русских кораблей у Сахалина ожидается уже в ближайшее время.

Такие новости позволили адмиралу Дева незамедлительно отдать приказ о начале эвакуации десантного корпуса генерал-лейтенанта Харагучи с Сахалина. Еще не разгруженные суда со снабжением под охраной миноносцев сразу отправили восточным маршрутом в Хакодате. Это резко сократило численность неповоротливых транспортов, которые требовалось защищать в случае появления противника.

Для своевременного извещения о возможном приближении русской эскадры Дева распорядился организовать линии дозора из вспомогательных крейсеров в ста – ста пятидесяти милях западнее и северо-западнее пролива Лаперуза. Также приказал постоянно держать быстроходный вспомогательный крейсер в качестве корабля связи в Отару, откуда поддерживалось надежное телеграфное сообщение со столицей.

От планировавшегося набега на устье Амура и западное побережье Сахалина пришлось отказаться, целиком сосредоточившись на обеспечении безопасности активизировавшихся собственных перевозок. Войска из района озера Тунайчи эвакуировали морем вокруг мыса Анива. Несмотря на свежую погоду, так было проще и быстрее, хотя, глядя на карту, по суше казалось вдесятки раз ближе.

Из-за опасений быть застигнутыми в заливе превосходящими силами русского флота вся эвакуация была спешной, но войска и артиллерию на пароходы погрузить успели в полном составе, покинув воды Южного Сахалина к полудню 8 августа. Сам Харагучи к этому времени получил тяжелое ранение и позже скончался в госпитале в Аомори. Эвакуацией руководил начальник его штаба полковник Каувамура. Из старших офицеров на острове погибли также командир 26-й пехотной бригады генерал-майор Концуми, командир и начальник штаба 49-го пехотного полка и командиры двух батальонов 50-го пехотного полка, высаживавшихся в первой волне. Общие потери среди офицеров среднего и младшего командного звена перевалили за шестьдесят процентов списочного состава.

Глава 4

Имея к утру 28 июля точные данные о дислокации главных сил японского флота, Рожественский приказал ускорить подготовку штурма Сасебо. Суть задуманной операции сводилась к выманиванию японского флота в погоню за нашим, идущим к китайским и корейским берегам, якобы для уничтожения прорвавшихся пароходов и поднятых японцами в Порт-Артуре кораблей Первой эскадры.

Приходилось спешить, несмотря на то что экипажи, все время занятые на ремонтных работах, явно еще не отдохнули после предыдущей вылазки. Для большей правдоподобности было важно, чтобы большинство транспортов еще не успели избавиться от содержимого своих трюмов и, соответственно, не перестали быть привлекательной целью.

Если станет известно, что японцы начали погоню в полную силу, наши отряды должны были развернуться и двигаться к Сасебо, оставив на прежнем курсе отвлекающую группу, имитирующую переговорами по радио и другими способами продолжение движения всей эскадры вокруг Кореи вплоть до мыса Шантунг.

Еще одним подгоняющим фактором было то, что, по прогнозам синоптиков, через день-два на несколько суток должна была установиться дождливая погода. Это сильно упростит незаметное форсирование дозорных линий на подходах к Сасебо. Да и тралить проход в возможных минных полях у входа в залив, когда тральщики не видят за дождем с береговых батарей, намного удобнее. Так что ожидаемым ухудшением погоды непременно нужно было воспользоваться.

Недостаток боеприпасов с приходом «Урала» в значительной мере удалось сгладить. Причем, благодаря доставленным на нем доработанным трубкам для сегментных снарядов, смогли добиться преемлемых показателей по времени срабатывания боеприпасов такого типа. Конечно, концепция их применения против миноносцев полностью изжила себя, но против береговых укреплений, на крайний случай, они теперь вполне годились. Вместе с предложенным штабными артиллеристами предварительным уточнением подлетного времени пристрелкой это позволяло надеяться на их более эффективное применение.

Неизбежные дополнительные хлопоты по извлечению тяжелых снарядов из погребов, выкручиванию старых и установке новых запальных трубок, а затем по обратной погрузке на корабли, по общему мнению, вполне соответствовали приобретаемой такой ценой возможности дать по фортам еще с десяток результативных полных залпов главными калибрами эскадры.

Угля и прочего снабжения пока тоже имелось в достатке. Люди, хоть и устали до предела, в бой идти были готовы. Но техническое состояние кораблей вызывало все большие опасения, заставляя сомневаться в осуществимости задуманного. Времени для нормального ремонта не хватило. Большинство работ пришлось сворачивать, едва начав.

Несколько вариантов атаки, в зависимости от развития ситуации, к этому времени были уже достаточно детально проработаны штабом наместника на основании имевшегося опыта борьбы с японскими береговыми укреплениями, трофейных карт, рейда миноносок и некоторых других разведданных.

Однако до принятия окончательного решения командующий был намерен дождаться возвращения первой пары подлодок-разведчиков от Сасебо, чтобы лично поговорить с людьми, видевшими ворота Сасебского залива. Они вернулись к полудню 30 июля, а уже во второй половине дня начались приготовления к выходу в море.

Эта операция, по окончательно утвержденному плану, как и все последние действия русского флота, имела сразу несколько целей, главных, второстепенных и запасных. Предполагалось как минимум провести полномасштабный набег на крупные порты в Корейском заливе и Желтом море главными силами цусимской эскадры, что неизбежно приводило к очередной остановке сообщения между Японией и ее армией в Маньчжурии. Кроме того, позволяло флоту избежать позора пленения части его кораблей, возможно, уже подготовленных к переходу в японские воды из Порт-Артура. Даже если не удастся снова уложить на дно уже однажды затопленные броненосцы и крейсера, такая вылазка определенно вызовет перенос сроков отправки японцами своих потенциальных трофеев.

Но китайские и корейские порты были лишь запасными целями похода. В штабе наместника практически не сомневались, что выход с Цусимы эскадры в почти полном составе в западном направлении обязательно заставит противника принять все возможные меры по защите уже ушедших в Китай и Корею судов и портов, где они разгружались. В противном случае, учитывая время, необходимое для переправки такого объема грузов с судов на берег, значительная часть снабжения, доставленного с таким трудом, могла быть уничтожена уже в конечных пунктах морского этапа перевозки, если наш флот все же до него дотянется.

Такую угрозу японский МГШ просто не сможет игнорировать. Ценность всего доставленного, и без того заметно возросшая в перерасчете на золото, многократно повышалась с учетом длительного перерыва в поставках на материк. При возникновении явной угрозы японцы должны будут срочно выдвинуть все наличные ударные и разведывательные сил из южной Кореи и баз западного Кюсю для скорейшего обнаружения и навязывания боя рвущейся в Желтое море нашей эскадре.

При этом противник будет в роли догоняющего. А учитывая время, нужное на передачу информации о начале нашего движения и на сосредоточение, японцы могут надеяться перехватить нас лишь где-то между Шанхаем и мысом Шантунг, но никак не ранее. Возможное выдвижение их основных сил от Сасебо в этот район, благодаря принятым заранее мерам и географии театра боевых действий, достаточно просто отследить. А в сочетании с весьма вероятным в этом случае ослаблением дозоров восточнее и южнее Цусимы создавались уже вполне приемлемые условия для реализации главной цели задуманного дела.

Еще одной задачей являлась демонстрация российского военно-морского флага на основных морских коммуникациях у китайского побережья и юго-западных берегов Японии. Это должно было вновь ослабить поток военной контрабанды, снова начавшей поступать из Европы. Японские суда, конечно, будут пытаться проскочить опасные воды, едва ослабнет угроза. Но всех иностранцев это снова надолго прикует к китайским и филиппинским портам.

Кроме того, даже в случае неудачи с уничтожением уже добравшихся до Китая и Кореи и разгружавшихся там транспортов и их грузов на берегу (что изначально считалось лишь второстепенной целью) судоходство между Японией и Китаем неизбежно уменьшалось или даже приостанавливалось одним только фактом нашего выхода в море.

И наконец, уже попутно-вспомогательной была задача отправить с Цусимы все разгруженные пароходы обратно во Владивосток под прикрытием «Нахимова» и, возможно, «Олега». Это позволило бы возобновить уже в ближайшее время перевозки морем в интересах крепости грузов с Сахалина и армии вдоль корейских берегов вплоть до Гензана, временно приостановленные из-за отсутствия надежного прикрытия.

Самым же главным, ради чего все это и затевалось, был, естественно, решительный штурм силами флота и приданных ему десантных частей, снова взятых из состава цусимского гарнизона, укреплений Сасебо с последующим уничтожением судоремонтных и портовых мощностей и судов, до которых сможем дотянуться.

Естественно, это становилось возможным только в том случае, если его достаточно надолго покинет как можно больше японских военных кораблей. Во всех других вариантах развития событий даже приближаться к фортам и минным полям у этой вражеской базы не планировалось.

На первый взгляд все казалось полнейшей авантюрой, впрочем, так же как и недавняя атака пролива Симоносеки, сразу продолжившаяся штурмом Осакского залива. Но самая свежая и достоверная информация позволяла обойти оборону противника и делала рейд вполне осуществимым.

По мощи батарей форты Сасебо заметно уступали укреплениям Осакского залива. Но здесь столько пушек и не требовалось. Их гораздо эффективнее заменяли крейсера и броненосцы, находящиеся обычно в базе. Зато с их уходом крепость лишалась своей главной защиты. А во взламывании стандартной капитальной вражеской береговой обороны у Тихоокеанского флота уже был богатый опыт.

Очень многое зависело от быстроты получения информации о начале движения японцев, составе задействованных в предпринятой ими погоне отрядов, их курсе и скорости. Исходя из чего, для решения этой проблемы задействовали всех, кого смогли.

Для боевого ядра флота снова одной из самых важных задач являлось избежать классического морского боя, заставив противника «побегать». Чтобы добиться этого, разработали специальную отвлекающую операцию, в которой предполагалось самое широкое применение всех последних достижений прогресса, большая часть из которых до сих пор на практике не применялась.

Вероятность утечки информации считалась минимальной, учитывая крайне сжатые сроки, в которые разрабатывалась операция, и ограниченный круг лиц, посвященных в ее суть. Даже не все участники предстоящего дела были сразу осведомлены о действительных конечных целях предстоящей экспедиции.

Поскольку ремонт механизмов и боевых повреждений в полном понимании этого слова провести в столь сжатые сроки, вполне предсказуемо, не успели, пришлось ограничиться очередной переборкой машин, щелочением и минимально необходимым ремонтом котлов и вспомогательного оборудования, очисткой подводной части скребками и водолазами и заменой вышедшей из строя артиллерии и систем управления огнем (если находилось на что менять). На это израсходовали практически все последние ресурсы базы Озаки и порта Такесики. Но даже такой минимальный объем работ удалось выполнить только при круглосуточной работе ремонтных команд из экипажей и бригад мастеровых с «Камчатки».

Вынужденно сосредоточившись на максимально возможном восстановлении работоспособности главных механизмов, артиллерии и обслуживающей ее электрики, механики и гидравлики, пробоины в бортах и палубах, не влиявшие на общую прочность корпусов, просто заделали деревом и забетонировали. Благо подводных повреждений не имелось.

Выходные фарватеры из Цусима-зунда закончили предварительно тралить к рассвету 31 июля, и вскоре после восхода солнца главные силы начали движение. Идя по обозначенному свежими вехами проходу, на всякий случай снова за тральным караваном, к восьми часам утра достигли безопасных вод и сразу повернули на запад-юго-запад, набрав одиннадцать узлов хода.

Курс флота вел в пролив между Квельпартом и Кореей. На кораблях заканчивалась приборка после угольного аврала, устроенного накануне. К погрузке угля, из соображений секретности, приступили уже в самый последний момент. При этом большая часть экипажей еще была занята продолжавшимся ремонтом машин и котлов, из-за чего в бункеровке участвовать не могла. Пришлось привлечь две пехотные роты из гарнизона.

Противник, как и ожидалось, обнаружил начатое ночью интенсивное траление. Судя по докладам службы радиоперехвата, японские штабы в Мозампо и Сасебо были этим изрядно встревожены. Естественно, что выход эскадры не остался без внимания со стороны дозоров, заметно усилившихся по этой причине.

Как только стал очевиден наш генеральный курс, интенсивность радиопереговоров возросла. Начало увеличиваться и число соглядатаев. При этом маячившие изначально на почтительном отдалении медлительные каботажники сменили быстроходные вооруженные пароходы и другие боевые корабли. Низкие силуэты миноносцев и истребителей то и дело появлялись на разных румбах. Усиленное радиотелеграфирование сохранялось. Ему не препятствовали, начав разворачивать свой походный ордер.

Пока все шло по плану. Клубок из патрульных судов противника, раскинувшийся больше чем на полтора десятка миль в ширину и вытянувшийся почти на тридцать, переплетенный многочисленными шлейфами дыма, густо валившего из десятков труб, все плотнее свивался вокруг нашей колонны. Приближаться никто не рисковал, а видимость из-за дымки была паршивой, так что для надежного контроля всех передвижений японцам приходилось постоянно увеличивать численность участников процесса, стягивая их отовсюду.

При этом некоторые отставали, будучи не в силах держать навязанный нами ход и растягивая дымную кляксу, еще долго наблюдаемую поверх слоя мглы с аэростата, висевшего над Цусима-зундом, и с возвышенностей южной оконечности Цусимы. Обо всех наблюдаемых шевелениях вокруг островов из Озаки сразу сообщали на флагман эскадры.

Вскоре Рожественский распорядился дать радио с приказом приступить к погрузке пехоты, ее тяжелого вооружения и амуниции на уже подготовленные быстроходные пароходы, стоявшие на рейде. С учетом опыта осакского дела этот момент тоже тщательно проработали, чтобы не возникало путаницы. С позиций и из районов размещения заранее сняли 7-й отдельный Восточно-Сибирский полк, 30-й полк 8-й Восточно-Сибирской дивизии, а также штрафной батальон флота в полном составе.

Им в усиление придавались две горные и две полевые батареи 87-миллиметровых пушек, две флотские и три крепостные пулеметные команды. Это составляло немногим менее половины теперешнего цусимского гарнизона. Главной задачей выделяемого контингента был быстрый захват порта и доков Сасебо и их разрушение.

Причем в случае со штрафниками, по итогам предыдущих боев, наиболее отличившимся морякам была объявлена амнистия, с полным списанием прошлых провинностей и восстановлением в прежних званиях и должностях. Но после недолгого совещания батальон решил, что раз нашкодили все вместе, вместе и расхлебывать будем. Причем амнистированные, почти все, были в командном составе батальона, так что о каком-либо принуждении речи быть не могло.

Прибывшую на «Урале» из Владивостока роту морской пехоты, «натасканной» на быстрые высадки и стремительные броски к вражеским береговым батареям, разделили на две части. Первая составила костяк отряда добровольцев, докомплектованного из штрафников и имевшего свою отдельную задачу, и приданные для ее выполнения силы из состава минных отрядов цусимской базы. А вторая, которой по плану штаба предстояло работать непосредственно по своему профилю, ушла в море с флотом. Ее разместили на «Авроре», «Донском» и броненосцах береговой обороны, имевших задачу подавлять систему фортов, действуя в авангарде вблизи побережья и даже в самом Сасебском заливе.

Получив радио, начали готовить к обратной дороге и пароходы разгрузившегося конвоя со своим эскортом. Но они пока оставались на Цусиме, до получения соответствующего приказа. Если все пройдет нормально, этот караван должен был начать движение уже после окончания дела у Сасебо и исходя из его результатов. Не исключалась возможность использования этих судов в составе спасательной экспедиции для основных сил флота или десантного конвоя. В легкую победу никто не верил. Готовились к тяжелому и кровопролитному бою.

Оказавшись в безопасных от мин водах, флот привычно перестроился в обычный походный ордер, с разведкой из крейсеров Добротворского в девяти-десяти милях впереди основных сил. С «Урала» сразу начали подъем аэростата. Многократно обкатанная процедура была выполнена быстро и без осложнений, однако погодные условия не благоприятствовали разведке с воздуха.

Хотя несильный попутный ветер и спокойное состояние моря вполне допускали использование шара даже на такой скорости движения, серая мгла, местами державшаяся даже на высотах до трехсот метров, ограничивала видимость на поверхности моря всего пятью-шестью милями. Дальше просматривались только многочисленные дымы, и понять, где чьи, было невозможно. Причем, по донесениям с крейсеров разведки, шар с них видели даже тогда, когда с него не могли рассмотреть ничего вокруг, кроме размазанных серых шлейфов.

Штаб эскадры с самого момента выхода в море продолжал проработку возможных вариантов действий. Ждали реакции японцев, предугадать которую не брался никто. Теперь все зависело от нее. Вахты несли по штатному расписанию. В положенное время сыграли построение для торжественного подъема флага. На нем зачитали приказ наместника разгромить порты, в которых разгружаются японские транспорты. Про Сасебо не было сказано ни слова.

Неопределенность с дальнейшими планами разрешилась только ближе к вечеру, когда с Цусимы, через станцию «Олега» передали, что в начале четвертого часа дня севернее острова Укушима видели японские броненосные крейсера, проследовавшие большим ходом в западном направлении. С ними еще несколько меньших судов. Они явно спешили вдогонку за нами.

Их выдвижение зафиксировали с подлодки «Граф Шереметев», отправленной в дозор к проливу Хирадо почти сразу после возвращения с позиции у Сасебо. Она ушла еще накануне выхода эскадры из Озаки и к началу операции уже была на месте. Не имея станции беспроволочного телеграфа, после контакта с главными силами японского флота лодка вынужденно отошла на двадцать миль севернее для встречи со связными миноносцами с Цусимы, постоянно дежурившими у мыса Коозаки, и уже через их радиотелеграф передала наконец свое долгожданное сообщение.

Вызванная таким способом связи задержка в получении сведений в три с половиной часа вполне укладывалась в рассчитанные штабом допуски по времени и пока все еще обеспечивала достаточную оперативность реагирования, учитывая имевшийся на данный момент серьезный отрыв от противника. А тот факт, что в эскадру уже вцепились японские вспомогательные крейсера, по донесениям разведки засветившиеся ранее в несении дозоров южнее Цусимы, косвенно подтверждал, что наживка заглочена плотно.

К вечеру 31 июля «Богатырь» и «Светлана», составлявшие отряд разведки и выполнявшие функции головной завесы, а также «Дмитрий Донской» с эсминцами, прикрывавший непосредственно главные силы флота, имели уже постоянный контакт с противником. Начались даже перестрелки между нашей и японской разведкой. Рожественский распорядился не допускать японцев до главных сил всеми способами и снарядов не жалеть, чтобы вынудить противника оттянуть к западу как можно больше кораблей от Цусимы.

Но если бронепалубники, действуя парой и обладая высокой скоростью хода, довольно легко могли удерживать на желаемом удалении гораздо более медлительных японцев, то старичку «Донскому», также ввязавшемуся в перестрелку с быстроходным пароходом, пытавшимся выйти на наши главные силы с северо-востока перед самым закатом, приходилось гораздо хуже. По сути, от вскрытия состава нашей эскадры настырным разведчиком, появившимся уже с другой стороны и пытавшимся отогнать с пути бросившиеся наперерез миноносцы, спасла только отменная выучка пушкарей старого крейсера и наступившая темнота. Да и то дымы и мачты, торчавшие над некстати начавшей редеть мглой, он, скорее всего, пересчитать все же успел.

В начале девятого часа вечера в начавшемся нудном мелком дожде миновали самый опасный участок пролива, пройдя между двумя скалами, торчавшими в самой его середине, оставив их слева по борту, и группой небольших каменистых островов справа. Где-то дальше к югу, милях в пятнадцати, скрытые тяжелой дождевой пеленой, были возвышенности Квельпарта и господствующая над всем островом гора Халасан. А на севере, примерно на таком же удалении, начинались многочисленные скалы, острова и островки корейских шхер, густо окаймлявших южную часть полуострова.

В остатках вечерней зари надежно определились по просматривавшимся с обоих бортов клочкам суши. В преддверии активного ночного маневрирования и разделения отрядов это было не лишним.

Благодаря действиям крейсеров, наших броненосцев противник до ночи так и не видел. Хотя порой и имел возможность наблюдать их дымы и воздушный шар, почти все время висевший над «Уралом», правда и не приносивший никакой пользы. Его не убирали, так как надеялись, что развиднеется. Но оказалось, что напрасно мучили и сменявшиеся в корзине экипажи и палубную обслугу, обеспечивавшую подъемы и спуски при крайнем допуске по погоде. К тому же при каждой такой операции «Урал» маневрировал, чтобы занять максимально выгодное и безопасное положение по ветру, что довольно далеко уводило его из общего строя, заставляя потом менять курс и скорость всей колонны, чтобы быстрее принять его обратно под защиту броненосцев. К ночи оболочка «колбасы», напрасно провисевшей в дождевой пелене почти весь день, настолько намокла, что даже после подкачки едва могла держаться в воздухе с одним наблюдателем на борту, и её пришлось спустить совсем.

Однако, по приказу командующего, на замену аэростата тут же подняли сферический шар, с сигнальными фонарями Табулевича[7]. Управлять поднятыми в небо фонарями можно было с помощью обычных коммутаторов, которыми они комплектовались, с палубы или с мостика парохода-крейсера, куда были проложены кабели управления. Это был специальный сигнальный аэростат с усиленной оболочкой, совсем недавно построенный во Владивостоке. Из-за ее большей массы он не мог иметь экипажа, зато лучше переносил непогоду.

По задумке штаба, в случае невозможности пользования радиофонарями должен был осуществляться обмен информацией и руководство действиями отрядов эскадры, которой предстояло разделиться. Но сейчас многим, кроме риска привлечь к себе всех японцев в округе, этот способ связи представлялся еще весьма ненадежным и сомнительным, учитывая условия видимости.

Однако погода скоро начала улучшаться, вопреки прогнозам, что несколько встревожило командование. При столь близком соседстве с японской разведкой был шанс попасться ей на глаза в самый неподходящий момент. Но планы пока не менялись. От борта флагманского «Орла» разбежались эсминцы с боевыми приказами и последними рекомендациями, развозя их по назначению. Одним из таких гонцов поздно вечером на «Урал» также доставили спецпакет с дальнейшими инструкциями, текстами семафоров и временем их передачи.

Проверка дальней светосигнальной связи, проведенная в начале двенадцатого часа ночи, дала положительный результат. Морзянку фонарей разобрали с «Богатыря» и «Светланы», о чем Добротворский передал соответствующую телеграмму. Сразу после этого, исполняя пункт только что полученного приказа, пароход-крейсер увеличил ход, вследствие чего главные силы эскадры начали отставать и скоро оставили вырвавшийся вперед «Урал» в одиночестве.

По штурманским прокладкам к этому времени флот уже миновал Квельпарт, и настала пора разделяться. Далее выполнение общего плана предстояло продолжать уже отдельными отрядами и кораблями. Но пока еще не зная этого, с эскадренного аэростатоносца не могли видеть в темноте и за вновь начавшимся дождем, как спустя полчаса броненосцы повернули на юг, окончательно лишая огромный лайнер своей защиты, и еще довольно долго пребывали в счастливом неведении совершенно без ближнего прикрытия в окружении подозрительных теней, постоянно появлявшихся со всех сторон.

Курс крейсера-аэростатоносца, согласно последним инструкциям, подтверждавшим изначальный, полученный еще на Цусиме, боевой приказ, далее был проложен на запад-северо-запад, чтобы как можно быстрее оказаться к западу от острова Росс и двигаться потом на север, в направлении Чемульпо и Дальнего.

В этом направлении следовало идти в течение всей ночи не менее чем четырнадцатиузловым ходом. Но с рассветом надлежало спустить сигнальный шар и в дальнейшем действовать в соответствии с рекомендациями, находившимися во втором, пока еще запечатанном, конверте. В случае если до рассвета по каким-либо причинам не удастся миновать остров Росс, предписывалось возвращаться на Цусиму или сразу во Владивосток, даже не открывая его. Маршрут отхода и его конечная точка оставлялись на усмотрение командира крейсера капитана второго ранга Паттон-Фантон-де-Веррайона.

Но «брошенным», согласно плану, с этого момента оказался не только «Урал». Пути главных сил флота и четырех его крейсеров временно расходились. Теоретически пароход-крейсер находился даже в более выгодном положении, чем «Богатырь» со «Светланой» или «Донской», поскольку не имел прямого контакта с противником. Хотя он своей «иллюминацией» наверняка привлек внимание, так что все было шатко и рисковано.

Едва пароход-крейсер начал набирать ход, чтобы скорее покинуть точку отправки первой светограммы, начались сложности с шаром. Хотя в ходе тренировочных подъемов во Владивостоке переходы именно с этим «толстым пузырем» с такой и даже большей скоростью уже выполняли без происшествий, сейчас на рекомендуемом курсе из-за ставшего невыгодным направления ветра его начало сильно трепать. Прежде чем успели что-то предпринять, очередной порыв подхватил аэростат и оборвал привязной трос.

Сорвавшая с привязи оболочка взмыла вверх и метнулась вперед и в сторону, потянув за собой кабели управления фонарями. Предохранительный разъем французской системы выбросил сноп искр и не сработал. Кабель натянулся как струна, вырываясь из временных зажимов. Почти сразу выломило и сорвало клеммы коммутатора, закоротив собранную наспех дополнительную проводку. После мощной сине-белой искры вспыхнула изоляция, а следом посыпались искры замыкания из распредщита под мостиком.

Где и что еще искрило, сразу было не разобрать, но, судя по всему, замыкание получилось сильным. Встали две динамо-машины. Их помещения заполнил едкий дым от горящей проводки. Едва успели вытащить людей. Вся носовая часть парохода-крейсера лишилась электричества. Но это было еще полбеды. Начался пожар на самом верху надстройки. А вокруг сновали японцы, и этот пожар мог привлечь их и поставить под удар не только «Урал», но и всю эскадру! Где-то на востоке часто стреляли.

* * *

В течение светового дня небольшие тихоходные японские дозорные суда, толпой следившие за эскадрой от самой Цусимы, отстали и совсем пропали из вида. Горизонт заметно очистился от дымов. Но те, кто остался, стали гораздо настойчивее. Они все время пытались выяснить, кто это так сильно дымит у них под носом? Доходило до перестрелок, пока коротких.

К наступлению темноты совместное, согласованное по радио, маневрирование «Богатыря», «Светланы» и «Донского» привело к тому, что преследовавшие русский флот три вспомогательных крейсера из южноцусимских дозоров оказались на флангах и позади главных броненосных колонн, не прекращая попыток все же проскользнуть к самим броненосцам. К этому времени противники уже втянулись в пролив между Квельпартом и Кореей, приближаясь к его западному выходу, и маневрировали среди скал и островков, торчавших в нем тут и там.

Изначально замыкавший строй эскадры «Дмитрий Донской», начиная со второй половины дня 31 июля, отражал попытки японских дозорных судов выйти на нашу эскадру с тыла. Тех, что помельче, гоняли эсминцы, а крейсер-ветеран периодически вступал в перестрелки с вспомогательными крейсерами и просто вооруженными пароходами.

Поддерживая связь по радио с Добротворским, отжимавшим японцев с пути главных сил к корейским шхерам, постоянно координируя свои действия, им удалось не допустить прорыва патрульных судов внутрь охраняемого периметра. Одновременно эта завеса создавала достаточно много шума, оттягивая на себя все дозорные силы в близлежащих водах.

В итоге, к ночи русский флот снова окружали подозрительные дымы и суда буквально со всех румбов, но прямого контакта с броненосными отрядами они все так же не имели. Этому в немалой степени способствовала погода. Но пару раз среди серой мути в узких секторах неожиданно открывались просветы вообще почти до горизонта.

Уже на закате «Донской» получил пакет с распоряжением Рожественского действовать, исходя из полученного еще перед выходом в море боевого приказа. То есть до двух часов ночи держать позицию севернее западной оконечности Квельпарта, с целью задержания японских дозорных судов, которые предположительно будут пытаться преследовать эскадру в северо-западном направлении. Одновременно препятствовать попыткам их прорыва на запад. К утру отходить к Шанхаю, согласовывая по радио свои действия с бронепалубниками.

На доставившем последние инструкции истребителе на крейсер прибыл также офицер штаба, которого надлежало высадить в Шанхае, для отправки рапортов о складывающейся ситуации в штаб флота во Владивостоке, а также секретных депеш в Сайгон и Чифу и специальных инструкций для действительного статского советника Павлова. Сразу после высадки «курьера», не дожидаясь его возвращения, командиру крейсера надлежало вскрыть второй пакет и придерживаться содержащихся в нем рекомендаций.

Капитан первого ранга Лебедев был весьма удивлен широте поставленной перед одиночным старым крейсером задачи. Особенно учитывая погоду, дававшую миноносцам противника достаточно много шансов на проведение успешной атаки. Изначально планировалось удержание этой позиции всеми крейсерами, остающимися с эскадрой, но видимо, что-то изменилось.

Когда окончательно стемнело, совершенно неожиданно дождь прекратился, а вскоре появилась луна, подолгу выглядывавшая из-за туч, что упростило наблюдение как нам, так и японцам. Полночи старый крейсер маневрировал на переменных курсах между изрезанным корейским побережьем и скалистым северо-западным берегом Квельпарта, отстреливаясь от японских вооруженных пароходов и миноносцев.

При этом западнее на большом удалении какое-то время были видны кодированные сигналы, передававшиеся белым и красным фонарем и смещавшиеся к северу. Удалялись они или нет, было неясно. К тому же их периодически закрывало дымкой, так что полностью разбирать депеши не удавалось. Был надежно опознан только позывной «Богатыря». А скоро они и вовсе погасли.

Позже в стороне пропавших на западе огней, похоже, был бой. Звуков стрельбы не слышали, но видели всполохи пожара на каком-то судне. Оно удалялось, но потом остановилось. А скоро огонь погас. Это наводило на неприятные предположения. Раз из пушек не палили, похоже, кого-то подорвали миной, и он затонул после пожара. А мины были только у японцев.

Несмотря на явно сжимавшееся кольцо окружения, держали позицию до истечения назначенного приказом срока. При этом еще трижды открывали огонь по пытавшимся атаковать подозрительным судам. К счастью, удалось благополучно уклониться от всех выпущенных японцами мин, которых сигнальщики насчитали более десятка, что, скорее всего, было явным преувеличением.

В течение ночи, несмотря на противодействие, трем японским вспомогательным крейсерам «Ниппон-Мару», «Бинго-Мару» и «Тайчу-Мару» удалось форсировать пролив между Квельпартом и Кореей, но поиск западнее острова Росс ничего не дал, хотя японцы и сообщали неоднократно, что видят в ночи световое телеграфирование русских. Несколько раз натыкаясь на яростно огрызавшийся русский крейсер и стараясь обходить его подальше, минных атак вспомогательные крейсера не провели ни одной.

Зато севернее острова Росс вырвавшийся далеко вперед «Бинго-Мару» обнаружил большой трехтрубный корабль, шедший на северо-запад, о чем успел сообщить по радио, после чего связь с ним была потеряна. Когда, уже утром, сильно поврежденный разведчик встретился с японскими броненосными крейсерами, гнавшимися за русскими, с него сообщили, что попали под очень плотный перекрестный обстрел сразу с нескольких кораблей и смогли выскочить только благодаря темноте.

Утром минеры доложили о работе поблизости английской станции. Едва добравшись до Шанхая и даже не заходя в устье реки, с «Донского» выслали катер с посыльным офицером. Как только он спустился по штормтрапу, крейсер дал ход. Капитан первого ранга Лебедев опасался, что японцы, по наводке англичан, могут зажать его тихохода среди отмелей.

Но все обошлось. Не появилось даже дозорных японских судов, только многочисленные коммерческие пароходы. Некоторые из них, завидев Андреевский флаг, разворачивались на обратный курс или стремились удрать, форсируя машины. Преследовать их, несмотря на крайне подозрительное поведение, из-за нехватки времени не пытались.

К этому времени уже был вскрыт второй пакет.

Ознакомившись с его содержимым, Лебедев скомандовал повернуть на восток и не снижать оборотов. Сигнальные вахты усилили. Весь день большим ходом двигались в точку рандеву со своим флотом, периодически сходя с курса, когда обнаруживался парус или дым на горизонте. Впрочем, после полудня крупные суда уже не встречались, только небольшие парусники, по виду корейские рыбаки. Японских дозоров так и не обнаружили. Незадолго до полуночи 1 августа южнее острова Фукуэ наконец встретились с главными силами.

* * *

Бронепалубникам Добротворского с самого начала отводилась главная роль во всех обманных действиях, поэтому их командиры были информированы лучше многих других. Отогнав с пути дозорные вспомогательные крейсера, они отжали их к корейскому берегу, а потом и вообще за корму основной колонны. В итоге дежурившая южнее западного Цусимского пролива пара вооруженных пароходов, пытавшаяся следить за эскадрой, встретилась с брошенными им на усиление дозорами из других секторов. Причем все они оказались в роли догоняющей стороны.

Когда «Донской» после заката оттянул на себя всю скопившуюся за спиной флота японскую разведку, включая висевшую на хвосте с самого выхода, «Богатырь» и «Светлана» продолжили вести поиск впереди по курсу эскадры, но так больше никого и не встретили. С них хорошо видели световую сигнализацию у себя за кормой и разобрали переданное распоряжение об изменении курса и начале отвлекающей операции, о чем отправили квитанцию по радио.

За полчаса до полуночи они повернули на север-северо-запад, начав огибать Корею и направившись в район к востоку от острова Росс. Миновав его, следовало повернуть на запад-северо-запад в направлении входа в Корейский залив. Далеко за кормой, где-то у Квельпарта, периодически вспыхивала стрельба. Но она не приближалась, и скоро ее уже стало вообще не слышно.

Может быть, она распугала обычно многочисленную в этих местах рыбацкую мелочь, так что с крейсеров никого не видели. Вопреки ожиданиям почти до самого рассвета никаких контактов не было. На юго-западе еще несколько раз появлялась световая сигнализация. Но разобирать сообщения из-за большого расстояния и неважной видимости уже не удавалось. Зная о ее истинном предназначении, значения этому не придавали.

С момента получения с посыльного эсминца пакета с приказом о начале отвлекающих действий никаких новых распоряжений и сигнала об отмене не поступало, так что действовали по первоначальному плану. Постоянно слышали по радио японские переговоры, но сигнал был не сильным, хотя и четким. Видимо, преследователи находились еще достаточно далеко. Предполагая, что мы можем читать их телеграфирование, они применяли еще и словесный код, так что понять смысл перехваченных телеграмм не удавалось.

Поскольку прямого контакта с противником в данный момент не было, приступили к запланированной на такой случай имитации нахождения в этом районе целой эскадры. Отправив короткую кодированную депешу, предупреждавшую своих, и получив квитанцию о ее получении, начали работу на радиостанции, сменяя телеграфистов и изменяя силу сигнала. Такой способ дезинформации прорабатывался еще на переходе с Балтики, но на практике его применять пока не доводилось[8].

Со стороны все эти манипуляции с беспроволочным телеграфом, по задумке авторов, должны были выглядеть как передаваемые одной русской станцией запросы позиций и получаемые на них ответы, судя по разным «почеркам» и с разной слышимостью, обусловленной изменением дальности, с нескольких других тоже русских станций. Они не могли дать четкого представления о местонахождении единственного источника этих разных сигналов. Зато создавали видимость, что в этом районе обмениваются депешами несколько кораблей или отрядов.

Судя по всему, имитация удалась. Японцы активизировались. В начале третьего часа ночи с шедшего головным «Богатыря» обнаружили справа по борту двухтрубный пароход, который отворачивал к востоку, явно намереваясь скрыться. Тут же минерами крейсера была забита короткая телеграмма. Причем в этот раз передатчик был совсем близко, а станция явно японской.

К этому времени тучи окончательно разошлись. А поскольку ночь была лунная, развиднелось настолько, что с пятнадцати кабельтовых противника удалось хорошо разглядеть. На баке и юте отчетливо просматривались довольно серьезные орудия, исходя из чего решили, что это один из вспомогательных крейсеров дозорной линии. На простом пароходе такой артиллерии быть не могло.

В 02:21 «Богатырь» дал первый залп. Спустя две минуты к обстрелу присоединилась «Светлана», неожиданно оказавшаяся прямо за кормой начавшего отвечать судна. Спустя всего семь минут сразу угодивший под перекрестный огонь с двух полноценных крейсеров японец начал травить пар и сбавлять ход, все больше склоняясь к востоку, но стрельбы не прекращал.

Быстро обогнав его и дав несколько залпов по уже едва видимой и почти лишившейся возможности передвигаться самостоятельно цели, наши бронепалубники ушли дальше, не став добивать подранка. Его передатчик к этому времени молчал. После этой стычки японское телеграфирование долго не возобновлялось. Станции крейсеров принимали только депеши «Донского» и обрывки японских телеграмм, явно шедшие издалека.

Как только рассвело, определились с местом, находясь в виду Шантунгского маяка. Оба крейсера встали во фронт, держась на пределе видимости друг друга, и легли на север-северо-западный курс. Почти сразу «Богатырем» был остановлен немецкий пароход «Густав», шедший попутным курсом и, как выяснилось, груженный конским фуражом, растительным маслом в жестяных банках и снарядами производства фирмы «Крупп» калибра 120 и 75 миллиметров. Конечным пунктом в бумагах значился порт Дальний, а груз предназначался японской армии.

Контрабандиста быстро утопили подрывными патронами. Причем, пока призовая команда действовала на немце, был обнаружен еще один небольшой пароход, попытавшийся скрыться в направлении Вэйхайвэя. «Богатырь» немедленно бросился на перехват, оставив свою первую призовую партию и высаженный с парохода экипаж в шлюпках буквально в открытом море на полтора часа.

Вторым перехваченным судном оказался японский армейский транспорт «Йокосука-Мару», шедший из Гонконга с грузом риса и патронов. Его удалось нагнать и утопить всего в трех милях от мыса Шантунг. Ввиду неповиновения сигналам и предупредительным выстрелам, а также явно японской принадлежности судна (судя по иероглифам на борту и характерной японской хризантеме на форштевне и «драконьим глазам» рядом с ней[9]) досмотра не производилось.

После серии попаданий транспорт встал, начав травить пар из котла. Обстрел прекратили. Воспользовавшись этим, японцы очень проворно и благополучно перебрались в шлюпки и двинули к берегу. Догнав баркасы, из них забрали только капитана и штурмана, остальных отпустили, после чего полным ходом двинулись к оставленному катеру и немецким гребным судам с уже затонувшего «Густава», после чего людей из них приняли на борт, так же как и сами баркасы. Закончив с этим, «Богатырь» дал полный ход и двинулся догонять «Светлану».

К этому времени минеры на обоих наших бронепалубных крейсерах снова начали принимать японские телеграммы, которых становилось все больше. Ближайший вражеский передатчик, судя по примерному пеленгу, находился где-то на юге или юго-востоке, причем довольно близко. Вскоре из радиорубок сообщали уже не менее чем о восьми мощных вражеских станциях, работавших поблизости. Такое могло быть, только если рядом находился весь японский флот или по крайней мере большая его часть.

Поскольку крейсера всю ночь шли не слишком быстро, изображая нашу достаточно медлительную эскадру, у японцев было время, чтобы их догнать, чем они, вероятно, и воспользовались. Следовательно, задачу по оттягиванию главных сил противника по ложному пути с большой долей вероятности можно было считать выполненной. Теперь следовало как можно быстрее известить об этом Рожественского и озаботиться собственной безопасностью.

Поскольку по радио до главных сил было уже не дотянуться, в соответствии с планом и боевым приказом Добротворский отправил «Светлану», как менее быстроходную, в Чифу с телеграммами для штаба флота, а через него и для Рожественского. Риск оказаться блокированным в этом порту, конечно, был большой, но другого способа связи не имелось.

Сам Добротворский на «Богатыре» тем временем продолжал движение на север. Ход держали не более одиннадцати узлов. Обе трофейные немецкие шлюпки заполнили промасленной ветошью, банками с трофейным растительным маслом и шлаком, пролитым керосином и этим же маслом и спустили на воду. Уже на воде это все подожгли, стравив на длинном буксирном конце подальше за корму, где они вяло горели и при этом дымили за целую эскадру. Снова задождило, так что видимость продолжала оставаться скверной, но все же был шанс, что этот жирный дым в один из просветов будет увиден с марсов японских кораблей, бывших где-то недалеко.

После ухода «Светланы» на запад для ее сигнальщиков «Богатырь» быстро пропал из вида в серой сырой пелене. Но работу его станции все время слышали. Причем там продолжали менять минеров на ключе и силу исходящего сигнала.

Никакого преследования бывшего крейсера-яхты не наблюдалось, и он смог быстро и благополучно добраться до Чифу. Уже подходя к порту, обнаружили дым судна с паровым двигателем на кормовых углах левого борта. Оно быстро догоняло на попутном курсе, а скоро показались мачты и надстройки, по которым был опознан немецкий миноносец, идущий большим ходом. Объявили боевую тревогу, но огня не открывали, поскольку к тому моменту уже находились в территориальных водах Китая. Миноносец тоже не показывал агрессивных намерений, подняв германский военно-морской флаг. Так вместе с ним и вошли в гавань.

Высадив офицера для отправки телеграмм и обменявшись приветствиями с немцем, достоверно опознанным как S-90, встали на якорь, оказавшись с ним по соседству. С него сразу передали ратьером, так чтобы не было видно с берега и других судов, что имеют сведения касательно японцев и англичан. Пришлось отправить туда шлюпку с офицером, как выяснилось, не зря.

Когда на миноносец прибыл мичман граф Нирод, немецкий командир, после обмена приветствиями, сразу сообщил, что с ним желает пообщаться некий гер Хофман, и пригласил его к себе в каюту. Этот самый Хофман, представившийся помощником германского консула в Шанхае, оказался довольно невзрачным невысоким типом в приличном, но уже поношенном сером костюме. Едва представившись, он сразу буквально ошарашил графа сообщением, что миноносец отправили из Циндао специально для встречи с русским кораблем, появление которого в этих водах ожидалось именно с сегодняшнего утра.

Также сообщил, что по совершенно секретному распоряжению своего начальства он обязан довести до сведения русского офицера все о передвижении японских и, что сразу резануло слух, английских кораблей, о которых имеет сведения от первого флагмана Германской восточноазиатской крейсерской эскадры вице-адмирала фон Притвица. Но с обязательным условием, что источник информации останется неизвестным в случае попадания в плен этого офицера. Видя, как его собеседник переменился в лице, немец тут же извинился, пояснив, что идет война и случиться может всякое.

Столь неожиданное начало разговора несколько удивило и напрягло графа. От мысли о плене он даже невольно поежился, но сразу переключился на слова «и английских». Такое дополнение прозвучало довольно странно, поскольку с Англией Россия еще не воевала. К тому же это все попахивало провокацией, но виду он не подал, поинтересовавшись только, каким образом должен оформить расписку, либо какой-то еще документ.

Однако Хофман заверил, что слова чести русского офицера будет достаточно, а лишние бумаги в таком щекотливом деле ни к чему.

Нирод снова удивился и немедленно пообещал сделать все, от него зависящее, чтобы соблюсти необходимую секретность, поблагодарив за содействие в столь трудные времена, все так же ожидая подвоха и лихорадочно соображая, как бы поскорее выпутаться из этой ситуации и передать все на усмотрение вышестоящего начальства.

Далее немец сообщил, что с германского парохода, вернувшегося вчера после доставки в Дальний и Порт-Артур угля и керосина, видели там английский крейсер. От капитана этого парохода также известно, что еще один такой же крейсер дежурит у Вэйхайвэя. Их задачи не известны, но с японцами они поддерживают хорошие отношения и ведут регулярные переговоры по беспроволочному телеграфу.

Согласно последним сведениям, английские броненосцы «Альбион» и «Видженс» с крейсерами «Бонавентура» и «Орландо» находятся в Сингапуре. Причем «Видженс» имеет проблемы с холодильниками и машинами, предположительно временно не боеспособен и готовится к переходу в метрополию. «Оушен», «Центурион» и «Глори» с одним или двумя крейсерами в Гонконге. В гавани Вэйхайвэя стоит еще один большой бронепалубный крейсер. А крейсера «Телбот», «Левиафан» и «Кресси» в учебном плавании. Где именно – неизвестно.

Японцы хорошо освоили бывшие русские порты на Ляодунском полуострове и ведут там активные работы. В Порт-Артуре часть кораблей Первой Тихоокеанской эскадры уже на плаву и готовятся к буксировке для ремонта. Также поднят или будет поднят в ближайшие дни «Варяг» в Чемульпо. Во всех крупных гаванях Корейского залива много вспомогательных судов и только недавно пришедших транспортов, особенно в Дальнем. Боевого угля на складах нет. Только немного японского и немецкого из Кяочао низкого качества.

Разгрузка транспортов идет медленно, так как из-за ужесточения репрессий со стороны японцев население из портовых городов разбежалось и грузчиков приходится привозить из глубинных районов. Но и те все время сбегают. Подходы к портам охраняются катерными дозорами. Вероятно, есть и мины, так как без японских лоцманов навигация там запрещена.

Но, по словам Хофмана, стоянка здесь для «Светланы» небезопасна не только из-за англичан. На переходе из Циндао в Чифу миноносец обогнал дымы нескольких крупных кораблей, шедших большим ходом на север. С клотиков мачт удалось разглядеть даже рангоут и верхушки труб. В одной из трех обнаруженных колонн имелось два больших трехтрубных корабля и один двухтрубный, что по комбинации труб соответствовало главным силам японского флота. Впереди них были еще суда, но почти совершенно скрывшиеся за горизонтом. Эти японские отряды могут также представлять реальную опасность и для пароходов с углем, которые, по имеющимся у Хофмана сведениям, русский представитель в Шанхае Павлов собирается отправить в Чифу уже сегодня к вечеру.

Получив эти сведения, уже частично известные, Нирод поблагодарил помощника консула, изо всех сил стараясь скрыть удивление от его осведомленности (о пароходах с углем, отправляемых в Чифу, он вообще слышал впервые), и собрался уходить, но был остановлен еще более невероятной новостью – об адресованном русским секретном письме в сейфе немецкого банка в городе и людях китайской внешности, уже несколько дней ожидающих русские корабли. Хофман вызвался сопроводить Нирода в банк, для ускорения дела.

Чтобы развеять сомнения, он вручил бланк телеграммы с личной подписью и печатью действительного статского советника Павлова. В депеше говорилось, что предъявителю этого документа русский офицер может доверять полностью и считать, что тот действует от имени русского правительства. На обороте телеграммы, уже нанесенная от руки, была аналогичная резолюция генерал-майора Дессино, также с подписью и печатью.

Граф снова был удивлен. К тому же его изрядно смущало вынужденное участие в каких-то шпионских делишках, связанных с китайцами. Но он опять старался не показать этого. Катер отправили обратно с подготовленной загодя и распечатанной на русском языке копией секретного доклада Притвица о противнике и англичанах, переданной для ознакомления командиру крейсера и дальнейшей передачи ее наместнику, а также с докладной запиской о предстоящем тайном визите в город, быстро написанной Ниродом, и этой самой депешей.

Пока мичман писал, немец сказал, что официально миноносец доставил его для передачи ноты протеста от губернатора Кяочао, в связи с затруднениями для торговли из-за действий русского флота. Именно так при выходе из Циндао была объяснена экипажу необходимость срочного броска вдогонку за крейсерами Добротворского. Это из соображений секретности. Нирод не переставал удивляться «продуманности» германцев, явно изрядно поднаторевших в делах разведки.

Почти сразу граф получил приказ своего командира «как можно скорее забрать письмо и китайцев». Переодевшись в штатское, имевшееся в каюте у командира миноносца (судя по сразу нескольким комплектам разных размеров, не подходящих ни командиру, ни геру Хофману, снова приготовленное заранее), они оба в сопровождении двух матросов со «Светланы», также одетых предусмотрительными немцами в гражданскую одежду, на подошедшей китайской джонке отправились в город.

Нирод изрядно нервничал всю дорогу, предполагая, что его как-то используют втемную, но ничего подозрительного вокруг не замечал. В банке их встретил действительный статский советник Яньковский, помощник нашего консула в Чифу Тидемана, уже подготовивший все для быстрого оформления соответствующих бумаг. Благодаря его хлопотам менее чем за четверть часа был получен холщовый мешочек, зашитый и опечатанный. В нем после вскрытия обнаружился большой пакет из плотной бумаги с пятью сургучными печатями, который надлежало передать офицеру в чине не менее командира корабля первого ранга.

Расписавшись в прилагавшихся документах и получив также почту от консула, граф в сопровождении все того же Хофмана и присоединившегося Яньковского сразу отправился в гостиницу, где они встретились с четырьмя азиатами, двое из которых довольно свободно говорили по-французски. Вместе с ними сели в ту же джонку, ждавшую у пристани, и вскоре ошвартовались к борту миноносца.

Снова вызвали шлюпку с крейсера. Китайцы, не поднимаясь на палубу миноносца, пересели в гребной катер «Светланы», а Нирод с матросами присоединился к ним, когда сменили штатское обратно на свою форму. У трапа он еще раз поблагодарил немца и вместе с новыми пассажирами, которых для скрытности уложили на дно шлюпки, отправился на свой корабль.

Когда мичман поднялся на палубу, офицер с телеграфа все еще не вернулся. Получалось, что такая масштабная экспедиция, организованная германцами, закончилась быстрее простого визита на почту, куда, по правде говоря, пришлось слать второго гонца вслед за первым. Но когда граф взглянул на часы, понял, что времени прошло не так и много. Просто для него оно очень растянулось.

Пакет сразу был передан командиру лично в руки, после чего он удалился в свою каюту для ознакомления, а китайцев передал в распоряжение старшего офицера, разместившего их в одной из офицерских кают. За время стоянки успели осмотреть механизмы и прочистить котлы, так что крейсер был готов к прорыву и мог держать полный ход достаточно длительное время. Вскоре, дождавшись наконец своего офицера с телеграфа, «Светлана» вышла в море.

Командир сразу собрал в кают-компании военный совет. Предстояло решить, как лучше использовать последние сведения? По всему получалось, что бункероваться хорошим углем главным силам японцев здесь негде, следовательно, они скоро покинут Корейский залив, либо примут плохой уголь, что снизит их скорость. Но, учитывая, что вот-вот должны прийти известия о начале штурма Сасебо, скорее всего, они вовсе откажутся от бункеровки и поспешат туда.

Появлялся соблазн дождаться ухода японской эскадры и напасть на Дальний, где стояло много еще не разгруженных судов, а потом атаковать и Порт-Артур. Но для этого нужно было встретиться с «Богатырем», чтобы действовать в паре, поскольку не исключалось, что здесь могут остаться хотя бы «Нанива» с «Такачихо», чьи старые огнетрубные котлы вполне способны обходиться и без кардифа.

Попытки связаться по радио в установленное для сеансов связи время с кем-либо из своих для согласования дальнейших действий оказались безуспешными, зато привлекли внимание английского крейсера у Вэйхайвэя. Он приблизился на две мили и был надежно опознан как «Амфитрита». Его высокий четырехтрубный силуэт все время маячил слева. Минеры докладывали, что он постоянно телеграфирует.

Наша станция в ответ тоже работала беспрестанно, забивая английские депеши, в то время как с мостиков обоих крейсеров не прекращался флажный обмен любезностями, положенными по этикету при встрече в море. От навязчивого англичанина с трудом удалось избавиться, воспользовавшись налетевшим дождевым шквалом.

Вернувшийся после этого в кают-компанию капитан первого ранга Шеин приказал немедленно окончательно отрываться от наблюдателя. После короткого совещания с офицерами пришли к выводу, что атаковать транспорты прямо в портах разгрузки, конечно, очень заманчиво, но при столь плотной опеке англичан, не имея карт даже своих старых минных полей в этих водах, все же слишком рискованно, тем более ночью.

Кроме того, как теперь выяснилось, штабом Тихоокеанского флота перед крейсерами поставлена новая задача, выполнить которую предстоит уже на Формозе. Поэтому сейчас следует, в первую очередь, встретиться с «Богатырем» и уже вместе с ним незамедлительно идти на юг.

Выставив усиленные сигнальные вахты, в том числе и на клотиках мачт, «Светлана» двинулась к западному побережью Кореи, где была назначена точка рандеву с флагманом отряда, сократившегося всего до двух единиц. Все время принимались японские телеграммы, шедшие через какой-то атмосферный треск сплошным потоком. Их не перебивали, чтобы не обозначить своего присутствия и ожидая известий от Добротворского или Рожественского.

Из-за плохих условий для связи депеши принимались искаженными и не целиком, так что разобрать получалось далеко не все. Хотя, вполне возможно, просто квалификация единственного переводчика, имевшегося на крейсере, была низковата. Их тщательно записывали, ведя хронометраж, для последующей основательной обработки.

Никого вокруг не видели. Даже паруса китайских джонок исчезли из поля зрения. Откуда-то с севера докатывались едва слышные отголоски то ли грозы, то ли артиллерийских залпов. Довольно скоро была получена телеграмма с «Богатыря», причем тоже искаженная помехами и не целиком. Но координаты нового места встречи, назначенного гораздо севернее, читались уверенно. Курс откорректировали в соответствии с ней, дав машинам полный ход.

К моменту начала развертывания сил для атаки Сасебо начальником разведки Тихоокеанского флота капитаном второго ранга Русиным была разработана и даже утверждена в Петербурге операция по дестабилизации ситуации в западных колониальных провинциях Японской империи. Главную роль в ней предстояло сыграть представителям Тайваньской республики, эмигрировавшим в Китай после разгрома антияпонского восстания на Формозе в 1902 году.

Все приготовления уже были закончены, однако до ухода флота с Цусимы согласовать ее со штабом Рожественского не успели. С началом атаки Сасебо пришлось действовать в форс-мажоре, чтобы совместить отвлекающие действия крейсеров с политическим вояжем к Формозе, но все сложилось удачно.

Получив из Шанхая телеграфом известие о начале атаки, через генерал-майора Дессино и немцев, имевших своего представителя в каждом китайском порту, удалось быстро организовать связь с китайским адмиралом Кано. Уже через него вышли на второго президента Тайваньской республики Маньчжу-Го Лю-Юнфу, сформировавшего к тому времени по поручению Русина представительную делегацию.

Она вторую неделю ожидала дальнейшего развития событий, как раз перебравшись в Чифу. Оставалось лишь передать распоряжение для командира нашего корабля, который должен был, согласно имевшимся у штаба во Владивостоке сведениям, отправить срочные депеши с последними новостями через этот порт, чтобы он принял их на борт и втайне высадил на острове для активизации повстанческого движения.

К слову говоря, переход крейсеров к Формозе изначально планировался штабом Рожественского для поиска контрабанды в Формозском проливе, через который шло не менее шестидесяти процентов всего ввоза в Японию и могли отстаиваться груженные военным имуществом пароходы, а также для встречи с угольщиками из Сайгона. Так что «пассажиры» оказались попутными и планов не меняли.

Поставки оружия, денег и прочего снабжения для подпитки освободительного движения планировалось наладить уже позже, когда будут отработаны надежные каналы связи повстанцев с их сторонниками в Китае, а через них и с нашими представителями в Шанхае или Сайгоне.

* * *

«Богатырь», оказавшись единственным русским кораблем в Корейском заливе, попытался уклониться от становившейся почти неизбежной встречи с противником. Хотя контактов с ним до сих пор не было, как только сгорели трофейные шлюпки, Добротворский приказал положить право руля, уходя с предполагаемого курса преследовавших его японцев.

Незадолго до этого удалось снова определиться с местом по открывшейся слева скале Энкоунтер. Это было очень вовремя. После всех метаний прошлой ночи невязка фактического места с расчетным оказалась существенной, а маневров, судя по всему, в ближайшее время предстояло немало.

Планировалось, приняв восточнее, уйти с путей, ведущих к самым важным портам, которые противник будет стремиться прикрыть в первую очередь. Затем проскочить мимо преследователей на юг, разминувшись на встречных курсах. Однако вскоре после изменения курса в серой хмари слева по борту была обнаружена какая-то размытая тень. Причем резко увеличившаяся активность радиообмена противника заставила предположить, что это один из японских разведчиков, обнаруживший крейсер и передавший о его продвижении на восток.

«Богатырь» немедленно развернулся на эту тень, снова дав самый полный ход. Очень быстро удалось нагнать небольшой японский каботажный пароход, сидевший в воде выше грузовой марки и направлявшийся вероятно в Порт-Артур или Дальний с грузами для армии. Его быстро прикончили артиллерией, но в этот момент обнаружили в сорока пяти кабельтовых справа по борту двухтрубный вспомогательный крейсер, опознанный как «Америка-Мару». Уклоняясь от него, оказались южнее острова Раунд, где на время потеряли японца из вида из-за начавшегося сильного дождя.

Однако противник, похоже, заметил «Богатыря» еще раньше, следил за ним и после ухудшения видимости явно искал с ним повторной встречи. Спустя некоторое время вокруг русского крейсера начали падать японские снаряды. Причем того, кто стрелял, все еще не было видно за дождем. Минный квартирмейстер тем временем постоянно сообщал на мостик о работе японского передатчика совсем близко. Его работе намеренно не препятствовали, рассчитывая заманить японцев как можно севернее.

Между тем ливень быстро набирал силу, и обстрел вскоре прекратился. Благодаря этому «Богатырь» успел проскользнуть к востоку, буквально под носом у своего преследователя. К тому времени, когда немного развиднелось, противник был обнаружен уже на кормовых румбах левого борта и быстро удалялся. На этот раз его разглядели лучше. Но это совершенно точно был не «Америка-Мару», а что-то другое. Опознать его не удалось.

Впрочем, долго разглядывать вооруженный пароход возможности не было. Вскоре чуть позади правого траверза в полосе временного прояснения показались сразу три японских броненосных крейсера. До них было около семидесяти кабельтовых. Но, несмотря на столь большую дальность и неважную видимость, они почти сразу открыли огонь. Вероятно, для привлечения внимания. Все их залпы вполне ожидаемо легли с большим разбросом достаточно далеко. Тем временем «Богатырь» набрал полный ход и быстро пересек их курс всего в пяти милях перед носом, быстро уходя в направлении Цинампо. Японцы пытались преследовать, но сильно уступали в скорости и быстро пропали из вида.

Спустя некоторое время сбавили ход до восемнадцати узлов. Добротворскому все время докладывали об интенсивном вражеском радиотелеграфировании поблизости. Вскоре справа обнаружили приближавшийся с кормовых углов подозрительный силуэт. Сомнений в том, что это не коммерческое судно не было, так как его ход был не менее двадцати узлов.

Атаковать не решались, опасаясь, что он может оказаться каким-нибудь нейтралом. Трубы створились под таким углом, мачт было две, а разглядеть надстройки или что-либо еще из-за дождя не было возможности. Судя по скорости, это был явно военный корабль, скорее всего крейсер. До него было двадцать три кабельтова по дальномеру, когда он первым начал стрелять.

Добротворский приказал увеличить обороты на винтах и открыть огонь в ответ. В ходе короткой перестрелки противника так и не опознали. После двух пристрелочных выстрелов из носового орудия подозрительный корабль бил всем бортом, давая по пять-семь снарядов в залпе, но мазал, так же как и мы. А вскоре отстал и растаял в дожде, не прекращая стрелять.

Его передачи по распоряжению начальника отряда начали глушить заблаговременно, хотя особого смысла в этом и не было, так как стрельбу наверняка слышали недавно отставшие большие японские крейсера. К тому же началась гроза, и атмосферные разряды и без того сильно затрудняли использование радио, а наша трескотня еще и не позволила определить тип станции. В довершение всего, шальной осколок влетел в радиорубку, повредив оборудование.

Оторвавшись, снова изменили курс. Никаких признаков погони не видели. Теперь не было сомнений, что главные силы японцев находятся в Корейском заливе. Оставалось только вырваться отсюда самим. Спустя полчаса ход снова уменьшили до восемнадцати узлов и опять изменили курс, повернув к островам Сэр-Джеймс-Холл и начав склоняться к югу.

Гроза быстро ушла к северо-востоку, но пелена дождя по-прежнему сильно сужала горизонт. Станцию беспроволочного телеграфа починили, но прием и передача все еще были неустойчивыми из-за сильных помех. Это не позволило сразу связаться со вторым крейсером отвлекающей группы, чтобы передать координаты новой точки рандеву, поскольку в назначенную раньше «Богатырь» к оговоренному сроку уже не успевал.

Отправить телеграмму для «Светланы» и получить квитанцию удалось только через полтора часа. К счастью, выяснилось, что Шеин тоже задержался дольше, чем рассчитывал, и теперь прибудет на новое место примерно в одно время с флагманом.

Благополучно объединившись, русские крейсера продолжили отход к югу, наткнувшись в конце дня на только еще организуемую японцами новую дозорную линию между Шантунгом и западным корейским побережьем, но ее удалось довольно легко преодолеть. Никакого прикрытия она еще не имела.

Оказавшийся у них на пути вспомогательный крейсер «Явата-Мару», чья позиция была западнее самого южного острова из архипелага Сэр-Джеймс-Холл, в течение часа настойчиво держался параллельного курса с обнаруженными русскими крейсерами, постоянно отправляя телеграммы об их курсе и скорости, которые все время глушились русскими. Ведя наблюдение, он получил более десятка попаданий.

В конце концов его антенны были сбиты, а из-за снаряда, угодившего в кочегарку, ход упал до двенадцати узлов. Он начал отставать, быстро потеряв своих противников из вида. Повреждение котла и паропровода от осколков разорвавшегося в котельном отделении снаряда удалось исправить только к восьми часам вечера, когда уже не были видны даже дымы его противников, ушедших на юг.

Приближалась ночь. Сообщение о прорвавшихся крейсерах удалось отправить только через телеграф встреченного на закате патрульного парохода «Синкамигото-Мару», одного из многих, подтянувшихся вместе с отрядом адмирала Ямада из Западного Цусимского пролива к линии дозоров между мысом Шантунг и Кореей для ее уплотнения.

Но эти суда, снятые со своих районов патрулирования для поимки русского флота, оказались совершенно не там, где нужно. Отходившие к Шанхаю вдоль китайского берега наши шеститысячники с ними не встретились, а броненосцы Рожественского и Иессена, для поиска которых они сюда и направлялись, находились совсем в другом месте.

* * *

«Урал», отделившись от эскадры и справившись с пожаром (что удалось только после того, как развернулись кормой к ветру и застопорили ход), шел переменными курсами, огибая остров Росс с востока. Снабжение электричеством обесточенных помещений восстановили довольно быстро, но одна динамо-машина полностью вышла из строя, а в сгоревшей штурманской рубке превратились в пепел все карты с предварительными прокладками курсов. Серьезно пострадала от огня и большая часть штурманского оборудования, так что шли теперь не только по памяти, но и почти на ощупь.

Однако поставленной крейсеру задачи никто не отменял. Вместо потерянных с аэростатом фонарей, воспользовавшись подходящим по силе и направлению ветром, подняли спешно собранного змея с гирляндой из четырех бело-красных фонарей числовой сигнализации системы Сименс и Гальске, завалявшихся в боцманских запасах еще с похода. Ими не пользовались уже больше полугода, а вот теперь пришлось.

По одному белому и красному отключили, получив нужную комбинацию, оказавшуюся выше мачт. Ей, в строгом соответствии с графиком, продолжили передавать светограммы, которые, как все на крейсере считали, предназначались нашей головной завесе и координировали их действия. Вопреки ожиданиям погода явно улучшалась, так что в этих сигналах теперь явно был смысл.

Поначалу некоторые сомнения вызывал сам змей, поскольку испытать его толком еще никто не удосужился. Поднявшись в небо, он сильно рыскал по высоте, то проваливаясь вниз, то натягивая привязной трос как струну, вызывая дружные матюги дежурных минеров, сразу хватавшихся за топор, чтобы успеть перерубить кабели, если снова не сработает уже оконфузившийся французский предохранительный разъем.

Управлявший змеем мичман де Лаваль, только перед этим походом переведенный добровольцем на «Урал» для восполнения комплекта команды с «Камчатки», никак не мог с ним справиться, от чего ужасно нервничал. Первое боевое задание все-таки.

Ему на выручку пришел один из палубных матросов, работавший на лебедке. По его совету, уменьшили наклон рабочих поверхностей змея по отношению к набегающему потоку, а сами фонари спустили немного ниже сцепки аппарата с привязным тросом, и скоро обшитый тончайшим шелком коробчатый каркас из реек с раскачивавшимися под ним фонарями пошел ровно.

Хотя вокруг никого не видели, считалось, что флот все так же идет громить порты в Корейском заливе и находится где-то рядом, поэтому командир решил, что уже сейчас стоит озаботиться обеспечением воздушной разведки с самого утра, о чем и было отдано соответствующее распоряжение.

Но когда в положенное время вскрыли второй конверт, оказалось, что не только броненосцев, а вообще никакого прикрытия поблизости нет. И всю ночь «Урал» в гордом одиночестве отвлекал своим перемигиванием японских разведчиков. Теперь нужно было думать уже о маскировке и о том, как скорее убраться отсюда. Приказ о подготовке резервного шара к работе, который уже почти успели исполнить, сменился на прямо противоположный.

Еще с вечера змейковый аэростат № 1 опустили в ангар и начали разоружать, готовя к полноценному обслуживанию. Одновременно извлекли из хранилища и осмотрели запасной, к рассвету начав готовить его к старту и заполнив оболочку. При этом первый, чтобы не мешал, убрали вниз, отложив все обслуживание на потом, когда освободится палуба.

Но после отмены утренней аэроразведки, срочно выкачав газ в баллоны, второй шар вообще убрали в трюм, следом за первым, и даже начали сматывать обвес аэроангара на юте, что должно было сделать крейсер не столь приметным. Тонкие стальные фермы каркаса не разбирали, так как для этого потребовалось бы срубать державшие их заклепки, и собрать обратно всю конструкцию удалось бы только в порту. Надеялись на то, что с большого расстояния они почти не видны. Все пушки закрывали щитами из парусины.

Не имея контактов с противником, рано утром с измененной внешностью вышли к побережью чуть южнее Циндао. Едва определившись по береговым ориентирам, повернули на юг. Потом, все так же вдоль берега, спустились до Шанхая. Обширные отмели в дельте Янцзы обошли по широкой дуге, не наблюдая ни одного дымка на горизонте. Только многочисленные китайские джонки.

Пробираясь между ними, направились дальше к югу. Профиль коммерческого судна обеспечивал максимум безопасности именно на этом маршруте вдоль побережья, по данным разведки довольно плотно контролируемого англичанами. Поскольку было известно, что они охотно делились сведениями обо всех наших судах с японцами, дозоров противника здесь встретить не ожидали.

Вскоре после Шанхая справа по курсу показались дымы группы кораблей. При сближении выяснилось, что это конвой из пяти больших пароходов, охраняемый двумя английскими крейсерами. С одного из них запросили название и принадлежность судна. Когда ему ответили, назвавшись немецким «Франсом Фердинандом», ближайший крейсер покинул ордер и двинулся на сближение, снова потребовав назвать себя. Видимо, англичане знали, как выглядит настоящий «Франс Фердинанд», а силуэт «Урала» с ним не совпадал.

Почуяв неладное, Паттон-Фантон-де-Веррайон тут же приказал дать полный ход и отходить на северо-восток. Однако английский крейсер тоже добавил хода и начал постепенно нагонять, активно работая своим радиотелеграфом. Его передачи старательно забивались нашей длинной искрой с обеих станций[10].

Дистанция сначала сокращалась довольно быстро, и вскоре «англичанин» открыл огонь из носовых орудий. До него в этот момент было около шестидесяти кабельтовых. Но в кочегарках «Урала» успели поднять пар во всех котлах, и сближение прекратилось. После того как первые три залпа англичан легли большими недолетами, стрелять они перестали. Но крейсер не отставал. Погоня продолжалась до наступления темноты, после чего противники потеряли из вида друг друга.

В половине десятого вечера, не сбавляя хода, «Урал» резко повернул на юго-восток, а через три часа развернулся на юго-запад. За ночь «восстановили» парусиновый обвес ангара. Оболочку второго аэростата, уже наполнявшуюся накануне, подняли из кормового трюма, наспех осмотрели и начали снова заполнять.

Но когда пошел газ, обнаружили серьезный разрыв, образовавшийся, вероятно, при вчерашней спешной упаковке. Командир аэрозвена крейсера мичман Евреинов сразу распорядился перекрыть кран и качать газ назад из оболочки в баллоны. Благодаря этому часть его успели загнать снова в хранилища, но больше половины все равно улетучилось через дыру, которая оказалась далеко не единственной.

При более тщательном осмотре этот разрыв оказался разрезом, причем сложенную в несколько раз оболочку прорезало в нескольких местах. В чехле нашелся и предмет, причинивший эти повреждения. Это был обычный матросский складной нож. Выяснить, чей он, сразу не удалось. Не было и ясности, попал он в чехол случайно, либо его туда подложили с умыслом испортить оболочку, поскольку он был в разложенном состоянии. Учинить разбирательство сразу не было возможности из-за жуткой спешки.

Пришлось срочно запускать газоделательный завод, что из-за пострадавшей электропроводки и оборудования оказалось делом не простым. Электролизеры системы Шмидта, работающие по щелочно-алюминиевому способу, потребляли очень много электричества. Дополнительные неудобства были и от возни в тесноватых кормовых помещениях с кое-как убранными накануне оболочками змейковых аэростатов, весом под 33 пуда каждая, в не совсем удачно приспособленных для этого трюмах.

В итоге только спустя три часа после начала работ с аэровооружением удалось начать снаряжать «колбасу» № 1. Несмотря ни на что, ближе к обеду шар все-таки был готов. Его тут же подняли, планируя осмотреться с высоты, чтобы не нарваться на какого-нибудь шального японского разведчика или снова на неожиданно настырных и опасно агрессивных англичан.

К этому времени уже находились в стороне от основных пароходных маршрутов, что подтвердилось, когда подняли аэростат. Горизонт, в пределах десятимильного радиуса, ограниченного дымкой, был пуст. Осмотревшись, шар убрали в ангар, снова дав полный ход. Спешили уйти подальше от берегов Китая.

Когда основная судоходная трасса осталась совсем за кормой, повернули к Корейским проливам, сразу же обнаружив дым на горизонте. Погода по-прежнему позволяла использовать воздушную разведку, и аэростат тут же подняли. С высоты разглядели, что дым принадлежит крупному одиночному грузовому судну, направляющемуся в сторону Японии.

Шар снова убрали в ангар, начав разоружать и откачивать газ, одновременно двинувшись на перехват, держа не менее восемнадцати узлов на лаге. Вскоре остановили большой двухтрубный пароход, шедший под итальянским флагом. Он не пытался скрыться, что сначала вызвало подозрения. Поэтому приближались осторожно, с кормы, выслав катер с призовой командой с полумили, не сводя стволов заряженных орудий с судна.

Досмотровая партия быстро выяснила, что пароход действительно итальянский. Называется «Куарто» и следует в Куре. Поскольку он вел себя так, будто ему нечего скрывать, ждали скорого возвращения трофейщиков с пустыми руками, но оказалось, что ошибались.

Среди прочих грузов на борту обнаружились стальные отливки, гироскопы и ходовые машинки для мин Уатхеда, а также станции беспроволочного телеграфа, упакованные в деревянные ящики с надписями «мясные консервы». Все это, несомненно, являлось военной контрабандой и позволяло произвести арест судна и груза.

Итальянцев, самих показавших эти «консервы» и нимало не расстроившихся от такого поворота судьбы, из экономии времени пока не стали свозить на борт «Урала», и «Куарто», только под командой призовой группы, со своим экипажем двинулся вслед за нашим пароходом-крейсером. Но почти весь итальянский экипаж поразительно быстро успел напиться «до изумления», и их пришлось срочно сменять со всех постов и даже изолировать, разместив в пустовавших пассажирских каютах парохода, так как они охотно делились вином с нашей командой. Троих матросов из призовых вынуждены были отправить проспаться в трюм.

Ход застопорили и принялись перевозить дополнительно кочегарную и машинную вахты, чтобы идти дальше. Глядя на скачущие по волнам шлюпки, мотавшиеся между высокими бортами судов, один из только что сменившихся кочегаров «Урала», решивший выкурить по трубке табака со старым приятелем боцманом буркнул, слушая пьяные песни «гостей», доносившиеся с «итальянца»: «Добрые люди эти макаронники, а только пароход свой пропили! Не к добру это!»

На что боцман, которого уже достали сначала поспешные судороги с аэростатами и ангаром: снаряжать, убирать, опять натягивать и снаряжать, потом разобраться по делу о «складне» в котомке от «колбасы», а потом еще изолировать этих темпераментных «пассажиров», – сразу взвился: «Че ты раскудахтался, как старуха!» Но тут же вспомнил, как десять минут назад благодарил только что отстоявшего вахту земляка за хороший ход, когда удирали от крейсера. К тому же к косяку «колбасников», на которых боцманская власть не распространялась, но при этом их проблемы напрягали регулярно и изрядно, он никакого отношения не имел, и добавил, уже миролюбиво: «Не боись! Пронесет как-нибудь! Это же флот!»

Закончив осмотр, а затем освоение «Куарто», двинулись дальше. С помощью итальянца удалось определиться с местом, что было очень кстати, учитывая повреждения по штурманской части. Отправив телеграмму о перехваченном судне в Озаки, командир «Урала» запросил обстановку вокруг Цусимы и в проливах, а также дальнейшие инструкции, так как все полученные ранее приказы уже были выполнены, а пакет с дальнейшими предписаниями, так и не распечатанный, сгорел вместе с картами. Но ответа не было. В течение трех часов передавали эту телеграмму повторно через каждые полчаса, но так ничего и не добились.

Учитывая большую вероятность встречи с японскими кораблями у Цусимы, вполне вероятно препятствовавшими приему депеш гарнизоном острова, решили идти в сторону Рюкю, где в какой-нибудь бухте догрузить итальянца углем и отправить во Владивосток вокруг Японии. Избавившись от обузы, «Уралу» пока еще можно было задержаться на японских коммуникациях в Восточно-Китайском море.

Спустя сутки, снова замаскировавшись под коммерческое судно, были уже у острова Мияко. В гавани у его северной оконечности, располагавшейся почти в проливе между ним и соседним меньшим островом Ибару, никого кроме многочисленных лодок аборигенов не обнаружили. Под английским флагом войдя в залив, встали на якорь.

Стоянка была закрыта от волн достаточно хорошо самим островом и уходившим на север длинным плоским полуостровом, заканчивавшимся небольшим островком. Но, как оказалось, имела только один выход в северо-западном направлении. Широкий пролив между Мияко и Ибару, уходивший на юг, с такой же прозрачной водой, что и в бухте, по словам рыбаков, изобиловал отмелями и подводными камнями, из-за чего являлся фактически непроходимым для больших кораблей. Отправленная на баркасе разведка это подтвердила. В ходе выяснения навигационных нюансов попутно основательно запаслись местной рыбой.

Оба острова были равнинными и сходили к воде белоснежными песчаными пляжами. Они полого скатывались от рыхлых скал светло-светло-серого цвета, изъеденных ветрами и дождем и заросших густой тропической растительностью. Песка такой ослепительной белизны никому ранее видеть не доводилось. Выглядело это весьма необычно. На его фоне чужеродным грязным пятном выделялся угольный склад на берегу у замызганной деревянной пристани на окраине селения, состоявшего из ветхих хижин.

Хоть какую-то основательность внушало только совсем новое дощатое длинное строение, в котором размещались местная администрация, портовая контора и почта. Рядом с кучей угля, огороженной высоким забором и возвышавшейся почти вровень с верхушками прибрежных пальм, топорщились несколько штабелей грузов, частью в мешках, частью в ящиках, укрытых от дождей навесом. За всем этим в некотором отдалении виднелась поросшая густым тропическим лесом круглоголовая гора чуть более ста метров высоты.

Оттуда должен был открываться прекрасный обзор во все стороны. Вот только добраться до нее было довольно непросто, так как она находилась более чем в десяти верстах от места стоянки. К тому же остров оказался довольно плотно заселен, и в случае попытки организовать сигнальный пост на берегу, истинная национальная принадлежность гостей оказалась бы неминуемо раскрыта. Поэтому ограничились выставлением постов наблюдения на клотиках мачт. Шар даже не поднимали из трюма из этих же соображений, но его, так же как и прочее оборудование для воздушной разведки, тщательно осмотрели и привели в полный порядок.

Для связи с властями и прояснения обстановки отправили шлюпку с переодетыми в цивильное переговорщиками, способными бегло изъясняться по-английски. Прихватили с собой и троих еще не проспавшихся после попойки итальянских матросов, для шума и массовки. До их возвращения расчеты дежурили у орудий в готовности сбросить маскировку и немедленно стрелять, а десантный отряд, стараясь не высовываться, сидел рядом со шлюпками в полной экипировке. Но, к счастью, обошлось.

Побывавшие на берегу офицеры сообщили, что два дня назад с почтовым пароходом сюда прислали приказ оказывать помощь всем иностранным судам, просящим укрытия, в связи с появлением южнее Цусимы русских кораблей. После этого никаких других новостей не было. Телеграфа на острове нет, а почту отправляют с местными торговцами на Окинаву или Формозу. Кроме того, примерно раз в месяц заходят каботажные суда.

К большому удивлению, нашли в селении памятник, судя по надписи на немецком языке, подаренный местным жителям самим кайзером Вильгельмом в знак благодарности за спасение немецких моряков с погибшего в 1873 году во время шторма германского судна «Робертсон». Среди общего убожества и нищеты это оказалось совершенно неожиданным.

Чиновники из управы острова, просмотрев документы с «Куарто» и, видимо, удовлетворившись объяснением, что английский пароход просто делится с ним углем для перехода в Куре, а сам идет на Марианские острова и не планирует здесь задерживаться, стоянку разрешили. Все формальности удалось соблюсти, но в любой момент обман мог раскрыться.

Всю ночь и половину следующего дня в большой спешке грузили уголь и перевозили на «Урал» ящики с радиооборудованием и сопровождающую документацию. Только после полудня наконец вышли в море и лишь тогда начали уборку. Опасались возможной погони не японцев, так англичан. Их действия никак не укладывались в понятия о нейтралитете и наводили на мысль, что Россия уже находится в состоянии войны помимо Японии, еще и с «владычицей морей».

Весь остаток дня держались рядом, но за полчаса до заката разделились. Быстроходный и ценный «Урал», получивший часть штурманских принадлежностей с трофея, было решено вернуть к родным берегам, поэтому он двинулся на север к Цусимским проливам и следующей ночью благополучно форсировал восточный из них, благодаря большому ходу дважды уходя от лучей прожекторов дозорных судов.

При этом, используя перехваты японских депеш, шедших почти без перерыва, по силе сигнала и нескольким удачным пеленгам примерно определили расположение трех дозорных линий. Телеграфирование слышали только с японских станций и только японской телеграфной азбукой, что исключало возможное участие англичан в несении патрульной службы, по крайней мере, в этом районе. Это, конечно, радовало.

Миновав узости и так никого и не встретив, спокойно достигли побережья Приморья у залива Америка, откуда через сигнальный пост связались с базой. Только тогда и узнали, что никакой войны с англичанами нет, но отношения крайне напряженные. Причем к тому времени «Урал» оказался не единственным участником инцидента с английскими крейсерами. Также стало известно, что нашему флоту удалось разгромить крепость Сасебо. Трофеев немного, однако и потери сравнительно невелики. Из крупных кораблей не потеряли ни одного, лишив противника не менее полусотни пароходов, в подавляющем большинстве загруженных и готовых к отправке на материк. Разрушили верфь и доки.

Выяснив обстановку, благополучно добрались до Владивостока, где уже стояла эскадра. На следующий день, уже ближе к вечеру, при сдаче в порт радиостанций, неожиданно выяснилось, что оборудование не соответствует заявленному в бумагах и является большей частью старьем, неисправным и почти не представляющим технической ценности.

Немедленно отправили за итальянским капитаном и его помощником, но в гостинице, где они должны были снимать номер, их не оказалось. Как выяснилось после разговора со швейцаром, едва вселившись, они тут же покинули отель с одним саквояжем и более не появлялись.

Опрос матросов из команды «Куарто», ожидавшей попутного судна до Шанхая или отправки поездом домой, ничего не дал. Вероятно, они не были посвящены в подробности аферы. Из-за нехватки жилья в городе итальянцев разместили на одном из трофейных транспортов, стоявших в очереди на ремонт. Там они отмечали окончание рейса, ни на что более не отвлекаясь.

Выяснилось лишь, что в Сингапуре, где грузили эти ящики с «тушенкой», всему экипажу сразу выдали полное жалованье от имени японского консула за рейс в Японию, а прибыв во Владивосток, от своего капитана матросы получили еще и солидные «проездные» на дорогу домой, так что, узнав о поспешном отъезде его с помощником, ничуть не встревожились. Как водится в таких случаях, нашлись более важные дела.

А «Куарто» оправдал опасения кочегара. Спокойно пройдя приличным ходом вдоль Тихоокеанского побережья Японии, он удачно миновал Курильские острова, проскочив в просвете тумана через пролив Екатерины. Поскольку еще при выходе «Урала» с Цусимы было известно, что на южном побережье Сахалина японцы, а в заливе Анива их крейсера и миноносцы и никакой другой информации не поступало, далее двинулись не к проливу Лаперуза, как ходили пароходы с грузами обычно, а прямиком в Охотское море, все еще не имея связи со своим берегом.

Несмотря на шторм, без происшествий обогнули Сахалин с севера и ночью, уже при хорошей погоде вошли в Сахалинский залив. Но когда приблизились к мысу Петровский, намереваясь выяснить обстановку, сигнальная вахта сообщила, что видят большой четырехтрубный миноносец. Поскольку наших эсминцев здесь быть никак не могло, отвернули от берега и снова ушли в открытое море.

Посовещавшись, пришли к выводу, что японцы плотно блокируют все побережье Сахалина, чтобы не допустить подвоза подкреплений на остров. Возможно, уже высадили десанты и на материковое побережье. Исходя из этого, решили пройти узкую часть пролива ночью. В сумерках снова легли на южный курс. Опасаясь присутствия противника в районе Николаевска-на-Амуре, устье Амура обошли стороной, стараясь держаться вне зоны видимости с побережья.

К рассвету благополучно миновали остров Попова, выйдя из узости. Погода снова начала портиться. Засвежело. Тем не менее искать укрытия не стали, считая, что «Куарто» достаточно крупное и крепкое судно, чтобы выдержать шторм. Так было гораздо меньше шансов попасть на глаза японцам. Снова из опасений встретиться со сторожевыми судами, возможно, патрулировавшими наше побережье, не стали приближаться к посту Александровскому и к Императорской гавани. К тому же там могли появиться и наши новые заграждения, о которых на оторванной от своей базы эскадре еще не известно.

Угля и прочих запасов хватало до самого Владивостока, поэтому решили идти сразу туда, не заходя в другие порты. Часть пути у бухты Владимира и залива Ольги, считавшуюся самой опасной на оставшемся участке из-за близости противника, планировалось проскочить полным ходом в темное время суток. Механизмы парохода находились в хорошем состоянии и на переходе уже не однократно обеспечивали ход более двенадцати узлов довольно продолжительное время. Но, видимо, не повезло. Едва стемнело, появился стук в цилиндре высокого давления машины. Скорость пришлось сбавить. Несмотря на снижение оборотов, стук усиливался. Вынужденно повернули к бухте Владимира.

Вдоль берега держался довольно плотный туман, обычный для этого времени года. Поскольку все навигационные огни на Сахалине и материковом побережье после высадки японского десанта в заливе Анива не действовали, точно выйдя к входу в гавань, своевременно обнаружить землю не смогли.

В результате в ночь с 14 на 15 августа «Куарто» выскочил на мель у мыса Орехова, пытаясь в темноте и тумане войти в бухту. Хотя шли малым ходом, от удара образовалась сильная течь в кормовой угольной яме правого борта. Машинное отделение быстро затопило, а крепкий зюйд-вест и тяжелая зыбь продолжали бить корпус о камни. Экипаж на шлюпках перебрался на берег, где был встречен отрядом самообороны с сигнального поста, а пароход к утру переломился надвое и окончательно затонул.

Здесь моряки из перегонной команды узнали, что на Сахалине японцев уже целую неделю нет. Они были остановлены на реке Муравченка, Корсаков две недели держался в осаде, и связи с ним не было. Но еще к ночи 8 августа из полученной от штаба радиограммы стало известно, что заработала телеграфная связь с ним.

Оттуда сообщили, что днем с сигнального поста на мысе Анива наблюдали прохождение большого каравана паровых судов под охраной крейсеров и миноносцев, направлявшегося на восток. А вскоре, снова из Корсакова, пришло известие, что японцы полностью покинули Сахалин и ушли к Курильским островам, явно не собираясь приближаться к русским берегам. Причем покидали остров они в большой спешке, бросив на берегу значительную часть снаряжения своих войск.

У самой бухты Владимира и поблизости корабли противника более не появлялись, но в заливе Анива на юге Сахалина все еще периодически действуют их крейсера и истребители. Правда, только ночью. Днем их видели только уходящими назад к своим стоянкам у островов Рисири и Ониваки. В Татарском проливе и южнее японцев вообще не видели. Кого с «Куарто» приняли за большой четырехтрубный миноносец у мыса Петровского, так и осталось невыясненным.

Получалось, что когда трофей «Урала» миновал Курилы и крадучись пробирался вокруг Сахалина, путь в Корсаков днем был уже достаточно безопасен. Командовавший транспортом на всем переходе прапорщик по морской части Гасабов был сильно раздосадован. Зная это, он наверняка довел бы вверенный ему пароход до Владивостока.

Хорошей и неожиданной новостью, пришедшей из штаба Тихоокеанского флота, было то, что эскадра Рожественского совершила успешный набег на Сасебо и уже благополучно вернулась в свою основную базу, где корабли встали на ремонт. При этом потери по железу, по официальным данным, составили только несколько миноносок. Хотя крейсера «Аврора», «Жемчуг» и несколько миноносцев с трудом удалось удержать на плаву, и они вынужденно остались на Цусиме. Что скрывалось за этой формулировкой, никто толком не знал, но что на них в ближайшее время рассчитывать не стоит, сомнений не вызывало.

Зато людишек при штурме Сасебо побило много. И это теперь уже знали все. Ходили слухи, что весьма крепко досталось не только крейсерам, а еще и броненосцам и войскам, высаживавшимся в Сасебо при штурме крепости. В качестве печального итога Рожественский привел с собой сразу три парохода, забитых ранеными солдатами и матросами. Убитых, что смогли вывезти на Цусиму и там похоронить, тоже немало. А еще наверняка есть и те, кто остался на японском берегу. Причем не только погибшие, но те, кто, не сумев пробиться к своим, попал в плен. Списков пропавших без вести не оглашали.

Поскольку, как следовало из распространенного информационного бюллетеня штаба, японский флот этот набег буквально прозевал, безуспешно гоняясь за нашими крейсерами севернее мыса Шантунг, пострадала только его репутация, в то время как сами корабли по-прежнему исправны. А вот все наши, участвовавшие в деле, получили повреждения разной степени тяжести и в море выйти теперь не могут. Пришедший ранее отряд Небогатова еще не закончил ремонт и также не боеспособен.

Исходя из этого, штаб наместника разослал предупреждение, что в ближайшее время ожидается появление крупных сил противника у наших берегов с ответным визитом. В этом случае приказано рассчитывать только на себя и принять меры по укреплению обороны.

Все имевшиеся плавсредства бухты Владимира рассредоточили по мелководным и труднодоступным углам. Ценное имущество и оборудование убрали с видных мест, контролирующие берег казачьи разъезды утроили. Тревога явно чувствовалась. Нападения ждали в любой момент.

Первые предвестники этого уже были. Телеграфное сообщение с главной базой Тихоокеанского флота снова прервалось, хотя со стороны ольгинского гарнизона депеши по проводу пока еще проходили нормально. Общая нервозность нарастала. Оказывается, за три месяца все уже успели привыкнуть к некоторой безопасности, обеспеченной одним только присутствием эскадры. Теперь же чувствовали себя беззащитными. А буквально со дня на день ожидался японский десант, который, как многие здесь думали, именно для этой цели сняли с Сахалина.

Отряд охраны бухты Владимира готовился к круговой обороне и спешно делал дополнительные запасы провизии на случай осады. Весь экипаж неудачливого трофея включили в его состав, снабдив оружием, но встретить противника на российском берегу им так и не довелось.

* * *

Несмотря на то что русские крейсера так и не добрались ни до одного из пунктов выгрузки снабжения для армий маршала Оямы, японцы все же понесли потери и среди транспортов, успешно достигших портов назначения в Корейском заливе. Кроме перехваченных в море судов, пострадали в различной степени еще несколько. При этом была потеряна часть грузов, доставленных с таким трудом и остро необходимых войскам.

Как только стало известно, что Рожественский двинулся на запад и идет предположительно в Желтое море, из главной квартиры по телеграфу через линию Сасебо – Чемульпо немедленно было отправлено распоряжение о прекращении разгрузки и рассредоточении всех пароходов по близлежащим бухтам, с целью максимального осложнения их обнаружения и уничтожения. До подхода остатков объединенного флота это было единственной мерой, способной спасти суда и содержимое их трюмов.

При этом пароход «Хейдзе-Мару», покидая рейд Чемульпо, сел на мель у острова Пхамильдо и был снят оттуда лишь через восемь дней, когда пришло судно связи армии «Такасага-Мару», имевшее спасательное оборудование, поскольку попытки просто стянуть с камней аварийный транспорт едва не привели к его гибели из-за открывшихся сильных течей.

Только после предварительной заделки пробоин водолазами и начатой интенсивной откачки постоянно поступавшей в носовые трюмы воды, уже частично разгруженный прямо на месте своей вынужденной стоянки, пароход благополучно сошел на глубокую воду и снова встал под разгрузку на рейде, заметно сдерживающуюся начатыми неотложными ремонтными работами.

В бухте Дагушань из-за неожиданного появления на горизонте канонерки «Чокай», принятой за русский крейсер, три парохода, пытаясь срочно покинуть стоянку, выскочили на каменистую отмель. В результате чего подмоченный конский фураж, саперный и шанцевый инструмент, вместе с малайским рисом, бывший в их трюмах, японцам пришлось перевозить на берег шлюпками в течение четырех следующих недель.

Кроме того, все эти маневры с рассредоточением и обратно на четыре дня приостановили и без того буксовавшие разгрузочные работы. Как стало известно уже после войны, известие о движении Рожественского в Желтое море явилось также причиной сильной тревоги в штабе маршала Оямы, опасавшегося возможной активизации наших войск на всей линии соприкосновения. Остановить наступление Линевича, начнись оно в этот момент, ему было бы чрезвычайно трудно.

Но очередной период активности русского флота оказался коротким. Уже к 10 августа ситуация с доставкой грузов для японской армии начала улучшаться. Правда, утешало это слабо. К этому времени на материке было известно, что крепость Сасебо тоже не смогла выдержать удара, из-за чего и без того натянутые коммуникации между метрополией и портами снабжения армии в Китае и Корее стали еще более уязвимыми.

Глава 5

Отправив Добротворского вперед для отвлечения противника, Рожественский с главными силами флота за полчаса до полуночи 31 июля развернулся на юг-юго-восток, начав огибать Квельпарт с запада, а в три часа ночи еще больше склонился к востоку, оказавшись почти строго на юго-восточном курсе. Миноносцы, обеспечивая скрытность маневра, вели разведку вокруг эскадры, держась подальше от больших кораблей, и контактов с противником не имели.

Все время принимались сигналы японского радиотелеграфирования, но их источник находился на некотором удалении и не приближался. В Озаки была отправлена короткая шифрованная телеграмма, являвшаяся приказом готовить к выходу пароходы с десантом. Ответа не получили.

Гадая о причинах молчания базы Озаки, выждали почти час. После чего, рискуя выдать свое присутствие, повторили попытку. Только после этого получили кодовый сигнал, подтверждавший, что приказ принят и десант готов выйти в море. Значит, пока все идет по плану.

До пяти часов утра броненосцы и два оставленных при них уже в последний момент крейсера шли сомкнутым строем прежним курсом с полностью выключенными огнями и выброшенными с кормы противотуманными буями. В начале шестого повернули на зюйд-ост. Как только развиднелось, призвали к себе эсминцы и выслали «Аврору» с «Жемчугом» в разведку вокруг эскадры.

Погода снова начала портиться. Пошел дождь. Видимость порою падала всего до двадцати – двадцати пяти кабельтовых, а при шквалах вообще почти до нуля. Это радовало, учитывая, что предстояло разминуться с японскими главными силами и их разведкой.

Крейсера вскоре вернулись, так никого и не обнаружив. Японское телеграфирование хотя еще и принималось на всех кораблях, но сигналы стали заметно слабее. Плотность японских дозоров между Цусимой и Квельпартом оказалась достаточно высокой, в чем успели убедиться прошлой ночью, так что вероятность встречи с патрульными судами все еще сохранялась. Чтобы скрыть свои истинные намерения, планировалось пока держаться юго-восточного курса, выводящего прямиком в Тихий океан.

С возвращением крейсеров перестроились в дневной походный ордер. Броненосцы шли двумя колоннами. В правой «Орел» и «Бородино», а в левой все три броненосца береговой обороны. Большие броненосцы взяли на буксир истребители. «Блестящий» и «Безупречный» подали концы на «Орел», а «Быстрого» тянул «Бородино».

На миноносцах оставили в действии лишь по одному котлу, для экономии топлива, держа остальные на подогреве, чтобы только обеспечить работу пародинамо и иметь возможность быстро дать свой хотя бы малый ход. Машины периодически проворачивали, чтобы механизмы не успевали остыть.

«Аврора» и «Жемчуг» ушли вперед на три мили, и их временами совсем закрывало дождем. Так продвигались весь день, ожидая телеграммы с Цусимы о готовности десанта к началу движения. Получили ее в начале шестого часа вечера. Примерно так и планировалось изначально.

Ни японских, ни нейтральных судов до этого времени не встретили и находились примерно в ста милях юго-восточнее Нагасаки. Это была уже исходная позиция для решительного броска к главной цели. Все на эскадре, да и на Цусиме, наверняка тоже ждали последних сведений о противнике, исходя из которых штаб должен был дать отмашку либо на «отбой», либо на атаку.

К шести часам наконец с Цусимы пришла телеграмма, ретранслированная из Владивостока, в которой сообщалось, что сегодня днем, по донесению со «Светланы», видели японский флот, входящий в Корейский залив. Из этого следовало, что японцы действуют так, как предполагалось при разработке операции, и крейсера успешно справились со своими задачами.

Телеграмма была повторена пять раз с интервалом в десять минут. Квитанцию о получении из соображений соблюдения скрытности, естественно, не отправляли, но в Озаки получение этих известий или любого другого условного знака, подтверждавшего срабатывание отвлекающего маневра, в случае отсутствия других распоряжений от штаба наместника, являлось последним сигналом для десантных сил, уже готовых по нему начать движение.

Одновременно для Рожественского это был последний рубеж, на котором требовалось принять окончательное решение: отдать приказ о штурме Сасебо завтра на рассвете или просто вести эскадру во Владивосток. Несмотря на неприятную дождливую погоду, обещанную синоптиками на завтра в течение всего дня в районе цели, на совещании штаба все же решили – атаковать!

Дождь, несомненно, весьма сильно ограничит видимость и вызовет затруднения в управлении огнем кораблей и сложности во взаимодействии между отдельными отрядами. Но такие же трудности будут и у противника. В то же время он позволял с гораздо большей вероятностью скрытно миновать японские дозорные линии, хотя и осложнял точное определение места непосредственно перед началом боевого развертывания для штурма.

Планом операции предусматривалось, что входной канал в Сасебский залив и его окрестности почти одновременно должны будут атаковать с трех сторон. Сначала небольшая десантно-штурмовая группа, сформированная из морской пехоты и штрафников, скрытно переброшенная на миноносках, атакует с севера новые батареи на Осиме, прикрывающие подходы к входному каналу. Потом крейсера и эсминцы с юга, через пролив Терасима, атакуют укрепления бухты Омодака, с последующим быстрым прорывом в сам Сасебский залив, чтобы не допустить блокирования противником входа в него и непосредственно в Сасебскую бухту. А броненосцы тем временем, двигаясь за тральщиками с запада, будут прикрывать их прорыв своей артиллерией и вести за собой транспорты с десантом. Таким образом снова надеялись заставить противника дробить огонь фортов между несколькими отрядами, снижая его эффективность.

Так как единственный эскадренный аэростатоносец «Урал» изначально был отделен от главной ударной группы для обеспечения убедительных отвлекающих действий, возможное сокращение боевых дистанций из-за дождя было нам также выгодно, так что пока все складывалось вполне благоприятно. Причин для тревоги не было.

Поскольку с главных сил флота не дали в течение часа телеграмму об общем отбое атаки, около семи часов вечера, как и ожидалось, было принято новое условное шифрованное сообщение с цусимскими позывными, извещавшее о начале движения десантной группировки. Операция вступила в завершающую стадию.

По сигналу с флагмана флот начал разворачиваться на северо-восток. Теперь требовалось любой ценой обеспечить скрытность выдвижения на исходные рубежи для атаки. Эсминцам приказали разводить пары во всех котлах и занять назначенное место в завесе. Но дождь к этому времени настолько усилился, что делал бессмысленной дальнюю разведку без использования радио. А любая депеша, отправленная беспроволочным телеграфом, могла выдать противнику наше присутствие здесь, так что от разведки отказались вовсе, сомкнув строй, чтобы не потерять друг друга в дожде и приближавшейся ночи.

К закату эскадра шла курсом NO 35' компактным строем, по-прежнему в двух колоннах. Впереди малых броненосцев держалась «Аврора», а перед «бородинцами» – «Жемчуг». Истребители вышли немного вперед, не отрываясь от больших кораблей. Из-за ухудшения видимости выбросили за корму полотнища туманных буев, что заметно облегчило сохранение походного строя при следовании довольно большим ходом с погашенными огнями.

Конечно, имелся риск столкновений, но нужно было как можно скорее и незаметнее проскочить охраняемые воды и достичь вражеских берегов к назначенному времени. Однако вскоре на «Адмирале Сенявине» произошла авария в левой машине, из-за чего пришлось сбавить ход сначала до восьми, а затем и до шести узлов.

Флагмех Политовский немедленно отправился на аварийный броненосец, чтобы помочь механикам быстрее исправить повреждение. Но до одиннадцати часов вечера ситуация не изменилась. Флот все так же тащился на шести-семи узлах. Только около полуночи, когда выверенный и просчитанный график движения уже летел ко всем чертям и обсуждался вопрос об отправке задерживавшего эскадру «Сенявина» на Цусиму самостоятельно, смогли дать нормальный ход.

Пока исправляли механизмы на броненосце береговой обороны, к эскадре присоединился «Дмитрий Донской». Уже в глубоких сумерках станции беспроволочного телеграфа всех наших кораблей начали принимать позывные старого крейсера. Сигнал был сильный, значит, и он сам бродил где-то рядом, при этом своими сигналами открывая наше присутствие.

«Донскому» немедленно дали ответ со станции одного из истребителей, как с наименее мощной, к тому же на минимальной искре, с приказом прекратить телеграфирование и указанием своих примерных координат и курса, после чего его передачи прекратились. Но неважная видимость затрудняла встречу. Тем не менее спустя полчаса старый крейсер обнаружили корабли головной завесы, сообщив об этом на эскадру. Вскоре с носовых углов правого борта флагмана показался и он сам.

Ему приказали подойти к борту «Орла» для доклада. Когда крейсер приблизился, первым делом командиру и минному офицеру вставили «фитиля» за использование радио на полной мощности при скрытном движении во враждебных водах и только после этого приняли доклад об одиночном плавании и передали пакет с окончательными инструкциями по предстоящему боевому развертыванию и бою, назначив ему место в хвосте колонны больших броненосцев.

Чтобы компенсировать отставание от графика, скорость увеличили до предельных эскадренных двенадцати узлов. Вскоре дождь начал слабеть и к часу ночи прекратился совсем. Тут выяснилось, что в ливне «Блестящий» и «Быстрый» приблизились друг к другу почти вплотную. Прежде чем они осознали это и успели разойтись по своим позициям, слева показалась какая-то размытая остатками ливневой влаги тень.

Истребители немедленно начали сближение с ней, передавая ратьером на едва угадываемый за кормой силуэт «Авроры» сообщение о контакте. Но еще до того, как морзянка об обнаружении неопознанного судна дошла до эскадры, из радиорубок посыпались доклады о заработавшей совсем рядом станции типа «Маркони». Хотя сразу было ясно, что передача идет японской телеграфной азбукой, с созданием помех произошла заминка почти в три минуты.

На «Апраксине», чья радиовахта по эскадре, согласно расписанию, еще только началась, вышли из строя носовые паро-динамо, вследствие чего меньше чем на полминуты выключился аппарат беспроволочного телеграфа. В момент обнаружения патрульного судна его уже подключили от кормовых электрических машин, так что начальству об этом даже не докладывали. Но он еще только прогревался, так что минный квартирмейстер просто не смог сразу услышать и забить японскую телеграмму. На всех прочих кораблях, как нарочно, никого не оказалось на ключе.

К моменту, когда нежелательное телеграфирование все же перебили своей искрой, подозрительный силуэт уже атаковали оба истребителя. Почти сразу удалось разглядеть, что это небольшой каботажный пароход, не более 450–500 тонн водоизмещения. Он пытался уйти к западу, но был быстро настигнут. После того, как на него сигнальным фонарем передали приказ остановиться, он в ответ начал стрелять из малокалиберной скорострелки, стоявшей под мостиком.

Наши истребители открыли ответный огонь, сразу добившись попаданий. Особенно эффектно на такой пистолетной дистанции работала 37-миллиметровая автоматическая «максимка» с «Быстрого». Ее небольшие почти сплошные болванки смели саму пушку и ее расчет, потом выхлестнули стекла на мостике и разнесли в щепу радиорубку, торчавшую за трубой. В надстройках что-то загорелось. Но проникнуть глубоко под шкуру этого чумазого японца и остановить его они не могли. Только после нескольких попаданий из трехдюймовок пароход начал парить и встал. Обстрел сразу прекратили, воспользовавшись чем, его экипаж начал перебираться в шлюпки.

Миноносцы забрали людей и попытались добить уже сильно горящую посудину несколькими выстрелами в ватерлинию в упор. Но, хотя каждым снарядом его корпус прошивало насквозь, оставляя сразу две подводные пробоины, тонул он медленно. В конце концов, его оставили дрейфовать позади всех, а спасенных пленных немедленно доставили на борт «Орла».

Ими оказались моряки торгового флота, мобилизованные всего полтора месяца назад вместе с пароходом, который назывался «Айя-Мару». От них узнали, что потопленный сторожевик на протяжении всей своей короткой военной службы нес дозорную службу у западного и южного побережья Кюсю. Командовал судном мичман военно-морского флота Миеси, погибший на мостике при перестрелке. С ним были два матроса, служившие ранее сигнальщиками, один на «Акицусиме», другой на «Асаме». Они же обслуживали и орудие, снятое с «Касуги». Один из них тоже погиб, так как стреляли наши в первую очередь по мостику и пушке, а второй получил ранение и контузию и был без сознания.

Судно имело радиостанцию, обслуживаемую двумя мобилизованными служащими государственного телеграфа префектуры Нагасаки. Они оба выжили и попали на допрос в первую очередь. Но толку от них было мало. Кодов они не знали и переговоры со службой береговой обороны вели открытым текстом и условными фразами, по запискам с мостика.

Недавнее телеграфирование «Донского» с этого японца хорошо слышали и даже смогли определить направление на него. В момент встречи с эскадрой «Айя-Мару» вел целенаправленный поиск именно источника этих сигналов. Сообщить об этом кому-либо до начала боя не успели, надеясь сначала прояснить обстановку.

Наткнуться на японский патруль в этих водах никто не ожидал. С одной стороны, засветиться так далеко от цели было крайне нежелательно. Но с другой – это оказалось кстати. После вынужденной задержки из-за неполадок в машинах главные силы не успевали к расчетному времени прибыть в район к югу от пролива Тера, где предполагалось атаковать первые японские дозоры для отвлечения на себя сил береговой обороны и средств наблюдения японской базы, как это намечалось изначальным планом атаки. Для компенсации отставания уже собирались отправить вперед одного «Жемчуга» с приказом потопить любую лохань с максимальным шумом и сразу возвращаться. Хотя это ослабило бы и без того явно недостаточный эскорт броненосных отрядов, все больше углублявшихся в контролируемые противником прибрежные воды, заставить японцев сейчас готовиться к отражению атаки именно с юга нужно было любой ценой и срочно.

Теперь же все эти вопросы снимались сами собой. Даже если телеграмму сторожевика никто не услышал, в ближайшее время пропавшее звено в цепи южных патрулей должны были обязательно начать искать и, соответственно, выяснять причину его исчезновения, что отвлечет внимание от пролива Хирадо и облегчит прорыв десантного конвоя к Сасебо с севера.

Судя по всему, пропажу уже заметили. На всех кораблях начали принимать короткие одинаковые телеграммы, похожие на чей-то позывной. После пяти безответных повторов этих депеш, адресованных, видимо, погибшему судну, начался активный обмен сообщениями. Но сигналы пока явно доходили издалека и были слишком слабыми, чтобы вызывать тревогу.

Готовились к бою. Давление в котлах приказали поднять до марки и держать механизмы в готовности дать самый полный ход по первому требованию. На «Сенявине» с неисправностями справились полностью, и Политовский ручался, что предписанный боевой ход в тринадцать узлов броненосец сможет держать хотя бы два часа. Большего, если хотя бы в самом начале все пройдет как планировалось, и не требовалось. На «Апраксине» заканчивали ремонт носовых паро-динамо, так некстати вышедших из строя. Расчеты всех скорострельных орудий заняли свои места по боевому расписанию. Ждали начала возможных минных атак.

Хотя дождь и прекратился, видимость особо не улучшилась. Небо закрывали тучи, так что ни звезд, ни луны видно не было. Все корабли шли в полном затемнении, лишь кормовые фонари зажгли вполнакала. С броненосцев едва можно было разглядеть соседнюю колонну и держащиеся в голове строя крейсера и миноносцы.

* * *

По плану атаки Сасебо, кроме флота, изначально предусматривалось привлечение достаточно крупных сил из состава цусимского гарнизона для действий на берегу. Еще до выхода броненосцев и крейсеров из Озаки со своих позиций и из лагерей размещения были отозваны 1-й Восточно-Сибирский полк и 30-й полк 8-й Восточно-Сибирской дивизии в полном составе.

На этот раз пехоту не хватали откуда придется, а заранее стягивали в Озаки и Такесики назначенные к погрузке части. После ухода броненосцев эти войска начали планомерно размещать в утробах пароходов. Несмотря на активные возражения начальника гарнизона Цусимы, рассчитывавшего после ухода наместника своей властью «ободрать» уходящих, как он считал, на убой, пехоту и уголовников, все предполагавшиеся им в усиление батареи, флотские и крепостные пулеметные команды также погрузили на транспорты. За этим строго следил представитель штаба наместника Семенов, буквально накануне повышенный до капитана первого ранга и назначенный командовать конвоем. Он лично «бодался» со всеми несогласными. Сам десант возглавил полковник Леш, командир 1-го Восточно-Сибирского полка.

К вечеру 31 июля все почти закончили. На борту недостаточно приспособленных для перевозки людей «Калхаса», «Кореи» и «Тобола» войска со всей приданной артиллерией и пулеметами пришлось разместить очень плотно. Благо переход до Сасебо должен был занять менее суток. К тому же на «Калхас» снова приняли восемь миноносок с экипажами из состава дозорных сил Цусимской базы и комплекты основных и запасных тралов для них. Эти суденышки были незаменимы в предстоящем деле преодоления минных заграждений у Сасебо.

На остальных пароходах грузовыми стрелами подняли и разместили на импровизированных рострах над крышками трюмов еще три пятидесятишестифутовых минных катера, для обеспечения охраны, связи между отрядами и разведки японских пароходных стоянок.

Вместе с войсковыми транспортами до точки начала боевого развертывания десантных отрядов должны были следовать также пять миноносок отдельной диверсионной группы под командованием мичмана Хладовского. Они принимали на борт отряд, сформированный из морских пехотинцев и добровольцев из состава отдельного штрафного штурмового батальона с пулеметами, снабженный пятью усиленными боекомплектами. У них была своя особая задача.

Транспортам и миноноскам для проведения операции придавались также три довольно крупных трофейных японских угольных транспорта, укомплектованных экипажами, состоящими исключительно из охотников. Эти суда, загруженные пустыми бочками, мешками с пробкой и прочим легким плавучим хламом и вооруженные малокалиберной артиллерией, позаимствованной с японских складов и наших транспортов, должны были выполнить роль ближнего эскорта на переходе и плавучих тралов-таранов при прорыве японских заграждений у входа в Сасебский залив и в саму Сасебскую бухту. Подготовкой, загрузкой и вооружением этих судов руководил лейтенант Заозерский, бывший минным офицером на «Изумруде» до его гибели. Он же вызвался и командовать ими, сведенными в единую группу прорыва заграждений.

Прикрывать на переходе пароходы с десантом, а также обеспечивать их дальнейшие действия и флота должны были все имевшиеся на Цусиме номерные миноносцы и три оставшиеся в боеспособном состоянии миноноски из последнего пополнения. Командовал группой прикрытия капитан второго ранга Виноградский.

Таким образом, после ухода десантной группы на Цусиме оставались только подбитые и не имеющие возможности выйти в море «Олег» с «Мономахом», катера да подводные лодки, ремонтировавшиеся или совсем потерявшие боеспособность по техническим причинам после последних походов или частых тральных выходов. Все остальное, способное держаться на воде и приносить хоть какую-то пользу, привлекли к операции.

К вечеру приготовления закончили. Ждали только условного сигнала, который должен был поступить из Владивостока, в случае если удастся вытащить японцев достаточно далеко на запад. Конкретного времени, когда должна была прийти эта депеша, никто не знал.

Наконец из штаба флота пришло долгожданное радио. В нем говорилось, что из Чифу получено донесение «Светланы» о японском флоте, вошедшем сегодня днем в Корейский залив. Владивостокскую радиограмму несколько раз ретранслировала станция «Олега», чтобы на эскадре ее могли принять с как можно большей вероятностью.

От Рожественского, как и ожидалось, с прошлой ночи не было никаких вестей. Но условленной команды «Общий отбой» тоже не получали. Значит, все развивается в рамках плана, и теперь пришла пора выдвигаться.

От Цусимы до Сасебо было около полусуток хода даже для старых, бывших японских угольщиков. Фарватер вдоль западного берега южной половины Цусимы очистили и проверили еще с рассвета, задействовав все силы тральной партии. С тех пор его все время держали под наблюдением.

Это, а также постоянное патрулирование очищенного канала на всю длину, даже после исчезновения из поля зрения почти всех дозорных судов противника, и еще две проверки с тралами днем должны были гарантировать его безопасность, так что скрытный бросок на юг сейчас мог быть произведен в кратчайшие сроки.

Тут же, не мешкая, начали выбирать якоря, рассчитывая еще засветло добраться до мыса Коозаки, не контролируемого теперь японскими разведчиками. Но тут с одного из дозорных катеров у мыса Гоосаки обнаружили плавающую мину.

Сразу же сыграли отбой выхода. Тральный караван отправили на дополнительную проверку, а пароходы, вытянувшись в колонну у остова «Изумруда», легли в дрейф, застопорив машины в ожидании разрешения снова начать движение. Контрольное траление и формирование походного ордера закончили только к семи часам пополудни 1 августа. После чего караван двинулся к выходу в Западный Корейский пролив.

Никаких крупных японских дозорных судов поблизости не оказалось. Только три небольшие шхуны, отогнанные миноносцами к северу еще до появления наших транспортов в их поле зрения. Проведенный сразу после этого всеми легкими силами Цусимской базы поиск возможных соглядатаев на маршруте движения также оказался безрезультатным.

Сразу после преодоления оборонительных входных минных полей конвой повернул к югу. Шли строго по протраленному, проверенному и перепроверенному фарватеру, обозначенному вехами. Поскольку еще не стемнело, японцы не могли напакостить втихушку, так что двигались со скоростью более десяти узлов, наверстывая потерянное с самого начала время. Семенов распорядился: «Известить флот о выходе!» Через станцию «Олега» сразу отбили короткую кодовую телеграмму. Ответа снова не было. Значит, ничего не отменялось.

У мыса Коозаки догнали густо дымившие плохоньким трофейным углем тральщики. Они дальше не шли и готовились к ночевке, становясь на якоря за боном и пожелав десантной группе «Счастливого плавания». А конвой, использовавший пока только качественный кардиф и потому дымивший заметно скромнее, в сгущавшихся сумерках поспешил дальше на юг. Станцией «Калхаса» слушали отдаленные японские шифрованные переговоры. Слабые и старые аппараты, стоявшие на миноносцах, принимали их с трудом и обрывками.

Не получая команды на отмену операции, почти не имевшие прикрытия транспорты и приданные им силы продолжали движение. Противника пока не наблюдали. Миноносцы, до самого заката рыскавшие на больших ходах вокруг в поисках врага, так никого и не обнаружили. Отсутствие обычных в последнее время японских пароходных дозоров у южной оконечности Цусимы стало для русских полной неожиданностью. Никакого движения каботажных судов также не было.

Когда уже совсем стемнело, миноносцы вернулись обратно к конвою, быстро установив связь с дозорными миноносками, после чего держались уже внутри походного ордера, охраняемого теперь с носовых углов и флангов только скакавшими на зыби этими мелкими корабликами, от которых порой виднелись лишь верхушки труб. Разместив свой отряд позади пароходов в одной короткой колонне, Виноградский был готов в любой момент контратаковать противника в случае его появления.

Так и не обнаруженный никем, караван продолжал движение, направляясь к северной оконечности острова Икитсуки, где предполагалось разделение сил десантной группы. Этот маршрут был уже достаточно хорошо знаком миноносникам и командирам миноносок, не раз бывавшим в этих водах, а последние несколько дней обеспечивавшим регулярную связь с подлодками, дежурившими у Сасебо.

Моросил дождь. Широкими полосами находил густой туман. Временами порывами налетал ветер, рвущий его на клочья. С юго-востока шла тяжелая зыбь, грузно качавшая транспорты, с которых было хорошо видно, как сильно страдали от нее миноноски. Казалось, что их узкие низкие корпуса временами совершенно уходили под воду, но они четко держали скорость и строй. Правда, возникали серьезные сомнения в том, что в случае стычки с противником при такой погоде они смогут воспользоваться своей артиллерией. Даже несмотря на все последние переделки, для морских переходов эти кораблики явно не годились.

К половине двенадцатого волна начала слабеть. Судя по штурманским прокладкам, конвой закрылся от нее островами Гото. Вблизи побережья за грядой островов мелюзгу заливало заметно меньше. Семенов всерьез беспокоился за их боеспособность и распорядился доложить о повреждениях.

К этому времени, или уже совсем скоро, согласно штабным планам, где-то далеко к югу главные силы должны были достичь первых японских дозоров, отвлекая внимание противника на себя. В случае если появились причины, по которым десант с большой долей вероятности не сможет прорваться к Сасебо, еще можно было успеть дать знать и сыграть «общий отбой». Но никаких команд все так же не было.

Из полученных рапортов командиров миноносок, к большому удивлению начальства, выяснилось, что боеспособности не потерял никто. Правда, только благодаря небольшой продолжительности такого перехода. Пользуясь ослабшей волной, вся мелочевка спешно откачивала набравшуюся внутрь воду. Их максимально простые, если не сказать примитивные, механизмы не пострадали. Уцелело и вооружение. Как ни странно, с миноносок не смыло ни одного десантника. Почти все они имели морскую выучку и потому вполне сносно перенесли переход, хотя, конечно, вымокли до нитки. Хорошо, что оружие и боеприпасы еще до выхода убрали вниз.

На мостике флагмана десантных сил пошутили по этому поводу, сказав, что обычная пехота, даже если бы и умудрилась удержаться на заливаемых волнами узких покатых палубах, после такой болтанки атаковать смогла бы только ползком, вгоняя противника в ужас своим видом, а еще больше зловонием. Поводом для комментариев стало то, что из трюмов транспортов уже заметно смердило. Присмиревшие и затихшие солдатики, плотно размещенные там вместе со своими ранцами, винтовками и пулеметами с пушками, под воздействием качки и духоты начали потихоньку избавляться от содержимого желудков.

Еще не до конца оправившийся после полученной под Ляояном контузии полковник Леш тоже чувствовал себя неважно и держался только благодаря тому, что мостик хорошо обдувало, и шутку не поддержал, предложив вместо того, чтобы зубоскалить, как-нибудь проветрить внутренности транспортов. При этом заметив, что им еще под японские штыки и картечь идти.

Сохраняя порядок в колоннах и по-прежнему не имея контактов с противником, достигли условленной точки, где десантная группа разделилась на три отдельных отряда. Поскольку все действия были уже заранее согласованы, никаких лишних сигналов не производилось.

Первый отряд, состоящий из пяти миноносок под командованием мичмана Хладовского, к которым присоединились три минных катера, спущенных с транспортов, после небольшой задержки, вызванной переформированием и перестроением, двинулся к входу на японский секретный фарватер через узкий пролив между островами Хирадо и Кюсю.

Миноноски, охраняемые катерами, должны были еще до начала общего штурма высадить сводный отряд морской пехоты и штрафного штурмового батальона Тихоокеанского флота на северном берегу острова Осима у входа в Сасебский залив и захватить строившиеся там батареи скорострельных пушек.

Предполагалось, что они уже вполне боеспособны и потому особо опасны, так как могут простреливать все подходы к узкому проливу между мысами Кого и Ёрифуне, ведущему в сам Сасебский залив. По сути, две эти батареи являлись ключевой позицией всей обороны, поскольку гарантировали неприкосновенность минных заграждений на подступах к базе.

После высадки штрафников миноноски предполагалось использовать для уничтожения мелких японских дозорных судов непосредственно у входа в залив и для нарушения связи между дозорами и берегом. Исходя из опыта предыдущей вылазки Хладовского и Черкашина, а также данных, полученных подводниками, скрытное проникновение малых судов с десантом до северного берега Осимы, при отвлекающих действиях западнее и южнее, считалось реальным.

Второй отряд, состоящий из номерных миноносцев и трех миноносок, сразу начал прорыв через пролив Хирадо на юг. Его единственной задачей являлось оттягивание возможных резервов северной группы дозоров противника к проливу Хирадо, для облегчения прорыва миноносок к Осиме, а также рассеивание или уничтожение японских патрульных судов и сил их прикрытия в самом проливе и на ближних подступах к нему для безопасного прохода этим же маршрутом шедших следом транспортов с основными силами десанта. Предполагалось, что крупные корабли и миноносцы японцев к этому времени уже будут отправлены от Сасебо на юг, откуда, согласно плану, должна ломиться вся наша эскадра.

Третий отряд десантной группы состоял только из вооруженных транспортов с пехотой на борту и трех пароходов-прорывателей, тоже имевших кое-какое вооружение. Задачей этого отряда до объединения с флотом было «…по возможности скрытно форсировать пролив Хирадо без потерь и повреждений и объединиться с броненосными отрядами, которые будут прорываться с юга». Точка рандеву намечалась западнее входа в Сасебский залив недалеко от острова Куро, который предварительно должны были осмотреть миноносцы и миноноски десантной группы.

В дальнейшем на пароходы с десантом и прорыватели возлагалась самая главная задача первого этапа операции – своевременно обеспечить развертывание тральных партий для быстрого прорыва основными силами минных заграждений на подходах к Сасебо, а затем высадить экспедиционные силы для окончательного подавления береговой обороны и уничтожения береговых объектов в самой базе противника.

Все действия броненосцев, крейсеров, миноносцев и миноносок на начальном этапе операции должны были, в первую очередь, обеспечить выполнение задач транспортов. В случае потери судов десантной группы либо неудачи с их прорывом к зонам высадки шансов на успех уже не было никаких.

* * *

Из показаний японских моряков и офицеров, попавших в плен в ходе боев у Сасебо.

После набега русских на Нагасаки и первой, считавшейся неудачной для противника атаки Сасебо главнокомандующий военно-морским районом Сасебо контр-адмирал Самадзима Козунори составил подробный рапорт о произошедшем, отправленный им в Ставку Верховного главнокомандующего. Для детального разбора и устранения недостатков в обороне крепости в качестве официального представителя МГШ направили капитана первого ранга Арикава.

После гибели плавбазы миноносцев «Касуга-Мару», которой он командовал, Арикава был прикомандирован ко 2-му отделу МГШ, где возглавил гидрографический департамент. Контр-адмирал Самадзима быстро нашел с ним общий язык, и вместе они разработали перечень первоочередных мер для повышения обороноспособности главных портов Японской империи, с которым Арикава и отбыл обратно в Токио.

А начальник морского района Сасебо затребовал у главной квартиры организации плановых и регулируемых перевозок морем всех грузов из Симоносекского пролива в южном направлении вокруг острова Хирадо, с обязательным уведомлением командования морского района о сроках, типах и количестве отправляемых судов заранее.

В своем рапорте на имя морского министра он указывал, что «сложившаяся к этому времени практика беспорядочного круглосуточного передвижения огромного количества небольших судов всех видов с чисто гражданскими экипажами, не имеющими представления о порядке организации патрульной службы, этими маршрутами в обоих направлениях делала совершенно невозможной организацию надежного контроля дальних подступов к крепости».

Однако против этого активно возражал начальник управления связи и перевозок отдела армии Ставки Верховного главнокомандующего, поскольку тогда неизбежно резко сокращался объем грузов для армии, перевозимых через пролив Симоносеки к пунктам дальнейшей отправки. Так как по вине флота все графики снабжения войск и так уже были безнадежно сорваны, под давлением Главного штаба морской министр Ямамото был вынужден уступить, отдав приказ Самадзиме организовать охрану этих перевозок таким образом, чтобы ни в коем случае не вызывать задержек в движении судов. Сами суда, хотя бы частично, обеспечить флотскими сигнальщиками. Для этого разрешалось задействовать, помимо остатков экипажей погибших кораблей, еще и гардемаринов военно-морской школы в Нагасаки.

Но Самадзима сразу заявил, что в этом случае он рассчитывает получить хотя бы дополнительные силы для организации надежной, глубоко эшелонированной обороны единственного уцелевшего крупного порта и главной базы военно-морского флота империи на западном побережье. Соответствующая заявка им была составлена заранее.

Однако, вопреки ожиданиям, в миноносцах ему сразу же отказали, так как тех, что оставались в строю во внутреннем море и на Тихоокеанском побережье, было явно недостаточно даже для непосредственного прикрытия самых важных портов, в том числе и столицы. Зато взамен выделили сразу четыре старые деревянные трофейные канонерки, снятые с дозора в лагуне Хамано, где их заменили новые береговые батареи. Кроме того, в Сасебо для расширения дозорной сети отправили несколько только что мобилизованных и дооборудованных дозорных пароходов и три вспомогательных крейсера.

Также пришло распоряжение главной квартиры перевести из южной Кореи в Сасебо 5-й отряд истребителей и 5-й отряд миноносцев. Вместо них в Фузане и Мозампо уже в ближайшее время предполагалось организовать еще четыре отряда «Кокутай» из мобилизованных корейских рыбацких шхун и паровых катеров, набираемых в Симоносеки и Майдзуру. Для вооружения первого из них два дня назад был отправлен пароход с минными аппаратами, пулеметами и малокалиберной артиллерией.

Блокада Цусимы, оккупированной русскими, признавалась все еще первостепенной задачей, но охрана судоходства к югу от нее приравнивалась к ней по значимости. Поэтому делалось все, чтобы высвободить как можно больше мореходных боевых единиц для организации конвойной службы.

Выделение для крепости сразу двух минных отрядов было, конечно, очень хорошей новостью. Однако самым важным фактором, позволявшим в кратчайшие сроки повысить стойкость обороны, оказалось разрешение высшего флотского руководства на использование в системе укреплений Сасебского залива и его окрестностей современных скорострельных пушек, чей ремонт только что закончили в Сасебском арсенале, как трофейных русских, так и снятых со своих надолго вышедших из строя кораблей.

Поскольку для обслуживания трофейных орудий с «Варяга» и потопленных в Порт-Артуре броненосцев и крейсеров Первой Тихоокеанской эскадры не было в наличии достаточно подготовленных расчетов, всерьез на них рассчитывать не приходилось. Различия в системах пушек Канне и Армстронга были слишком велики, чтобы быстро подготовить нормальную прислугу для трофеев, даже несмотря на наличие большого количества снарядов для них, захваченных еще в самом начале войны вместе с русским пароходом, везшим их в Порт-Артур и зашедшим на бункеровку в Нагасаки.

Зато из имевшихся в распоряжении вице-адмирала Самадзима 29 армстронговских шестидюймовок, изъятых со складов, а также снятых с «Микасы» и «Касуги», силами арсенала Сасебо уже удалось восстановить 18 орудий. Боеприпасов к ним на складах базы имелось в достаточном количестве. Еще набиралось свыше двадцати исправных 76-миллиметровых стволов, также с приличным боекомплектом.

Недостатка в подготовленных комендорах, временно оказавшихся на берегу, также не ощущалось. После потери большинства крупных единиц флота в цусимском бою остатки их экипажей были собраны именно в Сасебо. Но никаких должностей во флотских тыловых службах для такого количества специалистов не хватало, так что большая часть из них просто сидела в казармах без дела.

В течение последних трех недель начался их массовый отток в направлении Йокосуки и Йокагамы. Несмотря на строжайшую секретность, ходили упорные слухи, что набирают людей для формирования экипажей новых кораблей, крейсеров и даже броненосцев, закупаемых в Англии. Так что казармы почти совсем опустели. Но, несмотря на это, артиллерийских специалистов пока еще было более чем достаточно.

Это позволило сразу укомплектовать отлично подготовленным личным составом новые достраивающиеся батареи островов Осима и Какиноура. Работы по возведению дополнительных современных фортов там продолжалось круглые сутки и шли с большим размахом.

Помимо постройки в самом начале, хоть и деревянных, но довольно основательных причальных сооружений, даже имеющих кое-какое подъемное оборудование, от пункта выгрузки к батареям сразу проложили мощенные камнем дороги, что полностью сняло зависимость от погоды и заметно расширило допуск по весу доставляемых на стройплощадки конструкций, в итоге позволив выиграть время.

В работах на каждом из двух больших островов было задействовано более четырехсот человек. На остальных небольших островках и побережье строительство велось параллельно. Благодаря всему этому, уже к концу июля на северной оконечности Осимы удалось закончить обе главные позиции, насчитывавшие в общей сложности 12 шестидюймовых стволов.

Эти пушки, большей частью снятые с Касуги и прошедшие необходимый ремонт в мастерских базы, разместили в шестиорудийных батареях, располагавшихся поблизости друг от друга. Каменные орудийные дворики обеспечивали хорошую защиту расчетам, а увеличенные щиты полностью закрывали прислугу не только спереди и с боков, но и сверху. Бетонные погреба боезапаса вмещали столько снарядов, что для их полного израсходования пришлось бы заменить стволы пушек после исчерпания их ресурса. Каждая батарея имела свой главный и запасной дальномерные посты.

Правда, жилые постройки для офицеров и артиллеристов, живших пока в землянках, еще только начали возводить, но на боеспособности это никак не отражалось. Зато была проложена линия прямой телефонной связи со штабом крепости Сасебо. Кроме того, на одной из новых батарей разместили коммутатор, обеспечивавший телефонное и телеграфное сообщение с постами всего внутреннего охраняемого периметра Сасебо, ограниченного теперь северными островами архипелага Гото, островом Хирадо и цепочкой островов, уходивших от Какиноуры к западу, на которых также появились новые сигнальные посты, а на некоторых и 76-миллиметровые пушки.

На Осиме неподалеку от главных укреплений начали возводить противодесантную батарею, вооруженную орудиями, перевезенными с батареи, располагавшейся севернее Сасебо. Этот форт вообще полностью раскомплектовали, перенеся всю артиллерию и прочее оборудование на Осиму и Какиноуру, поскольку его позиции располагались довольно далеко от береговой черты и потому, в свете последних тактических взглядов, были признаны почти бесполезными при нападении с моря. Вот только достроить вспомогательные позиции на Какиноуре и Осиме и закончить установку малокалиберных и устаревших пушек не успели.

Учтя полученный дорогой ценой опыт боев береговых укреплений с русским флотом, над орудийными двориками мыса Кого и бухты Омодака начали сооружать навесы из бревен и цепей. Правда, эта конструкция почти не прикрывала сами орудия, чтобы не ограничивать секторы обстрела, защищая сверху преимущественно пути подачи боезапаса и их обслугу, также давая возможность расчетам самих пушек укрыться от сыпавшихся с неба пуль недалеко от пушек. Тем не менее это позволяло надеяться на резкое снижение потерь от шрапнельного обстрела и повышение общей живучести и боеспособности огневых позиций.

Большое внимание уделялось снижению заметности укреплений с моря и воздуха. Все, что выделялось на фоне рельефа, скрывалось земляными насыпями или легкими каркасами из жердей, покрытыми окрашенной парусиной. А каменные и бетонные сооружения регулярно прикрывались свежесрубленным лапником и прочей зеленой растительностью.

Основательно пересмотрели вообще все принципы размещения береговых укреплений, результатом чего стало появление, пожалуй, самого необычного и оригинального сооружения береговой обороны крепости Сасебо, названного учебно-артиллерийской позицией. Она располагалась внутри Сасебского залива на западном склоне небольшой горы, возвышавшейся над мысом Кушукизаки.

Ее строительство велось в условиях соблюдения строжайшей секретности. По замыслу проектировщиков, используя корректировку огня с телефонизированных выносных наблюдательных постов, оставаясь невидимой с моря, она могла простреливать из современных скорострельных пушек весь входной канал в Сасебский залив и минные заграждения на подходах к нему и прикрывала подступы к бухте Омодака и мысу Кого, препятствуя ведению тральных работ и высадке штурмовых групп.

Несмотря на тыловое размещение позиции, все установленные на ней стандартные шестидюймовые орудия Армстронга также получили развитые щиты из тонкой брони, прикрывавшие прислугу от осколков и шрапнели. Пушки установили на свои места, едва были готовы фундаменты под них. Потом их очень тщательно замаскировали и пристреляли все воды вокруг.

При условии соблюдения взятых с самого начала высоких темпов, к концу августа там планировалось закончить основное обустройство и начать возведение жилых и хозяйственных построек, а пока орудийные дворики, командный пункт и дальномерный пост прикрывались временными брустверами из валунов, а погреба боезапаса разместили в перекрытых бревнами траншеях. Расчеты орудий временно также жили в палатках и землянках и активно использовались на строительных работах. Несмотря на продолжавшиеся весь световой день работы, за сохранностью маскировки следили строго.

Все остававшиеся орудия калибром от 76 миллиметров и менее использовали для развертывания противоминоносных и противодесантных батарей, разместив их в подходящих для высадки местах на всем побережье, от острова Осима на юге до мыса Осаки на севере. Были подобраны и подготовлены также закрытые позиции для полевых и гаубичных батарей противодесантной обороны на внутренних, восточных склонах мыса Кого, не просматривающихся с моря.

Эти позиции оснастили телефонной связью с береговыми батареями и сигнальными постами на берегу. Они могли быть заняты армейскими артиллеристами в течение часа, максимум двух, с момента объявления тревоги по гарнизону крепости. Для этого в окрестностях Сасебо в состоянии постоянной боеготовности держали две полевые или одну гаубичную батареи, из числа назначенных к погрузке для отправки в Маньчжурию, но ожидающих транспорта. Примерно такой же контингент почти всегда был в распоряжении командования оборонительного района Омодака.

Рядом разместили мортирные батареи, укомплектованные старыми короткоствольными пушками, снятыми с передовых укреплений, где от них толку не было. В случае нападения все это могло вести перекидной огонь по пляжам, если русские снова попытаются высадить с кораблей десанты, или по району нового крепостного минного заграждения, установленного у входа в залив, препятствуя тральным работам.

Тотальная мобилизация на строительство укреплений всех имевшихся в крепости саперных частей, войск гарнизона и даже местного населения, в сочетании с более-менее наладившимися регулярными поставками материалов из Симоносеки судами малого прибрежного каботажа позволили в кратчайшие сроки резко повысить обороноспособность главной и последней базы на западном побережье Японской империи.

После окончания строительства укреплений в Сасебо планировалось также радикально усилить и оборону Нагасаки, но кое-какие работы, не требовавшие больших затрат, там уже сейчас удавалось вести одновременно с расчисткой входного фарватера и самой бухты. Предполагалось, что уже скоро порт снова сможет обслуживать морские суда.

Кроме строительства укреплений Самадзима добился важных организационных изменений во взаимодействии армии и флота при обороне крепости от нападения с моря. Он лично ездил в Осаку и беседовал с уцелевшими артиллерийскими офицерами в госпитале. По их словам, много нареканий вызывала низкая скорострельность и точность стрельбы тяжелых крепостных орудий.

При промежутках между залпами в три-четыре минуты обстреливаемый броненосец успевал пройти от шести до девяти кабельтовых, а крейсера или миноносцы и того больше. При этом они постоянно вели огонь из скорострельных орудий, затрудняя расчетам фортов обслуживание своих пушек. А плотный огонь шрапнелью буквально выкашивал людей на боевых постах и выводил из строя технику, даже за брустверами, не дававшими никакой защиты от густо сыпавшихся с неба пуль.

Все это делало ответный огонь малоэффективным, даже несмотря на большое число орудий, в нем участвовавших. Противник уверенно маневрировал под обстрелом отдельными небольшими и мобильными отрядами, быстро добиваясь накрытий и применяя тактику массированного сосредоточенного обстрела пристрелянных целей. При этом один или даже два отряда броненосцев или крейсеров всегда имели возможность действовать совершенно безнаказанно.

Получалось, что большая численность береговой артиллерии совершенно не влияла на эффективность обороны. Только наспех организованная контратака миноносцев вызвала заметное замешательство в русской эскадре, что в итоге и позволило нанести ей значительный урон огнем с берега. При наличии несколько больших сил флота в заливе шанс отбиться все же был.

Единодушно отмечалось, что все предварительные распоряжения штаба крепости Осака и штаба военно-морского района носили лишь общий характер, не повлияв никаким образом на повышение боеготовности, а настоящее взаимодействие флота и береговых батарей смог организовать только капитан-лейтенант Ямасита, командир брандвахты «Тадо-Мару», используя личные знакомства с артиллерийскими офицерами буквально за день до нападения. Если бы было время для отработки всех новых способов взаимодействия, а также методик распределения огня по разным целям, результат был бы совершенно другим.

Вернувшись из этой поездки, главнокомандующий морского района Сасебо первым делом созвал совещание по вопросам обороны, на которое, кроме флотских офицеров, в обязательном порядке приглашались и все высшие офицеры штаба крепости Сасебо. В дальнейшем такие совещания собирались еще трижды. В штабе крепости постоянно работал офицер штаба морского района капитан второго ранга Курои Тейдзиро, а в штабе военно-морского района – офицер штаба крепости майор Ниими Юкитаро. Через них осуществлялся обмен информацией и общее взаимодействие флота с берегом.

Были доработаны схемы пристрелки и взаимодействия батарей, подчинявшихся армейскому командованию, между собой, а также с многочисленными береговыми сигнальными постами и дозорными судами, находившимися уже в ведении флотского руководства. Пару раз проводились совместные учения по развертыванию дежурных полевых батарей и учебные противодесантные стрельбы с подготовленных для них позиций. Постоянно обкатывались новые линии связи и тренировался персонал коммутатора на Осиме.

Для скорейшего завершения строительных работ на новых фортах личным приказом вице-адмирала Самадзима в акватории, прилегавшей непосредственно к базе Сасебо и ограниченной островами Куро – Татесима – Какинорура – полуостров Босо, в ночное время сохранялось все навигационное освещение, а судоходство не ограничивалось никакими запретами. Одновременно были усилены дозорные линии на подступах к Сасебо и Нагасаки.

На севере, начиная от острова Икисима на сорок миль к северо-западу, курсировали два вооруженных парохода (мобилизованные флотские угольщики «Суку-Мару» и «Яко-Мару»), оснащенные радио и получившие по четыре малокалиберных пушки. Далее у входа в пролив Хирадо несли дозор вспомогательные крейсера «Кинсю-Мару» и «Ямагути-Мару», бывшие еще недавно транспортами флота и вооруженные двумя 76-миллиметровыми скорострелками. И в самом проливе постоянно держались еще две линии из небольших вооруженных судов.

С юга были развернуты три основные дозорные линии. Первая шла от южной оконечности острова Шиносима у входа в залив Яцусиро на запад-северо-запад до рейда Томиэ. На ней курсировали вспомогательные крейсера «Канто-Мару» и «Хотэн-Мару». Далее от устья залива Татибана к восточной оконечности острова Фукуэ шла вторая линия, на которой несли службу мобилизованные вооруженные пароходы «Кии-Мару» и «Вакура-Мару», имевшие команды, набранные из экипажей погибших у южной оконечности Цусимы бронепалубных крейсеров. Третья линия была уже на ближних подступах к Сасебо, чуть южнее линии островов Таирождима – Есима – Какиноура. Там патрулировали вспомогательные крейсера «Хатиман-Мару» и «Тахочи-Мару».

Кроме того, к концу июля была развернута дополнительная линия из мобилизованных небольших пароходов, наспех оборудованных радио и укомплектованных преимущественно гражданскими экипажами. Военные моряки составляли только сигнальные вахты и командовали такими сторожевыми судами. Эта линия шла от островов Косики на северо-запад до меридиана острова Фукуэ, а затем на север. Там постоянно дежурили более десятка каботажных пароходов, посменно бункеровавшихся на островах Косики и Фукуэ.

Для достаточного насыщения кораблями новых патрулей и их регулярного снабжения всем необходимым конфисковали дополнительно более двух десятков пароходов в Нагасаки и Симоносеки. Были организованы угольные станции на рейде Одзима на островах Косики, в бухте Усибука на южной оконечности Шиношимы, в бухте Одзика на севере Готских островов и на рейде Гото на восточной оконечности острова Фукуэ.

Помимо усиления дозоров началось формирование отдельного диверсионного отряда ближней обороны Сасебо. Предполагалось укомплектовать около десятка новых крупных каботажных шхун добровольцами из флотских экипажей и вооружить их минными аппаратами, доставленными из Нагасаки. После разгрома верфи в этом порту частично уцелевшее вооружение, предназначавшееся для строившихся, а теперь уничтоженных там истребителей, оказалось временно невостребованным, и Самадзима добился разрешения на его использование таким необычным образом.

Поскольку сближение с современным боевым кораблем под парусами на дистанцию прицельного торпедного выстрела признавалось маловероятным, шхуны должны были пустить в дело только в крайнем случае и только ночью. Они должны были нести еще и по стандартной связке специальных мин для постановок плавучих заграждений, которые планировалось сбрасывать на пути следования вражеской эскадры, для чего оборудовались специальные наклонные площадки в кормовой части палубы, прикрытые откидным фальшбортом. Три шхуны к концу июля уже успели перестроить таким образом и даже укомплектовать экипажами.

От постановки дополнительных обычных или крепостных минных заграждений Самадзима пока вынужденно отказался, из-за интенсивного и все еще довольно плохо управляемого движения малотоннажных судов с северного направления и сложных навигационных условий.

Однако на берегу были начаты работы по установке новых створных знаков, обозначающих безопасные проходы в запланированных сплошных заграждениях, которыми предполагалось перекрыть все пространство от Осимы за остров Ката к западу и далее на северо-восток до мыса Осаки. Их планировалось установить во второй декаде августа, «приучив» к этому времени весь мелкий каботаж не ходить далее залива Сазаура.

В самом Сасебо, помимо накапливаемых для внешних заграждений мин, которых требовалось почти 3000 разных типов, держали в готовности пароход «Амаги-Мару» со 120 обычными якорными минами на борту. Ими можно было достаточно быстро перекрыть вход в Сасебский залив, чтобы не допустить проникновения в него противника при возникновении такой угрозы. Но после выяснения всех обстоятельств разрушения порта Модзи минзаг решили перевести в более пустынную гавань, отведя ему место в бухте Таварата.

Считалось, что при столь плотных дозорных линиях и мощных фортах времени для установки заграждения во входном канале в случае нападения будет достаточно. А мины в таком узком месте, пристрелянном всеми фортами, с брандвахты, дополнительной малокалиберной скорострельной батареи и шестидюймовыми скорострелками учебной артиллерийской позиции, а также полевыми и гаубичными батареями с обратных склонов входных мысов, к тому же освещаемом насквозь, достаточно надежно запечатывали путь к базе, позволяя в то же время легко очистить его после снятия угрозы.

Восстанавливавшийся после нападения русских броненосцев порт Нагасаки также усиливал свою оборону. Там, помимо входного фарватера, приводили в порядок часть разрушенных фортов, еще годных для восстановления, готовя их к перевооружению на скорострельные шестидюймовки, и также подготовили два минных парохода, на всякий случай, держа их вне акватории порта.

Мобилизованные на военную службу «Ямагути-Мару» и «Оита-Мару» уже сейчас могли выставить сразу 260 мин в зоне действия возрождаемых батарей за весьма короткий промежуток времени. А после окончания работ по монтажу специального оборудования на втором из них, ожидавшемся к сентябрю, это время должно было сократиться почти вдвое.

Для усиления гарнизонов крепостей Сасебо и Тачибана начали переброску регулярных армейских частей из-под Химедзи и из Хиросимы, планируя заменить ими ополченцев. Но их доставка, из-за недостатка транспортного тоннажа организованная по железной дороге, сильно задерживалась по причине все еще неудовлетворительной работы порта Симоносеки. К концу июля на станцию Дайто прибыл только саперный батальон в неполном составе из Химедзи. И то без вооружения и амуниции. Сделать что-либо еще уже не успели.

Утром 31 июля поступило сообщение, что русский флот покинул Цусиму, двинувшись на юго-запад, явно направляясь в Желтое море. Поскольку в портах западной Кореи и Китая имелось большое количество только что прибывших пароходов с ценными грузами для армии, становилось ясно, что Рожественский снова решил напасть на транспорты в практически беззащитных гаванях, в полном соответствии со своей тактикой последнего времени.

Как только об этом узнали в Токио, Главный штаб немедленно потребовал от флотского руководства любой ценой обеспечить безопасную стоянку и разгрузку всех судов. Чтобы максимально ускорить отправку флота в погоню, начальник ГШ маршал Ояма Ивао обратился с этим требованием напрямую к военному министру Тераути Масатака.

Тот на срочно созванном заседании Ставки Верховного главнокомандующего доложил о сложившейся ситуации и явной угрозе для грузов, столь остро необходимых сражающимся войскам. После чего, вполне предсказуемо, Военно-морскому совету было поручено «…принять все возможные меры по охране пароходов и их грузов!». Эта задача обозначалась как приоритетная на ближайшее время.

На этот раз интересы флотского и армейского начальства полностью совпадали. Появился шанс зажать русскую эскадру в Корейском заливе и наконец вынудить ее принять бой. В результате вслед за русскими на запад отправили все имевшиеся в Сасебо силы, только два дня назад вернувшиеся из Желтого моря после сопровождения того самого каравана, который теперь требовалось снова спасать от разгрома из-за медлительности армейских служб тылового обеспечения, до сих пор не сподобившихся разгрузить уже проведенные в гавани пароходы.

Если интересы высшего флотского командования полностью совпадали с запросами армии, то его технические службы, наоборот, были категорически против срочного выхода в море. Дело в том, что, сопровождая этот конвой, японским крейсерам пришлось отправиться в плавание вокруг Кореи без положенного отдыха экипажей и обслуживания главных механизмов, едва придя из Хакодате, где они безрезультатно караулили злополучную русскую эскадру, предположительно отступавшую на север после скандальной, хоть и несостоявшейся, атаки Токийского залива. Все корабли нуждались в ремонте и регулировке машин и только начали бункеровку. Поэтому полученный к началу первого часа дня 31 июля приказ снова сниматься с якоря и с максимально возможной скоростью следовать на запад оказался, мягко говоря, не ко времени.

Тем не менее уже в третьем часу после полудня три броненосных, три бронепалубных крейсера и два авизо под флагом командующего действующей эскадрой покинули Сасебо. Форсировав пролив Хирадо и прихватив попутно еще пару вспомогательных крейсеров из состава дозорных сил, они полным ходом двинулись на запад. Из соображений скрытности старались не пользоваться радио, поддерживая связь со штабом и главной квартирой только через береговые сигнальные посты.

Таким способом сохранялась возможность постоянно получать достаточно свежие сведения из Кореи о продвижении противника, ретранслируемые от «зацепившихся» за эскадру Рожественского дозорных вспомогательных крейсеров. Их не самые лучшие станции беспроволочного телеграфа были недостаточно мощными, чтобы отправлять сообщения напрямую в Сасебо или на флагманский «Якумо», но с Мозампо пока еще связь держали уверенно. Уже оттуда через корабли-ретрансляторы и крепость Бакан радиодепеши доходили до штаба морского района Сасебо и далее по проводным линиям на посты.

План возможного боя, в случае успешного перехвата, разрабатывался уже в походе. Он был в общих чертах готов, когда миновали маяк Сиросе, последний пункт связи на маршруте выдвижения. Через него передали окончательные распоряжения относительно развертывания боевых отрядов и поисковых сил.

С маяка в ответ сообщили, что из полученной от МГШ телеграммы стало известно, что к негласному наблюдению за входом в Корейский залив и портом Дальний удалось привлечь крейсера из состава английской эскадры в Вэйхайвэе, на что было получено согласие возглавлявшего Восточный флот Великобритании вице-адмирала Ноэла.

Узнав об этом, командующий эскадрой распорядился отменить приказ о выходе только что пришедших из Кореи в Сасебо миноносцев и истребителей. Они не смогли отправиться вместе с крейсерами из-за недостатка угля в ямах, изрядно потраченного на спешный переход, а теперь и вообще не успевали догнать свой флот, уходивший на запад полным ходом.

Зато на поиск Рожественского двинули все дозорные вспомогательные крейсера и пароходы, от южной оконечности Цусимы и ее западного побережья. Им для поддержки придавался седьмой боевой отряд, «размазанный» до этого по большой площади моря южнее. Получив приказ по радио, он также двинулся на запад, сосредотачиваясь уже по пути.

Одновременно дозоры севернее Цусимы были, наоборот, усилены вспомогательными крейсерами «Ехиме-Мару», «Кариу-Мару» и «Такасака-Мару», переведенными от Симоносеки и Окиносимы. Также туда направлялись семь патрульных каботажных пароходов с маневренной базы в заливе Абуродани, оборудованных уже устаревшими станциями беспроволочного телеграфа типа 1901 года с малым радиусом действия. Эти суда были малопригодны для дальних дозоров, но для несения караульной службы в прибрежной плотной сети вполне годились.

Они должны были развернуть дополнительную патрульную линию к востоку от мыса Клонар, опираясь на специально для них организуемую угольную станцию в бухте Унковского. Истребители, миноносцы и все отряды Кокутай, базировавшиеся в Фузане и Мозампо, получили приказ быть готовыми выйти в море в любой момент. В МГШ не исключали возможности, что выход русской эскадры может быть отвлекающим маневром, обеспечивающим проводку очередного конвоя со снабжением на Цусиму. Допустить этого было никак нельзя.

По данным, представленным начальником разведывательного управления МГШ контр-адмиралом Мису, в данный момент в Гензане находились пять больших пароходов, предположительно с грузами для цусимского гарнизона. Еще шесть или семь судов закончили погрузку во Владивостоке.

Исходя из того, что по самым достоверным сведениям на Цусиме уже подходил к концу запас боевого угля и продовольствия, не хватает боеприпасов к корабельной и полевой артиллерии, отправки этих судов следует ожидать в самое ближайшее время. Как уже показала практика, русские вполне способны протолкнуть караван транспортов на острова в самые сжатые сроки, воспользовавшись любым, даже самым кратким, ослаблением блокады.

Между тем сообщения о смещающихся к западу перестрелках японских разведочных сил с русскими крейсерами продолжали поступать в течение всего оставшегося светлого времени суток. Одному из вспомогательных крейсеров удалось разглядеть большую группу дымов и мачты трех или более крупных кораблей, но из-за дождя определить, русские это броненосцы или какие-то другие, так и не смогли.

Донесения о контактах с противником, постепенно продвигавшимся в Желтое море, приходили в штаб военно-морского района Сасебо и всю ночь с 31 июля на 1 августа. Сообщалось также о световой сигнализации, судя по высоте обнаружения огней над горизонтом, предположительно с аэростатов, и зафиксированных коротких шифрованных переговорах по радио не менее пяти русских кораблей или отрядов в том районе.

Судя по всему, они сменили тактику и продвигаются в рассыпном строе или отдельными небольшими группами, координируя свои действия при помощи поднятых в небо фонарей и беспроволочного телеграфа. Благодаря этому, скорее всего, нащупывая дозорные суда, не проламываются, как раньше, а буквально просачиваются сквозь их слишком редкую завесу.

На следующий день от англичан стало известно, что старый русский крейсер заходил в Шанхай рано утром. Впрочем, в сам порт он не входил, высадив офицера на катере и сразу уйдя в море. После чего русский представитель в этом порту распорядился отправить три парохода с боевым высококачественным углем и транспорт-водолей, явно для снабжения эскадры. В оформленных коносаментах портом назначения значился Чифу.

А несколько позже, уже днем, другой крейсер из эскадры Рожественского, новый бронепалубный с тремя трубами, был замечен как раз в Чифу. От местного резидента военно-морской разведки капитана второго ранга Мори достаточно быстро получили сведения, что с него также сходили на берег офицеры, дважды отправлявшие телеграммы во Владивосток, после чего он ушел. Запросов на пополнение запасов угля или воды от русских не поступало. Никаких прочих сношений с берегом или другими кораблями отмечено не было, кроме обмена визитами с германским миноносцем.

Он все время наблюдал за русскими, специально для этого придя из Циндао и периодически отправляя людей на берег, возможно, с телеграммами. А после их ухода встал на бункеровку. Из разговоров с его матросами удалось выяснить, что немцы передали письмо с нотой протеста от губернатора Труппеля. Вероятно, власти Кяочао всерьез встревожены действиями эскадры Рожественского, уже неоднократно останавливавшей, арестовывавшей и топившей германские пароходы.

В течение дня также было несколько контактов японских вспомогательных крейсеров в Корейском заливе с русскими большими крейсерами. Даже видели дымы их эскадры в просвете дождевых шквалов. Броненосные крейсера «Якумо», «Токива» и «Адзума» двинулись на перехват и вскоре вступили в перестрелку с обнаруженным у острова Раунд трехтрубным башенным крейсером, большим ходом уходившим на восток. Но его скоро потеряли, а других кораблей так и не обнаружили.

Потом были еще такие же безрезультатные перестрелки с какими-то, предположительно русскими, кораблями, но опознать их во всех случаях не удалось. А русских броненосцев все так же никто не видел, несмотря на большую численность задействованных в поисках сил.

Вопреки ожиданиям от береговой охраны Порт-Артура, Дальнего и портов западного побережья Кореи за весь день так и не пришло ни одного подтвердившегося сообщения о попытках нападения. Хотя по всем расчетам Рожественский должен был достичь их уже после полудня. Возможно близкое присутствие броненосных крейсеров, о чем противнику наверняка было известно, вынудило его отказаться от атаки и срочно искать способы снова уйти от боя.

Время шло. Требовалось любой ценой установить контакт с главными силами русского флота еще до наступления темноты. Но дождливая погода крайне затрудняла разведку. На «Адзуме» и «Якумо», не успевших толком пополнить запасы топлива после двух суток погони на полных ходах и последующей проводки каравана транспортов, кончался уголь. На остальных крейсерах его также оставалось немного. На «Наниве» вдобавок еще и грелись подшипники линий главных валов, а «Токива» не мог дать более семнадцати узлов из-за проблем с котлами. Вообще механизмы всех кораблей работали на пределе своих возможностей, а машинные команды были просто загнаны.

Между тем с каждым часом все четче складывалось впечатление, что злополучной русской эскадры в Корейском заливе вовсе нет. Несмотря на активные поиски, больше не удалось обнаружить ни одного их корабля. Даже виденные крейсера, по последним сведениям, уходили оттуда, а угольный караван, выйдя в море, вернулся в полном составе в Шанхай.

Уже ночью 1 августа в главную квартиру пришла еще одна телеграмма от союзников англичан, в которой сообщалось о подозрительном большом трехтрубном пароходе с двумя мачтами, назвавшемся «Франсом Фердинандом», на который наткнулся охраняемый караван транспортов южнее этого порта сегодня вечером.

Крейсер «Кресси» из состава эскорта погнался за ним, но безуспешно. Развив большой ход, он смог уйти от преследования, подняв при этом Андреевский флаг. По описанию пароход походил на крейсер второго ранга «Урал». Вполне возможно, это был один из быстроходных разведчиков Рожественского, отвлекавший японцев все это время и теперь прорывавшийся на юг в Восточно-Китайское море, выполнив свою задачу.

В пределах Желтого моря все переговоры по радио со станций русского типа после трех коротких телеграмм в первой половине дня 1 августа более не велись. Становилось ясно, что удара, если он все же состоится, следует ждать совсем в другом месте.

* * *

В крепости Сасебо первый сигнал тревоги был получен в районе полуночи 1 августа, когда несколько неопознанных кораблей обстреляли небольшие японские пароходы и шхуны, входившие в северное устье пролива Хирадо и выходившие из него в обратном направлении южнее острова Икацуки. Такое уже бывало, но теперь это была северная граница внешнего сасебского охраняемого периметра.

Согласно инструкции штаба военно-морского района через сигнальные посты передали распоряжение о немедленном прекращении движения всего мелкого каботажа в районе острова Хирадо. А в направлении Симоносеки выслали вооруженные посыльные суда с приказом сопроводить встречные транспорты шхуны и фуне на безопасные стоянки. Далее им предписывалось отстояться на якорях под берегом до прояснения обстановки, поддерживая постоянную связь с сигнальными постами.

Довольно долго после этого ничего не происходило, пока спустя несколько часов русские номерные миноносцы, двигавшиеся на юг, не были обнаружены западнее острова Камеджика, уже в самой середине пролива Хирадо. Причем они вели себя агрессивно и не пытались скрытно миновать патрули, а наоборот – атаковали их, рассеяв отступавший от них к юго-востоку пароходный дозор и потопив одно судно из его состава.

К сожалению, известно об этом стало не сразу. Атакованные дозорные суда не имели радио, поскольку считалось, что для несения караульной службы в узком проливе вполне достаточно прожекторов, сигнальных ракет и фонарей. Но из-за дождя и тумана сигнальные ракеты и морзянку прожекторов долго никто не мог разобрать. С береговых наблюдательных постов видели только непонятное зарево, принятое за отсветы орудийных залпов в проливе, да слышали близкую канонаду.

Узнать ее причину удалось, только когда остатки дозора вошли в залив Шиджуки, спустя почти час после начала боя, и мичман Мацуи, командовавший уцелевшими судами, отправил рапорт о случившемся на берег. Только после дополнительных уточнений его донесение отправилось дальше по инстанциям. Получив его, в штабе морского района появились подозрения, что это не просто очередной набег, а нечто более масштабное.

В это же самое время много южнее пролива Хирадо, в 01:03 ночи с 1 на 2 августа дозорный пароход «Айя-Мару» уже из самой южной дозорной цепи охраняемого периметра Сасебо разразился депешей об обнаружении сразу двух четырехтрубных больших миноносцев. Телеграмма обрывалась на полуслове. Он даже не успел сообщить курс обнаруженных кораблей и свое точное место. Связь с ним восстановить больше не удалось.

Этот обрывок телеграммы был принят вспомогательным крейсером «Канто-Мару» и ретранслирован далее на север. Через полчаса о новом контакте уже также знали в штабе морского района Сасебо, а немного позже и в Токио. Там к этому времени стало известно еще и о том, что русские крейсера с боем прорвались из Корейского залива, успешно миновав не до конца сформированную дозорную линию к востоку от мыса Шантунг.

Исходя из этого, встреченным в открытом море юго-западнее Кюсю четырехтрубным миноносцем мог быть только русский истребитель, шедший в охранении вражеской эскадры. Следовательно, Рожественский действительно находился сейчас совсем не там, где его искали все это время. И, вполне возможно, шел в Тихий океан.

В то, что он решится атаковать крепость Сасебо, в МГШ пока никому не верилось. Все, что было известно о противнике, до сих пор вполне укладывалось в широкомасштабные отвлекающие действия, обеспечивавшие проводку очередного конвоя на Цусиму. Так и было доложено в Ставку Верховного главнокомандующего.

Хотя от агентов разведки во Владивостоке и Гензане не поступало никаких новых сведений о стоявших там транспортах с грузами, вполне возможно, что эти известия еще просто не дошли. Возможность перехватить конвои, в случае если они движутся к Цусиме, все еще имелась, исходя из чего и предполагалось планировать все дальнейшие мероприятия. Однако ряд превентивных мер все же приняли, чтобы исключить различные неожиданности.

Военно-морской район Сасебо привели в полную боевую готовность. К трем часам ночи в крепостях Бакан, Сасебо и Тачибана объявили боевую тревогу. Скоро все навигационные огни были погашены, а прилегавшие к портам воды, даже ночью кишащие мелким судоходством, начали быстро пустеть.

К утру в районе Сасебо запретили абсолютно все передвижения по воде, кроме патрульных сил, чего уже давно не делалось. Однако из-за чрезвычайно большой численности мелких посудин, сновавших во всех направлениях, их все удалось загнать на охраняемые рейды только перед самым рассветом.

Одним только пассивным ожиданием возможного появления противника начальник военно-морского района Сасебо не ограничился. Четыре дежурных номерных миноносца со стоянки под северным берегом острова Куро срочно отправили в район к югу-юго-западу от Какиноуры для разведки и несения дозора.

Следом за ними принимавшие уголь и воду у минной пристани в Сасебской бухте истребители 5-го отряда истребителей и миноносцы 5-го отряда миноносцев, так и не закончив бункеровку, развели пары и начали покидать порт. К трем часам утра 2 августа они заняли выжидательную позицию между островами Осима и Какиноура рядом с брандвахтенным пароходом «Хококу-Мару».

Но сообщений о противнике от дозоров ни с юга, ни с севера больше не было. Ушедшие на поиск миноносцы, рассыпавшись широкой цепью, тоже никого не видели и, к рассвету почти достигнув параллели Нагасаки, уже развернулись на обратный курс. Погода снова испортилась. Мелкий нудный дождь опять скрывал все вокруг. Вдобавок появился обволакивающий туман.

В штабе военно-морского района Сасебо нарастало беспокойство. Были спешно отправлены в море все резервные суда дозорных сил из залива Кагосима и южного Кюсю, так как все еще не исключалось, что русские могут двинуться и в Тихий океан. Самадзима требовал немедленно найти мелькнувшие русские миноносцы и тех, кого они охраняют, но контакта все не было.

Так продолжалось до половины шестого утра, когда от вспомогательного крейсера «Хатиман-Мару», в тот момент находившегося всего в четырнадцати милях к юго-западу от Какиноуры, пришел сигнал тревоги. Связь снова быстро оборвалась, и более радио южнее и юго-западнее Какиноуры, а вскоре и возле самого Сасебо, пользоваться стало невозможно.

Это вызвало некоторые затруднения с выдвижением дополнительных сил для разведки, но все же спустя примерно двадцать минут через брандвахту на истребители и миноносцы обоих пятых отрядов передали приказ штаба морского района провести поиск противника в районе островов Отате и Катате, а также у южного устья пролива Терасима. Два истребителя и пять миноносцев тут же ушли в дождь и туман, разворачиваясь в цепь и держа курс на запад-юго-запад.

По мере удаления от берега туман быстро редел, а моросящий дождь, хотя и сужал поле зрения, все же давал возможность осмотреться. Это позволило почти сразу обнаружить русскую эскадру. Но известить об этом командование военно-морского района все так же не было возможности. Радио плотно фонило помехами. Посланный с донесением к острову Катате миноносец сообщил только, что нашли две колонны крейсеров и броненосцев, идущие к Сасебо, и больше не появлялся. Впрочем, это теперь уже и не требовалось. Наконец, найдя своего противника, японцы тут же его атаковали.

Небольшое удаление места вспыхнувшего боя от береговых сигнальных постов на Какиноуре, Отате и Есиме позволяло хорошо слышать оттуда то стихавшую, то разгоравшуюся с новой силой частую стрельбу скорострелок, постепенно смещавшуюся в сторону Сасебо, о чем теперь постоянно докладывали по телефону в штаб крепости. А начавшееся вскоре буханье тяжелых пушек, хорошо слышимое даже на командном пункте мыса Кого, не оставило сомнений, что русские броненосцы, которые искали так долго, тоже здесь.

Еще какое-то время проводная связь с Осимой и расположенными западнее нее островами действовала, что позволило определить примерное направление движения противника и провести на его пути развертывание последнего резерва обороны в виде всех трех шхун диверсионного отряда и начать выдвигать дополнительные силы к району боя. Но вскоре начало происходить что-то странное и непонятное.

Когда спустя несколько дней следственная комиссия восстанавливала хронологию событий, было установлено, что переговоры по телеграфу и телефону с центральной и южной части Осимы между береговыми сигнальными станциями, расположенными западнее этого острова, все так же были вполне возможны в течение всего дня. Но с Осимы в сторону Сасебо ни телефонной, ни телеграфной связи вскоре после рассвета уже не было. В то же время из Сасебо могли связаться только с теми, кто был южнее или севернее базы вдоль западного берега Кюсю, а также с островом Хирадо и его окрестностями, но телефонная и телеграфная линия, уходившая на запад через пролив Тера на Осиму и далее по цепочке островов в сторону архипелага Гот, не работала.

Связь с сигнальными постами на восточном берегу этого острова через пролив Тера можно было поддерживать при помощи семафора или световой сигнализации. И это было все! Коммутатор на новом форту Осимы не отвечал даже на прямые вызовы с горы Шимондаке, с которой, в ответ на запрос об обстановке для штаба южного укрепленного района Омондака, отмигали прожектором, что слышали звуки ружейной стрельбы в том районе. Нарочный, отправленный на коммутатор, не вернулся.

Только около шести утра ситуация начала проясняться. С Осимы снова прожектором сообщили, что русские высадились на севере острова, внезапным ударом захватив новые скорострельные батареи, обеспечивавшие устойчивость всей оборонительной позиции у входа в Сасебский залив. С сигнальных постов доложили, что они пришли на миноносцах с севера, то есть от Сасебо. Брандвахтенный пароход «Хококу-Мару» подорван миной и обстрелян с этих миноносцев, после чего выбросился на отмель и затонул.

Это звучало совершенно невероятно! От места все еще продолжавшегося боя миноносцев с обнаруженной южнее Катате русской эскадрой до района высадки их десанта было больше десяти миль по прямой. А они, судя по докладам, еще умудрились сделать крюк, обогнув банку Араидаси с севера, и незамеченными пройти мимо дозоров у острова Куро и патрулей у входа в Сасебский залив.

И это при том, что после восхода солнца, несмотря на шедший перевалами дождь, с командного пункта мыса Кого более-менее просматривалась вся прилегающая акватория, от мыса Осаки на севере до северной оконечности Осимы на юге и банки Араидаси на западе. Причем со всеми дозорными судами, строго выдерживавшими свои позиции и верно ответившими на запрос позывного с берега.

Одновременно начали поступать сведения, что в южной части пролива Хирадо слышат частые хлопки миноносных пушек и залпы чего-то более серьезного. Причем эта перестрелка постепенно огибает остров Хирадо с юга и тоже движется к Сасебо. Состав сил противника, форсировавших пролив, не известен, но предположительно там могут быть как минимум крейсера. Но они вообще еще даже не показались в виду острова Куро, следовательно, находились милях в двадцати к западу от входа в Сасебский залив и никак не могли повлиять на ситуацию у северной оконечности Осимы.

На первый взгляд действия нападавших выглядели несогласованными. По последним достоверным сведениям о местонахождении и скорости продвижения русских отрядов получалось, что время, чтобы выправить положение, еще было. Контр-адмирал Самадзима приказал немедленно отбить новые скорострельные батареи любой ценой. Но еще до этого приказа из бухты Омодака в помощь гарнизону Осимы отправили на катерах, лихтерах и прочих малых судах большой отряд пехоты из состава гарнизона южного укрепленного района.

Одновременно, обеспокоенный возможностью скорого появления русских кораблей рядом с якорными стоянками пароходов, уже загруженных армейскими грузами и готовых к отправке на материк, главнокомандующий военно-морским районом Сасебо приказал распространить среди экипажей пароходов свое категорическое распоряжение по принятию всех возможных мер для срочного перехода во внутреннюю акваторию Сасебского залива. В случае невозможности немедленно исполнить это, при нападении было приказано открывать кингстоны на мелководье, чтобы не позволить увести суда со стоянок.

Экипажи иностранных транспортов срочно предписывалось свезти на берег и заменить японскими, способными предпринять все возможные действия по сохранению транспортов и их грузов или затопить судно в случае угрозы его захвата. Допускалась даже умышленная посадка на мель, при условии сохранения пропускной способности фарватеров.

Одновременно было приказано отменить планировавшуюся погрузку войск на транспорты в бухте Сугио и перевести все пароходы, скопившиеся там, в порт Сасебо; чтобы не осложнять навигацию в акватории базы, эти суда планировалось разместить в районе верфи, как можно дальше от входа в гавань, а всех из южной части Сасебского залива немедленно начать выводить каналом Харио в просторный Омурский залив.

Это распоряжение в штабе военно-морского района многие тут же обозвали паникерским, но Самадзима был непреклонен и заявил, что берет всю ответственность на себя и требует его немедленного исполнения и доведения содержания до экипажей всех судов, находящихся в охранном районе Сасебо как можно скорее. Попытки саботировать его исполнение будет считать актом измены империи и императору и карать на месте по всей строгости военного времени.

В конечном итоге приказ все же дошел по назначению, хотя и слишком поздно. Тем не менее это лишило русских почти всех потенциальных трофеев и позволило спастись нескольким груженым судам, успевшим уйти от миноносцев и крейсеров через канал Харио в мелководный Омурский залив. Но после потопления нескольких пароходов прямо в канале они оказались заперты там и смогли покинуть его только после расчистки фарватера, что удалось сделать лишь через два месяца после окончания войны.

Глава 6

После встречи с «Айя-Мару» Рожественский продолжил движение на северо-восток, невзирая на активизировавшуюся сеть радиостанций противника. Новых контактов не было, а все вновь проявлявшиеся японские передатчики, судя по силе сигнала, работали на изрядном удалении и непосредственно эскадру, скорее всего, не видели. Из этого в штабе сделали вывод, что дозорную линию удалось преодолеть более-менее удачно и что истинный курс нашего флота для противника все еще не известен.

Держали ход в двенадцать узлов. Погода часто менялась. Дождь то прекращался, то начинался снова. А по мере приближения к берегу еще и навалился туман, тянувшийся полосами. Такая слякоть вполне благоприятствовала скрытному проникновению в хорошо охраняемые воды вокруг Сасебо, но в то же время и противнику позволяла незаметно приблизиться для решительной атаки.

Пока каких-либо признаков близкого присутствия японских разведчиков не отмечалось. Дозорных судов более не попадалось, а поднявшаяся было «волна» в японских радио-переговорах стихла, так и не приблизившись. К рассвету из радиорубок всех кораблей докладывали только о регулярных, редких и коротких телеграммах японским кодом. Хотя теперь сигнал уже стал достаточно сильным, а пеленги на обнаруженные станции определялись, в том числе и у нас за спиной.

В начале шестого часа утра с «Блестящего», отправленного на разведку вперед по курсу эскадры, обнаружили силуэт большого парохода слева по борту. Он шел приличным ходом, держа курс поперек нашего. В момент обнаружения до него было всего семь кабельтовых.

С него «Блестящего», похоже, тоже увидели, так как положили лево руля, явно пытаясь проскользнуть за кормой. Поняв это, командир истребителя капитан второго ранга Шамов решился нарушить приказ о радиомолчании и приказал дать телеграмму на эскадру о движении в их сторону подозрительного судна, сразу после чего развернул свой эсминец в атаку.

Но едва довернули в сторону подозрительного силуэта, как тот открыл огонь. Противник имел на вооружении современную скорострельную артиллерию и к бою был готов. Всплески вокруг миноносца вставали часто. Но, к счастью, точность огня оставляла желать лучшего.

Кроме того, бросалось в глаза, что на этот раз не наблюдалось разрывов от удара снарядов о воду, лишь всплески, как от сплошных ядер или практических выстрелов, чего ранее никогда не наблюдалось. Одновременно японец начал увеличивать скорость, еще больше отвернув влево. В ходе короткой перестрелки пушкам эсминца так и не удалось его всерьез зацепить, и скоро он вообще скрылся в тумане. Преследовать не пытались, снова вернувшись на свою позицию в пяти милях впереди эскадры на левом фланге головной завесы из трех эсминцев.

Только что вступивший в строй флота вспомогательный крейсер «Хатиман-Мару» был вооружен трофейными русскими шести– и трехдюймовками «Кане», снятыми с затопленного в Чемульпо крейсера «Варяг». Боекомплект состоял из русских же снарядов с тугими взрывателями, а расчеты пушек еще не закончили полного курса подготовки.

В ходе перестрелки было отмечено начало радиотелеграфирования, вероятно, с этого самого парохода. Его сначала не перебивали, поскольку немного ранее флагман начал вызывать по радио северную десантную группу, и имелся приказ до окончания этих переговоров не использовать свои станции на передачу.

Капитан второго ранга Семенов вскоре ответил короткой кодовой фразой, означавшей, что у него все нормально. Идут по графику. По прикидкам штурманов между нашими десантными силами и броненосными отрядами было не более тридцати миль. После получения ответа от северной группы и отправки квитанции, японский передатчик немедленно забили мощной искрой сразу с нескольких станций. Это полностью нарушило радиосвязь в окрестностях Сасебо, как для нас, так и для японцев.

Одновременно истребители из головной завесы, получив сигнал, начали постепенно подтягиваться к главным силам. Их еще не видели с броненосцев и крейсеров, когда началась частая стрельба прямо по курсу, быстро сместившаяся влево. На флагмане взвился сигнал: «Отражение минной атаки!»

Его тут же отрепетовали на всех броненосцах и крейсерах. К этому уже давно были готовы. Расчеты артиллерии и аварийные партии стояли на своих постах. Десятки пар глаз через линзы биноклей, зрительных труб и прицелов, да и просто так вглядывались в клубящуюся сырую муть вокруг, перечеркнутую диагональными струями дождя.

Хода и курса не меняли, ожидая известий от головных дозоров. Между тем, перестрелка впереди, перетекая по фронту с фланга на фланг, то стихала, то снова разгоралась. Наших эсминцев все еще не было видно, хотя они уже должны были успеть оттянуться к главным силам. Никаких сигналов от них, по забитому помехами радио не принимали, а световые или ракетные разглядеть в таких условиях надежды было мало.

Спустя семь минут после начала стрельбы «Аврора», возглавлявшая колонну «ушаковцев», открыла беглый огонь левым бортом и подала ракетный сигнал, предупреждающий о минной атаке с носовых углов слева. Его пушки быстро вышли на предельную скорострельность, пытаясь задавить видимого только им врага.

Уже давно рассвело, но сильным ветром дым из труб сносило влево, а дождь прибивал его к воде, смешивая с мглой, а теперь еще и с клубами сгоравшего в стволах пороха. Причем эта серо-черная мешанина даже обгоняла наши колонны, вместе с дождем и клочьями тумана значительно ухудшая видимость, особенно в носовых секторах именно левого борта. Вероятно, это и позволило встречному японскому миноносцу сблизиться с «Авророй» на триста метров и выстрелить миной, прежде чем его обнаружили.

Тут же попав под обстрел еще и с шедших следом броненосцев, он отвернул и быстро пропал из вида. А его торпеда прошла всего в десяти-двенадцати метрах за кормой крейсера. Вскоре «ушаковцы» с «Авророй» прекратили стрельбу. А жаркий бой миноносцев, чьи пушки хлопали до того где-то справа от их курса, стих еще раньше.

Однако почти сразу с шедшего замыкающим в правой колонне «Орла» углядели чуть позади правого траверза силуэт другого миноносца на контркурсе. Огня по нему приказали не открывать, надеясь, что с него нас не видят. Он, действительно, не пытался атаковать и быстро пропал в дождевой завесе за кормой.

В этот момент шедший головным справа «Жемчуг» открыл огонь из всех калибров левого борта куда-то вперед, между колоннами главных сил. К нему быстро присоединились пушки «Авроры», и снова взвился ракетный сигнал о минной атаке. Но с обоих броненосных отрядов противника все еще не видели.

С «Жемчуга» передали семафором, что обнаружили большой четырехтрубный миноносец, но против всякой логики сразу после этого стрельба резко прекратилась. Как выяснилось, по показанному опознавательному сигналу опознали наш «Быстрый». К счастью для него, все ограничилось пробитым навылет камбузом, где «погибли» две кастрюли, и разодранным обвесом мостика. Потерь в людях не было.

С «Быстрого», уже показавшегося в поле зрения сигнальщиков с броненосцев и качавшегося на волнах без хода, передали фонарем, что наткнулись на большую шхуну, которой приказали уйти к западу. Но парусник, наоборот, начал сближаться и выстрелил миной в упор. Только слишком малая дистанция спасла эсминец. Выйдя из аппарата, мина поднырнула под его днищем и всплыла уже с противоположного борта.

Подлую шхуну тут же обстреляли, но прикончить наверняка не успели, поскольку сами угодили под огонь с других японских кораблей. Пришлось разворачивать пушки на показавшийся слева вражеский истребитель, рядом с которым вскоре появился еще один. В короткой, но яростной перестрелке наш эсминец получил, среди прочих, снаряд в машинное отделение и потерял ход из-за поврежденного паропровода. А оба японца сначала двинулись к востоку, но, наткнувшись там, вероятно, на кого-то еще из наших эсминцев, вышли из боя и ушли большим ходом, предположительно на юго-запад.

Повреждение в машинном отделении уже почти исправили, и «Быстрый», хоть пока и под одной машиной, уже мог самостоятельно передвигаться. Ему приказали встать между броненосных колонн и следовать с эскадрой, пока не закончат ремонт. Между тем почти со всех кораблей сообщали, что видят подозрительные тени по восточным, северным и юго-западным секторам горизонта.

Нас явно обнаружили и вели. Дальше следовало ожидать только нарастания интенсивности атак. Однако это было ожидаемо, и к этому все были готовы. Только сейчас и начиналось настоящее дело. Считалось, что флот в состоянии защитить себя, так что плотность «опеки» только радовала, позволяя надеяться облегчить этим прорыв к Сасебо нашим отрядам, идущим с севера, гораздо слабее защищенным.

Главные силы продолжали движение, держа курс NO 08°, ведущий по счислению, к западной оконечности острова Куро. Своего точного места на эскадре не знали, так как шли в пасмурную погоду переменными курсами в районе со значительными течениями уже вторые сутки, не имея возможности для обсервации. Но скоро уже должен был показаться берег или какой-нибудь из многочисленных японских островов, плотно разбросанных в этих водах.

Постоянно вели промер глубин, а ход снизили до девяти узлов, держа все котлы под парами. Периодически открывали огонь по пытавшимся сблизиться подозрительным теням. Оба неповрежденных истребителя уже вернулись к броненосцам и рыскали в голове строя, стараясь держаться между колоннами, чтобы не перекрывать сектора обстрела, и также активно пользовались своей артиллерией по мере надобности.

Кроме сновавших вокруг японских миноносцев, впереди слева вскоре был обнаружен большой пароход, двигавшийся параллельным курсом. Его периодически закрывало дымом, что не позволяло как следует рассмотреть и опознать. Скоро с него начали стрелять по «Авроре». Наш крейсер ответил и тут же был накрыт с еще одного вооруженного парохода, державшегося, как выяснилось, немного впереди первого. Его удалось разглядеть, только когда он показал себя стрельбой.

Дистанция была около двадцати кабельтовых. Но условия видимости не позволяли надежно наблюдать всплески падений своих залпов даже с вступившей с ними в перестрелку «Авроры», поэтому броненосцы береговой обороны, правившие ей в кильватер и вообще почти не видевшие этих целей, пока молчали.

В то же время огонь японцев оказался достаточно точным. Видимо, они имели возможность корректировать стрельбу, так как постоянные накрытия явно не были случайными. К тому же, видя нашу плохую стрельбу, японские миноносцы, также не обнаруженные сразу сигнальными вахтами и постепенно нагонявшие с кормы по левому борту, бросились в атаку на колонну «ушаковцев». Одновременно оба вспомогательных крейсера начали приближаться, добавив хода и не прекращая частый огонь.

Японская атака не была стремительной, но от этого не становилась менее опасной. Явно чувствовалось четкое управление отрядами, сумевшими воспользоваться погодой. «Аврора» шла, окруженная всплесками и осыпаемая осколками. Носовые плутонги поочередно обстреливали пароходы, а орудия, контролировавшие кормовые секторы, били по миноносцам. Но стрельбу крейсера, и без того неэффективную из-за постоянной смены целей, дополнительно смазывало собственное маневрирование под частым и точным огнем.

Зато все три «ушаковца», шедших следом, по вспышкам выстрелов наконец разглядели цели для своих орудий и получили возможность поражать их в «тепличных» условиях, чем они и воспользовались. Небольшое попутное волнение никак не влияло на обслуживание орудий, а встававшее где-то за дымкой солнце давало уже достаточно света для работы даже с нашими капризными оптическими прицелами.

Хотя низкие силуэты миноносцев были едва различимы в дожде и дыму, после вступления в бой кораблей Иессена им, вероятно, крепко досталось. Наши стреляли из всех калибров, в том числе и из башен тяжелыми фугасами, давшими мощные разрывы среди японского строя. Если и не было прямых попаданий, то от осколков наверняка досталось. Да и нервы атакующим это подпортило изрядно.

Однако сорвать атаку все же не удалось. Хотя в итоге три миноносца и выстрелили свои мины чисто демонстрационно, почти не имея шансов поразить свои цели с 600–800 метров, едва выйдя на траверз предпоследнего в колонне «Сенявина» и стреляя вдогонку, тут же отвернув прочь. Четвертый однотрубный миноносец, бывший головным, упрямо продолжал сближение вместе со вспомогательными крейсерами, игнорируя набиравший силу обстрел.

После японского торпедного залпа «ушаковцы» увеличили ход и отвернули вправо, уходя с предполагаемого пути торпед. В этот момент шестидюймовая граната с «Авроры» наконец угодила в настырного преследователя. С шедшего в кильватер «Авроре» «Ушакова» видели, как она разорвалась перед самым мостиком, выбросив вверх и в стороны дым и обломки. А в следующую секунду его закрыло накрытием стодвадцаток и носовой десятидюймовой башни с «Апраксина». Когда он показался вновь, из-под палубы валил пар, и миноносец явно терял ход, все больше кренясь на правый борт и скатываясь в левую циркуляцию.

Почти одновременно четырехорудийным залпом главного калибра «Ушакова» был накрыт головной японский вспомогательный крейсер. Причем один из фугасов разорвался в кормовой части надстройки, вызвав сильный пожар. Следующий залп, пришедший с «Сенявина», также плотно лег вокруг второго парохода, но были ли в него попадания, разобрать не удалось. После этого вспомогательные крейсера прекратили сближение и резко отвернули влево.

Большие броненосцы и «Донской» не могли оказать никакой помощи Иессену, так как не видели противника слева от себя из-за собственного густого угольного дыма, стелющегося по воде. С них едва различали соседнюю колонну. А справа от них мелькали миноносцы, явно выжидавшие удобного момента для атаки. Обнаруженную на носовых курсовых углах шхуну отогнали с пути огнем «Бородино», после чего она быстро скрылась в направлении Сасебо.

Когда «ушаковцы» отвернули к востоку, «Бородино», «Орел» и «Донской», уходя с их курса, также положили право руля и добавили хода, что вывело их прямо на два японских миноносца, шедших встречным курсом, но тут же довернувших к югу, где угадывались еще какие-то тени за дождевой пеленой. Поскольку миноносцы быстро приближались, сначала «Орел», а затем и все остальные корабли правой колонны открыли по ним беглый огонь.

Тем не менее японцы все же вышли на дистанцию торпедного выстрела и только дав залп ушли под берег. В момент их разворота с «Жемчуга» обнаружили на северных румбах еще одно небольшое парусное судно, явно шедшее на сближение. По нему тут же открыли огонь.

Дистанция не превышала дальность прямого выстрела, так что пристрелки не требовалось. Но парусник упорно пер прямо на крейсер, продолжая демонстрировать агрессивные намерения, пока не получил, одно за другим, сразу два попадания в корму, после чего взорвался с жутким грохотом.

До бросившегося было наперерез «Быстрого» долетели деревянные обломки и части его рангоута, хотя расстояние в момент взрыва превышало три кабельтовых. Выскочившие из мглы с востока почти одновременно с этим «Безупречный» и «Блестящий» вовремя показали свой позывной, что уберегло их от обстрела.

В 06:57 слева по носу обнаружили какую-то размытую тень и пенный бурун. Решив, что это атакующий на большом ходу японский крейсер, по нему тут же начала стрелять «Аврора», а потом и «Сенявин». Но быстро разглядели, что это прибой на скалах, и огонь прекратили. Исходя из штурманских прокладок и внешнего вида, это мог быть южный мыс островка Катате, лежащего немного к югу от Отате.

Туман почти сразу раздвинуло ветром, и скоро из мглы показался уже весь островок, а за ним угадывался другой, более крупный, вероятно, тот самый Отате, до которого от броненосцев было около четырех миль.

Обнаруженный берег позволял более свободно маневрировать, но точной привязки к месту пока не было. Огибая Отате и Катате с востока, вскоре разглядели справа характерный контур острова Митико и маяк на его вершине, а дальше за ним и южную оконечность Какиноуры. Теперь можно было уверенно прокладывать курс к точке рандеву с десантным конвоем.

* * *

Учтя опыт предыдущих боев, при организации охраны вод у Сасебо японцы держали миноносцы, отправленные в активный поиск, группами по два-три корабля. Первыми удалось обнаружить противника истребителям капитана второго ранга Хиросе, шедшим на правом фланге развернутой поисковой цепи.

Сначала с флагманского «Сирануи» услышали пулеметную стрельбу прямо по курсу, дополняемую нечастыми хлопками малокалиберных орудий. Шедшие в редеющем тумане и дожде истребители увеличили ход до четырнадцати узлов и двинулись на звуки перестрелки. Очень скоро они вышли на русский истребитель, оказавшийся к ним правым бортом и медленно уходящий вправо. Он стрелял по скрытой дождем цели на противоположный борт, куда-то за корму, и японских кораблей с него явно не видели.

Хиросе приказал резко ворочать влево и открыть огонь, надеясь, что второй корабль отряда последует за ним без сигналов. Но «Муракумо», державшийся менее чем в кабельтове за «Сирануи», видимо все еще не видел противника, поэтому не ожидал резкого маневра головного корабля, отчего пропустил момент начала поворота и едва не уперся в корму своего флагмана. Чтобы избежать столкновения, ему пришлось положить руль влево, что вывело истребитель из боя в самом его начале.

«Муракумо» смог присоединиться к обстрелу русского истребителя, когда «Сирануи» уже почти проскочил у того за кормой. К этому времени противник опомнился, и «Муракумо» досталось все, что было предназначено обоим японцам. Большой неприятностью оказалась имевшаяся на русском корабле малокалиберная автоматическая пушка.

В течение всего двух минут, что продолжался этот бой, на японце оказались разбиты кормовой минный аппарат и носовое 76-миллиметровое орудие. В рубке погибли командир миноносца капитан лейтенант Симаноучи и два матроса. Штурвал вышел из строя, и управлять кораблем временно пришлось с кормового поста. Большие потери были в расчетах обоих орудий под мостиком.

Уйдя от русского к югу, Хиросе неожиданно угодил под обстрел с левого борта. Там был обнаружен еще один большой четырехтрубный миноносец. Японцы вступили с ним в перестрелку, а вскоре к ним присоединились еще и миноносцы №№ 39 и 40 из 5-го отряда, атаковавшие русского с противоположного борта.

Ведя яростный огонь из всех орудий, русский истребитель начал отходить к востоку. Его сначала преследовали, но затем Хиросе приказал продолжить поиск крупных кораблей и отвернул к юго-западу. За кормой еще какое-то время продолжалась перестрелка, но после того, как лишившиеся поддержки японские миноносцы ушли к востоку, под берег, она стихла.

На звуки стрельбы со всех сторон стягивались японские корабли. Это привело к многочисленным контактам, иногда заканчивавшимся безрезультатной стрельбой. Кроме истребителей, японцы натыкались еще на три броненосца береговой обороны и «Аврору», но больших броненосцев пока не нашли, поэтому решительных атак не предпринимали, продолжая поиск и отправив один из миноносцев с донесением, поскольку радио только трещало помехами.

Собрав к шести часам утра вместе все корабли своего отряда и получив рапорты от их командиров, капитан-лейтенант Сираиси, начальник 21-го отряда миноносцев, предположил, что сам Рожественский где-то здесь и пока удачно скрывается за менее ценными кораблями. Он решил провести разведку боем и попытаться приблизиться к русской колонне с ее левого борта, где видимость была заметно хуже.

Сообщить о своем решении по радио он все так же не мог из-за помех, а берега, сигнальных постов и других участников поиска не видел. Однако он рассчитывал, что на звуки боя они непременно подойдут, и повезет, если не ему, так хотя бы им. При выдвижении к исходной точке для броска встретились с судами из состава ближних дозоров охранного района Сасебо. Теперь атаку прикрывали удачно появившиеся с запада два вспомогательных крейсера, также укрывшиеся в дыму русских кораблей.

Поначалу казалось, что японцам, заняв выгодную позицию, наконец удастся добиться результата. Скорострелки вооруженных пароходов уверенно накрывали свои цели, в то время как ответные залпы ложились мимо. Но неточный огонь головного русского крейсера, опознанного как «Аврора», быстро сменился прицельными залпами шедших следом за ним малых броненосцев.

Это вынудило миноносцы №№ 47, 17 и 19, получившие повреждения, выпустить по одной мине с предельной дальности и сразу отойти. Продолживший сближение флагманский № 48 вскоре был подбит и потерял ход. Не имея возможности уйти из-под огня, он получил еще несколько попаданий и скоро затонул. Стрелял ли он торпедами, неизвестно. А все три торпеды других миноносцев снова прошли мимо.

Спустя примерно полчаса после начала пальбы державшиеся вместе миноносцы №№ 25, 26 и 67 из 5-го отряда наткнулись наконец на русские главные силы. Повернув на звуки залпов тяжелых пушек, они вышли прямо в лоб броненосной колонны, начав обходить ее с востока. Сначала был обнаружен крейсер второго ранга, шедший почти встречным курсом, а через минуту южнее его показался высокобортный силуэт большого двухтрубного башенного корабля, опознанного как броненосец «Орел».

С него немедленно открыли огонь, тут же поддержанный с крейсера и появившегося еще южнее второго большого броненосца. Русский и японский отряды быстро сближались, однако курс ни те, ни другие не меняли. Вскоре позади броненосцев показался еще и старый казематный двухтрубный крейсер, также стрелявший из всех орудий.

В этот момент к трем японским миноносцам присоединились остальные два корабля из 5-го отряда миноносцев, только что оторвавшиеся от русского истребителя. Они приближались к головному крейсеру с его носовых углов левого борта. Но в этот момент их нагнал все тот же истребитель, и «тридцать девятый» вместе с «сороковым», оказавшись между молотом и наковальней, отвернули к востоку, пройдя за кормой быстро уходившей на юг и плотно закидываемой снарядами троицы. С больших русских кораблей их, вероятно, даже не видели, так как обстрелять не пытались.

Пересекая курс обнаруженных кораблей, миноносцы 5-го отряда сохраняли визуальный контакт с ними, несмотря на множественные близкие разрывы. С них видели, как за первым отрядом из трехтрубного крейсера второго ранга, вероятно «Жемчуга», парой больших броненосцев, устаревшего казематного крейсера, шедших в строе пеленга вправо курсом на северо-восток, показались силуэты еще четырех крупных кораблей, быстро опознанных как малые броненосцы и крейсер «Аврора».

Причем «Жемчуг» и «Аврора» стреляли левым бортом по кому-то, не видимому с миноносцев, а немного севернее большим ходом приближался русский истребитель, также открывший частый огонь. Точный обстрел не позволил миноносцам приблизиться на дальность прицельного выстрела.

Постоянно получая осколочные повреждения и теряя людей в экипажах, японцы не рискнули сокращать дистанцию, снова дав залп издали. Шедший в хвосте колонны № 26 имел только неподвижные носовые аппараты и торпедами вообще не стрелял, а «двадцать пятый» выпустил две мины с восьмисот метров по оказавшемуся ближе всех «Орлу». Точно так же действовал и «шестьдесят седьмой», после чего миноносцы начали склоняться влево.

Плотный строй эскадры противника и удобный угол атаки позволяли надеяться, что торпеды все же найдут себе цель если не в первой линии броненосцев, то хотя бы во второй. Но увидеть результаты стрельбы не довелось, так как, выйдя из атаки, противника на время потеряли в дыму и мгле. Но со всех трех кораблей 5-го отряда, все так же державшихся вместе, спустя какое-то время слышали в той стороне сильный взрыв. Вероятно, на этот раз удалось кого-то подорвать.

Начав снова приближаться к колонне Рожественского, почти постоянно в кого-то стрелявшей, с миноносцев видели два русских истребителя, проскочивших перед носом к своим броненосцам и что-то сигнализировавших фонарями. Огня по ним не открывали, считая себя не обнаруженными и рассчитывая незаметно снова подобраться на дистанцию минного выстрела, чтобы использовать и штевневые аппараты.

Через минуту справа показались «тридцать девятый» и «сороковой». Они сообщили, что израсходовали все свои торпеды в перестрелке с русскими миноносцами и уходят для зарядки минных аппаратов. В этот момент, совершенно неожиданно, слева открылась вся русская эскадра, немедленно начавшая бить правым бортом по японским миноносцам. Под градом снарядов они быстро отошли, оставаясь все же в виду броненосцев, а миноносец № 25 был послан к Какиноуре с сообщением о месте и курсе противника и составе его сил.

В этот момент «двадцать шестой», видимо, получил повреждение в машине, так как начал быстро сбавлять ход. С него что-то пытались передать фонарем, но разобрать сообщение из-за плотного обстрела не удалось. Оставшийся в одиночестве справа от русской эскадры «шестьдесят седьмой» все время закрывало всплесками, из-за чего с него мало что видели вокруг, а «двадцать пятый» уже скрылся из вида. Подойти ближе к поврежденному и отстававшему кораблю командир «шестьдесят седьмого» лейтенант Йосида не решился, опасаясь снова потерять противника.

Более миноносец № 26 старшего лейтенанта Танаки никто не видел. В базу он не вернулся, так же как и все три шхуны диверсионного отряда. А мачты русских броненосцев, показавшиеся над висевшей над водой дымкой, скоро уже можно было разглядеть сквозь пелену дождя с сигнального поста на маяке острова Митико, почти сразу после получения сообщения о них с приблизившегося «двадцать пятого».

К этому времени все уцелевшие японские миноносцы уже набирали большой ход и спешили в Сасебский залив, где их ждала плавбаза «Карасаки-Мару», стоявшая на якоре за мысом Кого у входа в бухту Таварата. Нужно было успеть перезарядить опустевшие минные аппараты до того, как русские ввяжутся в бой с фортами.

С миноносцев видели столбы дыма и пыли на позициях новых батарей на Осиме. Это казалось странным и подозрительным, ведь их еще некому было обстреливать. Видели и хорошо разбирали также казавшуюся неправдоподобной сигнализацию прожектором с командно-наблюдательного поста на горе Шимадака и взлетавшие сигнальные ракеты с острова Тера, предупреждавшие о том, что русские уже высадились на северный берег Осимы и что где-то здесь ходят их миноносцы. Это было вообще невероятно! Ведь русских кораблей у входа в залив еще никак не должно было быть.

В штабах крепости и военно-морского района Сасебо тоже не могли понять, что творится на Осиме с раннего утра. Радио не работало, телефонная и телеграфная связь с островом тоже. Посланный для выяснения обстановки катер не вернулся. С острова Тера сообщили, сигнализируя прожектором, что потеряли связь со всеми постами, только что вооруженными противовысадочной и обеими новыми скорострельными батареями на северном берегу Осимы. А с горы Шимодаке – также морзянкой прожектором – докладывали о ружейной стрельбе в расположении батарей и о нескольких сильных взрывах. Это слышали и с фортов у бухты Омодака, а также на мысе Кого. Был виден и дым над новыми укреплениями Осимы.

Появление на острове русских для всех на миноносцах казалось просто невероятным, так как они сами только что видели их броненосцы. Из обмена информацией с берегом уже знали, что помимо еще только приближающихся к Какиноуре с юго-запада главных сил известно также о движении другого, меньшего отряда, с боем форсировавшего пролив Хирадо и имевшего задачу, видимо, отвлечь внимание от южного направления. Эти «отвлекающие» силы сейчас подходили к острову Куро с запада. От обоих русских отрядов до северной оконечности Осимы было еще достаточно далеко, так что они никак не могли там никого высадить. Никого больше до сих пор не обнаружили, так что на миноносцах надеялись, что это какое-то недоразумение со связью или еще с чем-то у армейского командования и все быстро выяснится.

Но когда уже вошли в залив, узнали, что с острова Тера недавно сообщили о появлении русских миноносцев севернее Осимы и в проливе Терасима. Причем эти миноносцы пришли с севера и теперь спускались по проливу вниз, атакуя японские дозорные суда и катера, тянувшие по два-три лихтера, на которых перебрасывались подкрепления для гарнизона Осимы, что не оставляло никаких сомнений в их принадлежности. Как они туда попали, было неясно.

Позже, уже в ходе расследования обстоятельств падения крепости Сасебо, установили, что это внезапное вторжение с тыла полностью дезорганизовало дозорную службу на ближайших подступах к Сасебскому заливу. А почти половина гарнизона бухты Омодака либо погибла на уничтоженных прямо под носом у крепостных пушек катерах и лихтерах, либо оказалась разбросана по побережью в самых неподходящих местах, порой с переломанными руками и ногами, где спасавшиеся катера и прочая плавучая мелочь не всегда удачно выбросились на отмели.

Сигнальных постов на восточном берегу пролива Тера не было, а проводная и радиосвязь со службой наблюдения на Какиноуре и Осиме оказалась потеряна, так что о ситуации в прибрежных водах к югу от Сасебо в самой крепости и в штабе военно-морского района толком ничего известно не было. Во многом именно этим объяснялась неготовность японской береговой обороны к появлению русских истребителей и крейсеров у бухты Омодака с юга, прямо из пролива Терасима, и их стремительному рывку к мысу Кого.

Никто не ожидал, что слабо бронированные, зато быстроходные, крейсера полезут прямо под пушки, а потом и вообще бросятся сразу в Сасебский залив, не дожидаясь подхода тяжелых кораблей и выслав вперед только хрупкие миноносцы, совершенно бесполезные в борьбе с фортами. Это выглядело явным самоубийством, и японцам в итоге почти удалось их прикончить. Но такая отчаянная вылазка не позволила своевременно заблокировать вход в залив, окончательно расстроив все планы обороны.

* * *

После того, как русская десантная группа разделилась севернее острова Икитсуки, Хладовский повел свой отряд на юго-восток, к северной оконечности Хирадо. Почти сразу на миноноске № 64 лопнул штуртрос, и ее пришлось брать на буксир двум большим минным катерам, приданным отряду для усиления.

Как только миновали остров Икитсуки, волнение почти совсем стихло, так как остров дополнительно закрывал от ветра и зыби. Это позволило достаточно быстро справиться с повреждением, и когда приблизились к входу в пролив, «шестьдесят четвертая» уже могла самостоятельно управляться.

Миноноски и катера к этому времени замаскировали, подняв парусиновые щиты, зрительно увеличивавшие высоту борта и имитировавшие надстройки. Попутно за этими декорациями укрыли десантников. В таком виде двинулись к входному фарватеру. Западнее уже началась стрельба, поднятая миноносцами и транспортами в проливе Хирадо, так что появление небольшой толпы перепуганных мелких каботажников с этой стороны должно было выглядеть вполне естественно. Держались одной компактной группой, стараясь не терять друг друга из вида.

С берега несколько раз мигнули навигационные знаки, что позволило точнее встать на фарватер, приткнувшись в хвост колонне буксиров с баржами. Самое узкое место прошли без происшествий, хотя нервы у всех были натянуты до предела. Однако на южном выходе из канала обнаружили сигнализацию с берега, совершенно непохожую на ту, что видели в этом месте в прошлый раз. Повинуясь ей, вереница впереди идущих судов начала резко забирать влево и вскоре легла на курс, ведущий в залив Сазаура.

Решив не выделяться, Хладовский повернул следом. Но в сам залив вошла только часть судов, остальные продолжили следовать прямо. Идя за ними, русский отряд скоро оставил акваторию Сазаура слева по борту и дошел до острова Макура, лежащего к югу от мыса Осаки. Западнее него виднелись огни бакенов, обозначавших стоянку, куда колонна и втянулась.

Здесь суда начали вставать на якорь, размещаясь также среди скал и мелких островков вокруг. На самом острове, вероятно на какой-то мачте, горели фонари, так же как и на разбросанных по заливу скалах, торчавших над занимаемыми сейчас стоянками, а все остальные огни вокруг были погашены. Здесь набралось довольно много небольших паровых судов и барж, буксируемых ими. Мичман разместил свой отряд отдельной группой южнее рейда.

Вскоре обнаружили свет прожектора на юге. Примерно в двух с половиной милях. Но он быстро погас, осветив какое-то небольшое судно, вероятно, выходившее из залива. На всякий случай, на источник этого света взяли пеленг, предположив, что это брандвахта у мыса Ёрифуне. Ночь была дождливая и темная, но уже начинало светать. Пора было выдвигаться к месту высадки. Всю маскировку побросали за борт, а десанту приказали лечь на палубе и не шуметь. Вперед ушли катера, а миноноски двинулись следом.

Вначале осторожно спускались на юг-юго-восток, держась рядом с берегом, но, не доходя мыса Кабутозаки, легли на чистый зюйд. Справа несколько раз видели небольшие дозорные японские суда, курсировавшие мористее, но все обошлось. С этой стороны нас, по-видимому, не ждали. Небо за холмами слева по борту начинало сереть, но низкие силуэты миноносок и катеров еще полностью скрывались в тени. Вскоре удалось разглядеть пролив, ведущий в Сасебский залив, и два паровых судна под его южным берегом. Причем они были совсем небольшими двухмачтовыми с низкими силуэтами и наклоненной к корме трубой. За ними угадывались контуры еще одного судна, гораздо большего. Вероятно, брандвахты, чей прожектор видели недавно.

Усилившийся дождь не дал разглядеть ничего больше. Берег тоже пропал из вида. Вскоре впереди слева открылись притушенные якорные огни еще одного парохода средних размеров, вероятно, сторожившего пароходную стоянку у бухты Омодака. Как только эти огни оказались на левом траверзе, повернули на запад и сразу увидели слабые отсветы слева по носу, похоже, уже на берегу Осимы.

Сам остров в предрассветной мути за дождем и туманом еще не был виден. Но прежде чем успели взять курс на эти огни, они погасли. По примерному пеленгу продолжали движение в ту сторону и вскоре снова увидели едва различимые отсветы на показавшемся берегу. По мере приближения их удалось разглядеть лучше. Это были факелы, чуть освещавшие небольшую деревянную пристань, над которой двумя изогнутыми гусиными шеями возвышались то ли краны, то ли шлюпбалки. У пристани были пришвартованы два довольно крупных угловатых фуне или лихтера. На них копошились люди. Грузили или разгружали, было непонятно. На берегу стояло несколько одноосных повозок с высокими мощными колесами, как у китайских арб.

К половине седьмого утра пристань оказалась уже совсем рядом. Казалось, что слышны даже разговоры работавших там людей. Крадущиеся малым ходом катера и миноноски, похоже, все еще не заметили с берега, так как ни окриков, ни запросов каким-то другим способом не делали. Охраны, как на берегу, так и со стороны моря, видно не было.

Хладовский приказал дать полный ход, и отряд рывком достиг берега. Катера, не швартуясь, повернули к западу от пристани, а миноноски двинулись прямо к ней. Две из них приткнулись носами к причалу, а остальные швартовались уже либо к ним, либо к фуне.

Тут выяснилось, что сновавшие на пристани, судах и берегу люди были солдатами, чья форма почти полностью скрывалась большими парусиновыми фартуками и нарукавниками, в которых они работали. Оружие было только у двух офицеров, командовавших разгрузкой.

Увидев наших матросов, японцы бросились к своим винтовкам, сложенным в пирамиды у сторожки на берегу, но были прижаты к земле пулеметными очередями с катеров. Хотя и не очень точными, из-за качки, но достаточно убедительными. К пулеметам добавилась ружейная и пистолетная стрельба с палуб миноносок, окончательно деморализовавшая японцев, совершенно не оказывавших сопротивления после того, как пули срезали самых отчаянных и резвых, в том числе и обоих офицеров. Благодаря всему этому, когда обмотанные крест-накрест пулеметными лентами поверх черных бушлатов и обвешанные оружием морские пехотинцы и штрафники сошли на берег, самой большой проблемой было поймать перепуганных лошадей, чтобы не лишиться повозок. Воспользовавшись этой возней, часть японцев, так и не добравшись до своего оружия, сбежала в лес, спускавшийся по склону к самой пристани. Им вслед пальнули несколько раз и занялись организацией обороны, на всякий случай.

Быстро осмотрев окрестности, собрали трофейные винтовки и амуницию, сложив все в повозки. Туда же с миноносок, тут же отваливших от берега, перетащили и свое снаряжение. А оставшихся японских солдат заперли в сторожке. Искать сбежавших не стали, максимально быстро двинувшись на колесах по булыжной дороге. Она вела в нужном нам направлении.

Тут все оценили назначение столь большого диаметра у колес захваченных телег. Благодаря размеру, превышавшему рост человека, они не скакали на камнях. Лошади резво тянули свои возы по уходившей вверх по склону каменке, которая, после нескольких поворотов вывела прямо во внутренний двор батареи, располагавшейся на северном склоне горы Томидаке, еще не до конца вымощенный этими же валунами, сваленными кучами в нескольких местах.

Здесь уже встретили вооруженный отпор, хотя и неорганизованный, вследствие внезапности своего появления. Всюду под деревьями были видны сложенные строительные материалы, доски, бревна, из-за которых то тут, то там выскакивали люди, одетые по-разному. Кто в военной форме, кто в рабочей одежде, даже в тех же парусиновых фартуках почти на голое тело. Некоторые с винтовками, но большей частью с ломами, лопатами и прочим дубьем. Навались они все разом, было бы туго, а так их просто смяли.

С ходу сломив сопротивление и преследуя побежавших уцелевших японцев, ворвались на позиции еще одной батареи, располагавшейся совсем рядом, чуть западнее. Там тоже явно еще шло строительство. Стремительная атака быстро перешла в рукопашную. Вся схватка заняла не более десяти минут, после чего уцелевшие японцы скрылись в зарослях, охватывавших позиции с трех сторон, а штрафники принялись осматривать захваченные укрепления.

Обнаруженную телефонную и радиостанцию с самым настоящим коммутатором немедленно уничтожили трофейными снарядами, сложенными внутри помещения и подорванными пироксилиновым патроном. Точно так же вывели из строя все двенадцать армстронговских шестидюймовок с необычайно большими щитами, стоявших на обеих батареях, а обширные основательные погреба приготовили к взрыву, но поджигать запалы зарядов пока не стали.

Судя по количеству уложенных там снарядов, этот подрыв накрыл бы всех десантников, так что его отложили на крайний случай. К этому времени уже совсем рассвело. Поскольку дело оказалось сделано, можно было отправляться в обратный путь. В 07:20 на державшиеся под самым берегом миноноски и катера флажным семафором передали, что обе батареи теперь безопасны и можно швартоваться обратно для приемки десанта. На всякий случай продублировали сигнал ракетами. Но тут по миноноскам начала стрелять батарея, расположенная ниже по склону, хорошо замаскированная и потому не обнаруженная никем ранее. Там стояли, вероятно, старые двенадцатисантиметровые нескорострельные пушки Круппа. Хотя, похоже, не все из них еще были боеспособны, она представляла реальную опасность для наших малых кораблей, оказавшихся слишком близко, что вынудило их броситься в рассыпную.

С этого момента связь со штрафниками и морскими пехотинцами носила почти случайный эпизодический характер. Отбежавшие от берега кораблики удачно избежали тяжелых повреждений, но потом времени, чтобы снять людей с берега, уже не хватило. А в дальнейшем все они оказались плотно заняты в обеспечении действий основных сил флота, предоставив судьбу десанта случаю и везению.

Поскольку вновь обнаруженные орудийные дворики хорошо просматривались сверху, ружейным огнем прислугу исправных орудий быстро загнали в укрытия, не давая ей больше оттуда высунуться. От этой стрельбы загорелся порох из разорвавшихся картузов у двух пушек, вызвавший вскоре детонацию приготовленных для боя снарядов в самих двориках.

Под прикрытием этой канонады несколько добровольцев спустились кустами по склону и закидали бомбочками остальные дворики, приведя все пушки в негодность. После этого подожгли штабеля досок и строящиеся деревянные здания в расположении всех уже захваченных укреплений, чтобы дать сигнал своим броненосцам.

Но прежде чем за разводами дождя удалось разглядеть свою эскадру, последовала первая японская атака, отбитая довольно легко. Собрать крупные силы японцы, похоже, еще не успели и пытались восстановить положение тем, что оказалось под рукой. Но первая неудача их не остановила. Настроены они были решительно, так что атаки следовали одна за другой. Винтовочные выстрелы на северном берегу Осимы не смолкали. С юга и запада сквозь них довольно скоро стала отчетливо доноситься канонада. Флот рвался к Сасебо.

Десантники видели, как довольно скоро из пролива Тера большим ходом вышли эсминцы, а следом и бронепалубные крейсера, встречаемые поспешными и не точными залпами тяжелых батарей с японских фортов на мысе Кого и у бухты Омодака. Затем пришел «Донской» угодивший уже под сосредоточенный и хорошо организованный обстрел и вынужденно скрывшийся обратно в пролив, волоча за собой жирный шлейф дыма.

Потом со стороны Какиноуры показались и броненосцы, ушедшие сначала в дождь на северо-запад. Затем они появились снова, явно продвигаясь в направлении Сасебо следом за тральным караваном, несмотря на огонь с берега. И снова пришел еще дымящийся «Донской», упорно бившийся с фортами до их полного подавления. А со стороны Сасебского залива взлетали в небо сигнальные ракеты. Но понять, чьи это сигналы и что они означают, десантники не могли.

Отбитые у врага позиции позволяли хорошо наблюдать за ходом штурма крепости. Но помощь от флота, теперь почти все время бывшего рядом, пришла не скоро. Штрафники и морпехи на Осиме до полудня отбивали бесконечные атаки японцев, пытавшихся вернуть себе потерянные укрепления, не получая помощи с моря.

Минные катера, воспользовавшись внезапностью и рассветной мглой, сразу после высадки атаковали японскую брандвахту между Осимой и Какиноурой, после чего подорванный торпедой пароход спешно выбросился на отмель, где и лег на грунт с большим креном на правый борт.

После внезапного обстрела миноносок к берегу подходить они тоже опасались, занявшись ближней блокадой острова. Позже, действуя совместно, миноноски и катера перехватили и потопили несколько паровых катеров, шедших к Осиме из бухты Омодака с переполненными вооруженными людьми лихтерами, разогнав по окрестностям еще более десятка таких же и других мелких судов. А потом вынужденно разделились.

Пара миноносок с катерами под командованием Хладовского согласно плану операции спустились вниз по проливу Тера, атакуя все встреченные японские суда. Прикончить кого-либо еще не удалось, но путь для эсминцев и крейсеров ими был расчищен. А мичман Черкашин на трех оставшихся миноносках развернулся и обогнул Осиму с севера, двинувшись затем на запад-северо-запад. Патрулируя в этом районе, он вел разведку и обеспечивал поиск и объединение главных сил эскадры с десантной группой, а потом охрану тральной партии и снова разведку, и опять охрану, но уже каравана транспортов.

* * *

Капитан второго ранга Семенов с транспортами, прорывателями, номерными миноносцами и тремя миноносками к утру благополучно форсировал пролив Хирадо, оказавшийся на удивление слабо прикрытым. Кроме небольших дозорных судов, там больше никого не встретили. Мин также не обнаружили. Но за полчаса до полуночи, сразу после разделения отряда, когда он еще только двинулся на юг, держась поблизости от западных берегов островов Икитсуки и Хирадо, этого еще никто не знал.

Прорыв начался с того, что у самого входа в пролив, чуть южнее острова Икитсуки, было обстреляно несколько небольших паровых и парусных судов, появившихся из дождя слева от каравана транспортов. После первых же выстрелов на острове, довольно высоко от уреза воды, вероятно на горе Конпирояма, открылся прожектор, но, едва скользнув по воде, его луч поднялся вертикально, сразу после чего где-то за ним взлетели три сигнальные ракеты. Ракетный сигнал немедленно был повторен с другого сигнального поста, гораздо южнее. Вероятно, уже с острова Хирадо.

Луч прожектора, поднятый в небо, был виден позади колонны еще довольно долго. К этому времени Леш закончил обход помещений, где размещалась пехота на флагманском «Калхасе». Будучи довольно тучным, однако всегда энергичным и подвижным, он после этого едва смог подняться на мостик, совершенно позеленев лицом. По словам его ординарца, все время бывшего рядом, за этот обход полковник устал как за недельный переход по раскисшим от дождя маньчжурским дорогам.

С трудом сдерживая спазмы желудка, он потребовал немедленно принять меры по улучшению условий для «пассажиров». Это было более чем уместно. В общем нервном напряге начавшегося прорыва про них как-то совсем забыли. В итоге спустя менее четверти часа после короткого обмена светограмм, переданных ратьером, с лязгом и грохотом стальные крышки трюмов начали открываться, а пехоте, до того удерживаемой в низах из соображений светомаскировки, разрешили подняться наверх.

Вырвавшись из кислой вони переполненных утроб транспортов, впитавших в себя запах пота сотен тел и расплесканного по всем углам так и не переваренного вчерашнего ужина, многие сразу принялись ладить самокрутки, и над палубами поплыл забористый дымок махорки.

При этом с державших дозорные позиции на флангах конвоя миноносок пароходы, подсвеченные огоньками бесчисленных цигарок, казались облепленными тысячами светлячков. Пехота, толпившаяся на палубах перегруженных людьми судов, довольно быстро отдышалась и, видя луч японского прожектора, начала беспокоиться.

Солдаты судачили между собой, что это сигнал тревоги, значит, вскоре следует ждать появления японцев. «А ежели потопют, как давеча в Такесики, так с палубы спасаться сподручнее, чем из железного нутра». Уроженцы Тамбовских и Рязанских губерний, до того никогда не видевшие моря и теперь испытывающие благоговейный трепет, потихоньку начали избавляться от подсумков с патронами и прочей амуниции, чтоб в случае чего легче плыть было.

Брошенное ими снаряжение, кое-как подсунутое под один из трапов, попалось на глаза снова решившему обойти пароход командующему экспедиционной бригадой Лешу. Тот оказался буквально взбешен столь вопиющим фактом разложения дисциплины и потребовал немедленно навести порядок, дав на это час времени, развернулся и ушел в свою каюту.

Сразу забегали унтера, выясняя, чей хабар попался на глаза начальству и почему. Быстро найденных «авторов» этого безобразия, после короткого, но доходчивого разъяснения, мигом свели в «золотую роту», поставив на самую грязную работу, сопровождавшуюся лещами и пинками от других, считавших, что из-за них теперь всех снова в низа позагоняют.

С палубы действительно скоро пришлось уйти. С большим трудом офицерам, командовавшим десантными частями, удалось отправить своих людей в уже проветренные и очищенные трюмы, над которыми для вентиляции оставили открытыми люки, и заставить заняться уходом за оружием, чтобы отвлечь от лишних мыслей.

Морской переход продолжался еще недолго, так что толком укачать почти никого не успело. Теперь же, закрывшись островами, океанские пароходы перестали даже чуть кивать носами, подминая массивными корпусами созданные ветром неровности водной поверхности. Качка прекратилась совсем, так что воинство приходило в себя.

Но было совершенно ясно, что при начале любой перестрелки с дозорными судами они все обязательно полезут наверх и удержать их будет нечем. Исходя из этого, расчетам палубных орудий транспортов запретили открывать огонь без крайней необходимости или команды с мостика, а солдатикам разрешали появляться наверху только под присмотром унтеров и без оружия, чтобы, не дай бог, не привиделось чего да палить не начали.

Поскольку наше появление здесь уже не было секретом, решили прямо сейчас спустить на воду все миноноски-тральщики. После обнаружения каравана считалось вполне вероятным оперативное минирование пролива японцами впереди по курсу. Подобное планировалось в Симоносеки, как стало известно уже потом из опроса пленных. Кроме того, в случае боя и возможной паники на палубах позже это будет сделать затруднительно. В течение часа все восемь миноносок спустили и завели на них тралы. Далее пароходы продвигались уже строго за ними по узкой протраленной полосе всего пятиузловым ходом.

После первой стычки все ждали японской атаки, но ее так и не последовало. Спокойно миновали остров Камеджика, никого не наблюдая вокруг. Только у следующего островка, называвшегося Шимоджика, миноносцы, шедшие сразу за тральщиками, наконец-то обнаружили противника. Небольшие пароходы, окрашенные в серый дымчатый цвет, от чего они совершенно терялись на фоне рассветного тумана, явно несли дозорную службу. Но, видимо, японцы заметили нас раньше, так как противника пришлось догонять.

Причем после начала погони с пароходов активно сигнализировали ракетами и прожекторами, но вообще не стреляли. Один из них в итоге был потоплен артиллерией миноносцев, а остальные укрылись в бухте Шиджуки на северной оконечности острова Хирадо, либо сумели скрыться в тумане. Как ни странно, на протяжении всей погони радио молчало.

Шлюпки с экипажем потопленного судна успели раствориться где-то в темноте. Их не стали искать, чтобы не терять время. Обнаруженные чуть позже другие убегавшие пароходы тоже не преследовали, ограничившись несколькими выстрелами вдогонку. Ждали появления более опасного противника, поэтому старались, по возможности, выдерживать позиции в ордере, находясь в готовности к отражению нападения. Но японских миноносцев или вспомогательных крейсеров так и не встретили. Так что нашим прорывателям и вооруженным транспортам при прорыве через пролив даже пострелять не довелось.

Сразу после пяти часов утра получили телеграмму от Рожественского, уточнявшего время и место встречи основного десантного отряда с эскадрой. К этому моменту конвой уже почти миновал пролив Хирадо, начав огибать одноименный остров с юга. Видимость заметно улучшилась. Стал виден берег слева по борту, но противника все так же не было.

Благополучно обойдя две небольшие скалы, расположенные южнее Хирадо, в половине шестого подошли к западной оконечности острова Куро, где была намечена встреча с эскадрой. На востоке, едва различимый из-за дождя, виднелся небольшой пароход, удалявшийся в сторону залива Сазаура. Больше никого не видели. С острова не сигналили и не стреляли. Он казался совершенно необитаемым.

Близкий берег держали на прицеле всех орудий, начав спускаться к юго-юго-востоку, откуда показались наши броненосцы. Тем временем вокруг самого острова обошел флагман миноносной группы № 209. Ни одного судна с него так и не увидели, хотя было точно известно, что на северном берегу имеется небольшая бухта, часто используемая в качестве стоянки местными рыбаками, а теперь японской брандвахтой.

Закончив осмотр, миноносец быстро вернулся к пароходам. За время его отсутствия встретились с отрядом миноносок Черкашина, посланным от Рожественского для выяснения принадлежности судов, обнаруженных с броненосцев в районе предполагаемой встречи отрядов. От него узнали об успешной высадке на Осиме, от которой в значительной степени зависел успех всего предприятия.

Вскоре подошла и эскадра. После объединения с главными силами обменялись сведениями о противнике и начали форсирование опасных в минном отношении вод. С востока, со стороны Сасебо, уже доносились раскаты артиллерийской стрельбы, но кроме уже осмотренного острова Куро, берег все еще нигде не просматривался.

В голове колонны теперь шли три пары миноносок с тралами в строе клина. Следом резервная пара, также с тралом. Далее пароходы-прорыватели, охраняемые отрядом Черкашина, потом цусимские миноносцы и только за ними оба отряда броненосцев в одной колонне.

Возглавляли главные силы корабли Иессена, с «Ушаковым» во главе. В кильватер броненосцам береговой обороны шли оба больших броненосца. Транспорты с десантом оставили у Куро под охраной трех миноносок, чтобы не рисковать ими в простреливаемых и, вероятно, минированных водах, пока не удастся их максимально обезопасить. Выделить дополнительное охранение возможности не имелось. Надеялись на дальнобойность главного калибра.

Вскоре после восьми часов утра с верхних марсов прямо по курсу едва разглядели условный ракетный сигнал от передового отряда легких сил. Уже на излете, цветные ракеты зависли лишь чуть выше плотной туманной дымки, скрывавшей берег. При этом с мостиков их не видели вообще. Егорьев срочно запрашивал помощь.

Это было уже не по плану. Ему ответили, дав понять, что запрос принят, и немедленно выслали вперед все номерные миноносцы. Учитывая прилив и их малую осадку, мины им были не опасны. Больше помочь было нечем.

До входного канала в Сасебский залив, по докладам от штурманов, оставалось не более восьми-девяти миль. Видимость во всех направлениях, кроме северного, улучшилась, и кабельтовых в пятидесяти на носовых углах правого борта вскоре даже открылся северо-западный берег Осимы. Район бухты Омодака и дальше к северу окутывала серая мгла, сквозь которую иногда сверкали вспышки выстрелов. Но «Донского», который должен был маневрировать в том районе для поддержки десанта и передового отряда легких сил, на назначенной ему позиции не наблюдали, что снова расходилось с тем, как должно было быть.

Для прояснения обстановки к Осиме послали миноноски Черкашина с приказом для любого из командиров крейсеров в случае сохранения боеспособности обеспечить прикрытие работы трального каравана и корректировку огня главных сил.

К половине девятого одна из миноносок вернулась с известием, переданным ратьером с захваченных батарей, что наши бронепалубники и эсминцы благополучно ушли в залив и там, судя по всему, ведут бой. Сильно горящий «Донской», получивший множество попаданий, укрылся в проливе Тера. Две оставшиеся миноноски отряда ушли к нему для уточнения.

Как в проход входил отряд Виноградского, с миноносок видели своими глазами. Били по номерным миноносцам несильно, и потерь среди них не было, так что усиление к Егорьеву японцы тоже пропустили. Умышленно или нет? Кто ж знает? С той стороны теперь постоянно взлетали ракеты, с трудом протыкавшие вязкую вату утренней прибрежной сырости сразу в нескольких местах и разных направлениях. Но разобрать в многочисленных фейерверках хоть какой-то сигнал уже не удавалось. Перекаты канонады также доносились до броненосной колонны. Палили часто, но снова было не ясно, слышны залпы с батарей у входа, или это из самого залива?

Тральный караван главных сил к этому времени уже около десяти минут обстреливался всеми батареями с мыса Кого. Хотя попаданий японцы пока не добились, всплески от тяжелых и средних фугасов, встававшие в его порядках, сильно давили на нервы всем, особенно на головных кораблях.

Наши броненосцы отвечали из носовых башен, способных простреливать секторы левее курса, но это пока никак не влияло на интенсивность огня противника. Из-за невыгодного курсового угла и паршивой видимости фактически никакого результата такая контрбатарейная стрельба не давала.

Все никак не могли пристреляться. Никто не видел, где конкретно находятся японские пушки, так как вспышки их дульного пламени скрадывались остатками туманных разводов, еще не растаявших на востоке, а места падения наших снарядов были вообще не различимы, в то время как медленно наступавший флот на очистившейся от дымки воде просматривался как на ладони. Русские и японцы оказались в разных условиях.

Но, по мере приближения, японский берег и проход между мысами Кого и Ёрифуне становился виден все лучше. Там часто появились кляксы шрапнелей, волнами пятнавшие небо с большим разбросом поочередно то над фортами Омодака, то над укреплениями мыса Кого и вспухали дымные шапки ответных залпов.

Судя по направлению выбросов порохового дыма, с части батарей явно стреляли куда-то к югу. По шрапнели и этим признакам, не дожидаясь доклада уже возвращавшихся миноносок, стало ясно, что на старичка «Донского» еще можно рассчитывать. А вскоре из северного устья пролива Тера показался и он сам, часто паля из всех стволов.

Грозные броненосцы, между тем, чувствовали себя беспомощными, видя быстро прогрессирующее избиение своих авангардных легких сил. Хотя до сих пор буксируемые миноносками громоздкие снасти из тросов и поплавков еще не зацепили ни одной мины, идти без тральщиков и свободно маневрировать считалось слишком опасным. На трофейных картах этот район значился «закрытым для плавания». Что это означало, никто не знал.

Снова все планы рухнули, как только дошло до дела. Одновременного удара по фортам с юга и запада явно не получилось, и фактически «Донской» бился с японскими батареями сейчас один. Правда теперь у них появились более приоритетные цели, и далеко не все снаряды доставались ему, чем он и спешил воспользоваться. А пушкари на нем были матерые и свое дело знали туго. Японцы это быстро оценили.

Глава 7

Как только в 07:02 впереди, чуть левее курса эскадры, открылся южный берег Какиноуры, обе колонны главных сил русской эскадры начали перестроение для штурма. Очень кстати исчезли из вида сновавшие вокруг японские миноносцы. Видимость быстро улучшалась, что делало маловероятной внезапную минную атаку. Теперь броненосцы уже не так остро нуждались в прикрытии. Это позволяло, как и планировалось, разделить силы.

Сейчас первоочередной задачей стало не допустить минирования противником входного канала в Сасебский залив, поэтому, когда броненосные отряды начали ворочать к северу, направляясь к месту встречи с десантным конвоем, оба бронепалубника и «Дмитрий Донской» отделились от них и продолжили следование курсом NO 83' на южную оконечность острова Какиноура. Ход всей троицей был увеличен до максимально возможных для старичка «Донского» пятнадцати узлов. Истребители ушли вперед и держались перед крейсерами на расстоянии уверенного чтения флажного семафора.

Огибая с юга и юго-востока острова Митико и Какиноуру, вошли в пролив Терасима. До вражеского берега слева по борту было всего 11–12 кабельтовых. Там могли быть пушки или скрываться какая-нибудь опасная мелочь, так что с него не сводили стволов заряженных орудий.

Но японцы на глаза не показывались. Лишь у располагавшейся к югу от пролива между Какиноурой и Митико почти плоской скалы, чуть возвышавшейся над водой и именуемой в трофейных картах островом Имоно, торчал небольшой парусник. Судя по сильному крену, он плотно сидел на мели. Судно выглядело совершенно брошенным, причем давно. Авария с ним произошла еще явно до нашего прихода.

Пока втягивались в пролив, с берега не стреляли и никаких запросов не делали. Зато когда впереди показался остров Тера, на нем сразу начал мигать прожектор. На его морзянку тут же отозвался второй, выше по проливу, уже на противоположном берегу. Сигналы разобрали, но понять их смысл не удалось. А почти сразу после этого обнаружили пять небольших паровых судов на встречном курсе.

Приняв их сначала за японские миноносцы, приготовились открыть огонь, но они показали наш опознавательный сигнал. Когда немного сблизились, выяснилось, что это миноноски и минные катера с Цусимы, из состава десантных сил. От них узнали, что укрепления на северном берегу Осимы заняты нашими моряками из штрафников и морской пехотой, японские катерные дозоры и караваны небольших судов с войсками выше по проливу, оказавшиеся неожиданно многочисленными, рассеяны, а брандвахта между островами Осима и Какиноура торпедирована. Береговых батарей в проливе Терасима не обнаружено.

Получив эту информацию, командир «Авроры» капитан первого ранга Егорьев, являвшийся старшим начальником передового штурмового отряда, приказал немедленно начать окончательное боевое развертывание и максимально ускорить движение, пусть даже и рассыпав строй. Так будет даже проще маневрировать.

Встреченные миноноски и катера оставили для прикрытия у себя в тылу, продолжив движение на юг. Поскольку никакого сопротивления в проливе крейсера не встретили, продвигались на север быстрее, чем это предусматривалось планом. Но после своего обнаружения отряду уже приходилось спешить, чтобы успеть использовать элемент внезапности. Ход подняли до полного.

В 07:40 достигли самой узкой части пролива у острова Тера. Верткие истребители к этому времени ушли еще дальше вперед, продолжая раскручивать машины и готовясь к прорыву в залив. Их общий курс был проложен прямо на мыс Кого, вплотную к входным створам бухты Омодака. Бронепалубники тоже увеличивали число оборотов на винтах, разогнавшись почти до восемнадцати узлов. «Донской», усердно дымивший в хвосте начавшей растягиваться колонны, все больше отставал, не в силах угнаться за более молодыми и резвыми.

Но спокойное продвижение закончилось. Спустя всего пару минут замаскированные японские береговые батареи открыли огонь по нашим эсминцам. Сначала дали залп пушки в бухте Омодака. Удалось разглядеть компактную позицию шести орудий среднего калибра на одном из склонов на дистанции в тридцать восемь кабельтовых. Довольно быстро выяснилось, что это не скорострелки. Да и стреляли они не точно, а потому были не столь опасны.

Гораздо большую угрозу представляли тут же показавшие себя четыре, вероятно, 76-миллиметровые пушки на северном мысе у входа в бухту. Они стояли у самой кромки воды и били очень часто и точно, накрыв головной эсминец уже с третьего залпа. От шедшего впереди «Безупречного» до них в этот момент было чуть больше двух миль, но тщательно укрытые позиции совершенно не просматривались с воды даже в бинокли и зрительные трубы, пока не началась стрельба. Вскоре к обстрелу присоединились еще и три более мелкие пушки на южном входном мысе бухты, но из-за приличной дальности это казалось уже чисто символическим довеском.

Все три эсминца немедленно начали отвечать носовыми залпами, но маневрировать в узком проходе почти не могли, поэтому они просто держали самый полный ход, стремясь быстрее вырваться из бутылочного горлышка северного устья пролива Тера. Злополучная батарея оказалась сейчас прямо впереди, лишь чуть правее курса, и Матусевич гнал свои миноносцы прямо под ее снаряды.

Начались попадания, но пока без серьезных последствий. На «Безупречном» вскрыло палубу над кубриком команды, а «Блестящему» пробило навылет вторую трубу, но ни люди, ни механизмы не пострадали. Всплесков вокруг вставало много, в том числе и довольно крупных, вероятно, с батарей из самой бухты и еще нескольких обозначившихся только что немного восточнее. Осколки часто стучали по бортам и надстройкам. Все на эсминцах ждали, что с пароходов, только что открывшихся справа и жавшихся к самой воде под берегом в остатках утренней хмари, тоже вот-вот начнут стрелять. Они стояли плотной шеренгой вдоль восточного берега пролива к югу от бухты Омодака. Учитывая, что до них было всего полтора-два кабельтова, это был бы уже конец!

Но оттуда так и не появилось никаких признаков агрессии. Более того, с появлением вслед за миноносцами наших крейсеров с них начали спускать шлюпки. Впоследствии эти пароходы спокойно затонули под берегом безо всякого нашего участия. Вероятно, экипажи открывали кингстоны, уходя на берег.

Наконец, спустя долгих четыре минуты бега навстречу снарядам скалистые, поросшие густой растительностью островки Наконосима и Хашиносима слева по борту, словно отколовшиеся от северной оконечности Осимы и упавшие в море к востоку, ушли за корму. Эсминцы один за другим вырвались на сравнительно широкую воду и тут же положили лево руля, уходя из-под накрытий.

На новом курсе батарея на северном мысе оказалась у них на траверзе, и они ввели в действие еще и кормовые плутонги, начав бить шрапнелью и чугунными гранатами. Дистанция в этот момент не превышала десяти кабельтовых, но артиллерия эсминцев была слишком слаба, чтобы добиться хотя бы чего-то.

Шедшие следом крейсера начали пристрелку по японским трехдюймовкам спустя менее полутора минут после их обнаружения. В этот момент они сами уже находились под огнем с тяжелой гаубичной батареи, чья позиция находилась совсем рядом с расположением среднекалиберных пушек на берегу бухты Омодака. Четыре снаряда ее первого залпа вздыбили высоченные столбы воды вокруг шедшего вторым в строю «Жемчуга». Но зажать уже набравший ход отряд Егорьева в узости им не удалось.

Медлительные тяжелые пушки смогли снова выстрелить, уже только когда крейсера выскочили из устья, по-прежнему держа курс на мыс Кого. Комендоры гаубиц, видимо, предполагали, что «Аврора» с «Жемчугом» тоже не рискнут сходиться на прямую наводку с фортами и пойдут по тому же маршруту, что и миноносцы, отвернув влево, и именно туда положили следующие снаряды, опять ушедшие в «молоко». Стрелять им пока не мешали, желая сначала разделаться с более опасными пушками, к которым стремительно приближались.

Кроме открывших себя сразу фортов по кораблям Егорьева никто более не стрелял, в то время как миноносцы угодили под огонь еще с двух батарей среднего калибра, размещенных на общей позиции восточнее бухты. Кроме того, показала себя невидимая с моря, возможно полевая, батарея, начавшая пачкать небо шрапнелью. Окруженные всплесками на воде и шапками разрывов в воздухе эсминцы резко маневрировали. Видимых повреждений на них пока не было, но под таким огнем долго это продолжаться не могло.

Вполне вероятное введение противником в дело еще одной или двух противоминоносных батарей непосредственно у входа в залив могло сделать невозможным прорыв в него с ходу. По крайней мере, имея в наличии только три эсминца. Поэтому Егорьев приказал дать ракетами сигнал о необходимости срочной высылки подкреплений. Мигать прожектором смысла не было. Броненосцы находились много дальше границы видимости.

Но пока набирали сигнал, под бортом «Авроры» рванул тяжелый снаряд, обдав тугими брызгами весь полубак, вплоть до первой трубы. Даже не все устояли на ногах под их напором, а из ящика с ракетами и флагами, как раз оказавшегося без крышки в этот момент, воду пришлось выливать, как из ведра.

Видимо, этим его содержимое оказалось испорчено, либо просто попался брак, но когда ракеты выпустили, они просто с шипением плюхнулись в воду под самым бортом. Тут же вытащили из рубки запасной ящик и набрали сигнал снова, на этот раз удачно пустив его в небо.

Вокруг еще носило клочья предрассветного тумана, не до конца «добитого» ветром, из-за которого порою мало что было видно. Приготовились повторить сигнал, но почти сразу марсовые доложили, что на западе виден ответ с эскадры, подтверждавший получение запроса. Вести переговоры таким способом было невозможно, а радио густо «фонило», так что узнать, что творится у них и кого пошлют на подмогу, не могли. Оставалось только ждать и делать самим, что возможно.

С четвертого залпа головной «Авроры» самая опасная батарея на северном мысу была накрыта. Тут же перейдя на беглый огонь, оба легких крейсера принялись закидывать ее снарядами носовых залпов. Из-за большой скорости сближения и острого курсового угла шрапнель не использовали, поэтому 75-миллиметровки стреляли бронебойными гранатами.

Частый огонь пяти шестидюймовок, трех стодвадцаток и почти десятка семидесятипятимиллиметровых стволов, способных простреливать носовые секторы правого борта, начал сказываться довольно быстро. По мере сокращения расстояния все большее число выпущенных снарядов ложилось среди японских позиций, хорошо видимых уже без бинокля. К тому же они оказалась на траверзе, начав смещаться в кормовые секторы, что позволило ввести еще несколько стволов с каждого корабля, усилив нажим. К 07:55 под частым бортовым огнем двух крейсеров с пистолетной дистанции японские трехдюймовки наконец замолчали совсем.

Отставший «Донской» тем временем пристрелялся к батарее в бухте и той, что стояла восточнее, и аккуратно обкладывал их обе фугасами и шрапнелью. К тому же к его воздействию с самого начала перестрелки добавлялись те немногие снаряды с бронепалубников, что из-за ограниченных секторов не могли быть выпущены ими сейчас по более приоритетным целям.

Но вследствие небольшой численности отряда от нашего огня сколько-то страдали только пушки в районе Омодака, в то время как японцы в 07:45 открыли огонь еще и с мыса Кого. Причем на этот раз их целями сразу стали крейсера. В течение полутора минут по ним разрядили свои стволы более десятка тяжелых орудий, после чего три минуты перезаряжались. Продолжали стрелять только несколько средних пушек.

Отвечать мысу Кого из обоих рвущихся вперед легких крейсеров мог только «Аврора», да и то лишь двухорудийными носовыми залпами, так что на это решили не размениваться. К тому же вся дальномерная оптика смотрела на район Омодака. Из-за минной опасности менее живучий «Жемчуг» шел строго в кильватер флагману отряда и целей прямо по курсу не видел.

Японские залпы были нечастыми. К тому же среднекалиберные снаряды преимущественно ложились за кормой, не нанося повреждений. Тяжелые пушки смогли снова выстрелить, когда крейсера уже почти готовились начать поворот на северо-восток, метя в середину прохода между мысами Кого и Ёрифуне.

В этот раз били, видимо, по мере готовности каждого орудия отдельно, так как снаряды прилетали по одному и парами с большим разбросом по площади и времени. Никакого ущерба от них снова не было. Судя по всему, скорострелок на мысе Кого не оказалось. Это позволило истребителям и обоим легким крейсерам, сопровождаемым эффектными всплесками падавших вокруг снарядов, в промежуток от 07:58 до 08:10 благополучно прошмыгнуть во входной канал и ворваться в Сасебский залив.

«Донской» к тому времени отстал и только что благополучно миновал узость северного устья пролива Терасима. Поскольку с батарей у бухты Омодака уже не видели ушедшие в пролив бронепалубники и, соответственно, не могли их обстреливать, так же как и с основных фортов мыса Кого, все японские пушки навалились разом на старый броненосный крейсер. Помимо начавших неприятно быстро и точно пристреливаться устаревших орудий всех возможных калибров ожила и подавленная, но не добитая семидесятишестимиллиметровая батарея.

Под плотным перекрестным огнем «Донской» начал разворот влево, ложась на первый боевой галс. Изначально планировалось, что, маневрируя вдоль северного берега Осимы, между островом и банкой Араидаси, он будет держать японские форты под фланговым огнем. В этом случае его позиция, прикрытая с фронта тяжелыми калибрами остального флота, позволяла бы корректировать стрельбу броненосцев и удерживать под достаточно эффективным обстрелом из скорострелок с оптимальных дистанций выявленные наиболее опасные японские укрепления, одновременно принуждая противника разделять свой огонь, ослабляя его.

Считалось, что огневая мощь ближайших к Осиме батарей к этому времени будет заметно ослаблена стрельбой в упор с ушедших в залив легких крейсеров. Это должно было позволить достаточно уверенно держаться под огнем, ведя изматывающий перекрестный обстрел гранатами и шрапнелью японских позиций, и высадить свою морскую пехоту в помощь десанту на Осиме. Именно подавляющее воздействие шрапнелей «Донского» должно было облегчить тральные работы при подходе главных сил с запада, пока броненосцы также не выйдут на допустимую дальность по трубке и не введут в дело свои трехдюймовки. В случае слишком сильного противодействия противника всегда оставалась возможность для отхода обратно в пролив Тера.

Но из-за дождя и сырой мглы главных сил с «Донского» не видели. И броненосцы, следовательно, не могли оказать никакой поддержки одинокому крейсеру. А бронепалубные крейсера, как выяснилось, не успели серьезно повлиять на боеспособность укреплений района Омодака, по сути лишь активировав их. К тому же разведка явно сосчитала не все японские пушки в этом районе.

В таких условиях высокая плотность и точность огня фортов на удобных для них дистанциях – при крайней стесненности в маневре – вынудила командира крейсера капитана первого ранга Лебедева отказаться от высадки своей десантной роты, а вскоре и от дальнейшего продвижения в юго-западном направлении и сразу после начала первого же боевого галса развернуться обратно к проливу Терасима и отходить.

В момент разворота крейсер получил первое попадание. Снаряд небольшого калибра разорвался на станке шестидюймового орудия № 4, выведя из строя почти весь расчет и саму пушку, которую, впрочем, вскоре удалось починить. После этого попадания посыпались градом.

Сначала пробило вторую трубу у самого кожуха. При этом фугас разорвался уже с противоположного борта, выбив почти половину прислуги шестидюймовки на правом спонсоне. Следом семидесятишестимиллиметровый снаряд пробил крышку носового минного аппарата левого борта и разорвался рядом с носовым снарядным элеватором главного калибра, ненадолго заклинив норию и ранив двоих матросов из обслуги подачи. Еще один такой же снаряд прошил навылет без разрыва фок-мачту.

Два тяжелых фугаса с мыса Кого один за другим разорвались под самым бортом, обдав палубы тоннами воды и массой осколков. Был поврежден вельбот и ранены пять человек из расчетов трехдюймовок. Осколками разбило беседку с патронами, и от загоревшегося рассыпанного пороха вспыхнул пожар у второй трубы. Его дым через вентиляцию попал в кормовую кочегарку и машинное отделение, вызвав обмороки среди машинной вахты и кочегаров, и без того работавших в адской жаре.

Уже когда повернули к югу, войдя в пролив Терасима, получили вдогонку два попадания 240-миллиметровыми снарядами. Один из них разрушил командирскую каюту и офицерский буфет, искромсав осколками множество переборок и палуб смежных помещений. А другой пробил фальшборт на юте и разорвался на палубе правее кормовой шестидюймовки. У самого орудия крупным осколком обрубило ствол, взрывной волной сбило с ног и контузило всех, кого не достали осколки за пушками кормового шестидюймового плутонга, а также убило троих номеров с палубной подачи. Начался еще один сильный пожар.

К счастью больше попаданий не было. После 08:20 японские залпы стали реже и все чаще ложились недолетами. Отойдя еще немного вниз по проливу и убедившись, что крейсер покинул опасный район, Лебедев приказал застопорить ход. «Державшие» южное устье пролива миноноски и катера маячили в двадцати пяти кабельтовых к юго-западу. С них передали фонарем, что видят два парохода на западе, входящие в пролив между островами Катате и Митико с юга. Более никого не наблюдают.

Поскольку явной угрозы ни с севера, ни с юга не было, командир «Донского» решил пока маневрировать на малых ходах южнее острова Тера. С пожаром в кормовых помещениях удалось справиться довольно быстро, а на шканцах огонь стих сам, как только выгорели приготовленные к стрельбе боеприпасы. Только на палубе юта еще пылал огонь, но его распространение все же удалось остановить. Справившись с основными повреждениями, вновь двинулись вверх по проливу, начав пристрелку по японским позициям в районе Омодака.

Ответный огонь был слабым и неточным, скорее открывая расположение орудий, чем угрожая крейсеру. К тому же туман почти совсем согнало в сторону, так что пристрелялись быстро. Держась южнее острова Тера, вне зоны эффективного ответного огня с берега, начали маневрировать на малых ходах поперек пролива, приступив к методичной бомбардировке укреплений противника у самой бухты Омодака.

Снаряды вокруг падали с большим разбросом, собственный ход был небольшой. Не имея явных помех, спокойно закидывали форт снарядами уцелевших шестидюймовок. Прочая артиллерия на такой дистанции не доставала, но и так старичок-подранок оттягивал на себя немало опасных стволов, даже просто нависая с фланга у главных капитальных укреплений, стерегущих вход в Сасебский залив. Одновременно чинились и боролись с огнем.

В 08:34 с севера из-за острова Тера показались два небольших судна, явно шедшие на сближение. По ним немедленно открыли огонь из трехдюймовок, но вскоре прекратили, так как это снова оказались наши миноноски. С них передали запрос о состоянии крейсера, а едва получив ответ, сразу отмигали ратьером, что имеют приказ от командующего: «Незамедлительно! Всеми средствами обеспечить прикрытие тральной партии!» На фалах «Донского» взвился ответ: «Ясно вижу», и миноноски сразу развернулись и двинулись обратно.

А все еще горящий крейсер увеличил ход до полного и снова пошел проливом на север. Мыс Кого был еще не виден в пяти с небольшим милях впереди, но вспышки выстрелов пушек его батарей уже проглядывали сквозь мглу. С предельной дальности по трубке ввели в дело шрапнель, накрыв ей район Омодака. На стоящие вдоль берега брошенные экипажами, полузатонувшие пароходы снова не обращали внимания. С такого расстояния было хорошо видно, что среди них есть и иностранцы. Никакого лишнего движения ни на них, ни рядом не наблюдалось. Только шлюпки, заканчивавшие перевозить людей на берег.

Единственным противником «Донского» по-прежнему оставался укрепленный район Омодака, батареи которого целиком сосредоточились на корабле капитана первого ранга Лебедева. Однако, невзирая на это, крейсер вышел в намеченный первоначальным планом операции район боевого маневрирования, исправно отвечая.

Ход сбавили до восьми узлов, чтобы увеличить промежутки между разворотами на очередной галс, и начали эпизодически обстреливать еще и открывшийся обзору мыс Кого, чьи пушки били по тральщикам. Так продолжалось до тех пор, пока броненосцы наконец не нащупали японские форты и не обрушили на них всю свою мощь.

Только тогда крейсер получил возможность полностью сосредоточиться на угрожавших непосредственно ему более близких целях. А когда к нему присоединились скорострельные стодвадцатки с десантных транспортов, соотношение сил явно изменилось в нашу пользу. Несмотря на меньшее число стволов, современные патронные пушки, обслуживаемые опытными расчетами, засыпали гранатами и шрапнелью японские позиции гораздо успешнее отвечавших им старых картузных орудий.

Хотя о полном разрушении фортов в этом случае говорить не приходилось, частые разрывы на японских укреплениях, а больше вокруг них и над ними, сильно мешали им отбиваться от явно слабого противника. И без того не слишком точный ответный огонь с берега вскоре расстроился совершенно. Залпы стали реже, часть орудий стреляла самостоятельно, невпопад, сбивая пристрелку другим, в то время как русские пушки били с размерностью метронома. Хотя видимых повреждений на батареях и не было, их боеспособность стремительно падала. Около половины одиннадцатого пушки бухты Омодака замолчали совсем.

Подошедшие броненосцы к этому времени окончательно подавили сопротивление фортов районов Кого и мыса Осаки, воспользовавшись чем, тральщики спешно чистили проход в Сасебский залив, наконец обнаружив минное поле недалеко от входного канал. За это время было еще четыре попадания в «Донского» средними и более мелкими калибрами, но без серьезных последствий.

* * *

Успешно приведя к молчанию противоминоносную батарею на северном мысе бухты Омодака, «Аврора» и «Жемчуг» успели дать еще только пару залпов по укреплениям в глубине бухты и восточнее неё. По сути, даже не пристрелявшись. После этого цели закрыло возвышенностями. Слишком близко к берегу оказались крейсера. Соответственно в разрушении расположенных там укреплений они особо не преуспели. Это в полной мере показали дальнейшие события. Хотя, конечно, своим огнем бронепалубники облегчили прорыв себе и позволили спокойно выйти в огневую позицию отставшему «Донскому», но этого на первых порах оказалось явно недостаточно.

Поскольку эсминцы из-за обстрела были вынуждены описать петлю к западу, а уже войдя в пролив, ведущий в Сасебский залив, снова сбавили ход, чтобы задействовать шестовые мины для подрыва бонового заграждения, крейсера их почти догнали в проходе. Это не предусматривалось планом, но оказалось очень полезно и позволило им своевременно прикрыть огнем наших миноносников, когда те угодили под огонь сразу с трех сторон.

От бухты Таварата на северном берегу прохода били скорострелки с двух больших вооруженных пароходов, а с юга от мыса Ёрифуне – еще с одного судна и четырех небольших канонерок. Причем это все сопровождалось лобовой атакой шести японских миноносцев и двух двухтрубных истребителей.

Столь многочисленную брандвахту во входном канале, считавшемся уже хорошо разведанным, встретить никак не ожидали, но все разрешилось быстро и благополучно для нас. Своих японских собратьев сумели отбить эсминцы Матусевича, загнав их в бухту Таварата, а все остальные проблемы решили пушки крейсеров. Под их точными залпами чрезвычайно опасная в начале стрельба в упор с обоих бортов быстро смолкла.

Очень способствовали этому несколько мощных взрывов, после первых же попаданий прогремевших на одном из судов, стоявших слева на входе в бухту под восточным берегом мыса Кого. Они полностью разрушили сам пароход и засыпали обломками все вокруг. Второй противник, из тех, что были слева, серьезно пострадал от них и взрывной волны, а когда смог возобновить стрельбу, уже сильно горел в корме и спустя двенадцать минут тоже взорвался.

Источники опасности по правому борту подавили вообще почти моментально. Брандвахтенный пароход, чья стоянка была выявлена еще первой разведкой, получил мину под мостик с одного из истребителей, предусмотрительно изготовившихся к торпедной атаке правым бортом. Из трех израсходованных на него торпед одна ушла на дно сразу после выстрела, вторая проскочила перед форштевнем и исчезла из вида где-то под берегом, и только третья попала в цель. А канонерки оказались старыми китайскими трофеями, способными обстреливать быстроходные цели только из пары малокалиберных орудий. Их быстро вывели из строя огнем крейсеров с прямой наводки. Заодно продырявили и обнаруженную рядом с ними баржу, быстро севшую в воду по планширь, но окончательно не тонувшую.

Как ни странно, древние деревянные канонерские лодки, получив множество попаданий, тоже не желали идти на дно, лишь загорелись. Пламя сначала нехотя лизало их надстройки и палубы. Но всего за восемь минут огонь набрал силу. Странным образом вспыхнула и полузатонувшая баржа. Когда в 08:40 в пролив входили посланные от главных сил на выручку номерные миноносцы, этот хлам уже нещадно чадил, полностью объятый пламенем, затянув жирными дымными шлейфами, стелившимися по воде, весь входной канал и его северный берег вместе с бухтой Таварата, где укрылись японские миноносцы.

Было совершенно непонятно, что могло так гореть на этих посудинах. Полусгнившие старые корпуса просто не могли дать столько копоти. Вероятно, это была какая-то японская хитрость. К дыму горящих у мыса Ёрифуне кораблей примешивался еще дым из труб проскочивших недавно истребителей и крейсеров и от сильного пожара на торпедированной и легшей на грунт брандвахте. Эту смрадную тучу закрывал от ветра массив мыса Ёрифуне, так что она становилась все гуще, проворно расползаясь по всему северо-западному углу залива.

* * *

В 08:18 бон между мысами Кого и Ёрифуне был подорван, и через образовавшийся проход эсминцы ворвались в Сасебский залив. Быстро разделавшись при помощи крейсеров с неожиданно многочисленной охраной на входе, попутно довольно легко отразив встречную атаку японских легких сил, Матусевич, не мешкая ни минуты, повел свои миноносцы на восток в плотном строю. Над ними снова начали распухать шапки шрапнельных разрывов. Но теперь их автора – японскую полевую батарею – было видно. Ее позиции находились на северо-восточном склоне возвышенности на мысе Ёрифуне. Ей в ответ дали несколько залпов, видимо накрыв позиции, так как стрельба прекратилась. Поскольку полосу шрапнельного огня удалось миновать быстро и без потерь, эсминцы не мешкая понеслись к входу в саму гавань Сасебо.

На «Безупречном», впервые после восстановления поврежденного винта, давшего максимальные обороты в ходе прорыва, уже более-менее приноровились к проявлявшейся при этом рыскливости влево, так что к прорезавшимся остаточным явлениям экспресс-ремонта вполне приспособились и на курсе теперь не виляли.

А определенную опытным путем при тех же обстоятельствах максимальную скорость «Быстрого» в девятнадцать узлов, после аврального и неполноценного восстановления третьей кочегарки ставшего самым тихоходным в отряде, назначили верхней планкой для остальных, что позволяло надеяться на сохранение строя при возможных внезапных эволюциях.

Вокруг круто вставали из воды живописные зеленые берега, на которых сосновые и кедровые леса перемежались с лепившимися кое-где террасами крестьянских полей и оголенной дождями и ветрами с моря горной породой, источенной тысячелетней эрозией. Впереди маячил какой-то пароход, уже поворачивавший за мыс Иорисаки, где была сама Сасебская бухта. Дистанция до него не превышала двух миль.

Имея главной задачей воспрепятствование минированию узостей противником, Матусевич приказал дать самый полный ход, довернув наперерез этому судну, которое могло оказаться минзагом.

Однако сразу же, совершенно неожиданно, весь отряд угодил под очень точный обстрел с носовых углов правого борта с мыса Кушукизаки. Там на северо-западном склоне горы Кокуза, всего в двадцати двух кабельтовых обнаружилась шестиорудийная батарея не менее чем 152-миллиметрового калибра. Причем она была хорошо замаскирована, и ее место определялось только по вспышкам выстрелов. За первым залпом последовали второй и третий, после чего пушки перешли на беглый огонь.

Сразу стало ясно, что на этот раз наткнулись на современные скорострелки, сразу давшие накрытие по головному «Безупречному». Хотя прямых попаданий не было, осколки от японских снарядов, пробив первую трубу и рикошетом уйдя вниз, вывели из строя котел в носовой кочегарке. Начав травить пар, эсминец сбавил ход.

Следующие снаряды неизменно давали накрытия, осыпая истребители градом новых осколков. При этом расстояние до японских позиций сокращалось. Шансов прорваться под таким убийственным огнем к входу в бухту не оставалось никаких.

Чтобы выскочить из-под обстрела, Матусевич круто положил право руля, намереваясь развернуться и атаковать скопление пароходов у канала Харио. Этот узкий и извилистый канал с меняющими свое направление и весьма сильными приливно-отливными течениями вел из южной части Сасебского залива в Омурский. Не зная его некоторых специфических особенностей, пройти им было невозможно, что делало недоступными для русского флота всех, кто успеет там скрыться. Если бы удалось подорвать одно или два приличных судна на фарватере, то, учитывая приближение эскадры с запада, выскочить из Сасебского залива уже никто никуда не смог бы.

Оказавшись в заливе, несмотря на неприятную неожиданность, хотелось успеть везде. Предполагалось даже разделиться, отправив один эсминец на юг, а двумя другими вернуться и все же взять под контроль район у мыса Иорисаки, выполняя главную задачу. Рассчитывали, что идущие следом крейсера, как назло куда-то пропавшие в самый неподходящий момент, вот-вот появятся и прикроют. Но их все не было, и осуществлению всех планов снова помешала японская батарея.

Почти сразу после разворота эсминцев на юго-восток она возобновила беглый огонь на поражение. Головной «Безупречный» получил новые повреждения от близких разрывов, так же как и оба шедших следом миноносца. Спустя всего три минуты стало ясно, что пока не будут приведены к молчанию эти пушки, не только невозможно прорваться ни к Сасебо, ни к каналу Харио, но и просто находиться в простреливаемом насквозь заливе опасно.

А крейсеров все еще не было видно за дымом. По непонятной причине они застряли в проходе, хотя к моменту форсирования его Матусевичем буквально дышали в спину, придавая уверенности. Стрельба по берегу трех истребителей бронебойными гранатами всех калибров не приносила никакой видимой пользы. Даже места падения своих снарядов, просто исчезавших на зеленом склоне горы где-то в стороне часто выбрасывавшихся клубов порохового дыма от японских залпов, никто не видел. Матусевич приказал разворачиваться обратно к входу в залив, чтобы хотя бы максимально увеличить дистанцию.

Но на развороте «Блестящий» получил попадание в машину и потерял ход, сразу отстав от отряда. Видя это, оба других эсминца под непрекращающимся обстрелом развернулись обратно, пытаясь закрыть подбитого товарища своим дымом, чтобы дать возможность исправить повреждение. Однако почти сразу «Безупречный» тоже получил попадание в корму и потерял управление, покатившись вправо. Кроме того, осколки повредили паропровод в кормовой кочегарке. С него передали фонарем приказ «Быстрому» немедленно отходить навстречу пропавшим крейсерам.

Флагманский эсминец быстро терял ход, продолжая получать новые повреждения от близких разрывов шимозных гранат. Японский огонь не ослабевал и был все так же точен. Казалось, оба подбитых русских миноносца обречены, но в этот момент наконец появились бронепалубники, и японцы прекратили обстрел неподвижных миноносцев, занявшись новыми целями.

По распоряжению Матусевича, на крейсера тут же сообщили ратьером о пароходе, который видели, когда вошли в залив. Сообщение приняли на «Авроре», но подозрительного японца уже было не видно за мысом, и сейчас достать его ни с миноносцев, ни с крейсеров не могли.

Поскольку момент геройской гибели эсминцев явно откладывался, более-менее уцелевший «Быстрый», получив новый сигнал с флагмана своего отряда, снова развернулся и, метнувшись на полном ходу, занял позицию между потерявшими способность передвигаться собратьями и пароходами у канала Харио.

Матусевич опасался, что среди них могут быть вспомогательные крейсера. Прекращение обстрела давало шанс справиться с повреждениями, но до тех пор добить едва живые эсминцы ничего не стоило даже парой устаревших пушек умеренного калибра. Сместившись к югу, «Быстрый» маневрировал, держась на виду у крейсеров и прикрывая подранков не особо прицельным редким огнем малокалиберных скорострелок в сторону пароходов. Так сказать, в превентивных целях. Поскольку никаких агрессивных намерений оттуда не исходило, рассчитывали взять трофеи и старались пока не калечить потенциальную добычу.

Подбитые миноносцы тем временем спешно чинились, продолжая стрелять по батарее, теперь уже шрапнелью. Стационарная позиция позволила даже не имевшим ранее практики в использовании таких боеприпасов комендорам постепенно нащупать дистанцию. Но их трехдюймовки, хлопавшие все чаще, совершенно не влияли на боеспособность японских укреплений. А весьма ограниченный запас этой самой шрапнели, взятый на всякий случай и в перегруз, быстро таял.

Однако прекращать огонь никто на эсминцах и не думал. Шрапнель вся выйдет, снова бронебойными гранатами, стальными да чугунными довесили бы. А если б эти клятые японские пушки на какой посудине стояли и торпеды бы выпустили, правда, выцелив и подготовив тщательно, чтоб с пользой. Потому как, учитывая «горячий прием», уже оказанный сразу по приходе, не дай бог тонуть придется, так, выстрелив все до железки, не так обидно будет.

* * *

Наши бронепалубники замешкались на входе в залив. Влетев в канал на полном ходу и видя впереди низкие силуэты своих эсминцев, оказавшиеся ближе, чем ожидалось, дали реверс машинам, гася скорость, чтобы не подмять их под себя. Тут началась перестрелка с охраной прохода, а потом миноносцы рванули вперед, отбивая японскую атаку, и сразу пропали из вида в быстро сгущавшемся дыму.

В грохоте собственной пальбы, перекрываемом тяжелыми раскатами довольно близких мощных взрывов на японских вооруженных пароходах, никто и не заметил, как остатки подорванного миноносцами бона развернуло течением и вновь временно перекрыло проход прямо перед носом у уже замедлившихся крейсеров.

Опасаясь повредить винты или намотать на них что-нибудь, они стопорили ход и начали спускать шлюпки, с которых отталкивали куски заграждения баграми и другими подручными средствами. В итоге, спешно приняв обратно людей и просто бросив оба баркаса в проходе, все же вошли в залив, заметно отстав от авангарда.

Зато теперь за ними вход точно был чист. Все, кто был на верхних постах, хорошо видели, что после того, как со шлюпок и палуб были расстреляны ружейным и пулеметным огнем несколько поплавков, и дрейфующее, растрепанное взрывами шестовых мин и все еще стоявшее на якорях заграждение, убегавшее к мысу Кого, затонуло.

К этому времени берег к северу полностью заволокло дымом. Из-за него укрепления района Кого не были видны совершенно. Японцы, по-видимому, тоже не видели наших кораблей, поскольку их огонь оставался неточным. Несмотря на почти полную неподвижность «Авроры» и «Жемчуга» в течение нескольких минут, поблизости разорвалось только четыре сравнительно небольших снаряда. Остальные два с лишним десятка легли на безопасном расстоянии, в основном впереди по курсу.

Только в 08:26 крейсера начали снова набирать ход, сбросив горящие плавучие маркеры, обозначавшие очищенный от бонов проход. Спустя буквально пару минут, идя по счислению и не видя совершенно ничего вокруг в сплошном задымлении, наконец удалось форсировать входной канал. Однако видимость, особенно с левого борта, все еще оставалась просто отвратительной.

Этим немедленно попытались воспользоваться японцы. Со стороны скрытого завесой северного берега показались два быстро приближавшихся истребителя. Поскольку в момент обнаружения до них оказалось всего полтора кабельтова, «Аврора» и «Жемчуг» резко положили право руля и дали самый полный ход, надеясь успеть уйти с пути, вероятно, уже выпущенных ими мин. Одновременно с поворотом открыли огонь из всех орудий.

Но оба противника почти сразу снова пропали из вида, похоже, избежав повреждений, а с мостиков и марсов наблюдали не менее двух торпед, прочертивших белые пенные дорожки за кормой. Вероятно, японцы ошиблись в определении скорости. В дыму на северных румбах мелькали еще какие-то тени, порой открывавшие частый огонь из мелких скорострелок. Им неизменно отвечали всеми калибрами в течение следующих полутора минут.

Поскольку при этом далеко не всегда видели даже всплески своих снарядов, на результат особо не рассчитывали. Отбились, и слава богу! Во время этой короткой, но жаркой перестрелки с «Жемчуга» достоверно зафиксировали как минимум еще один след торпеды, снова прошедшей за кормой, но миноносца, давшего этот выстрел, ни с одного из наших крейсеров никто не видел.

Едва вышли из дыма в зону хорошей видимости, совершенно неожиданно в южной части залива прямо перед собой всего в десяти кабельтовых обнаружили наши истребители, находящиеся под сильным обстрелом нескольких пушек с мыса Кушукизаки. По всем планам, они должны были действовать на востоке у входа в саму Сасебскую бухту, но, видимо, японцы своим огнем загнали их в этот угол.

Об укреплениях внутри Сасебского залива на момент планирования операции никаких сведений не имелось. Считалось, что их там просто нет, так что это стало сюрпризом, как выяснилось, не последним, к тому же скорострельным. С эсминцев, уже крепко потрепанных и паривших пробитыми котлами или паропроводами, крейсера тоже разглядели и отмигали фонарем о подозрительном пароходе, ушедшем в сторону порта Сасебо, который им не дали перехватить. Так что теперь они его, так сказать, «передавали по эстафете».

Разобрав это сообщение, капитан первого ранга Егорьев решил разделить свой маленький отряд. Поскольку угроза со стороны японских миноносцев миновала, он немедленно приказал слабее вооруженному и защищенному, зато более шустрому «Жемчугу» следовать к входу в бухту и не допустить его минирования. К тому же такая его позиция позволяла одновременно прикрыть с фланга флагман отряда от возможных повторных атак из бухты Таварата.

А сам на «Авроре» немедленно занялся батареей. Ход сразу снизили до среднего и, продолжая спускаться вдоль западного берега на юго-восточном курсе, начали пристрелку. Японские пушки были прекрасно видны в двадцати пяти кабельтовых и трех румбах слева по носу. В хорошую оптику просматривались даже леса у недостроенных брустверов и слетевшая или откинутая маскировка, скорее всего, из свежих еловых сучьев.

С батареи сразу принялись отвечать, оставив в покое эсминцы. Сначала били из всех шести стволов по «Авроре», но быстро перенесли огонь четырех орудий на уходивший к востоку «Жемчуг». Несмотря на то, что «Аврора» скоро пристрелялась и явно приближалась, распределение целей у японцев не менялось.

Вопреки логике и инстинкту самосохранения накатывающийся прямо на них, часто палящий большой и явно более опасный русский крейсер они по-прежнему держали лишь под беспокоящим обстрелом, стараясь, в первую очередь, пресечь любые наши поползновения в сторону Сасебо.

Причем скромничать в выборе средств при этом явно не собирались. Начиная с 08:35 в течение всего одной минуты, вдобавок к четырем пушкам мыса Кушукизаки, по «Жемчугу» начали стрелять еще с десяток тяжелых и полтора десятка среднекалиберных стволов сразу с четырех батарей, размещенных на возвышенности справа от входа непосредственно в бухту Сасебо. Радовало лишь, что скорострелок среди них не было. Об этих укреплениях, уже явно основательных, а не еще строящихся, как на Кушукизаки, снова не имелось никаких сведений. Считалось, что фортами прикрыт только непосредственно вход в Сасебский залив. Все батареи там были довольно давно пересчитаны. Правда на деле выяснилось, что пушек у противника и там стояло больше.

Оказавшись под таким интенсивным обстрелом, только начавший продвигаться к востоку «Жемчуг» метался среди всплесков близких накрытий. Хотя видимых повреждений он пока не имел, даже со стороны это выглядело страшновато. Из-за активного маневрирования стреляли с него редко, чисто символически.

Зато «Аврора» страдала незначительно и имела возможность бить точно и часто. Скоро дистанция до цели сократилась до тринадцати кабельтовых. В это время крейсер первого ранга проходил мимо пострадавших истребителей, готовясь к развороту через левый борт на новый боевой галс.

Теперь уже было отчетливо видно, что оба подранка хотя и стояли все еще без хода, но на воде держались уверенно. Третий вообще выглядел совершенно целым и маневрировал южнее, обеспечивая прикрытие со стороны канала Харио, где просматривалось несколько судов. В ответ на запрос с «Безупречного» передали ратьером, что на поврежденных кораблях надеются восстановить работоспособность главных механизмов своими силами уже в ближайшее время и в помощи не нуждаются.

С «Авроры» пожелали удачи и заложили крутой разворот через левый борт, ложась на курс, выводящий прямо к входному каналу в Сасебскую бухту. Сразу после завершения маневра возобновили интенсивный обстрел батареи, рассчитывая быстро привести ее к молчанию огнем в упор. Так как дистанция сократилась всего до семи кабельтовых, а опытные, тренированные расчеты выдавали предельно возможную прицельную скорострельность, шансы на это имелись хорошие.

Однако, несмотря на то что на склоне горы Кокуза густо рвались наши снаряды, а небо посерело от дыма сгоревшего пороха из шрапнелей, буквально засыпавших японские позиции пачками круглых стальных пуль, пушки с мыса Кушукизаки не прекращали стрелять, хотя и несколько снизили темп.

Это было что-то новое, казавшееся совершенно невероятным. Из расползавшегося на вершине небольшой горки клубящегося грязно-серого облака, над которым порой взлетали крупные куски разломанных в щепу деревьев, японцы продолжали отвечать. Причем прицельно. В корабль капитана первого ранга Егорьева попало уже три снаряда. Пока везло, и ущерб был незначительным.

Но когда пушки на берегу все же стали замолкать одна за другой, японцы в качестве компенсации решили все же уделить должное внимание наиболее опасному из противников, целиком перенаведя оставшиеся в строю скорострелки на большой русский крейсер.

В этот момент от мыса Иорисаки на ведущие бой с фортами корабли неожиданно вышли в атаку два больших двухтрубных японских истребителя. Укрываясь под самым берегом в клочьях тянущегося от входного канала дыма, они смогли подобраться незамеченными, занять удобную позицию и, теперь дав самый полный ход, неслись вперед, не обращая внимания на быстро усиливающийся встречный огонь. Каждый из них гарантированно получил по нескольку попаданий, но это не помешало успешно отстреляться торпедами с двух-трех кабельтовых и на полном ходу скрыться в канале, ведущем в гавань Сасебо.

Из-за внезапности всего произошедшего и стесненности в маневре в довольно небольшом заливе, бронепалубники не имели шансов уклониться от выпущенных мин. Верткий «Жемчуг», заложив крутую циркуляцию вправо, резко прилег на борт и почти успел развернуться кормой к приближавшимся с северо-запада двум белопенным следам. Из-за этого маневра первая из нацеленных в него торпед прошла вдоль левого борта, постепенно обогнав и пропав из вида.

Но попадания второй избежать не удалось. В 08:42 корму «скорохода» подбросило мощным взрывом, сразу после чего машина на среднем валу пошла вразнос, а на правом возникла сильная вибрация. Обе машины немедленно остановили, сбросив образовавшийся излишек пара в холодильники и за борт. Руль, судя по «вставшему колом» штурвалу, заклинило намертво в крайнем правом положении.

Все это привело крейсер в неуправляемую циркуляцию. Чтобы не выскочить на берег под японскими фортами у входного канала, по приказу из боевой рубки левую машину тоже остановили, оказавшись совсем без хода под носом у батарей, едва выкатившись из облака собственного пара. Появился и начал нарастать крен на правый борт и дифферент на корму.

Вдобавок тяжелый японский фугас с жутким грохотом рванул на палубе между фок-мачтой и мостиком. Несколько осколков через вентиляционную шахту попало в первую кочегарку, повредив один из котлов и ранив троих человек. Кроме дыма от сгоревшего пороха, являвшегося, судя по всему, начинкой снаряда, отсек быстро заполнился еще и паром. Это вынудило на время вывести наверх всю вахту носового котельного отделения.

Едкий дым проник и в погреб, вызвав некоторое замешательство у его прислуги, не сразу понявшей, откуда он взялся. На палубе разбило и раскидало две беседки со 120-миллиметровыми патронами. Рассыпавшийся порох сразу вспыхнул, вызвав сильный пожар. Норию заклинило. Горящие ленты кордида из распоротых гильз полетели вниз по снарядному элеватору, но там уже были готовы к этому и сразу начали действовать. Когда в боевой рубке собирались отдать приказ затопить носовые погреба, оттуда доложили, что внизу пожар потушен, люки к элеватору задраены и угрозы взрыва нет.

Неуправляемый горящий и парящий быстроходный разведчик, «гроза миноносцев», но никак не «сокрушитель крепостей», по инерции еще какое-то время продолжал описывать циркуляцию, а с его палубы в носу в море летели снопы огня от разлетавшегося пороха и рвущихся от жара снарядов. В 08:47 он окончательно остановился в семи кабельтовых к северо-востоку от мыса Кушукизаки, все так же плотно осыпаемый японскими фугасами. Но это довольно быстро прекратилось, к удивлению многих. Хотя форты от входа в Сасебо все так же размеренно били залпами, «Жемчуг» получил передышку. Новых попаданий не было.

Вероятно, поняв, что самостоятельно от них он уже не уйдет, японцы целиком переключились на «Аврору», чтобы как можно скорее привести и ее в состояние неподвижной беспомощной мишени. Несмотря на торпедное попадание, гораздо более крупный и живучий бронепалубный крейсер первого ранга, истекая паром, продолжал маневрировать и яростно отбиваться на оба борта. Его пушки мало что могли сделать против основательных капитальных сооружений, выявленных восточнее входа в гавань Сасебо, но для японцев он все еще оставался источником реальной опасности в тылу их передовых оборонительных сооружений, теперь уже практически единственным, поэтому постепенно оттянул на себя огонь всех японских укреплений внутри Сасебского залива.

Это позволило экипажу «Жемчуга» вплотную заняться своими пробоинами. Но пластырь не прилегал. Мешали кронштейны валов и гребные винты. Даже когда для его подводки спустили оба вельбота, ничего добиться не удалось. Нырявшие под корму матросы сообщили, что пробоины как таковой нет вообще. Полностью уничтожено перо руля, в которое, вероятно, и пришлось попадание. Средний винт сорван и потерян, а с обоих бортов от ахтерштевня имеются довольно широкие и длинные продольные щели, образованные разошедшимися заклепочными швами обшивки.

«Аврора» получила свою торпеду спустя всего минуту после «Жемчуга». Будучи гораздо менее маневренной из-за больших размеров, а главное – из-за своих конструктивных особенностей[11], она к тому же шла малым ходом и поэтому совершенно не имела шансов уцелеть. Руль сразу положили право на борт, стараясь встать на курс, параллельный приближающимся торпедам, но не успели. Попадание пришлось в левый борт, чуть впереди грот-мачты, на полтора метра ниже ватерлинии.

От сотрясения, вызванного взрывом, сработали предохранительные клапаны во второй и третьей кочегарках, но их сразу перекрыли. Быстро затопило угольные ямы левого борта против кормового машинного отделения, но дальше вода пока не пошла. Горловины люков успели задраить и подпереть упорами, продольная переборка выдержала и нигде не текла. Возникший крен в четыре градуса и небольшой пока дифферент на корму был некритичным и не влиял на работу главных механизмов, допуская использование артиллерии.

Хуже было другое. Все кормовое машинное отделение быстро заполнилось паром, хлынувшим из холодильника. Машинная команда едва успела выбраться, перекрыв клапан на магистрали к машине. Чтобы провентилировать отсек, невзирая на обстрел, срочно отдраили броневые крышки светового люка.

Как только стало возможно, механики снова спустились вниз. Проведенный осмотр выявил, что лопнул паропровод отработавшего пара средней машины, а сам холодильник сильно поврежден. Это значило, что восстановить работоспособность кормового машинного отделения без заводского ремонта шансов нет.

Но хода и управления крейсер все же не потерял и, благодаря уже начатому повороту, смог избежать попадания второй торпеды, проскочившей за кормой спустя всего полторы минуты. Кроме того, «Аврора» открыла огонь по тяжелым батареям у входа в Сасебскую бухту, до того вообще никем не обстреливаемым, одновременно не прекращая интенсивного обстрела в упор мыса Кушукизаки. Причем на этом наиболее угрожающем направлении удалось добиться заметного успеха. К 08:50 японские скорострелки уже совсем не стреляли.

Несмотря на все чаще падавшие вокруг снаряды, резкое снижение скорости из-за севшего пара в котлах и продолжавшего увеличиваться крена собственного крейсера, Егорьев приказал идти к горящему «Жемчугу», одновременно призвав к себе сигналом «Быстрого». С его помощью планировалось организовать буксировку.

На запрос о повреждениях с крейсера второго ранга ответили, что от взрыва торпеды заклинило руль, повреждены валопроводы к винтам от средней и правой машины. Из-за этого могут ходить только по кругу, причем в сторону вражеского берега. Полностью затопило отсек рулевой машины, а в погребе воду едва успевают откачивать. Его кормовая переборка прогнулась и сочится по всем швам. Распространение воды в жилой палубе удается сдерживать с большим трудом. Поступление воды в машинные отделения незначительное. Пар в котлах есть, вспомогательные механизмы и водоотливные средства работают.

«Аврора» в этот момент находилась почти строго к югу от входа в канал, ведущий в порт Сасебо. Он просматривался насквозь, до самых доков морского арсенала, едва различимых даже в оптику сквозь мглу, так что какое-то время с нее имели возможность следить за развернувшимся там активным судоходством.

Успели отметить крайне подозрительное движение того самого парохода, за которым одинаково безуспешно гонялись сначала наши миноносники, а потом и «Жемчуг». Он был уже почти в порту и шел наискосок фарватера, явно слишком сильно забирая к западу, чтобы просто обходить банку Чидори.

Из-за отвратительной видимости в том направлении с двух с половиной миль, отделявших наши крейсера от него, было невозможно разглядеть, минировал он входной канал или нет. Но вероятность такой «пакости» была чрезвычайно высока. Рядом маячили еще несколько небольших судов. Катеров, буксиров или миноносцев определить не удалось, но они тоже находились там не просто так, двигаясь преимущественно поперек прохода.

Японцы, судя по всему, испытывали некоторое смущение от того, что с «Авроры» беспардонно разглядывали, «что у них там спрятано под юбкой», и приняли соответствующие меры, при этом явно дав понять, что за реальных противников ни один из еще даже не думающих тонуть крейсеров уже не считают.

Менее чем в миле к северо-западу от них из бухты Ионоура, глубоко врезавшейся в левый берег канала сразу за мысом Иорисаки, показались пять мелких неуклюжих то ли пароходов, то ли грунтовозных шаланд, немедленно повернувших на юго-восток, а затем развернувшихся на запад. Из их труб валил невероятно густой серый дым, сразу ложившийся на воду и закрывавший весь обзор.

Достать их всех оказалось до обидного нечем. Еще до успешной японской атаки, едва начав пристрелку из бакового орудия по минзагу, пришлось сменить цель при провальном отражении нападения, а случившееся сразу за этим торпедирование и беспорядочное последующее маневрирование окончательно сбили прицел.

А теперь нагло прочапавшую мимо японскую мелюзгу не удостоили должным вниманием по причине временной невозможности вести огонь без ущерба для работы аварийных партий. К счастью, они не мозолили глаза долго и быстро скрылись из вида в клубах собственного дыма. Предпринятая от бессилия недолгая стрельба в их сторону из нескольких орудий по примерным ориентирам и на глазок прямо сквозь завесу вряд ли могла что-то изменить.

В сложившейся ситуации собственных сил для последнего рывка уже не хватало. Не было возможности даже обеспечить сохранность и проходимость ведущего в порт фарватера. Положение казалось критическим. Все русские корабли, сумевшие прорваться непосредственно к входу в порт Сасебо, на данный момент лишились боеспособности. При этом незначительно снизив оборонный потенциал противника и так и не выполнив главной задачи. Шансов просто удержаться на плаву до прихода основной части эскадры для всех, кто оказался внутри залива под интенсивным огнем, оставалось все меньше. Японцы должны были их добить, причем довольно быстро.

Продолжать выполнение поставленной задачи становилось невозможно. Требовалось срочно выводить корабли из-под обстрела, чтобы хотя бы не пойти ко дну. Но в заливе совершенно негде было укрыться от внимания противника. Теперь на каждом подходящем косогоре мерещились притаившиеся батареи. А покинуть его означало снова угодить под снаряды фортов мыса Кого, чью зону ответственности удалось неожиданно легко проскочить еще совсем недавно.

К тому же в голову лезли и другие неприятные мысли. Всплыли из памяти изученные еще во Владивостоке информационные бюллетени штаба о проводимых японцами до войны массовых закупках торпед на заводе Фиуме, в том числе и «монстрика» калибром в 700 миллиметров[12]. Во многих источниках указывалось, что эти закупки проводились для целей укрепления береговой обороны.

В это, конечно, никто не верил. Ставить минные аппараты на берегу казалось полнейшим абсурдом. Но это было тогда. Теперь же, когда вокруг только вражеские берега, та же информация воспринималась несколько иначе. За прошедшие годы торпеды сильно усовершенствовались, а шустрые японцы могли уже научиться массово клепать 700-миллиметровые «бандуры» и понатыкать их тут везде!

Егорьев распорядился дать сигнал ракетами о потере боеспособности своего отряда. Но едва он взмыл ввысь, с берегов вокруг тоже поднялось сразу несколько ракет цветного дыма. Потом еще и еще. Похоже, японцы умышленно «перебивали» наш сигнал, хотя, возможно, и сигналили что-то свое.

Тут же выяснилось, что на помощь от главных сил в ближайшее время рассчитывать не стоит. Едва прибывшие от них подкрепления оказались уже разбиты, не сумев изменить ситуацию. Сейчас с «Авроры» и «Жемчуга», да и с эсминцев тоже, сквозь разрывы в дымовых шлейфах на западе и северо-западе местами просматривались скаты мысов Кого и Ёрифуне. Копоть от всего, что горело в той стороне, потихоньку раздвигало ветром, а дымка начала подниматься, открыв последние минуты схватки наших и японских миноносцев на входе.

Картина предстала нерадостная. Изначально имея некоторое превосходство, японцы сумели им воспользоваться в полной мере и остановили всех наших. Причем из пяти номерных миноносцев, временно приписанных к Цусимской базе, сейчас были видны только четыре. И хотя двое из них еще сохранили какой-то ход и медленно продвигались навстречу подбитым эсминцам Матусевича, сигнализируя фонарями о том, что это все, что послано от ведущей бой эскадры в усиление, их способность выполнять боевые задачи вызывала сомнения. К тому же японцы висели у них на хвосте, стараясь по-быстрому добить. Оба других травили пар и вообще не имели хода. Пятый нигде не было видно. Вполне возможно, он уже затонул.

Перестрелка велась на минимальных дистанциях, так что для крейсера не было решительно никакой возможности прикрыть огнем своих. Не имевшие хода эсминцы также совершенно не могли повлиять на исход этой схватки, вынужденно оставаясь безучастными сторонними наблюдателями.

Единственный, оставшийся полностью боеспособным русский корабль в Сасебском заливе эсминец «Быстрый» спешил к «Авроре», поэтому оказался много восточнее и тоже не мог защитить меньших собратьев даже трехдюймовками. Времени метнуться влево и отогнать обидчиков у него не было. Все равно бы не успел. Но тогда и к крейсерам, усердно и довольно точно обстреливаемым серьезными калибрами, опоздал бы. Это с гарантией!

* * *

Высланные Рожественским вперед в залив пять номерных миноносцев из состава десантных сил с Цусимы подошли к входному каналу в 08:30. Нечастый огонь среднекалиберных пушек с мыса Кого и пары трех-четырехорудийных батарей примерно 47-миллиметрового калибра из района мыса Кабутозаки, к северу от канала, не смогли им помешать. Но на входе пришлось задержаться. Оба берега заволокло густым дымом, который никак не желал подниматься вверх, раскатываясь по волнам густыми клубами.

Опасаясь выскочить на камни в незнакомых водах, по приказу начальника отряда капитана второго ранга Виноградского ход сбавили до восьми узлов. Но и это не избавило от неприятностей. Из-за неисправности компаса миноносец № 205 слишком сильно уклонился вправо и прижался к мысу Ёрифуне, коснувшись винтом камней. После чего, шедшему рядом № 211 пришлось останавливаться, чтобы подать буксир на аварийного собрата. Но того течением быстро снесло на глубокую воду, и он смог самостоятельно продолжить движение.

Однако, как вскоре выяснилось, это было еще только начало всех неприятностей. Почти сразу № 202 догнал в дыму «двести шестого» и скользящим ударом на время заклинил тому руль, заработав себе довольно серьезную течь в носовом кубрике. Лишь флагманский № 209 благополучно вошел в залив. Боновое заграждение к тому времени либо затонуло, либо его отнесло течением в сторону, так как ни один из миноносцев на него не наткнулся.

Но миновав входной канал и еще даже не выйдя из дыма, с «двести девятого» обнаружили подозрительный плавающий предмет слева по носу. Сразу открыли огонь из баковой пушки и пулемета с рубки. Скоро удалось разглядеть, что это простая гребная шлюпка. Судя по всему, без людей, с веслами, кое-как скиданными по команде «шабаш»[13], но не закрепленными, и частью уже скатывавшимися в воду от попаданий пуль и всплесков близких падений снарядов. Откуда она тут взялась, было не ясно, но подозрительно. По ней палили, пока не разбили.

Этим, вероятно, показали свое место поджидавшим японцам, успевшим хорошо подготовиться к встрече. Еще не выйдя на чистую воду, флагманский миноносец угодил под сосредоточенный огонь колонны из двух истребителей и шести миноносцев, спускавшихся юго-восточным курсом откуда-то с севера, где за дымом скрывалась бухта Таварата. Начальник отряда капитан второго ранга Виноградский приказал немедленно разворачиваться, чтобы предупредить остальных о засаде и атаковать всем вместе, но выполнить маневр не успели.

В миноносец попало сразу несколько снарядов. Был убит сам Виноградский, а командир миноносца лейтенант Ломан ранен в ногу. Кроме того, был выведен из строя второй котел и поврежден паропровод, из-за чего быстро теряли ход, продолжая получать попадания. Вся артиллерия оказалась либо повреждена, либо лишилась расчетов. К счастью, едва успевший развернуться на обратный курс корабль снова закрыло дымом, и его расстрел прекратился.

В этот момент где-то совсем рядом справа прошел один из наших миноносцев. Какой именно, сказать было невозможно, так как его никто не видел за дымом, только слышали окрики команд да почувствовали докатившуюся чуть погодя разведенную им волну. Как-либо предупредить его не успели. Сразу снова часто застучали скорострелки японцев.

Как и где вышли на японцев три оставшихся миноносца отряда с «двести девятого», тоже не видели, но их появление неизменно сопровождалось дружными японскими залпами с редкими нашими ответными выстрелами. Затем вспышки заполошной стрельбы сменились размеренными хлопками малокалиберных пушек, вероятно на добивание. Это все происходило на фоне солидных залпов, доносившихся откуда-то с юго-востока и востока, где, должно быть, воевали «Аврора» с «Жемчугом» и отряд Матусевича. А немного погодя докатился грохот отдаленного мощного взрыва. Потом еще одного.

Когда спустя девять минут после начала стрельбы течение снова вынесло флагмана отряда из дымного шлейфа, с него увидели раскачивающиеся поблизости без хода миноносцы № 206 и 211. Причем «двести одиннадцатый» горел в средней части, и там взрывались кранцы первых выстрелов для трехдюймовки, разбрасывая вокруг снопы искр, а «двести шестой» густо парил и имел заметный крен на левый борт.

Было странно, что японцы не подорвали минами потерявшие ход корабли. Два остальных миноносца отряда отползали вдоль берега на юго-восток, к видневшимся в полутора милях трем небольшим кораблям, вероятно истребителям Матусевича, огрызаясь редкими выстрелами и паря. Их преследовали три японских однотрубных миноносца, неспешно стрелявших в упор по почти не отвечавшим нашим кораблям.

Заметив беспомощного «двести девятого», концевой из японцев развернулся и пошел на сближение. В это время на флагмане отряда оставалась исправной только носовая 47-миллиметровая пушка. Но весь ее расчет был выбит осколками. Видя приближение вражеского корабля, к ней встал кочегар Ефим Храпов.

Лейтенант Ломан хорошо видел из рубки, как этот рослый широкоплечий сибиряк в грязной промасленной робе прильнул к орудию, выцеливая приближавшегося японца. Стоя на полусогнутых в коленях ногах, так как пушка была ему малость низковата, на раскачивающейся на волнах узкой палубе, он удерживал ствол орудия в одном положении, не качая им ни вверх ни вниз. Как будто не было резкой бортовой качки. На то, что приближавшийся миноносец начал часто стрелять из двух своих пушек, он тоже совершенно не отреагировал, просто смахнув с лица брызги от близкого всплеска.

Наконец хлопнул выстрел, и снаряд четко вошел в корпус японца, тут же запарившего. Быстро нагнувшись за снарядом к ящику, кочегар дослал его в казенник и вскоре последовал второй выстрел и попадание, потом еще. Таким образом Ефим всадил один за другим семь снарядов, ни разу не промахнувшись! Когда после седьмого попадания противник отвернул вправо, совершенно прекратив стрелять, а на его корме начали хлопать взрывы рассыпавшихся и разбитых снарядов к пушке, кочегар, наконец, разогнулся и огляделся кругом.

К этому времени оба других японца также развернулись на обратный курс и теперь быстро приближались, начав засыпать снарядами неподвижную, но огрызавшуюся мишень, которой оказался «двести девятый». Быстро развернув ствол на ближайший из миноносцев, Храпов всадил в него три снаряда, промахнувшись только раз.

Расстояние было небольшое и даже без бинокля было видно, как последним из попаданий на нем сбило кормовую пушку, разбросав ее прислугу, как кегли. Носовое орудие противника на большом ходу сильно страдало от брызг и стреляло редко и неточно, поэтому Ломан приказал Ефиму бить по второму, что и было исполнено незамедлительно.

Тут появился боцман миноносца Назаров и закричал на Храпова, чтобы тот немедленно шел в кочегарку, гайки крутить да уголь кидать, а не лез не в свое дело.

Однако Ефим, не отрываясь от пушки, прорычал в ответ: «Не мешай!»

Боцман был совершенно ошарашен таким ответом обычно беспрекословно исполнительного кочегара, но тут в дело вмешался командир, отправивший Назарова руководить ремонтом трехдюймовки, а на баковое орудие велевший выделить двоих матросов для подачи снарядов.

Когда не нужно стало отвлекаться на подтаскивание снарядов, выстрелы участились. Поэтому концевой японский миноносец, наглотавшись полуторакилограммовых 47-миллиметровых русских гранат, не смог уйти из-под огня. В итоге он был добит торпедой на виду у почти разгромленного нашего миноносного отряда, как только «двести девятый» смог дать ход. Остальные японцы к этому времени уже совсем пропали из вида, уйдя в сторону Сасебо.

Уже после боя лейтенант Ломан спросил у Храпова: «Где ж ты так стрелять научился?»

Ефим ответил, немного смущаясь: «Дык с такого расстояния с лодки из берданки гуся взять можно. Это не ружье, конечно, – с этими словами он нежно погладил казенник уже тщательно почищенной и протертой пушки, – но и гусь пожирнее будет. Охотник я. Сибиряк. И отец у меня охотник. И дед охотником был. У нас в деревне все охотники».

К вечеру о Храпове и его «стрельбе по гусям» уже знали на всей эскадре, а миноносец № 209 матросская молва перекрестила в «Сибирского стрелка».

* * *

Встретившие русских на южных подступах к Сасебо японские миноносцы после израсходования торпедного боезапаса были вынуждены отойти для перезарядки. На максимально возможной скорости, обогнув Какиноуру, Осиму и банку Араидаси с запада, они вошли в залив и приблизились к плавбазе миноносцев «Карасаки-Мару».

Однако, едва успев встать к ее борту, пришлось снова идти в бой, так и не приняв торпеды. Только оба истребителя, имевшие запасной комплект в пеналах на палубах успели перезарядить аппараты до неожиданного появления в канале русских эсминцев. Все прочие были вынуждены надеяться лишь на свою артиллерию, хотя торпеды для них уже успели поднять из трюма парохода и привести в боевое состояние на палубе.

Это обстоятельство очень скоро стало роковым для «Карасаки-Мару» и миноносца № 47, замешкавшегося с отдачей швартовых и потому оказавшегося слишком близко к плавбазе, когда на ней от русских снарядов детонировали уложенные на палубе самоходные мины, а потом и весь остальной ассортимент в трюмах.

Пароход буквально разнесло на части серией последовательных взрывов. А миноносец, получив тяжелые повреждения от взрывной волны, был сразу осыпан тяжелыми обломками судна. Некоторые из них пробивали тонкую сталь не только бортов и палубы, но и днища. Потеряв ход и большую часть своего экипажа, он, медленно погружаясь, сдрейфовал до отмели под восточным берегом бухты Таварата и там затонул на глубине трех метров. Над водой торчали трубы и часть надстроек.

Все остальные мало пострадали либо вообще не получили повреждений от этого грандиозного фейерверка и смогли принять участие сначала в спонтанной лобовой атаке, окончившейся неудачей. А затем в еще одной с фланга, также безуспешной. Плотный огонь русских отжал японцев обратно на исходную позицию к северу, вынудив держаться в дыму. Но затем в следующей, уже хорошо организованной и скоординированной с помощью постов наблюдения фланговой атаке они смогли остановить рвущиеся в залив следом за крейсерами русские номерные миноносцы.

Получив информацию с командного пункта укрепленного района Кого о входе в пролив русского отряда, оставшиеся три корабля из 5-го отряда и три из базировавшегося в Сасебо двадцать первого, ведомые обоими истребителями, атаковали с левой скулы начавшие появляться из дыма во входном канале русские миноносцы.

Успеху атаки дополнительно способствовала открытая русскими незадолго до этого стрельба, позволившая обнаружить их по звуку, а потом и вспышкам дульного пламени. К тому же сказалось численное превосходство японцев и тот факт, что русские вступали в бой не все сразу, а по одному два корабля. Так что японцы имели возможность встречать каждого нового своего противника сосредоточенным бортовым огнем.

В результате, когда часто стреляющая японская миноносная колонна пересекла курс русской, полностью смяв и смешав ее, а оказавшиеся во всеоружии истребители ушли к востоку, чтобы там еще суметь достать оба русских крейсера, втянувшихся в перестрелку с батареями, все вновь вошедшие в Сасебский залив русские миноносцы либо уже вообще не имели хода, либо едва могли передвигаться. Их боеспособность также резко упала, и на обстрел они отвечали всего из одного орудия или только пулемета каждый. А некоторые вообще безмолвно дрейфовали по воле волн и ветра.

Видя это, начальник двадцать первого отряда миноносцев капитан-лейтенант Сираиси отправил корабли с номерами 17 и 19, имевшие по одному заряженному носовому неподвижному минному аппарату, чтобы добить русские крейсера. Но уже после их ухода выяснилось, что оба имеют повреждения от осколков и волн в носу, сделавшие непригодными к стрельбе как сами аппараты, так и мины в них.

Получив доклады об этом, командиры «семнадцатого» и «девятнадцатого» не стали возвращаться к отряду, а под берегом пробрались в базу и встали для срочного ремонта и пополнения боезапаса к пристани минного арсенала. Ни у кого не было сомнений, что даже без торпед остававшихся у входа четырех миноносцев вполне достаточно, чтобы быстро прикончить едва живых их русских собратьев.

В этот момент поле боя у выхода из канала в залив снова заволокло дымом, дав русским передышку.

Миноносец № 40, потеряв свои цели из вида и сочтя их уничтоженными, также двинулся следом за истребителями в Сасебо, надеясь там пополнить свой торпедный боекомплект.

А оставшиеся № 25 и 39 из пятого и № 48 из двадцать первого отрядов продолжили добивать подранков, пока не был получен приказ немедленно следовать в порт. Двух ближайших миноносцев хотели прикончить, стреляя в упор, но неожиданно наткнулись на очень точный ответный огонь, что вынудило Сираиси начать отход, отказавшись от этой идеи, предоставив врагам возможность спокойно затонуть самим. Причем во время отхода миноносцы снова потеряли из вида друг друга и противника в густом дыму. Два из них позже также пришли в Сасебо. Причем № 25 имел значительные повреждения и полностью разбитую артиллерию, а № 48 так и не вернулся. Обстоятельства его гибели стали известны уже после войны, из описаний этого сражения со слов русских моряков.

Глава 8

Хотя к 08:50 пушки мыса Кушукизаки наконец-то удалось заставить молчать, положение «Авроры», а особенно «Жемчуга» не облегчилось. В дополнение к набиравшему силу обстрелу с крепостных батарей, берега со всех сторон после серии ракетных сигналов начали мигать еще и световой сигнализацией. Японцы явно готовили что-то, а отбиваться было уже почти некому и нечем.

До этого надеялись на скорую помощь от эскадры, но оказалось, что напрасно. С улучшением видимости в районе входа в залив стало видно, в каком плачевном состоянии находятся пытавшиеся прийти на подмогу номерные миноносцы, единственные, на кого можно было рассчитывать в ближайшее время. В данный момент они сами нуждались в помощи. Чем закончилась схватка легких сил у западного устья входного канала Сасебского залива, в конце которой прогремел сильный взрыв, с крейсеров и эсминцев видно не было.

К тому же в это время все их внимание приковывали к себе несколько небольших судов, укрывшихся в узкой полосе плохой видимости вдоль северного берега залива и пробиравшихся к входу в Сасебскую бухту. Атаковать «Аврору», двигавшуюся к «Жемчугу» шестиузловым ходом, они пока не пытались, держась дальше расстояния прицельного торпедного выстрела под самыми скалами и лишь изредка показываясь из тянущегося вдоль них дымного хвоста. Возможно, опасались лезть под снаряды своих батарей, или просто выжидали, когда же и он наконец совсем остановится и перестанет огрызаться, чтобы ударить наверняка.

С кормы «Аврору» догонял «Быстрый», готовившийся прикрыть своим огнем и дымом. Из его труб уже вываливали тяжелые густые клубы не до конца сгоравшего нефтяного масла, смешанного с водой, обильно поливаемого на раскаленные колосники котлов. Ветром эту плотную грязно-серую массу медленно сдвигало как раз в направлении японских укреплений.

Нагоняя одновременно и японцев, эсминец несколько раз выстрелил в их сторону, простимулировав ускорить отход. Дав полный ход, те быстро скрылись за мысом Иоризаки, что на ближайшее время сняло угрозу атаки с их стороны. Оставалось защититься от пушек, но, учитывая высокую скорость «Быстрого», его завеса скоро должна была отгородить крейсера и от батарей.

В этот момент наши миноносцы у входа в залив снова стало видно. Дым в том направлении быстро редел. Часть его отнесло к северо-востоку, часть подняло над водой. Оказалось, что на плаву держатся все пятеро. Их запросили о повреждениях, выяснив, что ход в ближайшее время смогут дать четверо. Артиллерию и минное вооружение, правда лишь частично, на них тоже удастся исправить. Это, конечно, радовало. Им передали распоряжение: «По возможности выслать один корабль к главным силам с сообщением о сложившейся критической ситуации внутри залива и местах расположения уже выявленных батарей». Это нужно было сделать срочно! Требовать от них чего-то большего пока явно было нельзя.

А пушки с возвышенности на восточном берегу входного канала Сасебской бухты, почувствовавшие вкус крови, стреляли без устали, упиваясь полной безнаказанностью. Оставив «Жемчуг» на десерт, после короткой пристрелки они всей мощью навалились на «Аврору». Накрытия следовали беспрестанно и сразу пачками.

Первое попадание с той стороны пришлось в левый борт впереди мостика. Снарядом не менее двухсотсорокамиллиметрового калибра, разорвавшимся в гальюне кондукторов, его полностью разрушило. Взрывной волной и осколками разбило шпилевую машину и соседние помещения, вызвав замыкание в щите управления электромотора. То ли от этого, то ли от сильного сотрясения временно вышли из строя носовые боевые паро-динамо, и на три минуты вся носовая часть была обесточена. Загорелись пропитавшееся маслом деревянное основание шпилевой машины и боцманская кладовая.

Спустя всего полторы минуты следующий удар слева, на этот раз в палубу. Тяжелая гаубичная бомба, прошив несколько слоев корабельной стали, рванула уже у правого борта в районе 40-го шпангоута на ватерлинии, против первой трубы. В результате угольные ямы справа от первой кочегарки начало быстро затапливать. Это несколько уменьшило крен и дифферент от торпедного попадания. Большого проникновения воды в саму кочегарку не допустили, своевременно задраив угольные горловины. Две из них сразу потекли, но воду успевали откачивать.

Почти одновременно в «Жемчуг», и без того уже горящий, угодил снаряд среднего калибра, вероятно предназначавшийся «Авроре», но легший перелетом. Он повредил вентиляционную шахту машинного отделения правого борта и достал осколками, проникшими через броневую решетку в машину, ее холодильник. Отсек быстро заполнился паром, но машинная команда успела выбраться, перекрыв клапаны паровой магистрали.

Было похоже, что японцы задействовали уже все, что у них здесь было. Новых огневых точек не появлялось. Исходя из этого, предположили недосягаемые для противника зоны, где имелась возможность хоть на время укрыться. Ближайшая оказалась в тылу у мыса Кого, где «угодил под раздачу» отряд Виноградского. Японских кораблей там сейчас уже не было, а гребень зеленых возвышенностей за Иоризаки должен закрыть крейсера от японских пушек.

Эсминцам приказали по готовности идти к номерным миноносцам и по пути осмотреть западный берег залива, где также могли быть укрепления. При этом рекомендовалось уделить особое внимание самому урезу воды. Мысли о засадных минных аппаратах в скалах все еще не давали покоя[14].

Туда же, в случае подтверждения безопасности, предполагалось вытащить и «Жемчуга». Эсминцы к тому времени должны будут подавить открывшуюся еще при прорыве, полевую батарею, недоступную для главных сил с той стороны. После чего всем скопом можно передвинуться к каналу Харио. Подальше от форта. Если все это удастся осуществить, шанс выжить все же будет. Но в дальнейшей борьбе с японскими батареями все, кто сейчас находился в Сасебском заливе, никак не смогут участвовать.

До того, как пушки у входа в порт скрылись за клубами дыма, испускаемыми «Быстрым», японцы все же успели пристреляться по нашим крейсерам, сошедшимся вплотную. Так что они не прекращали огня, даже потеряв свои цели из вида. Легкий дрейф от течения и ветра был не способен быстро вынести их из эллипса рассеивания, так что все палубные работы пришлось выполнять под градом брызг и осколков, постоянно летевших со всех сторон.

Несмотря на это, в 09:14 с «Авроры» подали конец на «Жемчуг», начав заводку буксира. Но дело дополнительно осложнялось все еще не побежденным пожаром на баке крейсера второго ранга. В этот момент снова ожили пушки мыса Кушукизаки, что оказалось совершенно неожиданным, и японцы успели дать два безнаказанных залпа, прежде чем на них снова посыпались фугасы и шрапнель.

В обстреле проклятого, словно заколдованного, мыса охотно приняли посильное участие и эсминцы, возобновившие огонь еще оставшимися у пушек готовыми шрапнелями с фланга. Их никто не беспокоил, так что ремонт шел споро. «Блестящего» уже тянул на буксире «Безупречный», сумевший задействовать три своих котла. Этот «тандем» медленно продвигался в направлении до сих пор беспомощно дрейфовавшего «двести шестого».

Судя по докладу его командира, пробоину на миноносце закрыли пластырем, что уменьшило поступление воды, но из-за повреждений в кочегарке он не имел пара, и воду качали только вручную. Крен все еще сохранялся, и не было никакой уверенности, что корабль удержится на плаву, так что от предложенной с «Безупречного» помощи не отказались.

Три других номерных миноносца, хотя еще явно не полностью оправились от японских снарядов, занялись двумя подозрительными каботажниками, пытавшимися приблизиться к проходу между мысами Кого и Ёрифуне. Те появились, вероятно, из бухты Таварата, все еще заполненной остатками японской завесы, и осторожно пробирались вдоль самого восточного склона мыса Кого, скрываясь среди остовов затонувших там пароходов на фоне поросшего лесом берега. Сами по себе тревоги эти суда не вызывали, беспокоило лишь, что они тянули за собой нечто, похожее на связки мин или минные плоты.

Как только на пароходиках поняли, что их движение обнаружено, выпустили в небо красную ракету и добавили хода. А с берега позади них, прямо из леса, по миноносцам открыли огонь сразу две новые группы уже не полевых, а более мощных пушек. Похоже, это были гаубицы, судя по вставшим круто вверх дымным выбросам. Калибр оказался довольно серьезным для миноносцев, но управление огнем неважным. Несмотря на малую дистанцию, залпы раз за разом ложились мимо, а вскоре и вовсе сменились шрапнельным заградительным огнем.

Но сыпавшаяся на головы шрапнель не смогла остановить продвижения наших обозлившихся номерных недобитков, также «подавших голос». Видя это, после первых же выстрелов из трехдюймовок пароходы обрубили буксиры и поспешно развернулись в направлении Сасебо.

К этому времени по частоте стрельбы и низкой, но крутой траектории полета снарядов обеих групп пушек, бивших с берега, пришли к выводу, что имеют дело со старыми мортирами калибром не более шести дюймов. Эти архаичные пушки должны были быть довольно неповоротливыми.

Воодушевленные такими наблюдениями миноносцы вообще перестали обращать внимание на них и пытались преследовать ретировавшегося противника. Но не долго, так как два из них быстро отстали, едва выжимая восемь узлов. В итоге они отказались от своей затеи и подошли к борту «двести шестого» для оказания помощи. На сбившихся в кучу неподвижных хрупких корабликах в течение трех следующих минут и сосредоточились обе новые батареи, но результата добиться не успели.

Спустя какое-то время в лесу на восточном склоне мыса Кого открыли свои позиции еще две полевые батареи шестиорудийного состава, одна из которых была точно гаубичной. Действуй они так же против миноносцев, тут бы всем им и лежать на дне, рядышком. Но они били совсем в другую сторону. Возможно, отражали высадку десанта с транспортов эскадры или отгоняли наши тральщики. Вскоре туда же начали посылать свои залпы и мортиры.

А миноносцы, между тем, после бегства нежданных противников начали бить по всем видимым батареям из уцелевших пушек. Но малочисленные мелкашки, стрелявшие только бронебойными гранатами, не производили никакого видимого эффекта. Даже когда к бомбардировке присоединилась «Аврора», давая через их головы залпы из пары носовых орудий, это больше способствовало поддержанию духа команд, чем наносило вред японцам.

Комендорам шестидюймовок приходилось стрелять на глазок, лишь примерно ориентируясь по вспышкам выстрелов сквозь загоняемую в залив ветром с моря сизую взвесь от догорающих японских судов под обоими берегами входного канала и разводы дымов из труб суетившейся под западным берегом нашей мелочевки. Дальномерные станции были заняты более опасными целями справа и слева.

Тем временем, лишившись своего главного преимущества – маневренности, оба наши крейсера превратились в удобные мишени, не способные толком постоять за себя. «Жемчуг» вообще не стрелял, так как сотрясениями от собственных залпов все время выбивало подпоры, державшие горловины люков на жилой палубе и кормовую переборку погреба, грозя неконтролируемыми затоплениями и потерей остатков плавучести. А огневой производительности одной «Авроры», чьи кормовые орудия также не могли действовать, чтобы не мешать аварийным и палубным работам, было явно недостаточно для успешной борьбы с четырьмя капитальными японскими батареями у входа в Сасебо и одновременно с поразительно живучими пушками на мысе Кушукизаки.

Поскольку оба поврежденных эсминца уже извели всю свою шрапнель и теперь с нулевым эффектом часто лупили по близкому берегу справа и слева только бронебойными гранатами, уделить должное внимание резко активизировавшимся противодесантным полевым и мортирным батареям на восточном склоне мыса Кого оказалось просто нечем.

К тому же на «Авроре» от внезапных залпов оживших японских пушек под самым боком прямым попаданием сразу оказалась разбита одна из шестидюймовок. Другая вышла из строя по техническим причинам (из-за частой стрельбы появились трещины в стволе). Хотя с мыса Кушукизаки сверкали дульным пламенем теперь только три огневые точки, малая дистанция до них и полная неподвижность крейсеров создавали им оптимальнейшие условия.

Избежать новых повреждений в такой ситуации было невозможно, и они не заставили себя долго ждать. Один за другим, почти одновременно, три снаряда разорвались в батарейной палубе. В результате оказались разрушены выгородка мусорной лебедки первой кочегарки левого борта и церковная кладовая. Затем последовало попадание в верхнюю угольную яму левой машины и в салон командира. Следующим снарядом, пробившим левый борт, разрушило пекарню, проломив ее палубу и обдав осколками и рассыпавшейся мукой помещение бани. Мука загорелась. Начался сильный пожар сразу в двух палубах между второй и третьей трубой. Тяжелый дым тянуло вентиляцией в кочегарки.

А с другого борта все время прилетали снаряды с форта. Оказавшимся под частым перекрестным обстрелом нашим крейсерам приходилось совсем туго. Снова показавшемуся из собственной дымовой завесы «Быстрому» приказали продолжать закрывать крейсера со стороны Сасебо. Нужно было срочно вытаскивать сильно горящего, но державшегося пока на воде «Жемчуга» из-под огня.

Некоторые опасения вызывали бухты Ясушисаноура и Ушиноура, а также акватория в устье реки Сугио и канал Хаики восточнее входа в Сасебо. Там могла скрываться вредная мелочь, вроде той, что в последнее время во все возрастающих количествах сновала возле Цусимы и норовила подорвать себя вместе с кем-нибудь из наших кораблей (катера, шхуны, фуне, груженные взрывчаткой или имеющие давно устаревшие метательные и даже шестовые мины). Подобное судно уже было уничтожено сегодня еще на подступах к японской базе, поэтому для избежания неприятных сюрпризов подтянувшимся на подмогу двум более или менее оклемавшимся номерным миноносцам приказали контролировать также и это направление.

В этот момент сразу три японских снаряда легли особенно удачно. Один рванул под правой скулой «Жемчуга», мощным ударом бросив его узкий нос влево. Поданный канат для перетяжки троса сбросило через противоположный борт. В носовом патронном погребе открылись сильные течи, крышку минного аппарата сорвало, осколками испятнало борт на всю высоту от ватерлинии, хлестнув и по мостику. Тонны воды обрушились на палубу и людей, возившихся с тросами и боровшихся с огнем, сбивая с ног, нещадно колотя о железо. Но этой же водой залило и пламя.

Одновременно основательно встряхнуло и «Аврору». В крейсер снова попал тяжелый снаряд, судя по крутой траектории, с гаубичной батареи. Он угодил в фальшборт чуть позади второй трубы и, легко прошив его, пробил главную палубу у правого борта, потом батарейную, потом жилую палубу. Разорвался он только в угольной яме на правом броневом скосе второй кочегарки, полностью разрушив ее внутреннюю переборку, вспучив и разорвав настил батарейной палубы и сделав большую вмятину в броне.

Все ближайшие помещения заполнились дымом и угольной пылью настолько, что в них стало совершенно темно. Не было видно иллюминаторов и немногих, оставшихся целыми, электрических ламп освещения. От сильного сотрясения в самой кочегарке вышли из строя питательный насос правого борта и воздуходувная машина. В двух котлах полопались трубки, однако они остались в работе. Выброса пара почти не было, но из-за удушливых газов, попавших в отделение, его пришлось на время покинуть.

Этот снаряд по силе своего разрывного действия оказался очень мощным и снаряжен был явно шимозой, так как после взрыва образовалось много удушливого дыма, знакомого по Цусиме. Имелись данные, что под Порт-Артуром японцами применялись 320-килограммовые шимозные бомбы для 280-миллиметровых гаубиц, но эскадре Рожественского до сих пор с такими еще встречаться не доводилось.

Следом в мостик попал снаряд среднего калибра. Он разрушил правое крыло и сильно повредил ходовую рубку. Осколками выбило половину расчета шестидюймовки, стоявшей ниже, распотрошило поданные к орудию латунные гильзы зарядов и вызвало возгорание рассыпавшегося пороха. Вспыхнувший жаркий костер опалил всю правую сторону мостика и быстро погас, едва выгорел порох, но от него успел загореться ящик с сигнальными принадлежностями. Не дожидаясь срабатывания уложенных там, помимо флагов, цветных ракет, его выбросили за борт.

После короткой заминки, вызванной этими снарядами, работы с канатами продолжились. Скоро совместными усилиями экипажей обоих крейсеров удалось окончательно сбить пламя на полубаке «Жемчуга», что позволило наконец закончить заводку буксира.

А японцы с основных фортов били с максимальной частотой. Следующее попадание пришлось опять в «Аврору». Снаряд среднего калибра угодил в правый борт в метре от ватерлинии в районе 32-го шпангоута и разорвался на скосе броневой палубы в помещении бывшей кладовой минных запасов. Взрывной волной и осколками разрушило расположенный выше минный арсенал, приспособленный под хранение трехдюймовых шрапнелей, но сейчас уже опустошенный. Начавшийся было пожар сразу залило из расположенной через коридор цистерны пресной воды, также развороченной. К счастью, бороня пробита не была, и находившийся под ее защитой бывший отсек носовых минных аппаратов, все еще забитый этими же шрапнельными снарядами, не пострадал.

Потом прямым попаданием уничтожило камбуз, а следом что-то уже тяжелое грохнуло в механической мастерской, где побило станки и разрушило переборки. Также были попадания в первую и третью трубы и вентиляционный раструб левого машинного отделения.

Затем снова настал черед «Жемчуга». Тяжелый снаряд ударил в борт на уровне верхней палубы под правым крылом мостика. Его взрывом проделало большую пробоину на 130-м шпангоуте, окончательно добив канцелярию и мастерскую, уже искромсанную осколками от близкого разрыва, проломив палубу в отсек минных аппаратов, находившийся ниже. Потом сбило компасную площадку за третьей трубой, повредив две стоявшие поблизости трехдюймовки.

Хотя видимости на северных румбах, считай, не было никакой, следовательно, со стороны Сасебо крейсера никак видеть не могли, всплески вокруг них вставали плотно и часто. Палубы буквально засыпало осколками. В таких условиях для большей надежности заведя канат за баковую пушку на «Жемчуге» и кормовую на «Авроре», в 09:23 наконец начали движение.

На миноносцах, все время сновавших в клубах созданного ими дымного облака, масло лили на колосники не жалея, но гарь быстро сносило в сторону, периодически пробивая просветы в завесе. Возможно, поэтому, несмотря на резко ухудшившиеся условия видимости, попадания так и не прекратились. Оба крейсера получили еще по одному снаряду, но вероятно, калибр был небольшим либо взрыватели бракованными. Повреждения, нанесенные ими, оказались незначительными. К счастью, сто раз проклятые скорострельные шестидюймовки с южных румбов снова замолчали, но по склону горы, перепаханному и заваленному свежей щепой размолотых кедров, продолжали гвоздить из всего, что могло дотуда достать.

Шанс на спасение, причем для обоих крейсеров, теперь был. Медленно начав отползать на запад, к входу в залив, они вскоре вышли из района накрытий. Дым из труб наших миноносцев, продолжавших вертеться под носом у фортов, не позволил японцам разглядеть этого, и они продолжали усердно вздымать фугасами воду теперь уже за кормой. Появилась возможность наконец начать работы по заводке пластырей на пробоины «Авроры».

Поскольку при этом стрельба из шестидюймовок не прекращалась ни на минуту, выставляемые дополнительные подпоры все время сбивало сотрясениями корпуса от собственных залпов и все еще близких разрывов. Это позволило воде распространиться дальше по отсекам левого борта, несмотря на авральную работу аварийных партий. Затопило 75-миллиметровый патронный погреб. Продольная переборка в кормовом машинном отделении опасно прогибалась и сочилась, а насосы не справлялись с поступлением воды, уже подтопившей тормозную муфту машины.

Но на ходу даже всего в полтора узла пластырь все время отжимало. Пришлось снова стопорить ход и спускать шестивесельный вельбот. Только работая из шлюпки, наконец удалось закрыть торпедную пробоину временным пластырем. Это снизило подпор, и течи начали заделывать. Полуподводную дыру от снаряда в противоположном борту оставили на потом, так как затопления, вызванные ею, надежно локализовали.

Кроме того, удалось завести резервный буксирный конец, так как тот, на котором тянули «Жемчуг», сначала сильно посекло осколками, и под нагрузкой он начал распускаться, разматывая перебитые жилы и растягиваясь мелкими рывками, под звук лопавшихся новых волокон. Надолго его явно не хватило бы.

Когда уже заканчивались работы с канатом и пластырем, японцы начали снова нащупывать наши крейсера залпами своих батарей. Поскольку к северу от «Авроры» и «Жемчуга», между крейсерами и фортами, все заволокло дымом, сейчас разглядеть наши перемещения сквозь него было невозможно. Следовательно, управлять этим огнем могли только по телефону со все еще перепахиваемых фугасами позиций едва подавленных пушек на мысе Кушукизаки.

Воспользовавшись остановкой и уже имевшимися на плаву шлюпками, решили высадить на этот чертов мыс десантную партию из морских пехотинцев, чтобы окончательно избавиться от угрозы «оживания» его чрезвычайно опасных пушек. Добровольцев из моряков не брали, чтобы быстрее управиться. К тому же на корабле для них работы сейчас было «выше крыши», особенно учитывая большую убыль людей на верхних постах.

Отряд из тридцати четырех морпехов (всех, кто остался на ногах из полусотни взятых на борт в Озаки) возглавил мичман Терентьев с крейсера. Они надели черные бушлаты, чтобы не сверкать в лесу тельняшками и светлыми парусиновыми робами, в которых работали на корабле, что резко контрастировало с белой тужуркой мичмана, одевшегося перед боем «по первому сроку», хоть и перепачканной теперь копотью и кровью.

У каждого имелась винтовка с примкнутым штыком. Хотя пулеметов не было, все перепоясались крест-накрест забитыми пулеметными лентами. Как выяснилось еще на тренировках под Владивостоком, так можно было утащить бегом гораздо больше патронов. На ремне вместо подсумков теперь свободно разместились большой жесткий деревянный короб кобуры с трофейным «симоносекским маузером» и пять запасных обойм к нему в специальных удобных кармашках.

В довершение неположенной экипировки за плечами топорщились вещмешки, набитые огнепроводным шнуром, пироксилиновыми патронами и прочими нужными в предстоящем деле вещами. «Оморяченные» казаки взяли еще и шашки, закрепив их ножны на спине, чтобы не мешали скакать по камням, кустам и лесу. Остальные ограничились большими самодельными ножами за голенищами сапог или в специальных ножнах на лямках вещмешка.

За такой «разбойничий» вид все непременно схлопотали бы нагоняя от какого-нибудь пехотного генерала, окажись он здесь. Когда Терентьев увидел свое снарядившееся войско, невольно выдал, присвистнув: «Ну, прямо пираты! Шашки-то хоть вам на кой?! Не додумались на берегу оставить?»

Ответом было недовольное сопение короткого строя. А возглавлявший шеренгу вахмистр с шикарными усами негромко выдал: «Не извольте сомневаться, вашбродь! Лишнего не взяли. Все, как учили».

Махнув на него рукой, мичман приказал занимать места в шлюпках.

На двух пробитых осколками вельботах быстро достигли берега. Ловко высадившись на маленьком пляже из черных, отшлифованных волнами валунов и галечника чуть восточнее оконечности мыса, бросились к кустарнику, сразу переходящему в лес. С открытого места хотелось убраться как можно скорее. Но в зарослях почти сразу нарвались на встречный ружейный огонь, вынудивший залечь и начать отстреливаться.

Растерявшийся было мичман быстро опомнился и, согласившись с предложением того самого вахмистра, приказал идти в обход, чтобы не терять людей и время, оставив на прежней позиции десяток стрелков, для отвлечения внимания. Пока те, постоянно переползая и постреливая в сторону японцев, создавали видимость всего отряда, завязшего у мыса, две дюжины морпехов, рысью, пригнувшись, ушли влево по старой осыпи, поросшей молодым покосившимся сосняком, вдоль уреза воды огибая горушку, на которой стояли японские пушки. Достигнув распадка, уже позади нее, двинулись вверх по склону.

В итоге, на преодоление бегом немногим более полуверсты до батареи, со всеми кругалями по горному лесу, потратили около десяти минут, постоянно ожидая ружейного залпа из-за кустов или густо росших деревьев. Не сбиться с пути помогал не стихавший грохот разрывов на японских позициях. Выходя к ним с тыла, неожиданно выскочили на берег небольшого красивого озера, окруженного лесом со всех сторон.

Отсюда, между сосен на другом берегу несколько выше, были уже хорошо видны разрывы наших снарядов. Все так же бегом обогнув озеро с севера, подошли к орудиям вплотную и дали ракетный сигнал о прекращении огня. Как только ракеты ушли в небо, ринулись в атаку.

Батарею взяли одним рывком. К этому времени на изрытых воронками и заваленных свежим буреломом позициях осталось только 47 живых японцев. Из них половина были контужены и не могли оказать сопротивления. Они уже почти не понимали, что происходит. Таких быстро связывали, оставляя там, где находили, и бежали дальше.

Яростно отстреливались только офицеры, почти все бывшие на штабном пункте, оборудованном дальномером и все еще действовавшим телефоном. Расстреляв все патроны к своим пистолетам и ранив при этом не меньше пяти морпехов и командира отряда, они бросились в атаку, размахивая фамильными мечами.

Получивший пистолетную пулю в ногу Терентьев, совершенно обессилевший от ранения, а особенно от предшествовавшей бою «пробежки», свалился на камни, завороженно глядя на катану одного из японцев, неминуемо и стремительно опускавшуюся на него. Но в последний момент сталь меча была отбита златоустовской шашкой оказавшегося рядом усатого вахмистра морской пехоты Семена Буденного.

В течение следующих десяти или чуть более секунд, орудуя шашкой и пустым маузером, он отбивался от двоих наседавших на него японских офицеров. Эта схватка закончилась совершенно неожиданно, когда с характерным выдохом «кхэ-э» Семен развалил надвое одного из противников, с оттяжкой разрубив его от плеча до ниже пояса. И тут же, уйдя от рубящего удара сверху второго, сам ударил его искромсанным маузером плашмя в голову справа, расплющив ухо и выбив из сознания.

Все это не реальными событиями, а какими-то цветными картинками пронеслось перед глазами уже едва живого мичмана, совершенно переставшего понимать что-либо из окружающего. Еще когда бежали вверх по склону, он всего с одним револьвером в руке выложился полностью, только на силе воли дотянув до позиций, хотя считал себя достаточно спортивным человеком, любил охоту и хорошо ездил верхом.

При этом мичман не переставал удивляться, как эти люди, увешанные оружием и с мешком за плечами, весящим далеко за полпуда, умудряются еще и перекидываться шутками на бегу, легко и почти беззвучно перескакивая через валежины и огибая сучья. В то время как он все время за них цеплялся, производя немало шума и ловя за это на себе укоризненные взгляды. Причем чем дольше бежали, тем больше он шумел, или это только казалось так, потому что сердце уже гулко стучало где-то в самых ушах. Потом был бой и жгучая боль в ноге.

А Буденный, быстро оглядевшись, рявкнул: «Живьем брать! Живьем!» Все так же возвышаясь над раненым командиром с шашкой в правой руке и сверкающим свежими глубокими зарубками от мечей огромным пистолетом в левой, запаленно дыша после схватки, он говорил мичману, в адреналиновом кураже забыв субординацию: «А ты говоришь, шашку на берегу оставить надо было! Нельзя казаку без шашки! Она, конечно, против пулемета не очень! Однако же сгодилась!»

Мичман же просто лежал на подернутых хилым мхом камнях, не в силах пошевелить ни одним мускулом, и дышал, дышал, дышал! Даже нога уже не болела. А над ним сходились в вышине верхушки сосен, какие-то причудливые, совсем не такие, как у нас, а еще выше небо. Оно такое же… Или все же другое?!

Тем временем рядом, пользуясь в основном прикладами, привели в такое же безопасно-бессознательное состояние оставшихся четверых еще живых офицеров. Из них трое были в морских мундирах. Обратно их, надежно связанных по рукам и ногам и запеленутых в найденные здесь же куски брезента, волокли на плече, как мешки с картошкой.

Беглый осмотр укреплений дал ответ на вопрос необычайной живучести батареи. Все орудийные дворики имели перекрытые щели для защиты прислуги подачи от шрапнели, а орудия закрывались развитыми щитами, полностью укрывавшими расчет с боков и сверху. Вывести из строя такую пушку могло только прямое попадание или удачный крупный осколок, удара которых все же не выдерживала сталь щитов.

Уцелевшие, точнее уже восстановленные расчетами два орудия и телефон привели в негодность, подорвав сложенные в орудийных двориках снаряды, а вот наспех заложенный заряд в артиллерийском погребе почему-то не сработал. Но возвращаться из-за этого не стали и так же бегом, повторяя все кривули, вернулись к шлюпкам, сразу отозвав отвлекающих стрелков назад. Половину дороги раненых, как и пленных, пришлось нести на руках. Всех их толком перевязали, только вернувшись на берег.

Крейсера к этому времени уже возобновили движение, и их пришлось догонять под японским обстрелом, постоянно вычерпывая воду, хлеставшую через временно заделанные осколочные дыры в бортах и днищах. Но десантники на веслах шли все же быстрее изрядно побитых крейсеров, ковылявших в сцепке под двумя паровыми машинами на обоих.

Приняв на борт штурмовую группу с пленными и не став тратить время на подъем полузатонувших искромсанных шлюпок, продолжили отход. Японский огонь стал редким и не прицельным. Били явно наугад по площадям. Избежав новых повреждений, исправляя старые, ушли от обстрела к северо-западу, оказавшись в сравнительно безопасных водах.

К десяти часам утра от японских батарей у входа в Сасебо, находившихся теперь по другую сторону клубящейся постоянно обновляемой серой массы мазутного дыма, крейсера закрылись еще короткой плоской «лопатой» мыса Иорисаки. Однако из-за него по-прежнему торчали их мачты, которые могли видеть с форта, поэтому движения в направлении бухты Таварата не прекращали до тех пор, пока примыкавшие к нему зеленые холмы окончательно не отгородили отступавшие крейсера от тяжелых пушек.

Отсюда в одном из просветов истончившейся и иссохшей завесы между входными мысами уже на пару мгновений показался приближавшийся с юго-запада долгожданный тральный караван главных сил. Хотя больше никого разглядеть не удалось, это придало уверенности всем. Ход застопорили, снова занявшись пробоинами. Здесь теперь казалось безопасно.

Необходимости рисковать миноносцами, держа их на виду у фортов, больше не было, так что подошедшего «двести девятого», уже полностью восстановившего свои ходовые возможности, отправили в разведку к входу в Сасебо, с приказом собрать на обратном пути всех дымзавесчиков, совсем скрывшихся из вида где-то там же, и привести их к крейсерам.

Но стояли на месте недолго. В начале одиннадцатого утра сцепка «Аврора» – «Жемчуг» и подбитые миноносцы опять дали ход и медленно повернули на юг-юго-запад, чтобы освободить место для ожидавшихся в скором времени броненосцев и одновременно поскорее удалиться от неконтролируемого нами явно враждебного побережья и выхода из гавани Сасебо.

Плоды недавней бурной деятельности наших миноносцев, судя по всему, еще не давали японцам возможности разглядеть эти переползания с места на место. Они продолжали неприцельный обстрел прежнего места дрейфа «Жемчуга», но уже только из тяжелых орудий. Средние и более мелкие, как потом выяснилось, пытались накрыть мельтешившие у них под носом верткие кораблики, но попаданий добиться так и не смогли. Повреждения ограничились осколочными пробоинами, не повлиявшими на боеспособность.

А где-то там, западнее входного канала в Сасебский залив с фортами мыса Кого и бухты Омодака, в полную силу бились главные силы эскадры. На западе и юго-западе сейчас были хорошо видны шапки шрапнельных разрывов. Это значило, что батареи с обеих сторон входа находятся под плотным огнем.

Ушедший к эскадре с донесением «двести одиннадцатый» еще не вернулся, каких-либо других сигналов, возможно подаваемых Рожественским, в западной части горизонта видно не было. Радио все так же не работало из-за помех, так что до конца ситуация по-прежнему оставалась неясной.

Поскольку основная задача – контроль над входом в порт Сасебо – все еще оставалась невыполнимой, пытались реализовать хотя бы запасную, то есть разведку. С «Авроры» запрашивали, кто что видел. Пришедшие от входа в бухту миноносцы сообщили, что в самом порту наблюдали множество пароходов. Боевых кораблей и новых огневых точек не обнаружили. Это несколько успокаивало.

Подытожив полученные доклады, на мостике флагмана отряда пришли к выводу, что для эскадры шансы добиться решающего успеха еще есть, но всем, кто был сейчас здесь, нужно еще чуток продержаться и любой ценой помочь тем, кто пробивается снаружи.

После обмена семафорами и получения докладов выяснилось, что на данный момент под командованием Егорьева находились два крейсера, из которых лишь один сохранил возможность использовать часть своей артиллерии (по требованию старшего механика «Авроры» Н. К. Гербиха, стрельбу из всех плутонгов, кроме носового, категорически запретили, чтобы предотвратить распространение затоплений в районе среднего машинного отделения). Из трех истребителей отряда капитана второго ранга Матусевича один все еще не имел возможности дать ход, и с него доносились звуки ремонта, а оживший «Безупречный» из-за не до конца исправленных повреждений не мог выдать более двенадцати узлов.

Из пяти номерных миноносцев отряда погибшего капитана второго ранга Виноградского «двести одиннадцатый» ушел с донесением к Рожественскому. «Двести шестой» едва держался на плаву и до сих пор не имел пара. Миноносец № 205 не мог дать ход более четырнадцати узлов из-за погнутых о камни лопастей винта и пострадавшего в перестрелке котла. А «двести второй» по причине неисправности холодильников расходовал последние тонны пресной воды и скоро будет вынужден либо гасить котлы, либо питать их забортной водой, что довольно быстро приведет к тому же результату, но уже безвозвратно. Только «двести девятый» почти восстановился.

В таком состоянии всему сводному отряду легких сил, собравшемуся в заливе, было крайне желательно отойти к каналу Харио как можно быстрее, пока утыканная японскими пушками возвышенность еще скрыта в остатках завесы. Но подавить снова активизировавшиеся полевые и мортирные батареи, недоступные для эскадры с той стороны, тоже требовалось срочно. Более двух десятков стволов, часто плюющихся огнем, имели немало шансов сорвать и высадку, и тральные работы. Понимая это, Егорьев приказал наплевать на все, раскрепить все, что можно, и бить из всех орудий обоим крейсерам.

Лишь самую малость недобитые японцами корабли вполне могли этим прикончить себя сами. Но выбора не оставалось. Если промолчать сейчас, атакующих с той стороны отобьют, а потом прикончат и тех, кто пролез сюда. Им уже не много надо. А так, если и придется идти ко дну, так с пользой для дела. К счастью, довольно быстро появилась возможность отменить это распоряжение. Когда в половине одиннадцатого во входном канале показался «Донской», а следом за ним и три малых броненосца Иессена в сопровождении прорывателей, стало ясно, что чаша весов окончательно качнулась в нашу сторону.

Глава 9

В 08:25, медленно продвигаясь за неповоротливыми тральщиками, Рожественский получил сообщение с возвращавшихся от Осимы миноносок об обнаруженных ими приближающихся с юга двух больших пароходах. Транспорты уже начали медленно продвигаться со своей временной стоянки у острова Куро вслед за эскадрой по проверенному коридору. Других наших судов на тех румбах быть не могло, коммерческие пароходы непременно скрылись бы с началом стрельбы, следовательно, это могли быть только японцы.

Ни с конвоя, ни с броненосцев никого постороннего пока еще не наблюдали из-за дождя, но миноноски находились в полутора милях правее колонны, соответственно для них горизонт в той стороне открывался дальше. С них повторно передали, что видят паровые суда в шести милях юго-западнее себя.

Эскорт десантных сил был уже извещен о приближении возможного противника и начал сосредотачиваться на угрожаемом направлении, готовясь прикрыть своих подопечных. Отбить нападение своими «хлопушками» на миноносках, конечно, не надеялись, но напустить дыму были готовы.

Сами транспорты находились на расстоянии около двух миль от замыкавшего боевую колонну «Бородино». На них уже заканчивалась подготовка к высадке группы зачистки батарей на входных мысах. Снаряженная для десантирования пехота толпилась на палубах, с любопытством и тревогой вглядываясь в то, что творилось впереди.

Паровые катера дымили на вываленных шлюпбалках, а резервные гребцы и рулевые из матросов с транспортов заняли места в баркасах, также уже висевших над водой, а не над палубой. Идти к берегу гребным судам предстояло на буксире за катерами, но половину гребной команды на каждую шлюпку выделяли обязательно, на всякий случай.

Планировалось, что часть шлюпок с конвоя попутно заберет и морскую пехоту с броненосцев Иессена. Сейчас, на таком ходу, при сосредоточении огня противника на тральной партии, с этим проблем не ожидалось. В то время как позже, возможно, будет уже не до этого.

Высаживать штурмовые группы собирались только на мысе Кого. По наблюдениям всех, ходивших ранее в Сасебо, сразу за скалами самого мыса начинался вполне подходящий для этого каменистый пляж, тянущийся дальше к северу вдоль всего его западного берега. Это было совсем рядом с японскими фортами, что сокращало необходимое время на такое промежуточное мероприятие. В дальнейшем десант предполагалось сразу снять и снова использовать в ходе штурма укреплений самой базы. Там ожидалось серьезное сопротивление гарнизона, наверняка усиленного в последнее время. Укрепления района Омодака, считавшиеся менее доступными с моря, должна была нейтрализовать исключительно артиллерия эскадры.

Появление кораблей противника именно в этот момент, да еще и практически в тылу лишенной возможности маневрирования эскадры казалось очень опасным. Это мог быть передовой отряд более крупных сил японского флота. А в такой ситуации одной стремительной атаки могло вполне хватить, чтобы уничтожить вместе с транспортами всю приданную десантную бригаду.

Учитывая обширный список всего, что могло гореть и взрываться, уложенного в трюмы, хватило бы нескольких попаданий на всех.

Переполох поднялся изрядный. Замелькали флажки семафоров, защелкали шторки сигнальных фонарей и прожекторов. Иессен получил приказ приготовиться к развороту на обратный курс, для прикрытия каравана. С «Ушакова» сразу отмахали семафор на конвой, что высадка морпехов с его броненосцев отменяется, чтобы первая волна шлюпок с транспортов догружалась «под пробку» и сразу шла к берегу. А с «Орла» приказали Черкашину на своих миноносках выдвинуться для поиска японцев на южных и юго-западных румбах. Попутно ему предписывалось проверить наличие там японских минных заграждений.

Распоряжение, сопутствующее основной разведывательной задаче, вызвало недоумение, поскольку было трудновыполнимо. Ни тралов, ни каких-либо других приспособлений для обнаружения мин миноноски его отряды не имели. Да и прицепи они их, со всей этой «сбруей» на предельных пяти-шести узлах немного разведаешь. Единственное, что Черкашин мог сделать, это выставить двух человек на носу каждой миноноски, чтобы они высматривали мины в воде, и, развернув все свои хлипкие кораблики во фронт, двинулся на юго-запад, огибая медленно ползущую эскадру на расстоянии уверенного чтения сигналов.

Проходя вдоль западной кромки банки Араидаси, с мостиков миноносок вскоре уже хорошо видели оба японских парохода. В бинокль были различимы даже орудия на баке и юте. Окраска в дымчато-серый цвет также говорила, что это отнюдь не коммерческие суда. Они шли приличным ходом на юг-юго-восток и, похоже, также обнаружили наши миноноски, начав им что-то сигнализировать фонарем. Японцам ответили бессвязным набором точек и тире, продолжая сближение, рассчитывая успеть разглядеть тех, кто идет следом (если они есть). Когда дистанция сократилась до тридцати кабельтовых, японцы повторили запрос, но еще до того, как с миноносок успели ответить, открыли по ним огонь.

Черкашин начал маневрировать, положив право руля и двинувшись под корму японцам на юго-запад и выйдя в полосу хорошей видимости. Со своего мостика он теперь видел слева по курсу остров Митико, а прямо впереди Отате с мелким прилепышем – скалой Катате, между которыми прошли японцы. Дальше за ними никого не просматривалось.

С наших пароходов, бывших сейчас на два румба позади правого траверза миноносок, всего в двадцати пяти кабельтовых, похоже, тоже обнаружили японцев, так как там замигал прожектор, что-то передавая на эскадру. А спустя минуту все транспорты десантной группы открыли огонь. Японцы ответили, отвернув на северо-запад и оставив в покое миноноски.

Почти сразу к перестрелке наших и японских пароходов на больших дистанциях присоединились все пять броненосцев, поочередно отстрелявшихся кормовыми башнями главного калибра. Хотя накрытий добиться не удалось, оба вспомогательных крейсера, впечатленные громадными столбами воды, вздымаемыми тяжелыми фугасами, поспешили покинуть поле боя, резко отвернув к западу и пропав из вида за надвигавшимся оттуда дождем.

Над «Ушаковым» перед этим взвился сигнал с приказом по отряду – приготовиться к развороту через левый борт на обратный курс, но после получения доклада разведчиков о чистом горизонте на юге и последовавшего сразу за этим поспешного отступления противника, вместо исполнительного просигналили «отбой».

Стрельба по кормовым румбам броненосной колонны прекратилась. Ушедшая к югу и продолжавшая смещаться теперь к юго-западу от конвоя разведка все так же никого не видела, просматривая уже на всю глубину пролив между островами Митико и Отате, о чем поспешили повторно доложить ратьером.

Находясь в двадцати восьми кабельтовых западнее островка Ката, Черкашин повернул на северо-запад, намереваясь пройти между откатившимися и все еще невидимыми за местами довольно близким из-за мерзкой погоды горизонтом японцами и нашими транспортами, которые уже снова застопорили ход и начали отправку шлюпок с десантом.

В половине девятого с «Орла» приказали Черкашину продолжать прикрывать эскадру и обоз с запада и юга, а уже серьезно страдавшим от японского огня тральщикам начать разворот к северу, чтобы броненосцы могли действовать против мыса Кого всем правым бортом. В 08:32 тральная партия, двигаясь на пределе возможностей машин, начала исполнение разворота.

Шедшие следом за ней прорыватели выполняли контрольное траление и одновременно ставили вехи, отмечавшие безопасный фарватер. Броненосная колонна, медленно ползущая за всем этим неповоротливым караваном по узкому безопасному коридору, смогла закончить разворот только к девяти часам. Флагманский «Орел» в этот момент находился в тридцати четырех кабельтовых от мыса Кабутозаки строго к западу от него.

До батарей мыса Кого, четко выделявшегося на фоне густого дымного шлейфа, встававшего за ним, было немного дальше, до самой дальней менее четырех миль. Теоретически еще в зоне уверенного поражения со всех броненосцев, но уже за пределами досягаемости шрапнели. Видимость позволяла надеяться на надежную корректировку из артиллерийских рубок, и броненосцы открыли огонь бортовыми залпами.

Транспорты, уже отправившие к берегу десантные группы, не стали входить в зону огня фортов и по сигналу с мостика «Орла» вставали на якорь на протраленной полосе в тридцать кабельтовых северо-западнее северной оконечности Осимы, вне шальных перелетов с крепостных пушек, всего в двух с небольшим милях от острова Куро.

С пароходов и броненосцев теперь было прекрасно видно показавшегося из-за Осимы «Донского», который вел бой с укреплениями бухты Омодака. Он уже разворачивался на запад, на боевой курс, и с такого расстояния выглядел совершенно не пострадавшим, ведя частый огонь. Японцы в ответ также плотно осыпали его снарядами.

Береговые укрепления, оказавшиеся теперь под нашим перекрестным огнем, все еще в полной мере сохраняли свою боеспособность. Их залпы кучно ложились вокруг миноносок-тральщиков, из-за чего уже дважды приходилось заново заводить тралы, поврежденные осколками и близкими разрывами. Наличие резервной пары позволило избежать задержки, но повреждения накапливались. Появились потери, а мин до сих пор обнаружено не было.

Поскольку артиллерия пароходов доставала до бухты Омодака, они тоже начали пристрелку по бившим оттуда японским батареям. С «Донского» сразу просигналили прожектором, чтобы они обрабатывали только дальние по отношению к ним позиции, которые находились в глубине побережья и частично закрывались для крейсера рельефом местности, выдав поправки по дальности к первым залпам. А теми, что ближе к берегу, займется он сам, не забывая оделять шрапнелью и те, что дальше.

Так как стрельбе транспортов никто не мешал, а корректировка с фланговой позиции «Донского» была очень эффективной, распределив цели, быстро добились накрытий. Неожиданно для всех оказавшейся хорошей стрельбе с пароходов на такую солидную дальность весьма способствовало еще и то, что расчеты их пушек перед выходом из Озаки, по распоряжению капитана второго ранга Семенова, заменили опытными комендорами с «Изумруда» и его же артиллерийскими офицерами, а на мостиках установили по дальномеру, резонно рассудив, что главный калибр конвоя должен быть максимально опасным для врага.

С появлением такой поддержки японские пушки южнее входа в Сасебский залив скоро начали заметно сдавать, что позволило броненосцам не отвлекаться на это направление. Зато стрельба эскадры до сих пор не увенчалась каким-либо заметным успехом. Пушки мыса Кого не замолкали. Более того, в 09:02 открыли огонь еще и две батареи с мыса Осаки, до которого было менее четырех миль от головного броненосца штурмовой колонны. За этим мысом в заливе Сазаура едва угадывались силуэты нескольких судов. Но разглядеть их не давали ушедший в ту сторону дождь и остатки утренней дымки, загнанной ветром в залив.

Как только стрелявшие из района мыса Осаки шесть тяжелых пушек, вероятно гаубиц, и около десятка среднекалиберных начали обстрел трального каравана, оказавшегося теперь ближе к этим фортам, чем к входу в Сасебский залив, вся артиллерия мыса Кого перенесла огонь на медленно ползущие следом за ними броненосцы, не имевшие возможности увеличить ход и маневрировать.

Рожественский теперь сам оказался под перекрестным огнем, но к этому времени его боевая линия уже стреляла всем бортом и из всех эффективных калибров. Резко возросшее число стволов современных орудий, отвечавших японцам, уравнивало шансы. Бой превратился в дуэль. Вполне приемлемые для русских дистанции теоретически позволяли уверенно корректировать огонь даже без уже привычного аэростата над головой, а вот японцам, судя по солидному разбросу снарядов в каждом залпе, дальность была великовата для гарантированного поражения целей.

Тем не менее такой хрупкой, но ценной мишени, как тральный караван, занимавший изрядную площадь моря, даже такой огонь был весьма опасен. Батареи требовалось привести к молчанию как можно скорее. А для этого было желательно приблизиться к ним, чтобы ввести в действие свой главный козырь – шрапнель.

Поэтому сразу после активизации укреплений на мысе Осаки тральщикам приказали ворочать на юг через правый борт, готовя полосу для второго боевого галса. Это еще больше приближало их к ставшему уже по настоящему опасным мысу, но оставалась вероятность, что пушки переключатся на реально угрожающие им броненосцы, которые к тому же, проходя последовательно точку разворота, будут створиться для пушкарей на берегу.

В этот момент всего в трех кабельтовых от «Ушакова», на румб позади левого траверза, на поверхности воды показалась рубка подводной лодки. Такого поворота событий, в принципе, ждали и даже считали, что готовы к этому. После столь успешного дебюта с боевым применением этого нового оружия, что имел место у Цусимы, было вполне логично предположить, что противник также постарается ввести в дело свои субмарины.

Имелись сведения о закупке японцами пяти лодок Голланда[15]. Насколько они боеспособны, никто представления не имел. По этому поводу строились только теоретические предположения, частично подтвержденные неожиданным обнаружением двух строившихся подлодок в достаточно высокой степени готовности на заводе Мацумото в Кобе при атаке Осакского залива.

Хотя, по данным разведки, купленные у американцев лодки дооснащались в доках «Гокаска» в Йокосуке, и в ходе разведки у Сасебо их ни разу не видели, встретиться с ними именно здесь все же считалось весьма вероятным. На всех крупных артиллерийских кораблях, пусть спешно, но минимум дважды проводились практические учения по отражению атаки из-под воды и уклонению от нее, в том числе и при следовании в составе эскадры, а на транспортах тренировки сигнальщиков, командиров и рулевых. Это, естественно, дало результат, но сделанного оказалось явно недостаточно.

Броненосная колонна среагировала, можно сказать, образцово-показательно. Несмотря на то что артиллерия правого борта сейчас вела интенсивный огонь по японским фортам и, следовательно, почти все внимание было обращено именно туда, лодку с противоположного борта обнаружили сразу и незамедлительно закидали бронебойными гранатами из трехдюймовок. Одновременно «Ушаков» разразился соответствующим случаю ракетным сигналом, продублированным миганием ратьера. Но никаких шараханий на курсе и переносов огня с основных целей допущено не было. Морзянку с головного броненосца колонны немедленно отрепетовали флагами все остальные корабли главных сил, с которых лодку не видели, и даже стоявшие в стороне пароходы.

На всякий случай Рожественский распорядился передать по боевой колонне: «Держать строй! С фарватера не сходить!» Впрочем, кроме стрельбы и сигналов, никаких других движений никто и не предпринимал. Ждали следа торпеды на воде и вглядывались в волны, в поисках перископа. Маневрировать было нельзя, так как опасались выскочить на мины. Оставалось непонятным, удалось добиться попаданий или нет, но с поверхности воды лодка исчезла быстро. Никто не мог сказать, наша она или нет. Момент был напряженный. И тут оконфузились транспорты.

Едва им отмигали приказ «немедленно отходить обратно к острову Куро», а Черкашину «вернуть две миноноски из его отряда для охраны обоза от новой угрозы», их колонна сломала строй, начав расползаться за пределы проверенного тральщиками канала. Затем последовал повторный запрос с «Калхаса», не разобравшего сигнала с флагмана, а следом сигнальщики доложили, что отряд Черкашина начал общий разворот и в полном составе идет к эскадре.

Но, как скоро стало ясно, это было только начало. Прежде чем успели повторить распоряжение для конвоя, уже махнув рукой на оставление дозорных позиций на юго-западе всеми миноносками, сначала «Корея», а затем и оба других транспорта открыли частую стрельбу себе под левый борт. Причем раньше их артиллерии в воду начали палить солдаты из винтовок с палуб. При этом никаких сообщений для флагмана они не передавали и на запросы о ситуации не отвечали.

Ни с замыкавшего колонну «Бородино», ни с других броненосцев, бывших сейчас не так и далеко от пароходов, ничего там не видели, но частокол водяных всплесков, вздымаемых снарядами и пулями, метался уже вдоль обоих бортов транспортов. Несмотря на все сигналы с «Орла», эта вакханалия продолжалась еще в течение нескольких минут. Потом сначала замолчали пушки, а затем прекратился и ружейный огонь.

Когда на «Корее» сигнальщик разобрал сигнал о субмарине, поднятый над «Ушаковым», он голосом передал его в рубку. Это известие было услышано на палубе толпившейся под мостиком пехотой и со скоростью лавины распространилось и исказилось среди всей оставшейся на борту солдатской массы.

Началась паника, ведь все шлюпки уже ушли с десантом к мысу Кого, а подводные лодки «подкрадываются со всех сторон». Вспыхнула стихийная ружейная стрельба по перископам, вскоре поддержанная комендорами, поддавшимися общей панике. Но обученные артиллеристы, подстегнутые энергичными командами своих офицеров, добравшихся до пушек, и убедительными воплями с мостиков, довольно быстро осознали, что «палят в белый свет, как в копеечку», и стрельбу задробили, а вот со стрелками вышла заминка.

Из-за малой численности флотской команды в гражданских экипажах пароходов порядок на палубе удалось навести далеко не сразу. Даже после выстрелов в воздух из револьверов нескольких пехотных офицеров, совершенно потонувших в общей какофонии звуков, начатой раздачи тумаков и зуботычин моряками и своими командирами, пехота, наслушавшаяся еще на Цусиме матросских баек о неуязвимости и смертоносности подлодок, высаживала в волны содержимое своих подсумков, почти воя от страха. Несколько солдат даже успели сигануть за борт, бросив на палубе винтовки и все снаряжение. Их втянули обратно на палубы с большим трудом, немедленно отправив в кочегарку «стирать штаны и сушиться».

Конечно, столь частая раздача распоряжений и запросов, так же как и постоянное появление новых угроз, отнюдь не способствовали улучшению управляемости эскадрой и ее обозом. Рывки враздрай только усиливали общую нервозность.

Спустя всего минуту после прекращения пальбы в воду слева от «Орла», казалось прямо с воды, взлетели в воздух три ракеты цветного дыма, а следом еще одна, что по новому своду ракетных сигналов означало: «Имею срочное сообщение для адмирала». До места их старта было менее мили, но на поверхности воды ничего не просматривалось.

В этом направлении сразу ушло несколько снарядов с головных кораблей, но с «Орла» тут же одернули не в меру ретивых семафором «задробить стрельбу», продублировав его для верности ревом корабельной сирены, благодаря чему новой вспышки бестолкового огня все же удалось избежать.

Но, повинуясь сигналу, увиденному и услышанному на всех кораблях боевой линии, в недоумении переглядываясь, но все же не решаясь нарушить приказа, перестали стрелять и по японским фортам, что вызвало всплеск начальственного мата на мостике флагмана. Бомбардировку возобновили лишь после очередного пристрелочного залпа его шестидюймовок и дополнительного сигнала ракетами, семафором и фонарем.

А в ответ на ракетный сигнал с воды с «Орла» отмигали: «Назовите себя», уже не надеясь получить отзыв. Но менее чем через минуту там показался почти неразличимый низкий корпус подлодки. Через него перекатывались волны. Спустя еще минуту с ее средней рубки сверкнул ратьер, передавший опознавательный «Налима». Все это время с броненосца фонарями, прожекторами и семафором продолжали сообщать по эскадре и особо на транспорты: «Не стрелять по подлодке!»

Субмарине приказали приблизиться, что и было исполнено незамедлительно, и ее командир лейтенант Белкин передал на «Орел» пакет с самой свежей картой, где были отмечены места свободного судоходства японцев, якорные стоянки транспортов и стоянки брандвахтенных судов, а также обнаруженные береговые сигнальные посты, которые могли располагаться на батареях, и даже точные места некоторых обнаруженных капитальных укреплений. В общем, все данные, что были собраны разведывательной подводной экспедицией за последние несколько дней. Все это проходило под обстрелом, быстро набиравшим силу и становившимся все точнее. Шедшие в голове колонны малые броненосцы уже начали получать повреждения от осколков. Тяжелые пушки с мыса Кого пристрелялись.

Державшейся с противоположного от берега борта подлодке почти ничего не угрожало, но долго совещаться не было ни времени, ни возможности. Подводникам приказали прикрыть эскадру с севера и северо-запада, после чего «Налим», не погружаясь, но по-прежнему на электрическом ходу и на солидной дистанции, прошел мимо транспортов, навстречу возвращавшимся от острова Куро миноноскам.

С ними и конвоем обменялись позывными. С командирами приблизившихся миносок согласовали позиции и сигналы, после чего, убедившись, что необходимости в «поправке на дурака» больше нет, перешли на бензомоторы, заряжая аккумуляторную батарею. Верхние люки на обеих рубках отдраили, проветривая внутренние помещения.

Было решено, что «Налим» возьмет на себя южный выход из пролива Хирадо, а миноноски обеспечат ближнее прикрытие с южных румбов. Все так же идя под бензомоторами, к 09:20 подводная лодка уже совсем пропала из вида где-то на западе. Низкий корпус и почти не возвышавшиеся над его палубой две небольшие рубки легко терялись среди волн.

* * *

Лейтенант Белкин не был извещен о точной дате предстоящего штурма Сасебо. Более того, в рамках своей задачи он имел сведения лишь о заинтересованности штаба наместника в получении самой свежей информации обо всех передвижениях крупных кораблей в районе японской базы и ни намека на возможный и даже планируемый скорый визит в эти воды всей эскадры. «В случае возможности гарантированно успешного выхода в атаку на броненосные крейсера ему разрешалось применять оружие, но ни при каких иных обстоятельствах. Дабы ни в коем случае ничем не выдать факта своего присутствия». Именно такая формулировка была в боевом приказе. Так что встретить здесь свои броненосцы он никак не ожидал.

Поэтому, когда вскоре после рассвета 30 июля с лежавшего в дрейфе западнее острова Такошима «Налима», занятого пополнением заряда аккумуляторов, обнаружили спешащие в залив Сазаура японские пароходы, он решил, что намечается отправка большого конвоя. Поскольку зарядку уже почти закончили, двинулись к острову Макура, обычному месту сбора японских пароходов. Он был рядом с выходом из Сасебского залива, так что эта позиция позволяла контролировать все основные маршруты с малыми шансами кого-то упустить.

«Налим» оказался сейчас один на позиции у Сасебо, так как вторая лодка, «Дельфин», еще не вернулась с ночной встречи с миноносцами связи и обеспечения (не состоявшейся по причине начала операции, из-за чего «Дельфин», прождав всю ночь, запаздывал с возвращением). Белкин решил выяснить, что затеяли японцы. Но продвижению мешали небольшие пароходы и шхуны, шедшие теперь с запада сплошным потоком. Из-за них приходилось все время передвигаться в подводном положении. Заряд аккумуляторов постепенно таял, а дышать становилось все труднее.

Наконец, когда поток судов иссяк, всплыли на поверхность и тут же увидели справа по носу мачты сразу нескольких крупных кораблей. Начав к ним приближаться, вскоре обнаружили еще одну группу больших паровых судов, скорее всего военных, немного западнее первой, шедшей от острова Куро. Но разглядеть, кто это, снова не удалось, так как с той же стороны появился миноносец.

Не имея сведений о возможном появлении в этом районе наших кораблей, Белкин приказал погружаться и продолжать сближение уже в подводном положении, рассчитывая атаковать, если представится возможность. Идя на перископной глубине, долго не могли возобновить контакт. Но когда уже решили, что цель потеряна, услышали звуки взрывов где-то впереди по курсу, а вскоре снова разглядели и мачты.

Из-за дождя видимость в перископ была отвратительной. К тому же лодка несколько отклонилась от курса и уже явно не успевала занять позицию для атаки. Взрывы на воде теперь слышались постоянно, и этот звук приближался. Вероятно, в районе обнаруженных целей шел бой. Опасаясь появления миноносца, не слышного теперь для подлодки, из-за усилившейся канонады наверху на поверхность пока не поднимались.

При очередном подвсплытии в перископ хотя и плохо, но стали видны уже и верхушки труб обнаруженных недавно судов, но их корпуса и надстройки все еще не просматривались из-за остатков дымки, державшейся над самой поверхностью воды. По комбинации труб на японцев это было непохоже. Столько двухтрубных кораблей в одном строю у них быть не могло. Но через оптику перископа вполне могли и напутать из-за погоды.

Хотели было попробовать осмотреться с поверхности, но в этот момент по характерному звуку определили появление нескольких небольших паровых судов между кораблями, к которым приближались, и лодкой, что снова остановило от всплытия.

Тем временем звуки разрывов снарядов на воде стали слышны совершенно отчетливо, как и тяжелый глухой гул, вероятно, от собственных залпов обнаруженных кораблей. Теряясь в догадках, Белкин и его минный офицер пришли к выводу, что японцы затеяли какие-то артиллерийские учения, возможно с участием батарей.

При очередном подъеме перископа было отмечено, что мачты крупных судов начинают ворочать к северу. Лодка двинулась им наперерез, рассчитывая успеть атаковать хотя бы замыкавшие колонну корабли. Спустя четыре минуты в просвете дымки, к огромному удивлению, удалось разглядеть, что одним из больших судов, к которым сейчас приближались, является наш броненосец береговой обороны типа «Ушаков».

Немедленно попытались всплыть, чтобы связаться с ним, но тотчас были загнаны обратно под воду его скорострелками. Уйдя на восемь метров, отвернули западнее и, переждав вызванную своим появлением стрельбу, всплыли в позиционное положение. Через иллюминаторы рубки командир разглядел часть нашей эскадры, явно ведущей бой с крепостью. Лодку, отбежавшую под водой подальше, с нее пока не видели и топить не собирались. Удостоверившись в этом, высунувшись из рубочного люка, он дал сигнал ракетами, что имеет сообщение для адмирала. В ответ снова начали стрелять, но это прекратилось еще до того, как успели погрузиться.

Белкин, уже задраивая рубочный люк изнутри, даже смог разобрать через иллюминаторы мигание фонаря с одного из больших броненосцев, с приказом назвать себя. Поскольку обстрел быстро кончился, он дал «отбой» погружению, а сам поднялся на рубку с ратьером и приступил к переговорам с флагманом, оба мостика которого все время мигали всем, чем могли, во все стороны. Затем, подойдя к «Орлу», передал на него карту, составленную предыдущей парой лодок, разведовавших японское судоходство у Сасебо, и дополненной за последние трое суток уже «Дельфином» и «Налимом».

* * *

Из полученных от подводников сведений Рожественский теперь знал, что севернее банки Араидаси и другой, меньшей, что рядом с ней, мин нет, так как там вчера спокойно ходили японцы даже на больших пароходах. Вероятность управляемого с берега крепостного минного поля была так же мала, поэтому русские броненосцы получили серьезное преимущество. Они теперь могли дать нормальный ход и уклоняться от японских залпов.

Немедленно с «Орла» передали на «Ушакова» приказ для Иессена подавить батарею на мысе Осаки, уже серьезно досаждавшую тральщикам. Также семафором сообщили, что от банок против входа в Сасебский залив в направлении залива Сазаура мин нет, дав «добро» на свободное маневрирование и выбор боевого курса по своему усмотрению.

К этому времени флагман Иессена без приказа уже пристрелялся по этой батарее, так как с него лучше, чем со всех остальных, видели, как несладко приходилось тральщикам под практически безнаказанным огнем крепости. Один из прорывателей уже получил попадание и явно с трудом мог управляться, а две миноноски травили пар, вероятно пострадав от осколков все время рвущихся вокруг них снарядов, но пока держали место в строю.

Приказ командующего застал головной броненосец в момент начала правого разворота на второй боевой галс. Шедший следом за ним «Сенявин» еще не начал правую циркуляцию, поэтому вместо того, чтобы вслед за головным положить право руля, Йессен приказал ему ворочать влево, привести батарею себе на правый траверз и начать громить ее бортовым огнем. Следом за «Сенявиным» «Генерал-адмирал Апраксин» также повернул на северо-запад, к южной оконечности Такошимы, возобновив огонь правым бортом.

Только «Ушаков», заканчивая некстати начатый маневр, задержался с началом обстрела. Ему пришлось задробить стрельбу, пока, увеличив ход и обогнав прорыватели и медленно ползущие перед ними мимноноски по внешней дуге их разворота, он не описал полную циркуляцию вправо и также лег на новый боевой курс.

Такое сложное раздельное маневрирование отряда малых броненосцев позволило не допустить сбивания в кучу перед колонной Рожественского и неизбежной при этом заминки, дав одновременно возможность большим броненосцам также сразу увеличить скорость и начать свой разворот. Правда, на время вывело флагман Иессена из боя. Только разойдясь на встречных курсах левыми бортами с последовательно ворочавшими вправо «Орлом» и «Бородино» и встав в хвосте колонны своего отряда, «Ушаков» смог наконец снова стрелять.

Японские батареи района Осаки хорошо просматривались с наших малых броненосцев. Они представляли собой удобную цель, так как располагались на единой позиции, в середине очищенного от кедрового леса юго-западного склона горы Такаока, чуть восточнее мыса. Причем гаубицы, судя по всему, традиционно размещались в двухорудийных двориках, а орудия более мелких калибров – компактной группой рядом с ними.

Кроме грубой геометрии брустверов форта, по мере продвижения на северо-запад, наблюдателям с «ушаковцев» постепенно открывался и залив Сазаура. Там, в уже редеющей утренней дымке, на фоне поросших зеленью скалистых островков угадывались силуэты многочисленных пароходов и парусников всех размеров.

Часть транспортов явно была под парами. А десятки высоких и не очень мачт, перекрещенных реями, одевались светло-серыми перепончатыми клочками азиатских парусов и почти белыми классическими прямыми и косыми кусками прошитой парусины, выделяя тех, кто уже был готов «дать ходу» отсюда. Но пока было не до них.

Быстро пристрелявшись по форту, снизили обороты на винтах до «самого малого» и развили максимальный темп стрельбы, буквально засыпая японцев снарядами менее чем с трех миль. Поскольку дистанция позволяла, главным калибром работали, снова используя уменьшенные заряды. Сначала в ход шли только чугунные бомбы, так как «нормальные» фугасы было приказано беречь на случай боя с флотом.

Принятые при последнем пополнении башенных погребов по причине отсутствия других боеприпасов, эти считавшиеся бронебойными бомбы из закаленного чугуна, начиненные дымным порохом, стрельбу уменьшенным зарядом вполне выдерживали, не разваливаясь в полете. Но по силе разрыва, даже на глаз, заметно уступали штатным пироксилиновым. Правда, дыма давали больше.

Следующими должны были подать сегментные снаряды. Но теперь, в отличие от обстрела укреплений Нагасаки, они теоретически считались более эффективными. Проведенные на Цусиме доработки в части точности срабатывания дистанционной трубки, в сочетании с приемлемой дистанцией применения и крутой траекторией подлета к цели позволяли надеяться на удовлетворительный результат.

Небольшой запас «чугуняк» потратили быстро, приступив к расходованию сегментных. К этому времени дистанция, а соответственно и подлетное время снарядов уже были выверены. К тому же в очередной раз перебранная стараниями мастеровых с использованием ремонтных мощностей Такесики гидравлика башен позволяла стрелять теперь гораздо точнее, так что сомнительные боеприпасы пошли в дело максимально эффективно.

Они «дымили» почти так же, как чугунные, но производимый ими эффект превзошел все ожидания. По сути, главную роль в подавлении форта на мысе Осаки сыграли именно эти снаряды, покрывавшие японские позиции плотным ковром довольно крупно нашинкованного металла, падавшего почти отвесно.

В бинокли и другую оптику с сократившегося расстояния после удаления маскировки с укреплений было хорошо видно бревенчатые навесы над некоторыми артиллерийскими позициями, предназначенные, вероятно, для защиты от шрапнели. Но такого обстрела они явно не выдерживали и довольно быстро рушились.

Значительное рассеивание снарядов при залпах башен, являвшееся неизбежным следствием прогрессирующего износа стволов, с лихвой компенсировалось приличной площадью поражения разлетавшимися сегментами. А обладавшее гораздо большим весом, в сравнении со шрапнельной пулей, содержимое противоминоносных снарядов крошило эти сооружения в крупную щепу, роняя их остатки на головы расчетов и давая пищу появившемуся кое-где огню.

Частая и точная стрельба трех броненосцев береговой обороны совершенно расстроила методичный расстрел тральщиков пушками с мыса Осаки в течение уже первых десяти минут. Осознав новую угрозу, батареи попытались достать своих обидчиков, но достойно ответить так и не смогли.

В 09:46, когда от «Сенявина» до южной оконечности острова Такашима, увенчанной высокой горой, оставалось менее пяти кабельтовых, головной броненосец увеличил число оборотов на винтах, положив право руля, и начал разворачиваться обратно к входу в Сасебский залив. Следом за ним ворочали последовательно оба остальных, ложась на второй галс и меняя стреляющий борт.

При этом обстрел берега хотя и ослаб, но полностью не прекращался, так как «Сенявин», «Апраксин» и уже подтянувшийся к ним «Ушаков» начинали маневр поочередно. В результате, когда шедший головным «Сенявин» перекрыл секторы стрельбы замыкавшему строй «Ушакову», флагман отряда как раз только что прекратил стрелять, начав маневр, а головной, наоборот, возобновил огонь, уже закончив его. Это не позволило противнику справиться с полученными повреждениями и начинающимися пожарами.

На новом курсе, ведя огонь уже на добивание с еще меньшей дистанции, Иессен сразу приказал снова снизить ход. Со склона Такаока, из часто вздымавшихся дымных клубов разрывов на японских позициях и непосредственно над ними еще изредка сверкали вспышки ответного огня, но все снаряды ложились далеко в стороне и с огромным разбросом.

Оказавшись под сосредоточенным огнем тяжелых и скорострельных современных пушек с малой дистанции, японские капитальные укрепления не продержались и получаса. В 09:57 на батареях, совершенно скрывшихся в дыму еще и от разрастающегося пожара, прогремел сильный взрыв, затем еще один. Оттуда к этому времени уже никто не стрелял.

Видя вставший над фортом столб бурого дыма, увенчанного клубящейся и закручивающейся внутрь себя шляпой, Иессен приказал перенести огонь на мыс Кого, чтобы помочь большим собратьям. Там как раз образовалась небольшая пауза, вызванная разворотом эскадренных броненосцев на очередной галс.

После того, как отряд броненосцев береговой обороны был отправлен на подавление мыса Осаки, оба эскадренных броненосца последовательно положили право руля, разворачиваясь на обратный галс. Тральщикам было приказано исправлять повреждения и следовать юго-восточным курсом, до пересечения с линией первоначального движения эскадры, которая упиралась в середину прохода между мысами Кого и Ёрифуне.

Достигнув ее, предписывалось начинать траление полосы по намеченному изначальными планами маршруту для решительного прорыва. Все три прорывателя отправлялись с ними в качестве группы прикрытия. «Орел» и «Бородино» тем временем вплотную занялись батареями на входе в залив.

После разворота они открыли огонь левым бортом. Пока русские перестраивались и разворачивались, японцы отдышались и быстро оживились, снова начав стрелять часто и точно. Они опять быстро пристрелялись, теперь уже по «Орлу», на котором держался адмиральский флаг. Около дюжины тяжелых пушек и еще несколько стволов меньшего калибра с двух отдельных батарей вели беглый огонь. Все еще небольшая скорость наших броненосцев облегчала им задачу, и они теперь постоянно накрывали, хотя попаданий пока не было. Третья батарея, вероятно вооруженная устаревшими орудиями не слишком большого калибра, не оставляла в покое тральщики, все так же медленно ползшие вдоль берега на юго-восток, постепенно склоняясь влево от курса броненосцев.

Наша ответная стрельба сразу после завершения разворота была редкой. «Бородино» пристреливался шестидюймовками по самой южной позиции, а «Орел» – по двум оставшимся. Но куда ложились снаряды, разглядеть оказалось невозможно. Даже из артиллерийских рубок на мачтах, несмотря на всего трехмильную дистанцию, места падения и разрыва шестидюймовых фугасов сливались с общим фоном берега, казавшегося размытой серо-зеленой массой. Пришлось задействовать главный калибр.

Первый пристрелочный полузалп из носовых двенадцатидюймовых башен обоих броненосцев оказался неточным, что и не удивительно, так же как и еще два, последовавшие с интервалом в 50 секунд. К этому времени мыс Кого можно стало разглядеть достаточно хорошо. После внесения поправок по приметным разрывам на берегу и вспышкам ответного огня, уже четвертым по счету полузалпом, кормовой башней «Бородино» накрыл тяжелую батарею, тут же введя в дело все остальные калибры.

Тем временем пара тяжелых бомб из кормовой башни «Орла» снова не дала накрытия по его цели. Возможно, причина промахов была в том, что перед этим броненосец получил свое первое попадание в этом бою. Японский снаряд угодил в бок левой кормовой шестидюймовой башни, контузив ее расчет, срикошетил от брони и разорвался позади кормового мостика, прямо над колпаком командира башни главного калибра, повредив надстройки, а также сильно встряхнув кормовой мостик и грот-мачту. Всех, кто там был, сбило с ног, разбросало беседки с трехдюймовыми патронами из кранцев противоминной батареи, вызвав возгорание пороха из разорванных взрывной волной и осколками патронов. Командира двенадцатидюймовой башни контузило и обожгло лицо, а расчет оглушило. Но люди остались на своих постах и башня действовала. Пожар в надстройках быстро потушили, побросав все горящее за борт. А шестидюймовая башня оказалась заклиненной и снова смогла поворачиваться только через десять минут.

Пятым полузалпом главного калибра наконец и флагман добился накрытия, сразу начав стрельбу на подавление и из скорострельных стволов. Все данные, предварительно пропущенные через таблицы согласования, были переданы к орудиям еще до падения снарядов. Одновременно двенадцатидюймовки обоих эскадренных броненосцев, чередуя залпы, начали нащупывать последнюю необстреливаемую батарею мыса Кого.

Японцы энергично отвечали, при этом до сих пор не потеряв управляемости. В 09:37 «Орел» снова получил попадание тяжелым снарядом. Теперь на ватерлинии в нижний пояс напротив носовой башни главного калибра. Но снаряд безвредно разорвался на броне, лишь подняв гейзер воды, обрушившийся на палубу.

В этот момент был обнаружен миноносец, неожиданно выкатившийся из дымной пелены, все еще частично закрывавшей обзор в глубине входного канала в Сасебский залив. Сначала его приняли за японца, но он дал наш опознавательный, а затем и позывной миноносца № 211. Следом с него просигналили ратьером, что имеют срочное сообщение для адмирала, и повернули к броненосцам, разойдясь почти на контркурсах с тральщиками, уже начавшими выстраиваться в боевой порядок всего в полутора милях к западу от мыса Кого.

Еще до того, как большие броненосцы закончили второй боевой галс, он приблизился на семь кабельтовых и сообщил фонарем, что «Аврора» и «Жемчуг» ведут бой внутри Сасебского залива, хотя и имеют тяжелые повреждения. «Жемчуг» без хода. Почти все миноносцы тоже тяжело повреждены. Выявлены серьезные укрепления на восточном берегу канала, ведущего в Сасебскую бухту и на мысе Кушукизаки. Японские миноносцы и другие суда скрылись в Сасебо. Вход в залив чист, но канал, ведущий в Сасебскую бухту, японцы, вероятнее всего, успели заминировать. Крейсера и миноносцы, связанные боем, не смогли этому помешать. Обнаружено много пароходов у канала Харио.

Полученная информация заставила Рожественского принять решение о срочном отзыве Иессена от залива Сазаура, для скорейшего подавления японской обороны на входе в Сасебский залив. Требовалось как можно быстрее форсировать проход. Но к этому времени стало ясно, что с укреплениями на мысе Осаки уже и так покончено. Мощные взрывы на японском форте, как раз там, где он был отмечен на картах, переданных подводниками, наверняка вывели его из игры. Судя по их силе, рванули погреба. А Иессен и без приказа уже возвращался и даже пристреливался по входному мысу.

Когда спустя меньше минуты эскадренные броненосцы начали разворот влево, чтобы снова возобновить обстрел уже на северном курсе, во флагман Рожественского попал третий снаряд. Это, видимо, опять был фугас. Правда, в этот раз среднего калибра, так как он смог лишь проделать небольшую пробоину в наружной обшивке напротив барбета кормовой шестидюймовой башни левого борта. Механизмы и ее расчет не пострадали. Стрельба японских фортов к этому времени стала беспорядочной и почти не организованной.

Но к удивлению всех, кто был на мостиках и в башнях «бородинцев», всего за четыре минуты, потраченные на разворот, японцы снова смогли прийти в себя, несмотря на то что все это время находились под огнем с малых броненосцев. При этом флагарт Берсеньев отмечал хорошую стрельбу отряда Иессена. Снаряды стодвадцаток и десятидюймовок его кораблей неизменно ложились в расположении фортов. Было непривычно и странно, что, несмотря на это, еще до того как «Орел» и «Бородино» возобновили огонь, батареи начали отвечать опять полноценными, точными залпами. Казалось, что предыдущий обстрел на них не повлиял.

Стремясь избежать новых повреждений и быстрее миновать задымленную тральной партией зону, эскадренные броненосцы начали увеличивать ход и маневрировать, сбивая пристрелку как японцам, так и себе. Тяжелый дым от усердно пыхтящих «запряженных» миноносок и пароходов-прорывателей сносило ветром в промежуток между берегом и бьющими по нему кораблями. Правда, по мере того как броненосцы поднимались на север, его все же рассеивало, чуть приподнимая над водой и открывая уже совсем близкий берег. Наш огонь становился точнее. К тому же сейчас в деле были и пушки кораблей отряда Иессена, шедшего навстречу и уже пересекшего курс «Орла». Их было хорошо видно всего в восьми кабельтовых на носовых румбах правого борта.

К моменту очередного разворота вправо, начатого Рожественским в полутора милях юго-западнее острова Макура и ознаменовавшего окончание третьего боевого галса, «Сенявин», «Апраксин» и «Ушаков» уже начали расходиться с ним правыми бортами на юго-восточном курсе, плавно доворачивая к зюйду.

В итоге, после завершения маневра больших броненосцев, Иессен снова возглавил их колонну, оказавшись впереди и приняв в кильватер флагмана. Теперь вся броненосная эскадра шла в одном строю почти строго на юг и дружно била по мысу Кого всего с пятнадцати кабельтовых, начав уделять внимание и уже изрядно потрепаной обороне бухты Омодака. Ход снова снизили до минимального, чтобы успеть как можно больше.

Все цели были накрыты еще до того, как броненосцы снова вползли за дым трального каравана, и мыс Кого опять скрыло от наблюдателей. Отгородившись этим дымом от японцев, по сигналу с «Орла» еще больше «скинули» обороты машин и приняли «все вдруг» вправо на два румба, уходя с прежнего, уже нащупанного японцами курса, правя теперь за банку Араидаси, чьи пенные буруны, белевшие впереди, начали смещаться влево от курса.

В результате, уже ставшие не такими частыми всплески японских залпов взбивали воду, все больше не дотягиваясь до броненосных отрядов, медленно ползущих в строе растянутого пеленга. Это уже не представляло реальной угрозы. Держа юг-юго-западный курс и не испытывая более потребности в маневре, все пять русских броненосцев вообще почти застопорили машины, скользя по инерции и лишь чуть подрабатывая винтами, чтобы удержать позицию, и обрушили на едва державшиеся японские форты град снарядов, окончательно подавив их ответный огонь довольно быстро.

Но взрывов на позициях на этот раз отмечено не было. Район Омодака также удалось привести в относительно безопасное состояние почти одновременно с Кого. Его пушки еще изредка стреляли, но уже не прицельно. Снаряды падали далеко в стороне.

Вскоре после десяти часов утра обстрел миноносок тральной партии полностью прекратился, что позволило им спокойно закончить развертывание в новой рабочей зоне и начать прокладывать фарватер в направлении мыса Ёрифуне. Но тут с дальнего берега пролива открыли огонь три малокалиберных орудия.

Сначала решили, что это пристрелочные пушки с какого-то затаившегося форта, и ждали залпа, считай в упор, из лесочка на склоне. Оттуда действительно начали стрелять, только калибры были снова небольшими. Но били часто, почти из десятка стволов, вероятно противодесантные батареи.

Им сразу ответили с миноносок из сопоставимых по калибру 47-миллиметровок, а все три прорывателя, словно обрадовавшись возможности отвести душу, густо лупили из своих аналогичных и чуть больших или меньших стволов. Не стал отмалчиваться и пристегнутый к ним для охраны и разведки миноносец № 211, выбежавший вперед уже почти на полмили. Он азартно начал полосовать близкий берег слева и справа даже из пулеметов, но заставить молчать японские пушки не удавалось.

Сразу начались и мины. В такой нервной обстановке это оказалось весьма неприятно. Зацепившие «улов» почти одновременно две пары миноносок, одна за другой, покинули позицию в ордере, оттаскивая их влево с фарватера. Замена замешкалась под огнем и заняла свои места с задержкой, что вызвало общую заминку и нарушение строя. В итоге, протраленная полоса также вильнула влево, образовав горб в самом своем начале.

Но малокалиберные снаряды, густо сыпавшиеся с носовых углов, как выяснилось, были не самой большой неприятностью на пути к Сасебо. С тральщиков сейчас хорошо видели к северу от себя, как туго приходится так и не добравшемуся до берега десанту. Под быстро набиравшим силу перекидным огнем, вероятно с полевых батарей, уже успевших развернуться где-то на закрытых позициях, катера и баркасы откатывались назад, буквально продираясь через всплески и облачка разрывов гранат и шрапнелей.

Двум шлюпкам и всем, кто в них был, не повезло. Их корпуса, разбитые прямыми попаданиями, скособоченно мотались на волнах в окружении многочисленных плавающих обломков и барахтавшихся еще живых людей.

Десант подал ракетный сигнал, запрашивая артиллерийскую поддержку. Но ни с броненосцев, ни с тральщиков не видели, откуда так сильно бьют японцы. Со стороны моря действующих японских пушек к этому времени уже точно не было.

Отойдя и перегруппировавшись в две колонны, разошедшиеся на полмили друг от друга, десант снова двинулся к берегу и опять был вынужден отступить под шрапнельным дождем. Тщательное перемалывание в щебенку разбитых фортов на мысе Кого артиллерией всей эскадры никак не отражалось на эффективности заградительного огня, не подпускавшего штурмовые группы к пляжу. Корабельные калибры были бессильны против полевых орудий, легких гаубиц и чего-то еще, гораздо более увесистого, хотя и «короткорукого», стоявшего где-то недалеко вне видимости с воды.

Повезло, что чисто случайно тральщики приблизились к проходу одновременно со вторым подходом десантной волны к пляжам. Пытаясь не допустить высадку, полевые пушки не смогли уделить им должного внимания. В итоге, все же сумев подавить легкие скорострелки, миноноскам удалось преодолеть линию обнаруженного минного заграждения, прикрывавшего вход в Сасебский залив, отметив проход вехами и плавающими сигнальными огнями.

Как только дали сигнал, что путь свободен, «Донскому» и малым броненосцам Иессена немедленно приказали идти в залив, чтобы подавить недоступные японские пушки, действуя изнутри. Так как со стороны пролива Терасима японских мин не было, что уже успешно проверили своими корпусами «Аврора» с «Жемчугом», маячивший у северной оконечности Осимы «Донской» уверенно двинулся по их пути и первым достиг входного канала. Быстро обогнав уже втягивавшиеся в пролив прорыватели и миноноски, в половине одиннадцатого он вошел во внутреннюю акваторию, «стерилизовав» своими пушками указанные мелюзгой «колючие» полянки в лесу справа по борту.

Иессен сразу потянулся следом, но едва дав ход, вынужден был держать малые обороты до самого минного поля. Затем, осторожно форсировав узкий да еще и кривой проход, пробитый в нем, он оказался в четырех с небольшим кабельтовых за «Донским», но хода пока не добавлял, поскольку отнюдь не разделял оптимизма капитана первого ранга Лебедева, относительно безопасности плавания в этих водах. Только видя, как ветеран-крейсер резво и благополучно миновал узость, он распорядился дать средний ход. Уже ближе к выходу из пролива головной «Ушаков» тоже обогнал усердно пыхтевшую и дымившую тральную партию.

Никаких следов бонов обнаружено не было. Дымовая завеса почти полностью рассеялась, и обзору ничего не мешало. Вдоль гребня мыса Кого из кедровой рощи поднимались к небу столбы пыли и дыма на месте подавленных фортов. У самой кромки воды под обоими берегами прохода плавали и торчали из воды обломки и останки нескольких судов. Часть из них еще горела, но уже нехотя.

Когда миновали мыс Ёрифуне, справа по курсу открылась почти вся обширная акватория Сасебского залива. Наши передовые силы, больше часа воевавшие здесь автономно, обнаружились на юго-востоке всего в полумиле, сразу оказавшись почти на траверзе. Они просматривались сквозь сизую паутину ползущего над водой дыма достаточно хорошо. Оба бронепалубника горели и шли с креном, но пока еще стреляли. Неподалеку крутились и миноносцы, также казавшиеся еще боеспособными, по крайней мере с первого взгляда, а приглядываться долго пока еще было некогда.

Как и ожидалось, из самого залива японские полевые батареи стали видны как на ладони. Они вели частый беглый огонь, невзирая на обстрел с подбитых крейсеров и номерных миноносцев. Впрочем, в полную силу наши биться уже не могли. Когда повернули к ним, удалось разглядеть, что с «Авроры» действует лишь часть артиллерии, «Жемчуг» вообще идет на буксире и использует только два орудия, а какой-то из миноносцев, судя по всему, едва держится на воде. Им всем явно крепко досталось. Но теперь, после успешного форсирования входного канала еще и значительной частью главных сил эскадры, сражение за Сасебский залив однозначно было уже проиграно противником.

Когда по позициям полевых пушек открыли частый огонь, считай, прямой наводкой сначала уцелевшие скорострелки с «Донского», а затем и скорострельные калибры с «ушаковцев», и даже вся мелочевка с прорывателей, появившихся в заливе следом, эти злополучные пушки наконец начали замолкать одна за другой. К чести японцев, ни один расчет не пытался покинуть место сражения, стреляя до последнего. Пока их всех не вымело смерчем огня и стали.

Еще до полного прекращения их стрельбы десант в третий раз двинулся к берегу, на этот раз успешно достигнув пляжа. Если не принимать в расчет быстро слабевший перекидной огонь, никакого противодействия непосредственно во время высадки против ожидания не встретили. Однако это совсем не значило, что все прошло гладко. Да и без новых потерь не обошлось.

Участок чуть к северу от самого мыса, выбранный для десантирования, даже с близкого расстояния выглядевший как обычный каменистый пляж, оказался пологим скатом, плавно уходящим в воду, состоящим из гладких, мокрых и жутко скользких от покрывавших их водорослей камней. К тому же между ними имелись глубокие, местами узкие, щели, куда легко соскальзывали сапоги перегруженных оружием и амуницией солдат, тут же накрываемых вдогонку волнами прибоя, не сильного, но смертельно опасного в таких условиях.

Не чувствуя надежной опоры, некоторые сразу старались избавиться от всего тяжелого, но и это помогало далеко не всегда. Падая на голые камни, защитить руки и голову порой не удавалось, а застревавшие в расщелинах ноги вывихивало и ломало безо всякой пощады. Крики боли и мат захлебывались в соленой пене.

Видя это, матросы на гребных шлюпках отдали буксирные концы и, плюнув на риск проломить днище, продвинулись как можно глубже в прибойную полосу. При этом один баркас перевернуло, накрыв всех, кто там был. Спастись из него смогли немногие. Но в итоге все же больше половины первой волны десанта, промокшие, побившиеся, злые, но с оружием, выбрались на сухое место и, быстро разбившись на заметно поредевшие полуроты, двинулись вверх по склону.

А посеченные шрапнелью и осколками катера, с огромным трудом ссадив уцелевшую пехоту и вытянув шлюпки обратно с камней, снова отошли, на всякий случай. Теперь над их флотилией, на которой сейчас кроме катерных команд и гребцов остались лишь раненые да покалеченные, кого удалось отнять у жадных волн, норовивших уволочь их в море, со всех сторон доносились стоны.

После подсчета небоевых потерь, высаживать вторую, уже подошедшую, волну не решились, напряженно вслушиваясь в звуки, доносящиеся из спускавшегося к самой воде хвойного леса сквозь рокот лизавших «мылкие» валуны волн и довольно близкую канонаду. Но ожидаемой всеми ружейной стрельбы не было.

Эскадренные броненосцы, тем временем, продолжали утюжить средними калибрами и шрапнелью подавленные японские укрепления, не давая японцам поднять головы, а десантники перебежками, ожидая в любой момент контратаки из засады, пробиралась сквозь цепкие заросли.

Ближе к пушкам весь подрост и молодняк оказался вырублен, и каменистый скат под кронами просматривался достаточно далеко. Здесь и сошлись с пехотным гарнизоном фортов во встречной схватке.

Японцев было больше. Поняв это, они бросились сверху на уже запыхавшихся от спешного восхождения противников. Но русские еще не выдохнули адреналин, захлестывавший всех после экстремальной высадки, и драке были только рады. Самураев смяли с ходу, быстро овладев полуразрушенными укреплениями.

По мере достижения пехотой фортов на мысе Кого все большая часть скорострельных стволов артиллерии броненосцев переключалась на батареи бухты Омодака, не позволяя им снова организовать свой огонь. Снаряды главного калибра берегли для укреплений в глубине залива, о которых сообщили со связного миноносца. Транспортам было приказано приблизиться, призвав к себе все миноноски эскорта.

Вскоре после половины одиннадцатого с северного берега входного канала взвился ракетный сигнал, означавший, что все батареи зачищены. Тут же взорвались заряды, обрушившие маяк на мысе Кого, а следом один за другим поднялись дымные столбы мощных взрывов в расположениях фортов вдоль гряды возвышенностей чуть дальше к северу от него.

Почти сразу от руин маяка замигал ратьер. Приданная десанту группа сигнальщиков сообщала, что от батарей на обратные склоны мыса ведут хорошие дороги, по которым и отходит пехота с пленными. У входа в бухту Таварата имеются небольшие пристани, так что проще будет принять всех на борт там, чем снова увечиться в прибое. К тому же раненых таким способом скорее добьешь, чем эвакуируешь.

Разобрав морзянку, катера повели караваны шлюпок от пляжа в проход. Пароходы к этому времени уже тоже пробирались по пробитому в минном заграждении коридору в залив, сосредоточившись на переговорах со своим эскортом и не вникая в дела отправленной в бой пехоты. Там боялись, что японцы приготовили какой-нибудь сюрприз, и ждали в любой момент залпа из чего-то серьезного с любого из близких склонов.

Следуя первоначальному замыслу штаба, они не собирались задерживаться здесь для сбора своих шлюпок. Им предписывалось занять позицию с той стороны входного канала, принять десант на борт и ждать дальнейших инструкций. Безопасность новой стоянки должен был обеспечить миноносец № 211, вместе со всеми приданными конвою миноносками.

Едва транспорты скрылись за скатами мыса Кого, оба больших броненосца также двинулись к протраленному фарватеру, чтобы проследовать во внутреннюю акваторию Сасебского залива. Охрана прохода в минном поле и входного канала возлагалась теперь на отозванные из дальних дозоров и остававшиеся с этой стороны миноноски и катера отрядов Черкашина и Хладовского. Им для усиления, как только освободится фарватер, предполагалось вывести «Дмитрий Донской».

Первый этап штурма завершился. Но на Осиме все еще шел бой. И до сих пор у флота не было возможности оказать хоть какую-то помощь задержавшимся там штрафникам и морской пехоте. Проходившие иногда под берегом миноноски периодически обстреливали своими малокалиберными орудиями и пулеметами предполагаемые места скопления японцев, но усилить десант ничем не могли.

«Донскому» так и не удалось высадить на остров свой отряд, а теперь уже не было такой возможности, поскольку целых шлюпок на нем не осталось. Капитану первого ранга Лебедеву было приказано при первой же возможности перевезти миноносками свою десантную роту на Осиму, чтобы обеспечить отход уцелевших с захваченных укреплений. После чего следовало немедленно снять всех с острова и принять на борт.

Всю первую фазу боя, держась в виду этого острова и обороняемых там отбитых японских позиций, со старого крейсера много раз видели запросы о помощи и всполохи ружейного огня на берегу, так что такого приказа ждали и восприняли его с одобрением.

Едва выйдя из залива и не обнаружив никаких угроз вокруг, двинулись к Осиме, сразу крошить лес вокруг батарей главным калибром. Снарядов не жалели и били точно. После столь эффектного уже второго возвращения «Донского» и наконец состоявшейся высадки с него штурмовой группы морской пехоты и десантной роты, атаковавшей японцев со стороны пристани под прикрытием огня серьезных калибров, десантники смогли прорваться обратно. С уже подожженных причалов всех их сняли миноноски и спешно подлатанные шлюпки с крейсера, ощетинившиеся вбитыми в пробоины чепиками, как еж иголками.

При этом японцы в бессильной ярости не прекращали атаковать, невзирая на плотное прикрытие амборкации артиллерией и пулеметами. Но достать уходивших от них десантников уже не смогли. Прикрывая эвакуацию, «Донской» стоял без хода максимально близко к берегу, сдерживая наступательный порыв противника. Благодаря его пушкам, отступая, высадившиеся на Осиме несколько часов назад десантники уже не потеряли ни одного человека. Но и без этого из 126 человек, доставленных на остров рано утром, в живых осталось только 57. Из них 36 раненых. При помощи отряда с «Донского» всех погибших также забрали с собой.

Когда уже принимали людей с миноносок, осторожно поднимая раненых, сработали заряды в погребах батарей. От этих взрывов ощутимо вздрогнул весь остров, а здоровенные столбы дыма поднялись до тяжелых облаков, казалось, даже приподняв и раздвинув их.

Глава 10

Собравшись вместе в Сасебском заливе, наша эскадра немедленно начала подготовку к штурму самой Сасебской бухты. Закрывшись от японских пушек зелеными холмами, начинавшимися к северу от мыса Иоризаки, надеялись получить время для необходимого срочного ремонта. Но вскоре, сразу после ухода «Донского» назад к Осиме и возвращения основной части шлюпок со снятой десантной группой Кого, рядом снова начали падать снаряды, что оказалось несколько неожиданным.

С державшегося восточнее и следившего за выходом из Сасебо миноносца № 205 сообщили, что это стреляют батареи на восточном берегу входного канала. Наверняка их огонь корректировался с какого-то берегового поста, прекрасно видевшего всю эскадру, так как разрывы явно приближались.

Это вынудило срочно свернуть работы и начать общий отход вдоль восточного берега полуострова Носиноноги на юго-восток, чтобы попытаться выйти из зоны досягаемости крепостных орудий. Но приобретенная за последние пару часов чрезвычайная медлительность некоторых наших кораблей и только что начатая транспортами приемка на борт возвращавшихся сильно потрепанных штурмовых групп не позволяли быстро этого сделать.

Прикрывая тылы и подранков, все пять броненосцев двинулись на восток. К этому времени пушки на них успели пробанить, остудив и прочистив стволы. Как только косогор, утыканный японскими батареями, у входного канала в бухту стал виден из артиллерийских рубок и с мостиков, по нему открыли огонь из всего, что могло простреливать носовые секторы левого борта, прямо через невысокий мыс Иорисаки. Но он скоро остался позади.

Береговые пушки сразу переключились на переставшие прятаться крупные и весьма опасные цели, которые к тому же приближались. А поврежденные эсминцы вместе с «Авророй», все так же тащившей «Жемчуга», и миноносцы № 209 и 202, обеспечивавшие их охрану, медленно потянулись к каналу Харио. Поскольку им никто не пытался мешать, они легко достигли бухты Сукуинора. Здесь, в самом южном углу залива, было меньше всего шансов, что их смогут достать с форта.

К этому времени броненосцы пристрелялись, и батареи почти сразу замолчали. Тем не менее бомбардировку продолжали, сделав еще два боевых галса по полторы мили, пока транспорты заканчивали возню со своими шлюпками, прерванную было в самом разгаре для исполнения новой вводной от штаба, предписывавшей осмотреть северный берег залива от бухты Таварата до мыса Иорисаки.

Переполненные пехотой, раскачивавшиеся на волнах суденышки рассыпались вдоль скал, но ничего подозрительного не видели, несколько раз угодив под ружейный огонь в районах расположения обнаруженных еще передовым отрядом сигнальных постов.

Пока они суетились у побережья, транспорты, едва успев принять раненых и убитых, вперемешку с пленными, и поднять только половину баркасов, начали исполнять приказ: «Убираться подальше к югу, не дожидаясь возможного возобновления обстрела!» Каждый тащил за собой вереницы гребных судов, забитых пассажирами. Скачущие на волнах катера вскоре потянулись следом, как утята за мамашами, боясь отстать.

Форт молчал. Настораживало слишком быстрое прекращение его сопротивления, но это было неопасно. От ушедшего «Донского» сигналов тревоги пока не получали. Русский флот теперь контролировал Сасебский залив и вход в него. Осталось только сделать последнее усилие и додавить противника в самой Сасебской бухте. Но сначала требовалось перегруппировать силы.

Броненосцы легли в дрейф севернее мыса Кушукизаки, не сводя стволов заряженных орудий с обманчиво тихого живописного берега и призвав сигналом к себе тральщики и прорыватели. Помня о все еще возможных атаках из-под воды, так было удобнее организовать охрану главных сил.

Когда малые суда приблизились, две миноноски из тральной партии, оказавшиеся теперь без тралов, потерянных при прорыве, отправили на разведку устья реки Сугио и канала Хаики, а также бухт Ушиноура и Ясушисаноура, располагавшихся восточнее, чтобы быть спокойными за правый фланг, когда начнется общая атака.

Миноноски вернулись быстро, обнаружив только скопления небольших морских судов. При этом три парохода примерно от 500 до 1000 тонн водоизмещения, пытавшихся разводить пары и удрать, они обстреляли, вынудив команды перебраться на берег. Несколько мест на острове Такашима и на западном склоне горы Канаяма, показавшихся им подозрительными, также прочесали пулеметами. Ответного огня не было.

Тем временем суда, скопившиеся у входа в канал Харио южнее района сосредоточения эскадры, были осмотрены миноносцами № 209 и 202. Не обнаружив военных кораблей и береговых укреплений, они занялись найденными там транспортами.

Судя по еще теплым машинам и котлам, из которых, правда, стравили пар, те явно пытались скрыться в канале, но не успели. К подходу миноносцев почти все были уже брошены своими экипажами на мелководье и дать ход самостоятельно не могли. Так что с освоением трофеев возникли вполне понятные трудности.

После затянувшейся возни с канатами сначала удалось завладеть двумя ближайшими судами, лишь слегка прижатыми течением к камням южнее бухты Сукуинора. Но они оказались изношенными старыми лоханями и ценности не представляли. Благодаря почти полному прекращению оттока воды из Сасебского залива в Омурский и все еще максимально высокой воде, их удалось стянуть на глубину и сплавить до узкой и извилистой части канала, имевшего ширину в этом месте чуть более кабельтова. Там призовые партии отдали якоря, открыли все водонепроницаемые люки и двери и подорвали пироксилиновые патроны в коридорах гребных валов.

Транспорты быстро затонули рядом с торчащим из воды отдельным утесом, на самом повороте протоки. При этом над водой возвышались надстройки. А у одного из них еще и часть высокого полубака. Это полностью перекрыло фарватер, сделав невозможным судоходство по каналу в Омурский залив и обратно. Таким образом, в нем оказались запечатаны все, кто успел там укрыться.

Далее осмотрели и стянули с мели следующие два парохода. Оба совершенно новенькие, еще с не ободранной свежей краской на бортах и исправными механизмами. Чем не призы?! С ними управились быстрее, пользуясь прекратившимся течением и уже отработанной методикой.

Но привести их к эскадре опять не удалось, так как сбежавшая команда и у них стравила пар и даже слила воду из котлов. Дать добыче свой ход снова не удалось, а пока возились с буксирами, время ушло, и буксировка неповоротливых судов плохо приспособленными для этого миноносцами в узости стала слишком рискованной. Особенно учитывая, что с убылью воды и вызванной этим начинающейся переменой направления течения появилась характерная толчея и мощные завихрения водных слоев вокруг неровностей дна и выступающих мысов. В таких условиях без всякой пользы насадить потенциальный трофей на какую-нибудь скалу стало более чем вероятно и было бы обидно. Но еще хуже могло получиться, если бы его вынесло на стоянку наших подранков, обосновавшихся совсем близко.

Исходя из этих соображений, почти состоявшиеся призы, к которым уже успели привыкнуть, также прикончили подрывными патронами и артиллерией прямо на фарватере, предварительно забрав с них все ценное. После этого спешно занялись поджогом других судов, уже не таких свежих, но еще вполне бодрых. Оставлять их японцам в «товарном» виде желания ни у кого не было.

Тут наткнулись на свой русский пароход, захваченный еще до объявления войны. Он имел весьма потасканный и совершенно непрезентабельный вид и уже плотно сидел на камнях в одном ряду с японцами. Называлось судно «Россия» и, судя по сохранившимся надписям на бортах, принадлежало Российскому обществу пароходства и торговли[16].

Поскольку никакой возможности вернуть его из плена теперь не было, с большим сожалением, его тоже подпалили. Закончив с этим, двинулись обратно к крейсерам, пусть с пустыми руками, но зато гарантированно обеспечив безопасность всей эскадры с южного направления. Как оказалось, очень вовремя.

С «Орла» как раз подали сигнал общего сбора, завидев который оба боеспособных миноносца, дав полный ход, побежали на север. Проходя мимо стоянки, на «Аврору» отмахали семафором результаты своей вылазки. К этому времени у бухты Сукуинора с сильнее прочих поврежденными «Жемчугом», «Блестящим» и миноносцем № 206, ни при каких условиях не могущими принять участие в предстоящем бою, оставались только транспорты, заканчивавшие прием на борт десанта из гребных шлюпок, в спешке так и притащенных ими от входа в залив на буксире.

Якорей никто кроме тройки «инвалидов» не отдавал. Пароходы стояли, развернувшись носом на бухту Сасебо, и держались на месте, изредка перемешивая воду винтами в ожидании сигнала к началу высадки. А их катера, теперь уже по распоряжению Егорьева, снова принялись «обнюхивать» берег, посверкивая штыками пехоты, уже замаявшейся от таких «покатушек» и насквозь промокшей от залетавших брызг.

Покалеченная «Аврора», почти сразу после достижения этого считавшегося безопасным района, занялась укреплением пластыря на торпедной пробоине и заделкой остальных. После чего ей предписывалось выдвигаться к мысу Кого, для содействия «Донскому», на случай появления крупных сил неприятеля или оживания пушек района Омодака.

Тральщики и прорыватели также по сигналу с «Орла» медленно, словно нехотя, выдвигались к каналу, ведущему в Сасебскую бухту. Они уже оставили линию тяжелых артиллерийских кораблей и снова строились в тральный ордер, проверяя и приводя в порядок потрепанные снасти.

Перед ними справа и слева прямо от поверхности воды, покрытой крупной рябью загоняемой с моря зыби с белыми пенными барашками от ветра, высились крутые лесистые берега. На том, что справа сразу за пологой полосой серого галечника в некотором отдалении от кромки воды на возвышенности, господствующей над окружающей местностью, хорошо просматривались брустверы уже показавших свои зубы фортов. Они были еще слегка затуманены сизой дымкой недавно сгоревшей взрывчатки и вздыбленной ей пыли. Левый, более крутой, берег продолжал таинственно молчать, нагнетая адреналин в крови.

А между ними и дальше в сторону порта, насколько доставал глаз, все пространство закрывало шлейфами дыма, тянувшегося от пожарищ на узкой полосе каменистого пляжа под склонами западного берега и постоянно загоняемого в глубину бухты. Что за постройки могли быть у японцев у самой кромки воды, разглядеть не успели, но горели они уже довольно давно и все так же чадно.

За тральной партией, которую снова замыкали прорыватели, занимали позиции для их прикрытия оба оставшихся у эскадры боеспособных эсминца и еще только заканчивавшие сосредоточение миноносцы № 211, 209, 202 и 205. А еще дальше к югу вздымались бортами, тяжелыми башнями, мачтами и трубами готовые к бою броненосцы. С мостика «Орла» постоянно мигали фонари и мелькали флажки сигнальщиков, доводивших новые распоряжения и инструкции начальникам отрядов. От них все это мельтешение передавалось дальше, управляя и организовывая.

Глава 11

К половине первого медленным разворотом тральщиков на север, прямо во входной канал Сасебской бухты, было отмечено начало последнего решительного броска. Точнее, как скоро выяснилось, его первой и неудачной попытки.

В 12:37 тральная партия благополучно миновала вход в бухту Ионоура, за мысом Иорисаки. В самой бухте, просматривавшейся на всю глубину, никого не оказалось. Впереди шли шесть миноносок, попарно тянувших свое полуподводное хозяйство. Следом еще одна пара, уже без тралов, прикрывавшая основную группу и обязанная выставлять вехи, если головные этого не смогут сделать, и расстреливать подсеченные мины. В трех кабельтовых за ними следовали два прорывателя, также с тралом, а сразу за ними третий, в готовности оказать помощь любому пострадавшему.

Вся процессия изрядно растянулась в длину, но сокращать интервалы было слишком опасно. И без того места для маневра не хватало. У японцев имелось достаточно времени для минирования. А в их возможностях и изобретательности сомневаться не приходилось, так что заграждения ожидались плотные.

Малокалиберная артиллерия, митральезы и пулеметы пароходов-прорывателей, нависавших своими высокими корпусами позади каравана, обеспечивали хоть какую-то ближнюю защиту миноноскам на случай вполне возможных наскоков легких сил противника.

Истребители и миноносцы, сохранившие боеспособность, ползли малым ходом следом в готовности отразить возможную атаку, но за пределы протраленной полосы старались не вылезать. Опасались, что мины могут быть на малой глубине и даже на поверхности.

Наши броненосцы к моменту выдвижения тральщиков тоже дали ход и начали формирование боевой колонны. Головным снова встал «Ушаков», а замыкал пока еще не вытянувшийся в нитку строй «Орел». Еще даже не выровняв порядки своего отряда, малые броненосцы, имея приказ оказывать непосредственную поддержку группе прорыва заграждений, сразу начали последовательно ворочать к северу, вставая в кильватер миноносцам, но на некотором отдалении. В то время как их большие собратья легли в разворот через противоположный борт, чтобы держаться перед батареями.

Предполагалось, воспользовавшись тем, что противник, скорее всего, не ждет начала атаки без обычной предварительной бомбардировки, до открытия фортами массированного огня успеть форсировать хотя бы часть входного канала. Так был, хоть и призрачный, но все же шанс успеть раньше, чем будет предпринята какая-либо контратака.

В случае успешной реализации первоначальных задач появлялась возможность снова подавить огневые средства последней линии обороны японской базы изнутри и только потом вводить в дело десант с уязвимых пароходов. Высаживать штурмовые группы морской пехоты с кораблей Иессена, после конфуза у Кого, планировалось только в Сасебской бухте. Лучше всего без шлюпок, сразу на причалы, как в Осакском заливе и Нагасаки.

Во входном канале, плотно простроченном странным образом неслабеющими дымными шлейфами, в низком просвете у самой поверхности воды просматривалось движение небольших паровых судов, катеров или малых миноносцев. Но толком ни их самих, ни что они там делали рассмотреть не удавалось даже с передовых миноносок, уже приблизившихся к ним на милю с небольшим. Видимость впереди по курсу у сил вторжения стараниями противника все время поддерживалась плохой.

В неестественной тишине, нарушаемой только короткими, негромкими командами да работой механизмов и приборов, медленно текли минуты. Несмотря на явно обозначившееся продвижение наших отрядов в направлении Сасебо, японский берег все так же молчал, что уже было совсем странно и даже подозрительно.

Мощные брустверы батарей на вершине контролировавшей проход возвышенности справа теперь хорошо просматривались со всех кораблей. Они выглядели совершенно целыми, что и не удивительно. Привести их в негодность столь непродолжительной бомбардировкой было не реально. А в то, что расчеты пушек могли бежать и бросить еще вполне боеспособные форты, никто не верил. Не первый год воюем, и что такое стойкость японского солдата и его верность императору, было хорошо известно. Какой-нибудь гадости ждали все. И дождались!

Спокойное продвижение продолжалось минут семь-восемь. За это время колонна малых броненосцев в полном составе уже встала на курс, ведущий в Сасебскую бухту, имея на левом траверзе мыс Иоризаки, а большие броненосцы, набрав ход, маневрировали южнее, в готовности открыть огонь при малейшем проявлении агрессии.

Предположения о плотных заграждениях оказались верными. Тралы подсекли уже три мины, сразу расстрелянные из пулеметов. Они затонули тихо, без взрывов. Дым из входного канала ветром постепенно вдавливало в саму бухту, от чего казалось, что он медленно отступает назад, словно заманивая.

С головных миноносок в узкой прояснившейся полосе разглядели четыре то ли больших шлюпки без весел, то ли баржи прямо на середине канала, явно стоящие на якорях. Вдруг на них, один за другим, грохнули несильные взрывы, давшие большие снопы искр, эффектно разлетевшихся вверх и в стороны, после чего они загорелись не ярким, но очень дымным пламенем. Поваливший из них тяжелый, густой черно-бурый дым быстро снова затянул сплошной стеной весь канал.

Опасаясь подвоха, вперед для разведки выдвинули обе резервные миноноски, резво обогнавшие медленно ползущих стреноженных собратьев. Они в упор всадили по нескольку снарядов в ватерлинию каждой барже, проходя мимо, и сразу же пропали в дыму. После негромких хлопков их скорострелок снова стало тихо.

В этой гнетущей тишине тральщики также начали углубляться в дымное облако, дополнительно прострелив несколькими снарядами и короткими пулеметными очередями каждую из истекающих вонючим мазутным дымом посудин. Но они лишь погрузились в воду почти по палубу и более не садились, продолжая нещадно коптить своими потрохами и расплывающимися вокруг них чадно горящими лужами.

С уходом в дым тральщиков стрельба опять смолкла. Снова не было никакого шума до тех пор, пока в 12:45 они не вышли с другой стороны дымовой завесы, уже закинувшей свой смрадный хвост вправо, за холм с все еще молчащими батареями. В это время следовавшие за ними прорыватели к дымному занавесу еще только приближались, начав набирать ход, чтобы сократить расстояние и не потерять контроля над пропавшим из вида хрупким авангардом. Их уже нагоняли миноносцы и истребители, высланные вперед сигналом с «Ушакова».

Тут наконец вполне ожидаемо активизировались японские батареи справа от прохода. Их залпы сразу дали плотные накрытия по прорывателям. К тому же откуда-то из-за зеленых прибрежных холмов открыли огонь сразу несколько батарей полевых орудий и гаубиц, бивших вперемешку гранатами и шрапнелью по ним же.

Наши броненосцы, против всякой логики, абсолютно ничем не угнетаемые со стороны противника, немедленно начали отвечать, сразу дав накрытия по фортам. Но подавить японский огонь моментально, естественно, не смогли. С первых секунд возобновившегося сражения его накал достиг максимума. Делалось все, чтобы как можно скорее заставить молчать батареи, а те, в свою очередь, старались быстрее прикончить свои цели.

Поскольку по «Орлу» и «Бородино» так никто и не начал стрелять, броненосцы вскоре вообще застопорили ход и легли в дрейф напротив входа в бухту, обеспечивая максимально комфортные условия для ведения частого и точного огня правым бортом для всех своих стволов. Отряд Иессена, медленно двигавшийся следом за авангардом, бил с хода, причем тоже неплохо. Японские укрепления покрыло сплошным ковром разрывов, но они не замолкали.

К 12:50 с мостиков раскачивавшихся даже на такой хилой волне головных миноносок, углубившихся в вонючий густой дымный шлейф во входном канале, уже несколько минут совершенно не видели у себя за кормой не только свою эскадру, но даже прорывателей, все время «висевших над душой» с самого начала этого особенно теперь казавшегося «гиблым» дела. Начинавшие нагонять миноносцы тоже пропали где-то там за кормой. Хотя по времени, ставшем вдруг ужасно тягучим, должны были быть уже совсем рядом. Более того, дым в проходе оказался таким густым, что даже сосед, связанный тралом, едва угадывался под боком.

Подавать какие-либо сигналы голосом, гудками или сиреной опасались и продвигались буквально на ощупь. При этом те, кому следовало, по отмашкам с мостиков выставляли плавучие вехи. По повторяющемуся через равные промежутки времени металлическому лязгу и глухому всплеску, сопровождавшему соскальзывание в воду их якорей, и определяли порой хотя бы примерное место крайних кораблей ордера.

Миновав наконец облако гари, увидели, что караван все так же беспрепятственно уже почти достиг отмели Чидори, а миноноски разведки даже успели обогнуть ее с запада и повернули к причалам, расположенным на восточном берегу бухты сразу за ней. Там, судя по трофейным картам, размещались склады амуниции со своими причальными сооружениями. Возле них стояли два парохода, похоже, под погрузкой.

В самой бухте, прямо по курсу трального каравана, находилось множество судов всех размеров, напрочь загораживавших своими корпусами и надстройками причальную и ремонтную зоны. Почти все были под парами. За ними, совсем близко, чуть левее курса, высилась изрезанная отрогами, скатывавшимися к самой бухте, довольно крутая гора, подернутая зеленой растительностью. Казалось, что она прижимает к воде едва видневшиеся за мачтами и надстройками обширные крыши цехов морского арсенала. К востоку от нее через широкую ложбину начинался скат следующей, еще большей горы. Он казался положе. Лес на видимых с воды склонах рос клочками, не покрывая всю поверхность, из-за чего они выглядели какими-то недолинявшими, сверкая «залысинами» открытых горных пород и пятнами возделанной земли. В низине между ними, судя по карте, проходила железная дорога.

Слева, прямо из воды, всего в полутора-двух кабельтовых вставали крутые, густо заросшие то ли корявыми местными соснами, то ли кедрачом скаты, заканчивавшиеся круглыми вершинами примерно в двухстах футах от уреза воды. А из-за них вдвое выше торчал в небо пик в виде идеального конуса, от которого к югу отбегали конусы поменьше и не такие явные, словно привалившиеся к нему. Прямо на левом траверзе они обрывались крутым распадком, уходившим на запад к морю. А далее к югу снова резко поднимались новые нагромождения таких же невысоких гор, до самого мыса Иорисаки.

На восточном берегу, едва видимом из-за дыма, тоже были горы, но уже не такие крутые, словно давно размытые или растрясенные какой-то неведомой, могучей силой. Там среди леса проглядывали строения небольших заводов или фабрик, а также деревушки с многочисленными выточками таких же террасных рисовых или каких-то еще крестьянских полей, что и впереди.

Это все отгораживало саму бухту и порт в ней от остального мира, проводя как бы границу в радиусе не более двух-трех миль от едва ползущих тральщиков, за которыми уже сомкнулся мазутный смрад как закрытый занавес. И всюду вокруг дымы! Десятки, даже сотни дымов! Из пароходных труб, заводских, фабричных, паровозных. К этому добавлялся грохот канонады, шедший переливами со всех сторон. Сразу оценить общую ситуацию в таких условиях было не просто.

К большому удивлению экипажей миноносок, прекрасно слышавших грохот пушек у себя за спиной, а теперь и видевших результаты работы своих броненосцев менее чем в полумиле справа, их никто не обстреливал. В этот момент в трале правой пары взорвалась мина. Почти сразу и у центральной пары миноносок оборвало трал таким же взрывом.

И тут, словно по сигналу, из-под берега южнее отмели на миноноски бросились в атаку шесть больших катеров. Их серые силуэты почти сливались с редеющими у самой поверхности воды разводами копоти, да еще на фоне берега, так что они смогли сблизиться на минимальную дистанцию незамеченными. Это вынудило только что лишившиеся тралов пары начать маневрировать и отстреливаться, вместо того чтобы ставить запасные.

Разведка, оказавшаяся отделенной от места начавшегося боя отмелью, положив круто руль влево, уже разворачивалась на обратный курс, когда из-за угловатых коробок стоявших чуть севернее, считай у самого минного арсенала, транспортов показались три миноносца, сразу открывшие шквальный огонь в упор.

Следом за этой тройкой со стороны верфи так же внезапно появились два истребителя и еще два миноносца, ринувшиеся в лобовую атаку на замешкавшиеся тральщики. Все стреляли, но у японцев и пушек было больше, и калибры серьезнее. Прикрыть почти безоружные миноноски оказалось некому. Остальные наши корабли все еще оставались за дымом у них за кормой.

А между тем обе группы японских миноносцев, набирая ход, быстро разбили своими снарядами миноноски разведки, даже не успевшие ответить нападавшим, и проскочили слева от трального каравана, ведя шквальный бортовой огонь в упор. Тральщики, поспешно избавлявшиеся от тросов тралов, пытались отбиваться, но это не давало видимого результата.

В этот момент навстречу японцам из дыма вынырнули наши миноносцы, успевшие обогнать более медлительные пароходы. С них, даже несмотря на грохот тяжелых орудий у себя за спиной и разрывы вокруг прорывателей, услышали начало стрельбы скорострелок и трескотню пулеметов впереди и сразу дали полный ход. К бою они были готовы.

Появление новых участников резко взвинтило темп схватки, избавив тральщики от поголовного уничтожения. Частое хлопанье миноносных мелкашек, туканье трехдюймовок и захлебывающийся лай «максимок» и «максимов» теперь слились в почти сплошной рваный, дергающийся рев.

Как в кавалерийской атаке, пройдя лавой сквозь лаву, русские и японские минные силы разминулись на контркурсах, держа невероятно высокий, для плавания в узких закрытых акваториях ход. Особенно учитывая условия видимости! Несмотря на минимальную дистанцию и примерное равенство сил с обеих сторон, из-за больших взаимных скоростей сближения, сразу сменившегося расхождением, никто из противников не успел добиться заметных результатов, прежде чем японцы скрылись в своей завесе в канале. Никаких ракетных сигналов не было, так же как и попыток что-то передать по радио. Никто просто не успел.

В это время с другой стороны стены дыма, на готовившихся форсировать завесу прорывателях, еще не знали, что тральщики попали под удар. Звуки их боя были для них почти не слышны из-за грохота постоянно рвавшихся японских снарядов и собственной частой ответной стрельбы. Один из пароходов, все так же тянувший лямку трала, уже горел у мостика и сильно травил пар. Его готовился взять на буксир резервный, чтобы не дать затонуть прямо в канале. А японцы, по-видимому, этого и добивались, упорно долбя именно прорыватели, вместо того чтобы отвечать на огонь броненосцев.

Совершенно неожиданно, словно в довершение к расстрелу с фортов и с закрытых позиций, из дыма, где только что скрылись наши миноносцы, выскочили два двухтрубных истребителя. От внезапности произошедшего с пароходов их даже не обстреляли, позволив проскочить мимо и выпустить по мине в каждого из еще более или менее уцелевших прорывателей и уйти дальше к броненосцам Иессена. Зато показавшиеся следом за ними пять миноносцев встретил град снарядов и пуль.

Но это продолжалось не долго. Едва начав стрелять, один из прорывателей налетел то ли на выпущенную истребителями торпеду, то ли на пропущенную тральщиками мину. Его сильно тряхнуло, люди попадали с ног. Ослаблением обстрела воспользовались японцы, и двое из миноносцев все же смогли дать залп торпедами всего с трехсот метров, снова по пароходам.

Из новой партии выпущенных мин в цель попала только одна. Она угодила в нос того судна, что уже было подорвано. Взрывом его снова подбросило, окатив палубу каскадами воды. Сразу вышло из строя рулевое управление, и прорыватель быстро покатился вправо, уткнувшись в борт уже горящего и едва передвигавшегося собрата, сразу за трубой.

Над сцепившимися пароходами встало большое облако пара, но они пока не тонули, хотя и заметно присели в воду, погрузившись выше грузовой ватерлинии. Крышки трюмов, забитых поверх балласта под самый подволок пустыми бочками, жестянками и прочей легкой и плавучей ерундой, опасно выгибались и трещали, несмотря на мощное усиление, но пока держались.

При этом вокруг постоянно взрывались на воде и в воздухе японские снаряды, а третий прорыватель спешил приблизиться, чтобы завести буксир и задним ходом стянуть теперь уже два аварийных судна в сторону с фарватера. Времени развернуться не было. Лейтенант Заозерский, командир отряда прорыва, делал все возможное, чтобы недопустить блокирования входа в гавань атакуемой японской базы.

Никто не ожидал, что именно на его группе будет сосредоточен весь огонь, поэтому резервных буксировщиков под рукой не оказалось. Попаданий серьезными калибрами, к счастью, какое-то время не было, а снаряды пехотных пушек добить суда не могли, зато заметно прорежали экипажи, занятые в авральных палубных работах. Постоянно пополняя боцманские команды, уже не успевая оттаскивать за надстройку раненых, буксир все же удалось завести достаточно быстро и сразу дать задний ход.

Японские миноносцы, между тем, разминувшись с арьергардом тральной партии, оказались в довольно широкой части канала, чуть севернее бухты Ионоура, что позволило им начать разворот на обратный курс, попутно отстрелявшись минами с оптимальной дистанции еще и по броненосцам береговой обороны.

Те, вынужденные уклоняться от торпед, полностью сломали строй, прекратив огонь по берегу, но так и не сумев организовать эффективной стрельбы по миноносцам. При этом «Сенявин» вылез на отмель у северного берега мыса Иоризаки, едва избежав попадания, а «Ушаков» и «Апраксин», уходя с пути торпед, столкнулись по касательной, из-за чего на последнем открылась течь в правом холодильнике.

Находившиеся на полмили южнее большие броненосцы также были вынуждены временно прекратить обстрел укреплений и дать ход, отражая чрезвычайно опасную японскую атаку. Однако почти полтора десятка тысяч тонн плавающей стали мгновенно сдвинуть с места было невозможно. Отчаянно взбивая воду винтами, их туши лишь чуть шевельнулись, когда японцы уже развернулись и легли на обратный курс.

Повезло, что шестидюймовки успели довернуть в сторону неожиданно появившейся новой угрозы. Только благодаря точному огню скорострельных башенных орудий и противоминных батарей японцы отказались от попытки приблизиться к эскадренным броненосцам на подходящую дистанцию и дать повторный залп по кораблям Иессена. Получив несколько попаданий, они были вынуждены отступить. Но на отходе остатками своих мин снова атаковали прорыватели.

С пароходов насчитали целых девять штук, проскочивших вблизи, что вряд ли соответствовало действительности, учитывая число аппаратов и уже израсходованных торпед. Но мимо прошли не все. Уже подбитые сцепившиеся суда встряхнуло новыми взрывами, а следом кучно лег очередной залп с фортов, раздирая борта и круша надстройки.

Из-за всего этого у подорванного первым, бывшего когда-то левым в строю, прорывателя сорвало крышку носового трюма, из которого полезла выдавливаемая рвущейся в корпус водой пустая запечатанная тара, раскатываясь по палубе и калеча людей. Нос начал проваливаться, выскользнув из пробоины соседа, и оба парохода быстро затонули один за другим у западного края входного фарватера, чуть севернее входа в бухту Ионоура.

Третий, успевший лишь чуть сдвинуть тонущие суда в сторону, также серьезно пострадал от огня с берега, потерял управление и уткнулся кормой в отмель, свернув себе пятку руля и разбив винт, из-за чего уже не мог самостоятельно передвигаться. Под сильным огнем он также начал тонуть от многочисленных попаданий рядом с ними.

Но за это японцы заплатили серьезными разрушениями на батареях форта, видимыми с полутора миль даже без бинокля, и потерей «Муракумо». Когда уже на обратном пути он миновал прорыватели, один из снарядов, пущенных с них вдогонку, угодил в машинное отделение, после чего истребитель густо запарил и начал терять ход. Так и не дотянув до спасительной дымовой завесы, он остановился совсем, засыпаемый снарядами, и в итоге пошел ко дну.

Наши миноносцы, миновав дымовое облако и быстро разминувшись с японцами, оказались в узком проходе, к тому же забитом своими покалеченными тральщиками, часть из которых уже не могла передвигаться самостоятельно или даже тонула. Из-за этого, чтобы покинуть гавань, им пришлось пройти более полумили дальше вперед, постепенно сбавляя скорость, и, только миновав банку Чидори, считай уже в самой бухте порта Сасебо, разворачиваться на обратный курс.

Не прекращая огня по пароходам, берегу, катерам, баржам, фуне и прочему, что попадалось на глаза, и щедро получая всякую мелочь в ответ, заложив крутой вираж, они двинулись в обратный путь. Экипажи с тонущих миноносок-разведчиков принял на борт «Безупречный», задержавшийся для этого в гавани.

Уцелевшим тральщикам было приказано отходить, сняв команды с тех, кто имел тяжелые повреждения и явно шел ко дну. Много времени это не заняло, так как оставаться здесь никому не хотелось. К тому же опасались, что это еще не все, и спешили унести ноги.

Едва отступавшие миноноски начали скрываться в дыму, прижимаясь к западному берегу прохода, как из завесы показались возвращавшиеся японские миноносцы. Они снова обменялись с нашими несколькими залпами на бегу, уделив больше внимания отставшему «Безупречному», и разминулись, уйдя в порт. А наши, не задерживаясь, нырнули в дым, держа южный курс.

Но показавшись с той стороны, оба эсминца и четыре миноносца сразу угодили под мощный обстрел с наших же кораблей. Он продолжался в течение трех минут, несмотря на то что из клочьев завесы каждый выходил, уже отбивая ратьером присвоенную ему комбинацию точек и тире.

Прежде чем на броненосцах поняли, что бьют по своим, «двести одиннадцатый» получил снаряд в кочегарку и лишился хода. На всех остальных также имелись повреждения от «дружественного огня», как прямые попадания, так и осколочные, но не с такими серьезными последствиями. Было несколько убитых и раненых из экипажей, в том числе и среди спасенных с погибших кораблей.

Когда с неразберихой все же покончили, из дыма осторожно показались три миноноски – все что осталось от трального каравана. По ним уже не стреляли и приказали снять экипажи с прорывателей, чем немедленно занялись две из них, несмотря на все еще рвущуюся там шрапнель.

Японский форт к этому времени уже снова молчал. Как только миноноски выполнили свою новую задачу и отошли южнее бухты Ионоура, таща на буксире переполненные шлюпки, полевые батареи японцев прекратили обстрел. Бой угас так же резко, как и начался.

В это время изначально отделившаяся от тральщиков головная миноноска уже полным ходом приближалась к «Орлу». Когда ее командир поднялся на мостик флагманского броненосца для доклада, стало известно, что вместе со своим кораблем погиб начальник тральной партии, лейтенант Вырубов, так же как и его заместитель.

Вообще из офицеров на миноносках целым и невредимым остался только лейтенант Ромашов, командир «девяносто седьмой». Командовавший ее напарницей «девяносто восьмой», также сумевшей вернуться, лейтенант Диков был дважды ранен, но остался на мостике. Все остальные офицеры погибли.

Из экипажей прорывателей потери убитыми и ранеными составили более половины. Лейтенант Заозерский получил осколок в плечо и шрапнельную пулю в ногу. Был контужен, а щепками разбитых надстроек ему сильно рассадило голову и лицо в пяти местах. Но раны оказались касательными, а появившееся легкое заикание он старательно скрывал молчаливостью, опасаясь, что его спишут в госпиталь или в резерв в самой завязке схватки.

Передав своих людей, выживших, раненых и даже часть погибших, на «Бородино», сам он переходить на броненосец отказался, сказав, что останется на спасшей его миноноске, пусть даже простым канониром. Но поскольку ее командир был убит, ему пришлось ей командовать до самого возвращения на Цусиму.

Выжившие лейтенанты с тральщиков успели составить схему пройденной части входного канала, еще во время отхода, и теперь Ромашов доставил ее на флагман. Конечно, всю разметку фарватера, до которой только смогут дотянуться, японцы или уничтожат, или перетащат на минированные места. Но на сохранившуюся часть вешек с этой стороны завесы можно было положиться стопроцентно. А уже опираясь на нее, провести даже большие корабли всем каналом пока еще было возможно.

Но офицеры опасались, что, воспользовавшись возникшей паузой, японцы снова завалят фарватер минами или вообще затопят в канале какое-нибудь судно, чтобы спокойно отсидеться до прихода своего флота. Тогда гибель почти всей партии траления эскадры и прорывателей будет напрасной.

Сведения о появившейся бреши в японском заграждении были очень кстати. В походном штабе наместника тоже считали, что давать японцам передышку именно сейчас значило гарантированно завалить все дело. Рожественский приказал немедленно запросить истребители и миноносцы о повреждениях и способности продолжать бой, а в 13:22 уже послал одну из миноносок, чтобы собрать командиров отрядов на совет.

Так было быстрее и проще обеспечить их пакетами с новым боевым приказом и схемой чистого фарватера. Ее сейчас спешно копировали. Планировалось, не мешкая, ворваться в гавань Сасебо буквально «на плечах» только что вернувшихся туда японских легких сил, пока от нас не ждут ничего подобного.

Доклады о повреждениях не радовали, но и катастрофой еще не были. Кроме погибших миноносок и прорывателей, все оставались на плаву, сохранили ход и артиллерию. Миноносники сразу доложили, что подстреленный «двести одиннадцатый» через двадцать минут сможет дать ход, но держать более пятнадцати узлов, имея в действии только второй котел, не в состоянии. Работоспособность поврежденного первого может быть восстановлена лишь в заводских условиях. С «Сенявина» сообщили, что броненосец сам сошел с мели и течь в носу остановлена. Затопления ограничились таранным отсеком, водяным трюмом и кладовой мокрой провизии. Переборка аккумуляторного отсека, двери и люки которого успели наглухо задраить, текла через сальники проводов, но в остальном держалась хорошо, не давая слабины в швах. Оба остальных броненосца береговой обороны также готовы к продолжению боя.

Глава 12

Когда вскоре после половины второго на мостике «Орла» собрались командиры отрядов миноносцев, истребителей и броненосцев береговой обороны, в общих чертах уже был готов план дальнейших действий. Все понимали, что малейшее промедление сейчас недопустимо, как и то, что этот удар будет уже последним. Если и он окажется отбит, останется только уходить, не добившись главной цели набега.

Офицеры, ознакомившись с предложенным штабистами планом предстоящей атаки, быстро высказали свои соображения и откорректировали изначальный замысел. Тут на катере прибыл полковник Леш, командовавший десантом, в сопровождении двух штабс-капитанов, командиров уже побывавших в деле десантных рот. Они кратко доложили малоприятные итоги высадки на мысе Кого, высказав пожелание в дальнейшем намечать более подходящие места, поскольку из-за ошибки морских стратегов потери составили больше половины из высаживавшихся войск. Причем на три четверти не от противодействия противника, а искалеченными, что уже попахивает прямым саботажем.

Флотские, будучи взвинченными до предела многочисленными японскими сюрпризами, ставящими на грань провала все мероприятие, и затеянное-то против всякого здравого смысла только из-за медлительности армии в Маньчжурии да по прямому приказу с самого верха, в долгу не остались и в ответ предложили выбирать места самим, раз они знают такие. Но начавшуюся было перепалку армейцев с моряками пресекли на корню и перешли к обсуждению возможности высадки шлюпками в самом порту. Это избавляло от подобных неожиданностей, но требовало прорыва транспортов в гавань. Стали думать, как это реализовать.

Поскольку время было дорого, совещание не затянулось. Уже через пятнадцать минут после появления Леша начали разъезжаться по своим местам. Конечно, в такой спешке предусмотреть все было невозможно, и как показали дальнейшие события, накладок избежать не удалось, но неожиданность и стремительность атаки решили все в нашу пользу.

К этому времени транспорты с десантом были вызваны со стоянки у бухты Сукуинора и медленно ползли к броненосцам, подбирая с воды последние катера, которых вконец загоняли все кому не лень с осмотром берегов. Ни миноносцам, ни миноноскам, как это предполагалось изначально, сменить «малышей», все так же перегруженных своими «пассажирами», до сих пор было некогда. Их и без того скудное поголовье заметно поредело за сегодня.

В 13:45 наша эскадра оказалась сосредоточена в северной части залива между входом в бухту Ионоура и восточным берегом залива, блокируя входной канал непосредственно порта Сасебо и подходы к устью реки Сугио, растянувшись отдельными вымпелами еще на полмили к югу.

Еще южнее к ней продвигались малым ходом три десантных парохода, снова начавшие готовить пехоту и высадочные средства. На их палубах толпились свежие батальоны, из которых формировали первую волну десанта. Уже побывавших на берегу отправляли в низа для отдыха и переодевали в сухое. Но всем было ясно, что этот отдых не затянется.

Со стороны казалось, что готовится высадка штурмовых групп для захвата форта, чтобы лишить прикрытия японские легкие миноносные силы, обороняющие вход в канал. В сложившихся обстоятельствах это было вполне логично и потому предсказуемо.

Видимость заметно улучшилась. Дождь давно прекратился, хотя серая сырая мгла все еще закрывала горизонт, ограничивая видимость семью-восемью милями. Дымовая завеса на входе по-прежнему стояла стеной. Шлюпки (точнее, залитый в них мазут) до сих пор не догорели. Оттуда, из густого дыма, периодически показывались катера, вероятно, следившие за эскадрой. Батареи на берегу молчали, но теперь уже этому молчанию никто не верил. Тем более что из глубины их позиций совсем недавно взлетели в небо сигнальные ракеты. Японцы явно еще не выдохлись и готовили очередную каверзу.

Но теперь была наша очередь удивлять. В 13:49 после сигнала с «Орла» ходившие до того вразнобой поперек входного канала русские истребители и миноносцы начали быстро набирать ход и разворачиваться на север, совершенно не тратя время на формирование хоть какого-то строя. Следом за ними, даже не попытавшись встать в колонну, просто кучей, двинулись все три малых броненосца, также увеличивая скорость своего движения, однако не особо разгоняясь.

Они не открывали огня, так как все время маневрировали, выходя на отмеченный вехами узкий проход. При этом «Сенявин», к моменту подачи сигнала еще стоявший носом к мысу Иорисаки, потерял значительное время на разворот и последующее «нащупывание» протраленного фарватера, из-за чего изрядно отстал от двух головных, не ставших его ждать и втянувшихся в канал с минимальными интервалами. В таком разомкнутом строе отряд Иессена и ушел в дым.

Эскадренные броненосцы немногим ранее открыли упреждающий огонь по японским батареям всеми калибрами, пока оставаясь без хода к югу от их позиций всего в восемнадцати кабельтовых. Сразу после короткой пристрелки шестидюймовками, давшей накрытие уже вторым залпом, применили сегментные снаряды главного калибра, подготовленные за время паузы по трубке, что дополнило воздействие шрапнели, выпускаемой с предельной скорострельностью из множества трехдюймовок. Так что пушкари с фортов покидали укрытия в весьма экстремальных условиях и явно нехотя.

Как и предполагалось, японские укрепления все еще сохранили боеспособность, но теперь им пришлось действовать с самого начала под плотным огнем, что заметно сказалось на частоте и точности залпов. А обстрел из полевых орудий и армейских гаубиц, хоть и начался спустя всего пару минут после первого нашего движения, учитывая заминку у крепостных пушек, был не так страшен и не смог задержать штурмовые колонны.

Миноносцы вообще проскочили под чисто символическим огнем, а броненосцы береговой обороны почти не почувствовали уколов двух-трех гранат с полевых батарей, доставшихся им до выхода из пристрелянной зоны. Ущерба от шрапнели также было немного, поскольку людей с открытых постов убрали заранее.

С форта они успели получить только два мало-мальски прицельных залпа, отделавшись единственным попаданием в кормовую башню «Ушакова». При этом японский снаряд среднего калибра рикошетом ушел за борт и разорвался уже в воде, оставив лишь глубокую ложкообразную вмятину на броне крыши.

Уже в 13:55 «Безупречный» и «Быстрый» миновали полосу дыма, оказавшись на пороге Сасебской бухты. Следом за ними из густых клубов вывалились все четыре недобитых еще пару часов назад номерных миноносца. Дальше поспешал досадно пострадавший от своих «двести одиннадцатый». Он оказался впереди отряда малых броненосцев, мозоля глаза их комендорам немым укором. Из его второй трубы вываливал такой густой дым, словно она старалась за двоих, отрабатывая и за ту, что теперь бесполезно торчала позади мостика и над которой не было даже признаков привычного жаркого марева.

Японцы никак не ожидали так скоро повторного штурма, поэтому просто не успели что-либо предпринять. У них, судя по всему, имелся свой план, и они спешили его реализовывать, задействовав все силы. А наша атака в него никак не вписывалась, поэтому атаку не смогли отразить.

Прямо перед русскими миноносцами теперь был узкий проход между банкой Чидори и западным берегом канала. И он оказался совершенно пуст! Никаких следов нашей обвеховки с этой стороны завесы уже не осталось, но и явных преград тоже не было.

Справа, между обозначенной барашками перекатывавшихся волн отмелью и скрытым где-то за дымом восточным берегом, судя по карте, убегавшим на восток и образовывавшим небольшую гавань, на самой границе уже расплывавшейся здесь завесы маячили два небольших паровых судна, неспешно двигавшихся наперерез нашей передовой группе. Оба тянули за собой на коротких буксирах что-то массивное, напрочь лишавшее их маневренности.

В них сразу опознали миноносцы, но они явно еще не знали о начале второго штурма и к бою не готовились. Поняв, кто перед ними, там вызвали расчеты к орудиям, но ни перехватить наших, ни скрыться сами уже не успевали.

По ним тут же открыли огонь из всего, что могло их достать, не снижая хода. С «Безупречного» дали ракетный сигнал, что проход свободен. В этот момент, совершенно неожиданно, то сооружение, что тащил ближайший из японских миноносцев, взорвалось с жутким грохотом, буквально накрыв огромным столбом воды своего буксировщика и засыпав его соседа обломками. Тот уже начинал травить пар от нескольких попавших в него снарядов, а после этого и вовсе остановился, замерев, как его качнуло влево, и прекратив стрелять в ответ.

Когда поднятая взрывом вода опала, ближайший японец уже совершенно не представлял опасности. В разводах еще не рассеявшегося дыма и водяной пыли было прекрасно видно, что он быстро погружался кормой, высоко задрав нос. Из трубы бил столб перегретого пара, аварийно стравливаемого из котла. Людей на палубе видно не было.

Тут откуда-то из-за этих уже гарантированно выведенных из игры миноносцев показались еще какие-то небольшие паровые суда, такие же неуклюжие. Огонь сразу перенесли на них, скоро разглядев, что это четыре катера, спешно избавлявшихся сейчас от пришвартованных к их бортам больших угловатых фуне или лихтеров и начавших стрелять по «Безупречному» из имевшихся на них мелких пушек и пулеметов.

Но японцам в этот раз не везло. Почти сразу же одна из этих лодок также взорвалась, разметав в щепки свой катер и накрыв волной соседей. После этого последние два, еще сохранившие ход, развернулись и быстро пропали из вида. Вокруг них теперь хватало клочьев дыма, стелившегося по воде, так что спрятаться возможность имелась. Берег восточнее отмели совершенно не просматривался с самого начала, и кто еще там мог затаиться, никто сейчас сказать не мог.

Судя по мощным детонациям, было очень похоже, что встреченные миноносцы и катера шли к входному каналу с минными плотиками на буксирах, чтобы снова его заминировать. Наш рывок на штурм без подготовки и предварительного развертывания для них явно оказался сюрпризом. Тот же дым, что гарантировал им недоступность от наших глаз, не позволил своевременно обнаружить приближение опасности, а быстрота выдвижения эсминцев авангарда, не стесненного в этот раз тралами, не дала нужного времени для предупреждения.

За те короткие минуты, что шла эта первая перестрелка, миноносная колонна выскочила уже на траверз отмели Чидори. У стенки минного арсенала справа по курсу, за корпусами нескольких грузовых судов теперь стали видны еще два довольно крупных миноносца с одной трубой и двухтрубный истребитель. Они уже отдали швартовы и имели ход, начав стрелять по нашим кораблям. Дистанция была меньше мили и быстро сокращалась.

Русские ответили частым и точным огнем, но это, естественно, не смогло остановить самураев. Они набирали скорость и шли наперерез, в то время как наши, наоборот, дали реверс машинам, чтобы не влететь на всех парах в туши транспортов, столпившихся в северном, а еще больше северо-западном углу бухты, где они стояли вообще буквально борт к борту.

К «принимающей стороне» сразу присоединился еще один однотрубный миноносец, показавшийся из-за пароходов со стороны портовой части бухты. Откуда-то оттуда же донесся мощный звук заводского гудка, подхваченный сразу несколькими судовыми сиренами от морского арсенала. С самих транспортов и с берега заполошно захлопали ружейные выстрелы и малокалиберные пушки. Это все дополнялось накатывавшимися с кормы раскатами стрельбы тяжелых батарей и частых разноголосых разрывов всего, что прилетало на форт с эскадры.

Под такой аккомпанемент наши миноносцы миновали отмель Чидори и получили наконец свободу маневра, сразу положив право руля и ложась на встречный курс своим оппонентам, что шли от минной пристани, держа их под огнем правого борта. Одновременно левым начав отвечать тому одиночке, что выскочил от пароходной стоянки.

Ход резко падал, но еще до полной остановки ручки машинных телеграфов перекинули на «малый вперед», чтобы было проще маневрировать в тесноте забитой судами акватории и не разминуться с противником слишком быстро. И снова строй сквозь строй!

А в жарких утробах котельных и машинных отделений, прислушиваясь к звукам боя, едва доносившимся сквозь гул ненасытных топок и «дыхание» механизмов, исходили риторическим матом кочегары и машинисты, комментируя «судороги» своего непосредственного начальства с мостиков, вынуждавшие их то гонять машины на реверсах с запредельными рабочими значениями пара во всех магистралях, то давать полный ход и сразу «стоп машина!», из-за чего приходилось резко сбрасывать его избыток в холодильники или через клапаны.

Схватка в любой момент могла перерасти в рукопашную, с таранами и абордажем. Наши силы прибывали! В 13:07 из дыма позади пытавшегося догнать собратьев «двести одиннадцатого» показался и «Ушаков», с которого с удивлением обнаружили, что все время наступавший на пятки «Апраксин» в дыму отстал.

Едва окинув взглядом бухту, командир отставшего миноносца сразу увел свой корабль в сторону, освобождая линию огня для броненосцев и паля всем бортом влево, пытаясь обозначить им приоритетные цели. Но с гораздо выше расположенного мостика флагмана Иессена обзор был достаточно хорошим, чтобы и так понять, куда бить.

К этому времени японцы уже разминулись с нашим авангардом и оказались у него за кормой, разворачиваясь для продолжения боя. Их колонна представляла для комендоров броненосца хорошую цель, так как все корабли практически створились, причем на острых носовых углах на расстоянии прямого выстрела, чем они незамедлительно и воспользовались.

Грянул сначала двухорудийный залп стодвадцаток левого борта, тут же дополненный перестуком трехдюймовок, потерявших несколько секунд на смену снарядов с шрапнели на бронебойные гранаты, и поспешной пальбой вразнобой среднего калибра уже правого борта, для двух пушек которого также открылась директриса стрельбы. А носовая башня главного калибра подвела предварительный итог парой десятидюймовых фугасов. Причем все это вздыбило воду вокруг кораблей противника почти одновременно.

Тем, кто находился в боевой рубке «Ушакова», показалось вначале, что удалось прихлопнуть сразу всех японцев. Только тот, что приближался с севера, уцелел, так как оказался немного правее линии огня. Но когда всплески от взрывов тяжелых снарядов опали, стало видно, что все цели на плаву, а парит и теряет ход только один из миноносцев. Истребитель и другой однотрубник выглядели совершенно не пострадавшими и продолжали бой. Это сразу же подтвердили и из артиллерийской рубки, с высоты которой поле боя видели куда лучше, чем через щели в броне.

Японцы закончили маневр и нагоняли наших, почти упершихся в противоположный берег узкой бухты и также разворачивавшихся на обратный курс, огибая со стороны причалов транспорты, стоявшие на бочках непосредственно перед минным арсеналом. Вот-вот все должны были смешаться в свалке ближнего боя. Тогда калибры броненосцев береговой обороны уже не смогут им ничем помочь.

Пока же скорострелки «Ушакова» сопровождали самураев кучными всплесками, иногда пачкавшимися клубами разрывов под тонкой обшивкой и разлетавшимися при этом обломками. Но за дымом и брызгами, вздымаемыми снарядами, разглядеть, в кого именно попадали и насколько серьезно, не удавалось.

К тому же из завесы наконец появился «Апраксин». Для него, как минуту назад для «Ушакова», теперь положившего лево руля и гасящего инерцию своего веса обратным вращением винтов, дистанция по дальномеру составила всего десять кабельтовых. Обходя своего флагмана с правого борта, он также успел дать полновесный носовой залп, включая башню главного калибра. Ее «выхлоп» на несколько секунд почти полностью закрыл обоим броненосцам обзор в носовых секторах. Сразу следом, считай прямо в этот дым, изрыгнула огонь и кормовая башня «Ушакова», окончательно застелив бурыми клубами половину просматриваемого сектора, а потом снова ухнули стодвадцатки.

Когда дым снесло вверх и в сторону, оказалось, что в итоге броненосцам на пару удалось выбить еще и истребитель, вдобавок к подстреленному на развороте миноносцу. Судя по паре очагов яркого пламени, появившихся глубже в гавани, досталось и пароходной шеренге, в которую влетели все перелеты. И это за неполные две минуты, так сказать с порога.

Однако добрать своих подранков Иессену не дали. Оба преодолевших входной канал броненосца почти сразу оказались главными героями схватки, завертевшейся под западным берегом напротив минной пристани. После громогласного появления в бухте их главный калибр замолчал, зато не слишком многочисленные скорострелки и даже пулеметы начали бить взахлеб на оба борта почти по всем румбам, отражая атаки японцев, в основном катеров, набрасывавшихся со всех сторон. Неожиданно появляясь из-за корпусов многочисленных судов и тянувшихся отовсюду шлейфов дыма, они атаковали и моментально вновь скрывались.

Эти наскоки прекратились внезапно, словно по команде. Кто не успел уйти, уже скрылся под водой или тонул и угрозы не представлял. Один из небольших транспортов в торговой части порта горел и медленно приседал на корму. Кроме двух, весело разгоравшихся судов, курились легким дымком откуда-то из своих потрохов еще несколько. Пострадали они от нашего огня или от своих экипажей, сразу было не разобрать.

В азарте схватки даже не поняли, кто, когда и чем добил тот миноносец, что оставался торчать без хода почти на середине бухты. К тому времени, когда «Ушаков», а за ним и «Апраксин», уже останавливаясь, прошли мимо отмели, постепенно развернувшись почти всем правым бортом к порту и встав друг за другом под самыми береговыми утесами западного крутого берега, он уже лишился трубы и быстро садился носом в воду. С него не стреляли, поскольку все вооружение явно вышло из строя, но и спасаться тоже никто не спешил. На воде вокруг всюду плавали обломки. Остальные японские миноносцы вели бой дальше в гавани и ни на что более не отвлекались. Точнее, им не давали отвлекаться.

Оглядевшись и оценив обстановку, Иессен приказал дать ракетный сигнал о безопасности входного канала. Поскольку два броненосца прошли им благополучно, получалось, что до своей гибели тральщики все же успели пробить проход сквозь все минное поле. А от оставшихся немногочисленных японских боевых кораблей два хоть и малых, но все же броненосца, вместе с миноносцами, свои пароходы теперь защитить сумеют.

Хотя вокруг еще было небезопасно, на мостике «Ушакова» пришли к выводу, что в случае успеха немедленной высадки пехоты не шлюпками, как предполагалось, а с транспортов прямо на пирсы базы, японская оборона окончательно рухнет. К тому же это сэкономит массу времени. Момент казался самым подходящим, так что снова пустили ракеты, сигнализируя о рекомендуемом способе десантирования. Откуда-то из-за дыма взлетел ответный сигнал. Приняли.

Воспользовавшись удалением клубка боя своих и японских легких сил в направлении доков и не имея больше возможности ничем помочь миноносникам, «Ушаков» и «Апраксин» начали обстрел позиций полевых и гаубичных батарей севернее города на восточном берегу бухты. Несмотря на ползущие над водой клочья серой хмари, мешавшие обзору, по частым вспышкам дульного пламени их обнаружили быстро. Они стояли кучно в ложбине вдоль железнодорожного полотна, уходящего к реке Сугио. Из рубок на мачтах в зоне досягаемости их насчитали целых пять штук.

Но кроме них стреляли еще и откуда-то из порта, закрытого пока корпусами и надстройками пароходов. Вдобавок наблюдение в том направлении затруднял дым из труб миноносцев, мелькавших уже где-то в глубине пароходной стоянки. Тем не менее с верхних марсов не сразу, но все же удалось разглядеть и эти орудия, развернутые в боевое положение прямо на пристанях.

Полностью прекратив продвигаться в гавань, оба броненосца прижались к западному берегу, сколько позволяли глубины, открыли огонь с места. Точность стрельбы сразу заметно возросла, а эффективность использования шрапнелей достигла возможного максимума.

Все полевые батареи были быстро накрыты. Пистолетные дистанции для корабельных пушек позволяли обходиться почти без пристрелки, а открытые позиции не давали расчетам противника никакого укрытия, так что все решилось в пределах четырех-пяти минут. Вне секторов обстрела оказалась только часть территории морского арсенала с доками, невидимая за изгибом берега, но там батарей не было.

К 14:20 с японскими боевыми кораблями в бухте наконец покончили. Самый опасный из них – «Сирануи», получивший несколько попаданий с броненосцев, в том числе одно тяжелым снарядом, и потеряв ход и почти всю артиллерию, – по инерции закатился в ряды транспортов, где тихо лег на дно. После чего всего два оставшихся миноносца немецкого типа уже не имели никаких шансов остановить численно превосходящих русских оппонентов.

Однако они настойчиво атаковали, до полной потери боеспособности. Уже лишившись артиллерии и торпедных аппаратов, имея тяжелые потери в экипажах, оба с трудом смогли выскочить на остатках хода из клещей перекрестного огня и приткнулись к берегу севернее минного арсенала.

К этому времени Матусевич, по приказу Иессена, пробирался на обоих своих истребителях между пароходами в сторону причальных стенок верфи. Помня «теплый» прием, оказанный менее часа назад, принятый перед атакой десант и все, кто не был занят у орудий на палубах и мостиках, держались в укрытиях с винтовками и пистолетами на изготовку, а на фалах подняли сигнал, по международному своду обозначавший приказ покинуть судно.

Для убедительности, еще на подходе обстреляли ближайшие пароходы, а сейчас периодически давали короткие пулеметные очереди в воду под борта или поверх мостиков. Но это, судя по всему, уже было лишним. При виде броненосцев, хозяйничавших в гавани, с транспортов и так массово спускали шлюпки и травили пар из котлов.

Последнее было, конечно, нежелательно, но реально воспрепятствовать откровенному вредительству сейчас никакой возможности не имелось. Задачей миноносцев было обеспечение предстоящей высадки десанта в самом порту и на верфи, а учитывая скудность имевшихся сил, радовало, что хотя бы палить из чего попало с палуб, возвышавшихся порой выше мостиков, перестали.

Пока не углубились в стоянку, слева по корме видели малые броненосцы, стрелявшие из всех стволов, а за спиной на входе в бухту из завесы уже показался отставший от своих «Сенявин», а за ним и высокий нос первого транспорта с пехотой. Остальных еще скрывал дым. Хотя скоро обзор со всех сторон закрыло корпусами пароходов, стрельбу серьезных калибров все равно было слышно, что придавало уверенности.

Почти сразу справа по курсу на пристани, совершенно неожиданно, открылось более десятка полевых пушек, стоявших в ряд, почти колесо к колесу. Их еще практически никто не обстреливал. Судя по высоко задранным стволам, били они куда-то далеко и появления эсминцев всего в трехстах метрах от себя не ожидали. Артиллеристы «Безупречного» и «Быстрого» не оставили без внимания новые цели и, пока их не закрыло очередными пароходными тушами, успели сбить несколько орудий.

В 14:24 оба эсминца благополучно ошвартовались рядом с котельными мастерскими и начали высадку штурмовых групп морской пехоты, а также впервые применявшихся групп управления и целеуказания. При полном отсутствии противодействия противника, явно оказавшегося неготовым к бою уже в самом порту, они быстро заняли пристань и прилегающие здания, перетащили на берег свои пулеметы на треногах и приготовились к обороне.

Трехдюймовки эсминцев, сразу же отошедших к докам, начали стрельбу чугунными гранатами, ставя заградительный огонь на подступах к занятой пристани со стороны порта, откуда ожидалась первая атака. Что фугасный, что осколочный эффект от этих толстостенных «недобронебоев», снаряженных порохом, был не особенно велик, но никаких других снарядов уже не оставалось.

Наблюдатели из вороньих гнезд на мачтах сообщили также о подозрительном движении среди растительности на склонах горы севернее морского арсенала. Туда начали бить из 47-миллиметровок и даже «максимок», задрав их стволы до максимума, но результаты такой бомбардировки, если и были, скрывал лес.

Тем временем отставший «Сенявин», с которого успели разглядеть сигнал, что проход в гавань чист, а потом и приказ «гнать десант прямо к причалам», успел занять место впереди конвоя и чисто случайно возглавил колонну транспортов, двигавшихся в порт. Как оказалось, его присутствие рядом с ними было отнюдь не лишним. В общей суматохе боя, снова пошедшего не совсем по плану, о какой-либо охране десантных судов вовсе забыли.

Изначально предполагалось, что функции дозора у выхода из дымовой завесы будет выполнять ушедший вместе с головными малыми броненосцами «двести одиннадцатый». Но он, едва войдя в акваторию, ввязался в перестрелку с катерами, пробиравшимися от минного арсенала куда-то к югу. Они пытались остаться незамеченными, скрываясь за корпусами многочисленных небольших парусных судов, стоявших в юго-восточной части бухты, и за отмелью Чидори. Гоняясь за ними, как сторожевой пес за крысами, в безнадежной попытке в одиночку не допустить их прорыва к входному каналу, «хромой» миноносец до сурика ободрал себе борта и в щепу раздавил привальный брус на правом борту, протискиваясь среди брошенной командами и хозяевами мелочевки, и далеко ушел с предписанной ему позиции.

В итоге, когда неуклюжие пароходы только вышли из дымовой завесы и наблюдатели на них еще ничего толком не могли разглядеть вокруг, из узкого и мелководного чулка справа, выходившего в проливчик между южным берегом Сасебской бухты и банкой Чидори, их атаковали сразу четыре больших паровых катера или миноноски. Толком разглядеть их никто не успел.

Неожиданно показавшись из-под берега, все еще «облизываемого» дымными шлейфами, они сразу оказались в удачной позиции и на дистанции прицельного минного выстрела. Собственно, их обнаружению и способствовали несколько торпед, уже приближавшихся к пароходам как раз с той стороны и увиденных сигнальными вахтами.

Проследив взглядом белые дорожки, сигнальщики и углядели сначала буруны от форштевней, а после и низкие серые корпуса с высокими черными трубами. Причем именно в момент, когда с бортовых сбрасывателей в воду плюхалась следующая партия стальных сигар, сразу начавших чертить новые пенные следы к двум головным судам.

Плотный огонь, тут же открытый с броненосца и пароходов, в котором участвовали и винтовки готовой к высадке пехоты, не смог сорвать уже состоявшуюся атаку. Хотя почти сразу после пуска мин все катера разбили, дело было сделано. Сколько торпед шло к пароходам и броненосцу, так и не удалось установить. По словам многочисленных очевидцев, их набиралось более десятка, что никак не могло быть правдой.

Шедший головным «Калхас», видя приближавшиеся справа, хорошо заметные мелкопузырчатые пунктиры, застопорил ход, надеясь пропустить их перед собой, а потом и начал отрабатывать задним ходом, чтобы остановить продолжавшееся скольжение своего тяжелого корпуса. Но почти сразу под кормой у него прогремел сильный взрыв. Вероятно, наткнулись на невытраленную мину. А торпеды, на заключительном отрезке своего пути подхваченные течением из бухты, ставшим довольно чувствительным с началом отлива, вильнули влево и все равно проскочили позади парохода. Правда, буквально впритирку.

Вторая в ордере «Корея», еще толком не видя ничего из-за дыма, круто положила право руля, чтобы не налететь на головного, грузно качнувшись на левый борт, наверняка сразу выкатившись с протраленной полосы, здесь уже не имевшей никакой обвеховки. Но этот рискованный маневр позволил большому судну избежать столкновения. Совершенно случайно он увел пароход и с пути двух или трех мин, которых в момент перекладки руля еще даже не видели. Их обнаружили уже под самым бортом. Но следом набегали другие торпеды. Они чертили свои дорожки к обоим головным пароходам и броненосцу.

«Сенявин», угодив под атаку на узком протраленном фарватере, вообще не маневрировал. Сначала казалось, что угроза для него миновала, однако уходившая за корму мина вдруг начала доворачивать прямо в борт, явно метя в мидель. У всех на виду, так и не дойдя саженей пять, она резко ушла вниз, показав винты, и пропала в глубине.

Все остальные прошли мимо. Лишь одна все же ткнулась в правую скулу «Кореи». Но ударив под острым углом, не взорвалась, а отскочила, надломившись и выбросив большой воздушный пузырь, потом всплыла и сдрейфовала под корму, неумолимо выкатывавшуюся ей навстречу. Но, крутясь и кувыркаясь в бурунах, отваливаемых форштевнем и скулами в стороны, она так и не дотянулась до обшивки.

Сотни пар глаз следили за ней с борта транспорта и ждали взрыва, а когда все же пронесло, боялись, что, счастливо избежав подрыва торпедой, теперь обязательно нарвутся на мину или вылезут на камни под самым фортом в проходе, но опять обошлось. Положив руль влево до упора, судно прекратило скатываться в сторону берега, а потом нехотя качнулось обратно на фарватер, привалившись уже на правый борт.

Лишь проскрежетав днищем по отмели, большой высокобортный пароход медленно развернулся носом на север. Но теперь впереди всего в двух кабельтовых оказалась обширная отмель Чидори, а места для завершения маневра, чтобы занять позицию в покинутой колонне позади «Сенявина» или хотя бы просто остановиться, не хватало.

Чуть правее между угрожающими пенными бурунами перекатывавшихся через камни волн и восточным берегом бухты был узкий пролив, в котором не просматривалось видимых навигационных опасностей. На трофейных и наших картах он вообще сиял белым пятном. Ни пометок глубин, ни прочих знаков. Там стояли на якорях многочисленные рыбацкие и каботажные шхуны, десятки джонок и даже два колесных парохода, что позволяло надеяться, что пролив все же судоходный. Хотя осадка всех этих деревянных скорлупок была несопоставима с углублением «Кореи», выбора не оставалось. Командир транспорта капитан Баканов скомандовал ворочать вправо, а в машину «полный назад».

Менее четверти мили, отделявшие слишком медленно терявшее инерцию судно от входа в этот проливчик, было, конечно, недостаточно для остановки, даже с работающим назад винтом, но скорость, уже и без того сбитую резкими маневрами, все же удалось скинуть изрядно. Вильнув вправо, руль поставили прямо, правя на самую середину просматривавшегося прохода. Это дало еще почти кабельтов пробега.

Попавшуюся на пути крупную двухмачтовую шхуну, уже оставленную экипажем, обойти даже не пытались, с хрустом и грохотом раздавив корпусом. Еще две похожие, но гораздо меньшие посудины просто раздвинули бортами в стороны, лишь раскачав и пооборвав рангоут.

Как и предполагалось, глубины не хватило. Но на мель сели сравнительно мягко. Со скрежетом (все же дно оказалось неровным и каменистым), но почти без толчка. Хотя пароход заметно накренился влево и задрал нос почти на фут, из низов вскоре сообщили, что сильной течи нигде нет.

Вышедший из завесы последним «Тобол» даже не успел пострелять, так быстро все закончилось. «Калхас», несмотря на подрыв, сохранил ход и, пропустив его вперед, продолжил движение, оказавшись теперь замыкающим в сократившейся колонне. Кормовой трюм быстро заливало. Его носовую и кормовую переборки надежно подкрепили, локализовав затопления. Сильных течей нигде больше не было, машина работала ровно, пар в котлах держался.

Англичане строили суда качественно, так что тонуть прямо сейчас «Калхас» явно не собирался. Поскольку пехота и ее снаряжение находились уже на верхней палубе, потерь в людях удалось избежать (хотя несколько человек и побилось о железо и палубный настил, падая, когда корму тряхнуло взрывом, все остались в строю).

После этой атаки, которую хорошо видели с мостиков обоих броненосцев, уже освоившихся в бухте, Иессен приказал отозвать из порта все номерные миноносцы, какие удастся, и отправить их обеспечивать охрану конвоя.

Два ближайших корабля из отряда Виноградского, получив распоряжение младшего флагмана эскадры, сразу заняли позицию впереди и позади пароходов, медленно углублявшихся в заставленную судами бухту. Оставшаяся пара миноносцев, чуть позже вынырнувшая откуда-то из рядов чужих транспортов, получила уже другой приказ. Лихо ошвартовавшись к бортам «Ушакова» и «Сенявина», они приняли на свои палубы оставшихся морских пехотинцев и десантные роты с броненосцев. Их сразу доставили на берег в помощь высаженным с эсминцев. После чего, не мешкая ни минуты, прошмыгнули назад между уже оставленными командами пароходов на чистую воду, чтобы оглядеться. Не получив новых распоряжений, они, как и планировалось изначально, приступили к захвату призов.

Как сразу выяснилось, с этим уже нужно было спешить. Осмотр первого же приглянувшегося судна показал, что, уходя, экипаж открыл кингстоны и все водонепроницаемые двери. То же самое было и на втором, а потом еще на нескольких других. При этом пар из котлов японцы так же стравливали, что не позволяло использовать водоотливные средства и дать ход, поэтому некоторых было уже не спасти. На тех, где еще успели все закрыть и задраить, оставляли группы по пять-восемь человек для откачки воды и ревизии механизмов и грузов.

Пока миноносцы додавливали морскую оборону, а потом шмыгали по гавани туда-сюда, успели определить, что среди примерно двух десятков морских судов в порту было два английских, четыре норвежских, один немецкий и один испанский пароходы. Из всех них в итоге удалось удержать на плаву только четыре, осмотренные в первую очередь. Затянувшаяся возня с их спасением и острая нехватка людей не позволили захватить в самом Сасебо что-то еще в пригодном для перегона состоянии.

Тем временем часть десанта занялась портовой мелочевкой. Более полутора десятков вполне пригодных ботов, лихтеров, фуне и катеров удалось прибрать к рукам в течение первого получаса, что быстро улучшило ситуацию с перевозками войск и грузов в акватории порта в интересах высаживающихся частей. При этом десант продолжал «обрастать хозяйством».

А миноносцы-трофейщики, увидев ракетный сигнал, вернулись к «Ушакову». К этому времени прибыла миноноска с запросом от главных сил на выделение отряда для срочной разведки. Едва доложив о результатах своей работы и «вредительстве» японцев, они оба ушли к большим броненосцам, получив в дополнение к уже имевшемуся на каждом русско-японскому разговорнику еще пару фраз, быстро написанных имевшимся на «Ушакове» переводчиком.

Там опять нашлась работа по их новому профилю. Едва они приблизились к «Орлу», уже добивавшему последние батареи стоя без хода, получили приказ проверить устье реки Сугио, где начала проявляться подозрительная активность. С марсов наблюдали небольшие пароходы и катера, курсировавшие между каналом Хаики и рекой. Миноносцы немедленно двинулись на восток, быстро достигнув острова Такасима. Их сопровождали две миноноски.

Отсюда уже просматривалась пароходная стоянка и причалы в устье, куда отправили на разведку миноноски, а миноносцы начали обстрел трех ближайших небольших паровых судов у канала Хаики. Когда они остановились, к ним подошли вплотную и по-японски приказали всем спасаться, оставив машину в исправности.

В ответ начали что-то лопотать, также по-японски. Но поскольку все познания языка сводились лишь к нескольким стандартным «абордажным» фразам, только что дополненным требованием оставить исправной машину, никто на миноносцах не понимал, о чем идет речь. Их все повторили еще раз, подкрепив выстрелом под борт.

В итоге экипажи быстро спустились в шлюпки, а пароходики перешли под управление призовых команд, сразу поднявших Андреевские флаги. Два из них отвели в канал Хаики и там затопили. Причем когда перегонные команды переправлялись на сопровождавший их третий, на берегу показалась японская армейская колонна, обстрелявшая шлюпки из винтовок.

Тем временем миноноски, осмотрев устье реки и не найдя там укреплений, попутно также успешно захватили три транспорта, тонн под восемьсот-девятьсот водоизмещением, и готовили их к переходу. Кроме того, обнаружили спасательный буксир «Инустри», правда, уже «перекрещенный» как-то по-местному, с пристегнутым к нему в две шеренги целым выводком плоскодонных барж с какими-то грузами в тюках и ящиках.

Это бывшее германское судно было нанято генерал-майором Дессино еще весной для разведки, но у корейских берегов захвачено и арестовано японцами. Причем его владельцу выплатили полную стоимость из русской казны. Так что теперь его и призом-то назвать было нельзя. Просто забрали свое. Хотя угля и прочих припасов на буксире было мало, решили, что, раз уж такое дело, сколько сможет, пойдет сам, а дальше потащим. Но здесь точно не оставим.

Но чтобы сдвинуть взятую «добычу» с места, элементарно не хватало людей. К миноносцам выслали «гонца», но это ничего не изменило. Они еще в Сасебо выжали из своих экипажей все, что могли, а отправленные на закупорку Хаики свежие призы окончательно их обескровили, и «гонец» ушел дальше к броненосцам.

С обоих берегов реки и с причалов по миноносцам и пароходам, оказавшимся под Андреевскими флагами, все интенсивнее велся ружейный огонь, на который отвечали все стволы с наших кораблей, а миноноска периодически загоняла под берег лодки с вооруженными людьми, явно интересовавшимися захваченными судами. Но угомонить просто взбесившихся от нашей наглости «местных» это не могло. Пачки винтовочных залпов становились только гуще. Подали голос и пулеметы, причем с обоих берегов. А неширокая речка простреливалась насквозь!

Почти час продолжалась эта перестрелка с маневрированием, пока наконец не вернулась посыльная миноноска. Под непрекращавшимся огнем она пробралась к трофеям, уже густо дымившим трубами, и, вместе с миноносцами и со своей напарницей хоть чуть-чуть «придавив» своими хлопушками наиболее опасные скопления аборигенов, высадила пополнение в их команды.

После этого пароходы разводили пары еще полчаса, изводя нервы всем участникам этой вылазки. С минуты на минуту ждали подхода пушек к японцам, тогда пришлось бы срочно сматываться. Но то ли артиллерии здесь у них не было, то ли успели раньше. В конце концов всем скопом своим ходом вышли из устья и двинулись на запад, набирая обороты. Вдогонку им все так же палили.

* * *

Еще до того, как на причалы верфи начали высадку основные силы десанта, японцы попытались очистить ее территорию от наших передовых штурмовых групп. Зная о малочисленности сошедшего с миноносцев отряда, они бросились в атаку без предварительной подготовки. Одновременно с этим открыла огонь новая полевая батарея, развернутая, видимо из-за спешки, на открытых позициях на склоне горы севернее порта. По хорошо просматривавшимся с моря огневым точкам немедленно открыли огонь как миноносцы, так и оба транспорта, быстро сбив их. Но выведенных из дела сразу сменили другие пушки, укрытые в складках местности, которые пока было нечем достать.

Отвлеченные на контрбатарейную стрельбу корабли не смогли поддержать передовые десантные группы и предотвратить атаку. В итоге только наличие пулеметов на берегу позволило удержать позиции. Из-за спешки у японцев оказалось явно недостаточно сил для решительного штурма даже такой неполноценной обороны. Поэтому, наткнувшись на кинжальный пулеметный огонь, они сразу откатились.

Воспользовавшись этим, только что добравшиеся до берега морпехи с броненосцев Иессена поднялись в контратаку и сбили никак не ожидавших такого японцев с позиций, расширив плацдарм. Самое главное – им удалось зацепиться за возвышенность на одном из горных отрогов, торчавшую недалеко от уреза воды между морским арсеналом и портом, откуда хорошо просматривались и простреливались все ближайшие подступы к основной зоне предстоящей высадки.

Повторную атаку сорвали уже артиллеристы транспортов, почти закончивших к этому времени с жутким лязгом раздвигать своими тушами ряды пароходов на пути к причалам. Японцы, судя по всему, умышленно сгрудили все, что было, в самой бухте таким образом, чтобы между ними могли просочиться лишь самые мелкие и верткие кораблики. Океанские транспорты к таковым явно не относились, из-за чего, моментально размочаливая постоянно свешиваемые на скулах кранцы и нещадно обдирая бока, сильно замедлились на заключительном этапе выдвижения к намеченным районам высадки.

Оказавшись наконец в зоне прямой видимости причалов, они смогли бить уже по указаниям семафора от морпехов, наблюдавших выдвижение части японских колонн среди редколесья ниже по склону со своих новых рубежей. Фугасы скорострелок среднего калибра быстро проредили и рассеяли их. Уцелевшие откатились назад и укрылись среди деревьев и отрогов, открыв частый ружейный огонь по транспортам, миноносцам и занятым десантом возвышенностям и строениям морского арсенала. Но из-за большой дистанции он был не особо опасен.

Когда пароходы наконец пробрались к причалам против котельных мастерских, выяснилось, что «Калхас», заметно севший кормой, не может ошвартоваться из-за недостаточной глубины. При этом он загородил своим корпусом дорогу для «Тобола», вынужденного протиснуться сквозь уже начавшие заметно проседать в воде, несостоявшиеся трофеи левее и высаживать свою пехоту на стенку у электрических мастерских, как оказалось, занятых просочившимися сюда японцами и встретивших его дружными залпами из окон.

Только плотный огонь корабельных орудий с прямой наводки заставил противника отступить с большими потерями и позволил успешно провести высадку первой волны с этого судна. Вообще, вся высадка войск проходила под непрекращающимся шрапнельным, а временами и ружейным обстрелом, с которым калибры флота ничего не могли поделать. Не показываясь больше в зоне прямой видимости, японцы начали маневрировать своими немногочисленными силами и действовали достаточно эффективно.

Тем не менее, получив превосходство в пехоте, русские сразу пошли в атаку, быстро очистив район доков и их мастерских. Однако на подступах к ограде морского арсенала и порта наткнулись на подготовленные, хотя и наспех, позиции с пулеметами и продвинуться далее не смогли, даже при поддержке с пароходов и миноносцев. Выкаченные на прямую наводку первые выгруженные горные пушки тоже не решили дела.

Тогда несколько групп казаков-пластунов с приданной им полубатареей таких восьмидесятисемимиллиметровых пушек попытались скрытно пробраться в обход по склонам, чтобы выйти в тыл оборонявшимся. Однако выяснилось, что окрестности буквально кишели японской пехотой. Постоянно вступая в перестрелки с армейскими колоннами, продвигавшимися по тропам в лесу, они смогли объединиться в один отряд и выйти на фланг японской обороны у порта, но пробиться дальше уже не получилось.

Захватив на какой-то фабрике на окраине несколько бричек и повозок, пристроив к ним свои пушки, они ушли в город. На конном ходу быстро достигли деревянного моста через реку Сасебо. Ожидаемой охраны там не оказалось, так что, проскочив его без боя, повернули в сторону центра, вызвав большую панику среди горожан. Народу на улицах оказалось неожиданно много. Предполагалось, что все попрячутся по домам, а тут как на гулянье (только после войны стало известно, что они вышли навстречу толпе, в панике спешившей покинуть город).

При виде казаков поднялся жуткий вой. Кто не успел попрятаться, ломанулись вдоль улицы, теряя вещи и топча упавших. Следуя за ними, вышли на центральный полицейский участок. Никаких планов города под рукой не было. Отряд чисто случайно буквально выкатился прямо в середину еще только формирующейся на площади перед ним колонны вооруженных полицейских, пытавшихся сдержать хлынувшую на них из кривой кишки примыкавшей узкой улицы обезумевшую людскую массу. Сразу начав палить поверх голов во все стороны, дополнительно подхлестнули общий настрой перепуганных горожан. Пушки моментально скинули с импровизированных передков, начав разворачивать в боевое положение, готовясь к отражению возможного нападения, но не успели. Пехота управилась раньше штыковой атакой с рычанием и матом, смяв уже дрогнувший вражеский строй и разогнав выживших по окрестным улицам.

Далее настала очередь располагавшихся рядом почты и телеграфа. Там пока вообще не успели организовать никакой обороны кроме вооруженных шашками и пистолетами постовых полицейских, быстро обезвреженных. По-японски из всего отряда мог мало-мальски изъясняться и читать только один вольноопределяющийся из студентов, вызвавшийся с ними добровольцем. С его помощью по сорванному со стены плану города с большим трудом удалось выяснить, где находится штаб. Туда и двинулись, рассчитывая нарушить организацию обороны.

Но когда до штаба крепости оставалось совсем чуть-чуть, буквально за угол завернуть, наткнулись на регулярные армейские части, уже занявшие оборону. Сбить их с позиции с ходу не удалось, даже с пушками, стрелявшими прямой наводкой с мостовой. Понеся потери, в том числе и в артиллерии, откатились сразу на целый квартал. Теперь атаковать начали японцы.

Скоро пришлось отступить еще дальше. При этом постоянно вели перестрелки с сильными отрядами пехоты, от которых никак не удавалось ускользнуть на узких улочках. Все сильнее теснимые японцами, казаки ворвались на вокзал, где попытались занять оборону. В ходе жаркого боя его деревянное здание загорелось.

Прикрываясь дымом, части отряда удалось сбить заслоны вдоль железнодорожных путей и уйти в сторону угольных складов, как раз штурмуемых в этот момент другими десантниками, устроив погром на еще только строящейся станции[17]. Остальные, воспользовавшись этим отвлекающим ударом, просочились сквозь японские порядки, даже протащив на руках два оставшихся исправных орудия, затем внезапной атакой снова заняли телеграф, рассеяв сосредоточившихся на площади перед ним ополченцев и захватив только что подъехавшие повозки с оружием, вероятно, именно для этого ополчения.

Новых трофейных лошадок сразу пристроили к своей артиллерии, а оставшиеся телеги с винтовками подожгли, так как уложенные в них старые однозарядные ружья Мурата были явно хуже трехлинеек, патронов к которым еще оставалось штук по пятнадцать на брата. Оборонять телеграф сил оказалось уже недостаточно. Да и смысла особого в этом никто не видел. Ни на какую помощь от своих рассчитывать не приходилось, так что, не дожидаясь начала новых массированных атак, сразу после перегруппировки, под хлопки взрывавшихся в огне стрелковых боеприпасов, пошли на прорыв обратно к порту и морскому арсеналу, оставив после себя еще и горящее здание телеграфа.

Позже стало известно, что действия этого отряда пластунов отвлекли на себя почти все японские войска, бывшие в городе, и часть регулярной пехоты из последних резервов крепости, нарушив любую проводную связь в пределах Сасебо и его окрестностей и сорвав намечавшуюся контратаку у арсенала.

Но цену за это заплатили немалую. Форсировать реку повторно им уже не позволили. В результате, отступая, казаки расстреляли все снаряды, перетащенные в повозки с передков еще в самом начале, и все прихваченное сверх того. Лошадей перебило, и обе еще исправные пушки пришлось взорвать, после чего прорываться к своим в рассыпном строе частью верхами на уже других трофейных конях без седел, а в подавляющем большинстве пешком «огородами».

В итоге вернулась лишь треть, и те почти все перераненные. Тяжело контуженного вольноопределяющегося вытащили на себе двое унтеров, тоже посеченные японскими пулями, но не пожелавшие оставить «толкового геройского мальца япошкам».

Они смогли переплыть реку, скрываясь за многочисленным хламом, оказавшимся в ней в ходе боев. Потом, уже совсем обессилев от ран, пробраться в торговый порт, где рассчитывали затаиться и дождаться десанта, который, как они знали из инструктажа, там тоже должны были высадить. Но там наши так и не появились. Периодически посещавшие гавань катера, упражнявшиеся в торпедной стрельбе, подаваемые им сигналы сначала не замечали, а потом вообще полоснули в их сторону пулеметной очередью. А с трех часов дня, видимо удовлетворившись результатами устроенного погрома, и заглядывать перестали.

Так и не дождавшись помощи, понимая, что рискуют «задержаться в гостях дольше, чем принято у приличных людей», ближе к вечеру, чуток отлежавшись, взяли в ножи японский пост на пристани и умыкнули лодку. На ней и добрались самостоятельно до «Калхаса», где сразу чуть не набили морду подвернувшимся под горячую руку матросам с одного из катеров.

Причем эти куркули приволокли с собой еще и четыре комплекта японской формы (правда, два из них разъехались почти по всем швам, когда они в них выгребали из гавани), набитые неизвестно чем два ранца, две винтовки «Арисака» с патронными сумками и телефонный аппарат, изъятый у покойных наблюдателей, вместе с тридцатью аршинами провода, который успели срезать. Оказавшись на борту парохода, они отправились на перевязку, только убедившись, что телефон и даже провод с порвавшимися мундирами зафиксировали в ведомости, с указанием «авторов», и выдали им квиточек, по которому можно будет потом стребовать свои призовые. Ранцы расстегивать отказались и забрали с собой. «Что с бою взято, то свято!»

Одновременно другой отряд добровольцев из морской пехоты скрытно обошел лесом возвышенность Усашикумачи, на стыке города и портовой зоны, за которой скрывались японские пушки, и атаковал батареи. В скоротечном встречном бою удалось захватить и привести в негодность половину из них, но затем пришлось отступить под натиском крупных сил регулярной пехоты. При этом они уволокли с собой четверых пленных, в том числе офицера, и все замки с пушек, до которых успели дотянуться. Снарядные парки подорвали.

Как позже выяснилось из опроса добытых «языков», там стояли лагерем войска, готовившиеся к отправке на материк и в Корею. К счастью, большую часть из них японцы ранним утром двинули ускоренным маршем к мысу Кого, для обороны его фортов, а потом еще два или три батальона уже к югу от Сасебо, где также ожидалась высадка нашего десанта для овладения укреплениями входного канала. Вызванная этим нехватка сил в самом порту и его окрестностях и позволила добровольцам организованно отступить обратно.

К этому времени из трюмов уже выгрузили полевые 87-миллиметровые пушки, но нормальную корректировку их огня по японским позициям долго не удавалось наладить. В результате при большом расходе снарядов толку от них оказалось мало. Удавалось контролировать лишь открытые со стороны бухты участки территории.

Только к вечеру, уже уходя, смогли преодолеть неразбериху и наладить контрбатарейную стрельбу. Тогда обстрел занятой десантом портовой зоны прекратился, но времени для захвата торгового порта, куда изначально должна была войти и выгрузить свой десант «Корея», уже не оставалось. Пришлось ограничиться его обстрелом, и то только с полевых и горных батарей, поскольку на кораблях снарядов оставалось мало.

Несмотря на наше огромное превосходство в артиллерии, не только не удалось занять всю портовую зону, но и пресечь активность противника не получалось. Атаки японцев не прекращались. Они все время подтягивали войска к городу и арсеналу и усиливали давление по всей линии обороны.

После рейда казаков на телеграф и железнодорожную станцию подвоз подкреплений гарнизону Сасебо поездами стал затруднителен, и войска с ополченцами шли часть пути от станции Дайто пешими колоннами. Сохранив контроль над господствующей над городом высотой, часть из них удавалось обнаруживать на марше и разгонять гранатами и шрапнелью.

Тем не менее довольно быстро перевес в живой силе явно оказался у противника. К тому же на этот раз нашей пехоте противостояли не ополченцы и тыловые части, а регулярные обученные войска. Кроме того, будучи у себя дома и зная все тропы, японцы быстро сосредотачивали крупные группировки на главных участках и добивались подавляющего превосходства. Скоро пришлось отступить из котельных мастерских и почти полностью оставить электромеханические, с трудом удерживая только хорошо простреливаемые из бухты и судоремонтной гавани подходы к пристани и докам, куда перешел «Тобол».

Увечный «Калхас» не решились оставить в районе акватории доков и у пристаней порта, который мог оказаться заблокированным самотопами уже в ближайшее время. С трудом выпятившись от пристаней морского арсенала, он держался весь остаток этого дня на чистой воде южнее скопления легших на грунт многочисленных судов, высаживая своими и трофейными шлюпками части 30-го полка 8-й Восточно-Сибирской дивизии, штурмовавшего склады угля и амуниции.

Торчавший прямо на середине гавани параход оказался единственным нашим транспортом, заметным отовсюду. Поскольку никого из добытых в порту призов, намечавшихся изначальными планами в качестве приемщика трофеев, с берега видно не было, к нему постоянной вереницей потянулись всевозможные реквизированные мелкие посудины с обратными грузами, в том числе и скорбными.

До самого конца боев на сухопутном фронте он принимал на борт убитых и раненых, которых оказалось очень много. Некоторые из них, очнувшись на перекошенной от затоплений в корме палубе и еще плохо соображая, начинали паниковать, добавляя нервотрепки и без того взвинченному экипажу, а еще больше обоим полковым докторам, которые были просто физически не в состоянии оказать должную помощь всем прибывающим, остро нуждавшимся в ней. Появившийся после полудня еще один фельдшер мало что менял, поскольку сам был контужен, но посильное содействие оказывал.

Пока не начали формирование обратного каравана, из-за грандиозной суматохи и вызванного этим бардака никакой дополнительной медицинской помощи перегруженный ранеными «Калхас» так и не получил. Только с возвращением части десанта из порта его запросы наконец частично удовлетворили. На всех других судах раненых тоже хватало.

Тем временем его десант ожесточенно штурмовал причалы минного арсенала. Полузатопленные остовы разбитых японских миноносцев, торчавшие из воды недалеко от него, были обстреляны, но это не предотвратило встречных ружейных залпов из строений и кустов. В шлюпках сразу появились потери, а пушки с парохода уже не могли стрелять из опасения накрыть своих. Пришлось отступить и повторить попытку после обстрела. Но снова неудачно.

В конце концов, удалось зацепиться за берег, только когда отстреливавшихся японцев внезапно атаковали с тыла непонятно как оказавшиеся там казаки, прорвавшиеся, по их словам от товарной станции. Они уверяли, что на ней еще остались наши, и требовали немедленно наступать в том направлении, но пока всем все объяснили, ружейная стрельба в районе разгоравшегося пожара к северу стихла.

Между тем, сопротивление японцев никак не удавалось сломить. Их контратаки только усиливались. Несмотря на мощную поддержку с парохода и державшегося все время рядом «Сенявина», пехоте с большим трудом удалось захватить угольные россыпи, и то только у самой воды. Но противник с этим не смирился. Однако бросать своих людей на убой под пушки броненосца командир оборонявшегося на этом направлении японского отряда тоже не стал, пойдя на хитрость.

Он отправил лазутчиков, которые в общей сутолоке постоянно курсировавших по бухте во всех направлениях наших и трофейных катеров, фуне и ботов смогли захватить десятки мелких замызганных и насквозь пропахших рыбой парусных джонок, стоявших на якорях в протоке между отмелью Чидори и восточным берегом гавани, не заинтересовавших наших трофейщиков. По сигналу весь этот хлам подожгли. Довольно быстро дым от них полностью закрыл зону высадки, лишив войска защиты с воды. Пушки с кораблей стрелять не могли, так как пушкари вообще ничего теперь не видели. Воспользовавшись этим, противник сразу предпринял мощную контратаку, поддержанную подтянутой полевой артиллерией, почти выбив с позиций еще не закрепившуюся и оробевшую без кораблей за спиной пехоту.

Пулеметная команда с «Калхаса» оказалась уже с этой стороны дымовой завесы и стала единственным средством усиления войск, хотя бы пытавшимся оказать какую-то помощь. К этому времени она еще не добралась до берега и прикрывала пехоту с баркасов. Но огонь с раскачивавшихся шлюпок оказался недостаточно эффективным и не смог остановить наступающих. Очереди чаще всего хлестали то выше, то ниже чем надо, но благодаря тому, что пулеметы били во фланг японцам, энтузиазма у них убавилось. А наша пехота, даже под таким прикрытием, уже не бежала.

В итоге офицерам удалось навести порядок и далее, организованно отступая, закрепиться в расположенных южнее и примыкавших к самой пристани складах амуниции. Туда же, увидев условный сигнал с берега, свернули показавшиеся из дыма шлюпки со следующей волной высаживающихся войск с «Калхаса» и причалили первые баркасы, подошедшие от «Кореи», так и не добравшейся до назначенного ей района десантирования.

В момент высадки второй волны японцы снова атаковали, но на этот раз были отбиты уже выгруженными пулеметами и после предпринятой десантом контратаки отступили в глубь складского комплекса, где продолжали яростно отбиваться. Даже после высадки горной батареи с до сих пор торчавшей на мели в полумиле к югу от плацдарма 30-го полка «Кореи» и серьезного усиления группировки ее войсками, которые уже никак не успевали перевезти дальше к северу к пристаням торгового и военного порта, где их планировалось высаживать изначально, полностью овладеть намеченным районом не удалось.

Из-за этого пришлось снова расходовать 120-миллиметровые снаряды. Правда, сначала боезапас броненосцев береговой обороны поберегли и ограничились только стрельбой с «Калхаса» и «Кореи». Однако желаемого эффекта это не возымело, и в конце концов пришлось пустить в дело даже дефицитные десятидюймовые фугасы, чтобы попытаться разрушить или поджечь то, до чего не удавалось дотянуться с земли.

Пока на берегу шел жаркий бой, на пробоину в корме подорвавшегося парохода при помощи шлюпок завели двойной пластырь, подкрепленный брусьями и прочими подручными материалами. Это остановило дальнейшее затопление судна и удержало его на плаву. Продолжая работы под постоянным обстрелом, ее заделали максимально надежно, насколько было возможно в чужом порту во время боя. Полной герметичности, конечно, добиться не удалось, поэтому качать воду приходилось все время. Но корма начала подниматься. По крайней мере, скорая гибель транспорту теперь точно не грозила.

Сидевшая на мели «Корея», всю вторую половину дня облепленная трофейными баржами, избавившись на время от пассажиров и части своего груза, самостоятельно сошла с камней и к наступлению темноты заканчивала обратную приемку содержимого своих внутренностей, потихоньку выдвигаясь к входному каналу.

Проведенный водолазами «Апраксина» осмотр пострадавшей носовой части транспорта выявил только две заметные вмятины вдоль киля, футов по тридцать длиной. Глубина прогиба листов обшивки не превышала одного дюйма, а швы течей не дали. Вода лишь сочилась через несколько ослабших заклепок, но это было некритично.

С «Быстрого» во время стоянки в порту отправили в котельные мастерские представительную делегацию под началом судового механика. Оснащение этих мастерских вызвало закономерную зависть, в сравнении с тем, что было в Такесики, да и во Владивостоке тоже. Кое-что удалось прихватить с собой.

В итоге к исходу дня на нем уже почти закончили внеплановые работы в третьей кочегарке. Теперь, благодаря добытым на берегу материалам и сноровке машинной команды, она вновь обрела способность работать на полную мощность, хоть пока и непродолжительное время и только в случае крайней нужды.

К вечеру доковые мастерские, батапорты доков, эллинги, слипы и все, что достраивалось на плаву, успели подготовить к подрыву. В военной и торговой гаванях, куда прорваться не удалось, минные катера вволю попрактиковались в торпедной стрельбе, отправив на дно все, что там нашли из серьезного и плавучего. При этом небольшой запас катерных самодвижущихся мин был израсходован полностью, а обслуга бортовых миноносок на транспортах, «пропустившая» их через торпедные трубы, буквально валилась с ног от усталости.

Получив доклад о готовности подрывных команд, начали отвлекающую атаку в устье реки Сасебо. Паровые катера с вооруженными винтовками матросами на борту вошли в торговую гавань и, пройдя ее насквозь, двинулись вверх по течению, обстреливая все казавшееся им подозрительным на обоих берегах. Но вскоре после начала своего рейда они уперлись в новый железнодорожный мост, с которого били пулеметы, и увидели перед собой спешно формируемую японцами баррикаду из затапливаемых поперек русла барж и лихтеров. Не став приближаться на действительно опасную дистанцию, ее и сам мост обстреляли из 47-миллиметровых пушек, виляя поперек русла в непосредственной близости до получения сигнала на отход, после чего просто сплавились вниз по течению, все так же паля во все стороны.

По замыслу штаба, эта вылазка должна была вынудить японцев перебросить часть сил на парирование возможной высадки в самом городе, прямо на набережные, которых, кстати говоря, не наблюдалось вовсе. С обеих сторон были только песчаные да галечные речные берега, довольно сильно захламленные (что вообще-то не свойственно японцам), густо подернутые ивняком, из-за которого проглядывали ряды черепичных или даже соломенных крыш.

Довольно часто попадались деревянные пристани с пришвартованными лодками и джонками, которые неизменно дырявили из всего, что было на борту катеров. При этом щепки от них и куски бревен, досок и бруса от причалов постоянно крошились в воду и подхватывались течением, так что обратно в гавань порта катера вынесло уже в окружении многочисленных рукавов свежерасщепленного деревянного хлама.

Насколько удалось отвлечь противника таким «хулиганством», так и осталось неизвестным, но после начала речной вылазки, под прикрытием плотного артиллерийского огня приступили к обратной амборкации. Одновременно был отдан приказ об уничтожении заминированных объектов. Грохот этих взрывов, сопровождавшийся тучами поднимавшейся пыли от рушившихся строений, перекрывал не только не прекращавшееся ни на секунду частое хлопанье винтовок и треск пулеметов, но и стрельбу батарей и корабельных пушек.

Когда вечерние сумерки совсем сгустились, десант уже вернулся на корабли. В порту полыхал большой пожар, в котором что-то еще взрывалось. Морской и минный арсеналы, так и не взятые полностью под контроль пехотой, после обстрела главными калибрами с броненосцев береговой обороны тоже горели, озаряя скатывавшиеся в бухту склоны гор вспышками бесконтрольных детонаций. А вот армейские склады на восточном берегу гавани японцы все же смогли потушить, хотя им и пытались мешать. Наспех подожженные угольные кучи, почти сразу у нас отбитые, – тоже.

Как показал беглый осмотр, все суда, затопленные своими командами в порту, можно было сравнительно легко и быстро вновь ввести в строй, поскольку из-за небольшой общей глубины, палубы и надстройки самых крупных из них оказались выше уровня воды. Так что они были преданы огню, что гарантировало их вывод из строя по крайней мере на месяц.

Четыре больших японских парохода, взятых как трофеи, к этому времени уже вывели в залив. Для них скомплектовали экипажи из остатков команд погибших миноносок и прорывателей, которые сейчас активно их осваивали. Это были совсем новые суда тоннажем от 5500 до 6000 тонн, спущенные на воду от двух до четырех лет назад, с ходом в 12–15 узлов. Груз в трюмах, состоящий из разнообразных армейских припасов, обладал немалой ценностью. Угля на каждом имелось достаточно, даже для перехода вокруг Японии.

Миноносцы № 206, 202 и «Блестящий» сразу подали концы на трофеи, так как сами передвигаться все еще не могли, а все наши были заняты обеспечением войск на берегу. Теперь они держались за кормой «Санье-Мару» и «Хейко-Мару» с заведенными буксирами. «Жемчуга» должен был тянуть домой третий трофей – быстроходный грузопассажирский «Аризона-Мару». Мощности его машин должно было хватить с запасом.

Четвертый приз – «Кацураги-Мару», как выяснилось, несколько пострадал от действий своей команды и не мог теперь развивать полной мощности механизмов. Предполагалось, что он будет в состоянии идти не более чем семиузловым ходом, существенно стесняя действия эскадры. По этой причине его, в конце концов, начали готовить к затоплению во входном канале Сасебской бухты.

Машины и котлы заминировали, а груз конского фуража, ячменя, вяленой и копченой рыбы и разборных деревянных пятидесятиметровых понтонов пролили имевшимся в трюмах маслом, подготовив к поджогу. Часть понтонов (которые были на верхней палубе), соблазнившись простотой и практичностью конструкции, перегрузили на «Кацураги-мару», ошвартовавшись к его борту, пока минеры с «Жемчуга» колдовали в низах.

Все уцелевшие миноноски получили приказ готовиться обеспечивать охранение эскадры при обратном прорыве. На них устраняли повреждения, пополняли убыль людей в экипажах и спешно принимали уголь и воду. Они благополучно успели засыпать свои угольные ямы до нормальных запасов, стоя под бортами больших броненосцев в заливе и «Донского» на северном внешнем рейде Осимы поочередно.

Радио пользоваться все еще не было возможности. С дежурившим у входа в залив ветераном-крейсером постоянно поддерживалась связь через «Аврору» или при помощи посыльных миноносок. Благодаря этому знали, что с той стороны все спокойно. На пределе видимости с юга и запада появлялись иногда японские вспомогательные крейсера, но попыток приблизиться не предпринимали. В пролив Терасима, все так же охраняемый катерами, вообще никто не входил. Стоявшие вдоль его восточного берега суда благополучно легли на дно, после чего торчавшие над водой верхние ярусы их надстроек, трубы и мачты перестали представлять интерес для нас.

Пароходные стоянки в заливе Сазаура и у острова Макура после непродолжительного обстрела с большой дистанции артиллерией «Донского» беспрепятственно осмотрели миноноски Черкашина. Трофеями там разжиться тоже не удалось. Часть судов успела сбежать, воспользовавшись нашей занятостью на восточном и южном направлениях и остатками тумана, цеплявшегося за многочисленные островки, а все остальные – стоявшие в довольно мелководных заливах пароходы и парусники – аккуратно притопили непосредственно перед переездом на берег их же экипажи. Там эвакуация уже не была такой поспешной, поэтому японцам удалось в большей мере обеспечить сохранность своего ставшего временно недвижимым имущества.

Только самые небольшие транспорты погрузились по палубу. У остальных над водой торчали даже борта. Мало-мальски осмотреть успели чуть более десятка судов. Пять из них, что имели горючие грузы, подожгли, а для уничтожения остальных уже не оставалось ни средств, ни времени, поэтому там только испортили все, что удалось достать, топором, ломом и кувалдой. К исходу дня ни на миноносках, ни на крейсере больше не осталось подрывных патронов, а снарядов в погребах не набиралось и четверти от комплекта. «Аврора» в этом деле также ничем помочь не могла.

Уже в плотных сумерках, осторожно пробираясь по спрямленному, расширенному и проверенному еще раз миноносками чистому от мин каналу, обозначенному световыми знаками, начали покидать разоренный порт Сасебо.

Последними из бухты выходили номерные миноносцы. Они охраняли «Индустри», который с заметным трудом подтащил к входному каналу большой плавучий док. Там, вместе с миноносцами, его начали разворачивать поперек прохода. Но ветром док отжало за пределы фарватера, что сопровождалось подрывом едва передвигавшейся высоченной громадины на двух японских минах. Он сразу просел одной стороной, уткнувшись в дно. При этом ветер продолжал сносить его с фарватера. Пришлось срочно привести в действие заложенные в потрохах и чудом не детонировавшие заряды, что ускорило затопление.

В итоге искореженное наружными и внутренними взрывами сооружение легло на грунт значительно севернее предполагаемого места, почти полностью скрывшись под водой. Это вынудило увеличить список брандеров, чтобы гарантированно перекрыть весь входной канал, бывший в этом месте шире и глубже. Благо выбрать было из чего.

В срочном порядке были подготовлены к затоплению рядом с ним все четыре парохода-приза из канала Хаики и устья реки Сугио. При осмотре выяснилось, что воды на этих довольно пожилых посудинах едва хватит до Цусимы. Угля чуть больше, но тоже немного, а груза практически нет. Так что в свете срочно потребовавшихся дополнительных средств для закупорки входа во вражескую базу хлопоты по доставке столь невзрачных призов в свои воды казались чрезмерными.

Из-за спешной закладки заряды на двух из них почти не повредили наружную обшивку, лишь эффектно вскрыв палубы под надстройками, разворотив при этом еще и котлы. Но от этого они не тонули, и их пришлось прикончить артиллерией с транспортов, оказавшихся ближе всех. Оставшиеся небольшие промежутки между «утопленниками» заполнили стальными баржами, притащенными «Индустри» и также расстрелянными с «Тобола» и «Кореи».

Так что после ухода Рожественского в гавань порта Сасебо могли войти только небольшие каботажники, с осадкой не больше чем у миноносца. Вход в Сасебский залив из-за значительной глубины перекрыть не представлялось возможным, так что этим даже не заморачивались. А мин на эскадре не было.

Оставив за кормой разрушенную японскую крепость, русская эскадра двинулась на запад. Благополучно миновав охраняемый миноносками и «Авророй» проход в японском минном поле на входе в залив, «Донской», единственный из крейсеров сохранивший боеспособность, и два эсминца развернулись завесой в полумиле перед главными силами. Миноноски Черкашина от самых входных створов ушли еще дальше вперед, ведя разведку.

Броненосцы снова шли в двух колоннах. В правой «ушаковцы», в левой «бородинцы». За ними – также в двух колоннах – пароходы. В правой трофеи, буксировавшие потерявшие ход корабли, в левой транспорты десанта, тянувшие поврежденные миноноски. Замыкала строй «Аврора», впереди которой маневрировали три номерных миноносца, в качестве резерва для проведения контратак в случае нападения.

До наступления полной темноты корабли активно обменивались семафорами. Начальники отрядов спешно готовили рапорты о потерях и повреждениях и передавали их на флагман. По мере поступления информации в штабе становилось все более ясно, что воевать теперь стало вообще нечем.

Хотя среди погибших в бою судов числились лишь корабли из разгромленной тральной партии и вооруженные трофейные пароходы, общая картина по эскадре вырисовывалась весьма печальная. Получили тяжелые повреждения и надолго вышли из строя оба бронепалубных крейсера. Повреждены «Донской» и все миноносцы. Кроме того, от интенсивной собственной стрельбы снова пришло в негодность несколько орудий, в том числе половина десятидюймовок «Ушакова»[18]. Причем большая их часть, в том числе и обе тяжелые пушки, уже не подлежали ремонту. Заметно увеличилось рассеивание из-за износа у всех остальных главных калибров, чей ресурс, согласно статистическим данным, вплотную приблизился к пределу. Все это давало веские основания в самый неподходящий момент и от них ждать повторения ситуации, подобной той, что произошла с флагманом Иессена.

Даже будь пушки в полном порядке, боеприпасов в погребах оставалось явно недостаточно для серьезного боя. Дай бог от миноносцев отбиться. К этому следовало добавить тяжелые потери в высаживавшихся на берег стрелковых частях, что заметно ослабило островной гарнизон. Получалось, что, одержав очередную важную победу и избежав явных больших потерь от действий противника, эскадра тем не менее лишилась боеспособности, а совсем недавно обретенная передовая военно-морская база стала еще уязвимее.

Объяснить сей казус бывшему шефу флота великому князю Алексею Александровичу было бы ох как не просто. Но даже и теперь по этому поводу наверняка предстоят серьезные разбирательства с высшим начальством, вполне возможно, с соответствующими оргвыводами. Но до этого надо еще дожить. Для начала хотя бы до Цусимы добраться.

Эскадра, поддерживая видимость изначально сформированного строя, отходила на запад. Трофеи, еще не освоенные своими командами, заметно виляли на курсе, а транспорты постоянно варьировали оборотами винтов, пытаясь подстроиться под непривычно низкую общеэскадренную скорость. Управляемость океанских пароходов на таком ходу была, считай, никакой, так что и их колонна изгибалась и расплывалась во все стороны. Буксируемые подранки также осложняли судовождение, но в общем и целом относительный порядок соблюдался.

Позади еще долго виднелось мощное зарево пожаров в разрушенной вражеской базе. На его фоне наши неровные колонны с некоторых ракурсов просматривались достаточно хорошо, чем пытались воспользоваться японцы. Но два вспомогательных крейсера, начавшие приближаться к броненосцам с затемненных западных румбов, осветили ракеты и прожекторы с развернутых впереди миноносок, после чего продолжение атаки для противника уже не имело смысла из-за мизерных шансов на успех. Сосредоточенным огнем и контратаками «Донской» с истребителями, державшимися в голове походного ордера, легко отогнали оба вооруженных парохода. Причем эсминцы, поспешив воспользоваться близостью удачно высветившихся целей, даже покинули строй и дважды стреляли торпедами, но промахнулись. После этого, выполняя штатную инструкцию, они уже не вернулись к эскадре, а ушли вперед на свободную охоту и разведку маршрута, вновь появившись в поле зрения только на рассвете.

За всю ночь достойных целей ими встречено так и не было, а попадавшуюся преимущественно парусную мелочь, неизменно сворачивавшую под берег и спешившую скрыться, даже не обстреливали. Большая часть виденных ночью судов продвигалась проливом Хирадо на север. Скорее всего, просто спасаясь от нас. На несение дозорной службы их хаотичные передвижения и бессистемные обнаружения совершенно не были похожи.

Пока корабли головной завесы отражали первую атаку, эскадра успела отдалиться от входа в Сасебский залив, и отсветы пожаров перестали ее демаскировать. В наступившей темноте обе колонны двигались по счислению. При этом скорость вынужденно держали небольшую. Имея на буксире крейсер, истребитель и миноносец, так и не удалось обеспечить эскадренный ход более шести узлов.

Этого было явно недостаточно для надежного отрыва от противника, что и подтвердилось скорым контактом со старыми знакомыми – вспомогательными крейсерами. Теперь они нагоняли эскадру, уже огибавшую остров Хирадо с юга, и пытались приблизиться к концевым кораблям на дальность выстрела торпедой. Но сигнальная вахта «Авроры», замыкавшей колонну, обнаружила их еще до выхода в точку залпа.

С началом стрельбы орудий крейсера державшиеся перед ним миноносцы покинули ордер и атаковали настырных преследователей, вынудив их уклоняться уже от русских торпед. Ввязавшись в перестрелку с ними, японцы быстро потеряли всех остальных из вида и постепенно отступали сначала к северу, а потом к северо-западу, уклоняясь от реальных и ложных атак.

Отогнав разведчиков, миноносцы, имевшие на этот счет отдельный приказ, не стали нагонять уходивший на север флот, а вернулись к входу в пролив, начав курсировать поперек его южного устья, потом отойдя на линию от скал Такишима и Наконашима у западной оконечности Хирадо до островка Мусима, торчавшего чуть выше северной оконечности Одзакисимы. Держась на этом рубеже, они хотя бы частично контролировали еще и боковой вход в пролив Хирадо с запада. Так сказать, на всякий случай. Оттуда также считалось вполне вероятным появление минных судов неприятеля. При этом дважды вступали в перестрелки, скорее всего, все с теми же вооруженными пароходами, но явных результатов ни одна из сторон так и не добилась.

Продержав эту позицию в течение следующих полутора часов, обеспечивая безопасность тыла отходящего флота, миноносцы постепенно сдвигались к северу. До самого рассвета они маневрировали позади своих главных сил, не позволяя преследователям слишком быстро форсировать пролив Хирадо и оттягивая на себя всех, кто оказывался рядом. А утром, едва развиднелось, атакой в южном направлении с последующим рывком на север, прервали контакт и вернулись к своей эскадре, все так же медленно ползшей в направлении Цусимы.

Несмотря на прилагаемые усилия, она так и не смогла уйти далеко и находилась в тот момент примерно на полпути между северным устьем пролива Хирадо и мысом Коозаки почти строго к западу от острова Ики, вершины гор которого чуть торчали над горизонтом и рассветной мглой справа по борту. С восходом солнца ждали решительной японской атаки, но даже серьезного сосредоточения разведчиков вокруг не обнаружили. Это было неожиданно, непонятно и потому подозрительно.

* * *

Главнокомандующий морским округом Сасебо вице-адмирал Самадзима не был уверен, что без поддержки своего флота, просто отбиваясь с берега, удастся сохранить внешний периметр обороны, учитывая подавляющее огневое превосходство русской эскадры над батареями районов Кого и Омодака. Поэтому для удержания этих позиций он планировал активно использовать все наличные силы миноносцев и катеров. Но до того как противник окажется в узостях, он не видел смысла предпринимать массированных минных атак, грозящих неминуемыми потерями.

Довольно длинный сужающийся пролив Тера не годился для решительной схватки, поскольку там, при определенном везении, русские могли окружить немногочисленные японские минные силы, отрезав их от своей базы. К тому же тяжелые пушки едва дотягивались только до его северного устья, а средняя и южная части пролива толком не простреливались. А позволить себе даже малейший риск Самадзима категорически не мог.

Исходя из этого, он планировал встретить броненосцы Рожественского на совсем недавно развернутом крепостном минном поле непосредственно перед узким входным каналом, ведущим в залив, всеми наличными силами миноносцев и минных катеров. При этом форты мыса Кого и бухты Омодака, вооруженные тяжелой артиллерией, должны были «затаиться» до поры, чтобы ударить одновременно с миноносцами.

Зная тактику, применяемую русскими, считалось, что они могли попытаться захватить форты, высадив десантные роты с кораблей, не входя в опасные в минном отношении воды. Но в том, что перекидным огнем одних только полевых и перенесенных на обратные скаты мортирных батарей, с поддержкой учебно-артиллерийской позиции ее удастся отбить без задействования основных фортов, никто не сомневался.

В этом случае противнику оставалось бы только пустить вперед тральщики, пытаясь прикрыть их огнем издалека. Но с безопасных дистанций корабельной артиллерии теперь было гораздо сложнее заставить молчать усовершенствованные и замаскированные старые и новые капитальные укрепления.

Убедившись в этом, броненосцам и крейсерам придется двинуться следом за тральным караваном, чтобы оказаться ближе и стрелять точнее. Но быстро протралить проход в заграждениях не позволят новые скорострельные пушки с Осимы. А когда ударная колонна все же втянется в узкий очищенный фарватер, потеряв возможность маневрировать, наконец и придет время для комбинированного минно-артиллерийского удара.

План казался простым и вполне реализуемым даже без специальной подготовки. Достаточно было переданных по надежным проводным линиям связи соответствующих распоряжений. Но внезапный захват северного берега Осимы, а затем еще и стремительный прорыв мимо мыса Кого русских миноносцев и двух бронепалубных крейсеров сорвал все предварительные наработки. Пытаясь его отразить, пришлось сразу раскрыть расположение всех капитальных батарей, что все равно не исправило ситуации.

Попытка переброски подкреплений на атакованный остров провалилась из-за активных действий русских малых миноносцев и катеров в проливе Тера. А гарнизон Осимы, несмотря на продолжавшиеся атаки вернуть контроль над новыми батареями и расположенным там коммутатором, через который осуществлялось управление новым крепостным заграждением перед входом в Сасебский залив, не мог.

Миноносцы, спешно брошенные в атаку, не успевшие пополнить торпедный боекомплект, не успели и развернуться и, вполне ожидаемо, не добились успеха. Первый бой минных сил и брандвахты с рвущимися русскими передовыми отрядами миноносцев, а потом и крейсеров, получился спонтанным и быстротечным и явно прошел не в пользу обороняющейся стороны. Положение стабилизировалось только благодаря четким действиям учебной артиллерийской позиции и фортов непосредственно у входа в бухту Сасебо, сумевших быстро выбить все русские истребители и не допустить прорыва крейсеров в саму гавань базы. Затем успеха добились миноносцы, остановившие вторую волну легких сил противника на входе в залив, а чуть позже поймавшим удачу истребителям удалось даже почти прикончить и крейсера.

Но положение все еще оставалось крайне тяжелым. Форты мыса Кого и бухты Омодака ввязались в тяжелый бой с броненосцами на подступах, в то время как прорвавшиеся и до сих пор не добитые крейсера, хотя и явно страдали от огня с берега, все еще угрожали оборонительному периметру базы изнутри. Начатое и успешно продолжавшееся минирование прохода в Сасебскую бухту в такой ситуации являлось мерой ненадежной (стоявшее там до этого с начала войны управляемое заграждение перенесли к входу в залив, увеличив площадь защищаемой акватории).

Едва получив подтверждение сообщения, что истребителям удалось подорвать оба русских крейсера, оперировавших в Сасебском заливе, Самадзима понял, что у него появился шанс. Прикончить остававшиеся в заливе русские корабли, уже почти потерявшие способность к сопротивлению, поручалось артиллерии фортов и учебной артиллерийской позиции. А все миноносцы он приказал немедленно вызвать в порт для подготовки новой атаки главных сил эскадры Рожественского, как только предоставится удобный случай.

Через систему береговых постов, световыми сигналами и ракетами этот приказ быстро довели до командиров кораблей, включая тех, что вели бой. Телефонная и телеграфная связь между батареями и постами в пределах Сасебского залива действовала безупречно. Одновременно начали формирование отряда для спешного, но основательного минирования входа в залив и оценки возможности быстрого восстановления разрушенного бона.

По приказу главнокомандующего, на это выделялись сразу три вспомогательных минных заградителя, снимаемые с работы во входном канале бухты Сасебо. Там их должны были заменить паровые и моторные катера охранного отряда, для которых у пристани минного арсенала начали готовить минные плоты.

Мины в обоих проходах планировалось ставить на трехметровую глубину в малую воду, чтобы легкие силы крепости Сасебо имели полную свободу действий. После снятия угрозы прорыва противника в сам порт максимально быстрая закупорка входа в залив позволила бы держать оборону в осаде достаточно долгое время.

Очень большие надежды возлагались на тяжелые батареи, средства защиты которых от артиллерийского огня были значительно улучшены в последнее время с учетом дорогого опыта. Для сохранения обученных расчетов им теперь в приказном порядке предписывалось в случае отсутствия реальной угрозы прорыва противника пережидать интенсивный обстрел в специально оборудованных укрытиях рядом с орудийными двориками. Чтобы защитить орудия от осколков, битого камня и шрапнели, изготовили специальные щиты из толстых досок и брусьев, обшитых железом, которыми планировалось их закрывать. А наблюдение было разрешено вести только из хорошо защищенных бетонных или каменных командных постов.

В сочетании с еще оставшимися под контролем заграждениями, управляемыми с мыса Кого, расположения которых русские, судя по их очень медленному и осторожному продвижению, не знали, новые мины прямо в проходе или сразу перед ним и батареи на закрытых позициях должны были стать непреодолимой преградой на пути Рожественского, уже фактически лишившегося своего передового отряда, для которого Сасебский залив превратился в ловушку.

Перекрывать узкий входной канал, ведущий из залива в бухту порта Сасебо, затоплением в нем нескольких судов Самадзима пока не спешил. Уже имевшееся диагональное и потому длинное и постоянно уплотняемое минное заграждение в нем представлялось вполне надежной защитой, легко снимаемой, когда угрозы уже не будет.

Судя по тому, что чуть живые русские крейсера и миноносцы едва могли отвечать на обстрел с мыса Кушукизаки, даже не пытаясь отбиваться от фортов у входа в бухту и достать открыто стоявшие полевые батареи на обратных склонах входных мысов, считалось, что помешать заградительной операции у мыса Кого они уже не в состоянии.

Однако совершенно неожиданно уже совершенно не принимаемые в расчет и только случайно не добитые русские миноносцы вдруг дали ход, двинулись наперерез отправленным на запад пароходам и даже открыли огонь, вынудив имевшие опасный груз суда развернуться и спешно уйти назад в Сасебо, обрубив буксирные тросы и бросив так и не дотащенные до места новые боны. Это оказалось неприятным сюрпризом. Впрочем, как скоро выяснилось, только первым из них. Каких-либо сил для прикрытия заградителей или других средств перекрыть довольно глубокий пролив между мысами Кого и Ёрифуне просто не было.

Почти одновременно с получением донесения о срыве заградительной операции из штаба укрепленного района Кого сообщили, что поведение русских броненосных колонн резко изменилось. Вскоре после открытия огня с укреплений на мысе Осаки их головные броненосцы вдруг покинули обозначенную вехами узкую полосу, остававшуюся за тральной партией, строго в границах которой передвигались до этого.

Сначала было похоже, что их строй сломался, так как головной без видимых причин покатился в правую циркуляцию, а потом и увеличил скорость, обгоняя тральщики, а два следующих корабля начали ворочать, наоборот, влево, причем последовательно. Одновременно два эскадренных броненосца, замыкавших линию, начали также ворочать вправо, ложась на обратный курс, а их стрельба на некоторое время совсем прекратилась. Это было встречено громогласным «Банзай» со всех фортов, обстреливавших русскую эскадру. Огонь по расползавшимся в разные стороны остаткам штурмовой колонны участился. Но очень скоро стало ясно, что это вовсе не начало общей бестолковой свалки с последующим бегством, а продуманный, управляемый и эффективный маневр.

Едва выйдя с протраленного фарватера и быстро развернувшись носом на юг, большие броненосцы сразу начали маневрировать ходом и курсом, уклоняясь от залпов, одновременно возобновив интенсивный обстрел мыса Кого и введя в дело злополучную шрапнель. В то время как пара малых броненосцев, медленно двигавшаяся теперь на северо-запад, быстро пристрелялась по мысу Осаки, попутно перекрыв основной и единственный глубоководный выход из залива Сазаура.

Их неточный вначале огонь быстро набирал мощь, серьезно осложнив действия фортов. Третий броненосец береговой обороны, несший адмиральский флаг, описав полную циркуляцию через правый борт, догонял свой отряд, также часто и точно стреляя. При этом тральщики, получив свой отдельный приказ, начали спускаться к юго-востоку, приближаясь к границе лишь частично боеспособного теперь минного заграждения.

К тому же незадолго до этого из пролива Терасима появился еще и старый русский крейсер, считавшийся выведенным из строя при прорыве русского передового отряда в залив, так как его все же удалось не пропустить вслед за головными и принудить к отступлению. Причем уходил он с сильным пожаром. По сообщениям из бухты Омодака, он теперь вел весьма неприятный фланговый огонь, а с фронта его поддерживали пушки броненосцев и даже транспортов.

Русские явно перешли в наступление, взвинтив темп. Эффективно противодействовать этому скудными имевшимися силами японцы не могли. С мысом Осаки связь вскоре прекратилась вовсе, а мыс Кого и пушки бухты Омодака в таком положении не имели возможности эффективно противодействовать одновременно русским броненосцам и тральщикам. К тому же пришло время отбивать попытку высадки десанта на мысе Кого.

Глядя из окна второго этажа своего штаба на встающие из-за гор на юго-западе дымные столбы, к которым теперь добавился еще один, гораздо севернее, Самадзима понял, что вход в залив, не имеющий сейчас никаких заграждений, уже не удержать, и начал всемерно усиливать оборону со стороны залива непосредственно бухты Сасебо.

После коротких переговоров со штабом крепости к выдвинутым еще ранним утром в направлении мыса Кого войскам были отправлены нарочные с приказом развернуться и следовать в бухту Ионоура, где и занять оборону. А к мысу Кушукизаки, для защиты имевшихся там укреплений и недопущения высадки русского десанта, были направлены войска, до сих пор остававшиеся в резерве в районе железнодорожной станции Дайто.

Эти два батальона, вместе с еще тремя, развернутыми от мыса Кого и двумя, выдвинутыми от северных окрестностей Сасебо к тяжелым батареям у входного канала, предназначались к отправке на материк и пока не закончили сосредоточение. Хотя они уже имели артиллерию, но пока еще не дождались прибытия своих обозных колонн. Кроме того, даже не были полностью укомплектованы офицерами. Несмотря на это, сейчас им предстояло с нуля организовать противодесантную оборону внутри Сасебского залива, которой до сих пор вообще не было, так как высадка вражеского десанта там считалась просто немыслимой. Других доступных резервов у командования крепости не было.

Для осложнения действий русских тральщиков, а особенно кораблей, которые будут их прикрывать, поперек входа в бухту начали формировать линию из плавучих дымовых костров. На эту роль выделили четыре небольших старых стальных портовых баржи, заранее загруженных бочками с маслом, емкостями с керосином, газойлем, плохим углем, пропитанным сырой нефтью и прочим мазутом. Две аналогичные баржи стояли у мысов Кого и Ёрифуне, но толком воспользоваться ими там так и не успели из-за слишком быстрого продвижения русских. Тогда удалось подпалить только одну из них да старые трофейные канонерки, подготовленные таким же образом и несшие службу в качестве брандвахты.

Чтобы гарантированно обезопасить форты от корабельных десантов, вскоре на юг, к входным воротам бухты, отправили дополнительные отряды, в итоге двинув туда почти все войска, имевшиеся в самом порту. Они едва успели занять назначенные им позиции до полудня, начав на них закрепляться.

Большую часть находившейся в Сасебо армейской артиллерии развернули в районе складов амуниции в юго-восточном углу бухты вдоль железнодорожного полотна. Там была удобная позиция, поскольку из залива не просматривалась, зато имелась возможность телефонной связи с любым сигнальным постом через располагавшийся рядом минный арсенал. Вдобавок этот арсенал был в прямой видимости сигналов, передаваемых с форта, так что даже в случае нарушения связи можно было простреливать управляемым перекидным огнем весь входной канал и ближайшие подходы к нему, усиливая воздействие береговых батарей.

Все оказавшиеся в Сасебо миноносцы приказом главнокомандующего временно сводились в один отряд, под общим командованием капитана второго ранга Хиросе. Ему было приказано в кратчайшие сроки подготовить корабли к новым атакам. Они теперь должны были действовать только вместе. Как показал бой с русскими броненосцами на подступах к Сасебо, а особенно с миноносцами у разгромленной брандвахты на входе в залив, такой способ их использования гораздо более эффективен, чем множественные мелкие укусы.

Тем временем русские, благополучно протралив под прикрытием броненосцев ближайшие подступы к входному каналу, втянулись всеми своими силами в Сасебский залив. Связь с учебной артиллерийской позицией на мысе Кушукизаки оказалась потеряна. Отправленный с железнодорожной станции Дайто верховой посыльный вернулся быстро и сообщил, что позиция теперь занята японскими войсками, но все орудия и средства связи уничтожены. Часть гарнизона выжила, но их психическое здоровье явно серьезно пострадало.

Когда армейские колонны достигли расположения учебной артиллерийской позиции, несмотря на бешеный темп марша, навязанный пехоте конными офицерами, все же опоздав всего на полчаса, среди еще дымившихся воронок от русских фугасов, вонявших недавно сгоревшей взрывчаткой, между трупами погибших защитников ими были найдены также и еще живые артиллеристы.

Все они оказались связаны и свалены кучами и по отдельности и в один голос твердили об огромных воинах в черных одеждах, с ног до головы обвешанных оружием, которые появились неизвестно откуда и ворвались на позиции, несмотря на непрекращавшийся обстрел с русского крейсера. Их не брали пули и осколки, а сами они почти не стреляли, орудуя больше штыками, прикладами и саблями. Выживших офицеров они частью перебили, а частью унесли с собой.

Именно унесли, связав по рукам и ногам и завернув в какое-то тряпье. При этом их с нечеловеческой легкостью закинули на плечи. Рядовых канониров, пытавшихся отбиваться, быстро перебили, а кто уже не мог оказать сопротивления, тоже связали и бросили тут умирать.

Легенда о «черных воинах», которых невозможно убить, начала бродить среди раненых, обрастая самыми невероятными деталями. Любого, кто пытался с этим спорить, просто спрашивали: «Ты видел хоть одного из них мертвым?» Ответить, как правило, было нечего. Своих морпехи нигде не оставляли. Опрос уцелевшего отряда прикрытия, занимавшего оборону ниже по склону, также ничего не дал. По их словам, высадившуюся небольшую группу моряков с русского крейсера они сразу связали боем на берегу, не позволив продвинуться к пушкам ни на метр, и хорошо видели, как, отступая обратно к шлюпкам, они тащили на себе нескольких своих раненых и убитых. Найденные в кустах следы крови и перевязок подтверждали это. Откуда взялись те, кто разгромил батарею у них за спиной, они не знали.

Стоявшие без хода рядом друг с другом русские крейсера добить не удалось. Их закрыли дымом миноносцы. По ним стреляли, но после потери связи с учебной артиллерийской позицией, видимо, безрезультатно. С мыса Иорисаки вскоре сообщили, что крейсера видят оттуда. Они медленно отходят к входу в залив и все еще не тонут, хоть и сильно горят. Судя по всему, оба уже полностью утратили боеспособность, так как до появления новых русских кораблей с той стороны прохода так и не смогли справиться даже с почти незащищенными полевыми пушками и мортирами на восточных склонах входных мысов.

Используя целеуказание с мыса Иорисаки, довольно быстро удалось снова организовать управление стрельбой тяжелых батарей по невидимым с укреплений большим русским кораблям. Скоро стало известно, что в залив вошли и три больших транспорта, возле которых замечено движение шлюпок, часть из которых обследует берег. Было очень похоже, что готовился большой десант.

Их тоже начали обстреливать. При такой корректировке огня потребовалось некоторое время, чтобы накрыть все важные цели. Тем не менее спустя полчаса уже били на поражение. Хотя потопить снова никого не удалось, русские транспорты и другие их поврежденные корабли были вынуждены поспешно убраться из западной части Сасебского залива к каналу Харио. При этом пароходы даже не успели поднять свои шлюпки и катера с пехотой, судя по всему, уже готовые двинуться к берегу.

Решительные совместные действия форта и морских сигнальных постов не только сорвали высадку в непосредственной близости от порта, но и отодвинули ее угрозу на неопределенное время. Но это вызвало ответный огонь с броненосцев. Поскольку непосредственной опасности прорыва в саму гавань теперь не было, а выжать противника из залива исключительно огнем батарей не представлялось возможным, пушки закрыли щитами, и расчеты спустились в укрытия.

Как и ожидалось, обстрел вскоре почти прекратился, сменившись короткими тревожащими артналетами, преимущественно шрапнелью. Проведенный, несмотря на это, осмотр орудий не выявил серьезных повреждений. Все они могли возобновить ответный огонь в любой момент, хотя в щитах и застряло множество осколков и шрапнельных пуль, а орудийные дворики закидало битым камнем.

Поскольку все подчиненные ему силы обороны морского района Сасебо, способные оказывать сопротивление, оказались сосредоточены в порту, вице-адмирал Самадзима с частью своего штаба верхом отправился на батареи на восточном берегу входного канала, чтобы лично наблюдать за противником. Руководить боем и организовать взаимодействие миноносцев с артиллеристами оттуда было гораздо удобнее.

Почти сразу после его приезда русские пошли на штурм. Японцы оказались к этому готовы. Их миноносцы успели перезарядить свои минные аппараты и исправить часть повреждений и теперь ждали только приказа на атаку. Входной канал удалось плотно завалить минами, что исключало прохождение крупных кораблей, позволяя беспрепятственное маневрирование легких сил.

С наблюдательного пункта форта медленно перемещавшиеся внизу перед ним русские корабли было видно прекрасно, так же как и готовившиеся к отражению штурма японские силы за спиной, несмотря на дым береговых заградительных костров. С началом движения тральщиков расчеты батарей форта вызвали наверх. Катера и миноносцы оборонительного отряда уже находились в состоянии боевой готовности. Обо всех передвижениях и перестроениях противника их должны были немедленно извещать сигналами фонаря с форта.

Когда едва ползущая неповоротливая русская колонна втянулась в канал, подожгли завесу, сразу открыв плотный огонь из всех орудий. По приказу Самадзима стреляли только по трем транспортам, назначенным, вероятно, в прорыватели, справедливо рассудив, что они имеют меньшую живучесть, чем боевые корабли, рассчитывая утопить их прямо в проходе. Так можно будет дополнительно закрыться их корпусами. Казалось, море закипело вокруг русских судов, черепашьим шагом шедших следом за тральщиками, но они упорно продолжали движение к завесе.

Скоро пришло время и капитану второго ранга Хиросе начать контратаку. Шлейф дыма из входного канала длинным языком втягивало в бухту, снося к востоку, словно облизывая западные скаты возвышенности, на которой стояли японские пушки. Оказавшиеся по мере продвижения отсеченными этим дымом от остальных своих сил и лишившиеся их прикрытия хрупкие миноноски, выполнявшие роль тральщиков, стали главными целями этой контратаки.

Миноносцы должны были прикончить их своей артиллерией, после чего торпедами добить поврежденные батареями прорыватели. Успешно атаковать главные силы, пусть и связанные боем с береговыми укреплениями, считалось маловероятным. Да этого и не требовалось. Ими позже займется вернувшийся флот. Потеряв тральщики и так и не форсировав заграждение, русские все равно будут вынуждены откатиться на исходные позиции, что позволит выиграть время для дальнейшего укрепления обороны.

Все получилось почти как планировалось. Только приказ на атаку дошел до Хиросе с некоторой задержкой, так как со специально оборудованного наблюдательного поста на крыше одного из складов не увидели морзянку прожектора с форта из-за дыма во входном канале. Как только это поняли на батареях, его продублировали по телефону через штаб морского района и минный арсенал. Уже оттуда приказ на атаку наконец-то дошел до Хиросе.

Японцы действовали решительно. Отделенные стеной дыма от кораблей поддержки передовые легкие русские суда, успевшие из-за этого продвинуться несколько дальше, чем их планировалось допустить, оказались молниеносно и почти поголовно уничтожены стремительной атакой остатков японских минных отрядов, которые затем легко разминулись с бросившимися на помощь своему авангарду русскими миноносцами и, неожиданно появившись из дыма уже с другой стороны, стремительно атаковали шедшие следом пароходы, а потом даже и три малых броненосца. Причем их сначала даже никто не обстреливал.

Почти не встречая сопротивления, миноносцы отстрелялись торпедами, подбив все три русских прорывателя и вынудив выброситься на берег броненосцы береговой обороны. Только державшиеся южнее большие броненосцы и три крупных транспорта не пострадали от этой атаки. Но они были вынуждены оставить в покое батареи и вплотную заняться парированием возникшей новой угрозы. А транспорты свернули всю подготовку к высадке пехоты и прекратили движение.

К сожалению, без потерь снова не обошлось. Уже на отходе русские смогли подбить один из истребителей. А когда тот потерял ход и отстал от своих, быстро прикончили его сосредоточенным огнем. Это было хорошо видно с командного пункта, на котором находился Самадзима.

Однако довершающим победным аккордом стал отход русских миноносцев к своей эскадре. В бессильной ярости, поливая почти безвредным огнем своих малокалиберных пушек все вокруг, они, все время находясь под ответным огнем, смогли развернуться на обратный курс только в самой бухте, а уже на выходе из канала, едва показавшись из дыма, угодили под шквальный огонь со своих же броненосцев, видимо сильно напуганных только что закончившейся красивой атакой Хиросе.

Так что конечный счет в этом раунде явно был в пользу японцев. Всего за несколько минут едва начавшийся штурм, предпринятый многократно превосходящими силами, полностью захлебнулся. Еще какое-то время береговые и полевые батареи добивали тонущие пароходы, после чего расчеты снова отозвали в укрытия и стрельба стихла.

Затонувшие от торпед и снарядов русские суда, к сожалению, не перекрыли своими корпусами весь фарватер, что не давало полной безопасности, но для повторения атаки Рожественскому в любом случае теперь нужно было собрать новый тральный караван и обеспечить его защиту. А также требовалось время для срочного ремонта, по крайней мере, некоторых из пострадавших кораблей.

С позиций форта удалось разглядеть, что хотя два малых броненосца из трех и смогли вскоре отойти от западного ската мыса Иорисаки, выйти из устья канала обратно на чистую воду они все еще не могут. А третий вообще опасается удаляться от мели, с которой только что с трудом сошел последним и стоит неподвижно поперек прохода. Все русские корабли сбились в несколько групп и активно обменивались сигналами. Между ними сновали шлюпки и малые миноносцы, но никаких действий нападающая сторона не предпринимала.

Воспользовавшись замешательством противника, Самадзима приказал уничтожить все вехи во входном канале, малым миноносцам и катерам восстановить и уплотнить минное заграждение, а всем остальным срочно исправлять повреждения и готовиться к отражению новых русских атак. Битва еще не была закончена.

По телефону он связался со штабом крепости и потребовал ускорить движение пехотных колонн, еще не добравшихся до форта. Были опасения, что противник предпримет попытку высадки в ближайшее время. В этом случае имевшихся сейчас под рукой сил для ее отражения могло не хватить.

Для сохранения скрытности дополнительных минных постановок во входной канал отбуксировали еще три дымовые баржи, спешно забитые под подволок всем, что подвернулось под руку в механических мастерских доков. Загораживать вход в бухту затоплением парохода Самадзима по-прежнему не считал нужным, хотя распорядился на всякий случай держать под парами три-четыре судна с экипажами из добровольцев, на стоянке рядом с отмелью Чидори.

В половине двенадцатого капитан второго ранга Хиросе, чьи миноносцы уже стояли у стенки минного арсенала, по телефону запросил разрешения отправить один из них на морской арсенал для ремонта разбитых орудий. Все остальные чинились на месте своими силами и принимали торпедный боезапас, готовясь к повторению атаки. Поскольку на русской эскадре все еще не было видно никаких приготовлений к началу тральных работ, главнокомандующий разрешил такое незначительное и кратковременное разделение минных сил.

Всем казалось, что на некоторое время угроза миновала. Действовали согласно распоряжениям начальства и их планам. Вскоре миноносцы № 17 и 19 вместе с катерами двинулись к входному каналу, волоча минные плоты. Причем для катеров в роли плотов использовали портовые плашкоуты, буксируемые лагом. В этот момент русские броненосцы открыли огонь по форту.

Несмотря на то что их стрельба с самого начала была точной и частой, размещавшийся в стороне от артиллерийских двориков новый командный пункт от этого не страдал совершенно и позволял спокойно продолжать наблюдение за эскадрой противника. Сначала обстрел не вызывал тревоги. Решили, что это обычная беспокоящая бомбардировка, не представляющая большой опасности.

Но очень скоро русские миноносцы, курсировавшие до того в полном беспорядке поперек канала, неожиданно развернулись носом к порту и, быстро ускоряясь, двинулись к завесе, не теряя времени на перестроения. Следом за ними поползли и броненосцы береговой обороны. Причем перед ними никто даже не пытался тралить фарватер! Они устремились к входу в бухту, казалось, идя напролом и тоже стреляя.

Немедленно был отдан приказ об отзыве отправленных на минирование кораблей и выдвижение на исходные для новой контратаки, а также об открытии огня всем береговым и полевым батареям. Ответная стрельба с берега началась меньше чем через минуту, но остановить начатую столь нетрадиционно атаку это уже не могло.

Истребители и миноносцы под Андреевским флагом на большом ходу прошли сквозь дым и атаковали тех, кто шел с минами к каналу и еще не успел избавиться от своего опасного груза, а следом и ринувшиеся им навстречу остальные миноносцы. А за русским авангардом из клубов гари на входе в бухту уже показались медленно ползущие броненосцы береговой обороны, сразу бьющие с прямой наводки по всем, кто попадался им на глаза. А чуть погодя и пароходы с пехотой на палубах и вываленными на шлюпбалках катерами и баркасами.

С командного пункта Самадзима наблюдал, как, даже не успев избавиться от своих минных плотов, погибли от их взрывов малые миноносцы и катера, как затем были расстреляны все остальные миноносцы, не имевшие времени сосредоточиться для проведения встречной атаки. Как самоубийственный и отчаянный бросок минных катеров охранного отряда чуть было снова не переломил ход боя.

Когда под кормой одного из атакованных ими пароходов встал всплеск мощного взрыва, а другой, уходя из-под удара, выскочил на мель в стороне от фарватера, тогда казалось, что удастся утопить если не всю, то хотя бы большую часть русской пехоты, а может, и запечатать корпусами больших транспортов узкий проход у банки Чидори. Но Рожественскому сегодня явно везло.

Начальник морского района Сасебо видел своими глазами, как прошедшие через мины, словно заколдованные, малые броненосцы смели все заслоны. Теперь было совершенно ясно, что остановить их уже нечем. В то, что сводный гарнизон крепости, раздерганный и ослабленный до крайности его собственными приказами, сможет отбить высаженный прямо в порту десант, прикрываемый тяжелой артиллерией флота, бьющей в упор, Самадзима не верил.

Получив рапорт о потере телефонной связи КП форта с его позициями, расстреливаемого двумя большими броненосцами почти в упор, он с облегчением отправился туда, чтобы с места управлять огнем уцелевших орудий, приказав сопровождавшим его офицерам ехать в город, где любыми средствами организовывать оборону порта, верфи и арсеналов.

К тому моменту, когда вице-адмирал добрался до позиций 240-миллиметровой батареи, уже полуразрушенной, там могли стрелять только два орудия, имевшие большие потери в расчетах. На соседних батареях дела были не лучше. Его ординарца, вставшего на подачу, сразу же сразило шрапнельной пулей наповал. Вице-адмирал, не пригибаясь, поднялся на бруствер и, глядя в бинокль, отдавал команды, пока общий для обеих пушек дворик не накрыло очередным русским залпом. Больше его никто не видел. На полузасыпанных битым бетоном и щебнем позициях потом нашли несколько клочков его мундира, искореженные ножны фамильного меча и разбитый вдребезги бинокль.

* * *

Радиостанции японских береговых сигнальных постов к югу и северу от Сасебо всю ночь продолжали глушить любые переговоры, так как никаких других приказов до утра не получали. Штаб морского округа Сасебо не подавал признаков жизни, хотя телеграфные линии были исправны. Не отвечал не только сам штаб, но и городской телеграф. Возможно, из-за этого не удавалось связаться и со штабом крепости.

По этой причине дальние гарнизоны просто продолжали исполнять ранее полученные распоряжения, не представляя, чем закончился грохотавший весь день бой и что так сильно горит в порту. Зарево от пожаров было видно даже с северной оконечности острова Хирадо. Только когда уже на рассвете до ближайших к городу постов добрались посыльные, по проводным линиям понеслись депеши с приказом: «Любыми средствами обеспечить связь с дозорными судами в Цусимских проливах и организовать слежение за отступавшей русской эскадрой!» Почти сразу помехи в эфире прекратились.

Тогда же стало известно, что результатом второго русского набега на Сасебо, вылившегося в полноценный штурм, стало разрушение морского арсенала, блокирование порта, потеря нескольких миноносцев и вооруженных дозорных пароходов. Кроме того, более полусотни транспортов, большей частью с грузами, среди которых были и иностранные суда, легли на дно в окрестностях Сасебо. Но все это сразу засекретили.

Хотя столь колоссальные потери транспортного тоннажа не являлись безвозвратными, японские морские грузоперевозки получили очень мощный удар, от которого будет трудно оправиться. Тот факт, что в кратчайшие сроки почти половину судов, аккуратно притопленных на мелководье и мало пострадавших от противника, можно поднять, уже ничего не менял. Обеспечивать безопасность коммуникаций армии, воюющей на материке, с потерей Сасебо становилось чрезвычайно трудно.

Крепость Сасебо пала! И это были единственные слова, впечатывавшиеся в сознание у всех, кто слышал или читал в донесениях и рапортах последние новости! Причем если японская осада Порт-Артура продолжалась долгие месяцы и стоила атакующей стороне десятков тысяч жизней и трети от общей численности эскадренных броненосцев, то последний и мощнейший оплот Японской империи на западном побережье был взят с ходу, и русские после полусуток не прекращавшегося боя удержали на плаву все свои корабли. Хотя часть из них и увели на буксирах.

Теперь у империи в водах, примыкавших к Японскому морю, оставалась только, по сути, осажденная передовая база Мозампо, с весьма скромными ремонтными мощностями стоявших там плавучих мастерских «Кото-Мару», «Миике-Мару» и специального транспорта флота «Дзинсен-Мару». А для проведения докового ремонта, в случае возникновения такой необходимости, нужно было идти вокруг Кюсю во внутреннее море или Йокосуку.

В условиях отсутствия господства на море, учитывая явную слабость береговой обороны Мозампо, по сравнению с Сасебо, сам пункт базирования становился весьма сомнительной точкой опоры. Причем повысить его обороноспособность в разумные сроки в сложившихся обстоятельствах уже не представлялось возможным.

Стремясь плотнее завалить минами подходы к Цусима-зунду, израсходовали почти весь минный запас, имевшийся на складах в южной Корее, в том числе и в Фузане. Теперь даже чтобы выставить нормальные оборонительные заграждения, мин не хватало. А для сооружения береговых батарей не было орудий. Гарнизон оставался малочисленным и недостаточно вооруженным.

Уже на следующее утро после штурма стало известно, что к потере удобной оборудованной стоянки, ремонтных мощностей, а также судов и их грузов добавилась еще одна неприятность. Уходя, русские не только спалили телеграф и разрушили железнодорожную станцию в городе, они еще нашли и уволокли за собой подводные телеграфные кабели, уходившие или приходившие в Сасебо со стороны бухты. Теперь все прямые линии связи с Кореей оказались окончательно оборваны.

Это затрудняло передачу сообщений не только в интересах флота, но и для армий маршала Оямы. После потери Цусимы, а с ней и прямой телеграфной связи Мозампо с метрополией телеграммы из Мукдена и Кореи в главную квартиру и обратно шли только по проложенному в самом начале войны кабелю от Сасебо до острова Окто, от которого затем его продлили до Чемульпо и далее до штабов войск в Маньчжурии и Дальнем. А сейчас, когда была оборвана и она, оставалась только кружная телеграфная ветка через Шанхай на Нагасаки. Помимо потери лишних трех-пяти часов времени на прохождение сообщений это еще и в разы увеличивало риск утечки важной секретной информации на пунктах ретрансляции.

Кроме того, в самое ближайшее время следовало ждать очередного скачка ставок страховок на грузы, отправляемые из Европы в Японию. А количество судов, желающих совершить подобное путешествие, наоборот, продолжит сокращаться, несмотря на заоблачный рост цены фрахта. Учитывая, что японского торгового тоннажа уже и так катастрофически не хватало для обеспечения жизненно необходимых перевозок, этот, на первый взгляд, вторичный фактор становился одним из преобладающих, в общем, довольно длинном перечне. Долги Страны восходящего солнца росли гораздо быстрее чем она могла себе это позволить.

Глава 13

Благодаря телеграммам, отправленным «Светланой» из Чифу, сначала во Владивостоке, а затем, по цепочке связи, на Цусиме и на эскадре было достоверно известно, что японские главные силы днем 1 августа находились еще в Корейском заливе. Немного погодя эти сведения подтвердили и немцы из Циндао. Из Желтого моря до Сасебо или Цусима-зунда было немногим более пятисот миль, то есть менее полутора суток хорошего хода.

Исходя из этого, считалось весьма вероятным встретиться с ними или с их передовыми отрядами в Цусимских проливах уже в первой половине дня 3 августа. Поэтому было решено, что сначала всей эскадрой следует довести пароходы с пехотой и трофейные транспорты, буксировавшие тяжело поврежденные корабли, до Озаки.

Входить в минированные воды у стыка половинок Цусимы своими главными силами Рожественский даже не собирался. Изначально предполагалось лишь, пройдя через Западный проход между Кореей и Цусимой с юга на север по безопасным глубинам, проводить десантно-трофейную группу с «инвалидами» до траверза Цусима-зунда, откуда они уже сами доберутся до Озаки. Там же планировалось принять под охрану обратный конвой из разгруженных судов.

В условиях светового дня такая рокировка минимизировала объем необходимых тральных работ и гарантировала максимальную безопасность для всех. Несмотря на близость передовых баз в Мозампо и Фузане, у противника там сейчас просто не было сил, способных атаковать эскадру и охраняемые ей конвои при таких обстоятельствах. Исходя из этих предположений, и продвигались всю ночь своим максимально возможным ходом.

Ближе к утру уже рассматривался вопрос о затоплении «Жемчуга», что позволило бы увеличить эскадренную скорость вдвое. Но начались проблемы сначала на «Апраксине» с «Сенявиным», потом на «Донском». Поскольку они тоже не могли дать больше шести узлов, так и плелись дальше всем скопом, ожидая новых поломок на остальных, так сказать из солидарности. Но флагмех Политовский был настроен оптимистично. В ответ на запрос он доложил, что часа через три ход в двенадцать узлов будет достижим для всех боеспособных кораблей.

К удивлению многих, до рассвета никаких явных агрессивных намерений японцы не выказывали. Только радио всю ночь не действовало. Но постепенное удаление от Сасебо, ослабившее сигнал мешающих станций, все же дало возможность наконец обменяться телеграммами с Озаки и сообщить об успехе акции. А вот вызвать для встречи тральщики и конвой с Цусимы уже не удалось.

Благополучно форсировав пролив Хирадо, Рожественский продолжал движение к южной оконечности Цусимы. Несмотря на все усилия, ускориться никак не получалось. К шести часам утра находились все еще лишь в семнадцати милях к северу от мыса Макизаки самой северной точки острова Укушима. Хотя по всем планам уже должны были приближаться к Цусиме. Понимая, что не успевают, без всяких изысков проложили курс прямо на мыс Коозаки. Столь медленный отход от вражеских берегов изрядно нервировал всех.

Как только снова позволили условия, повторно связались с Озаки. Чтобы компенсировать отставание, всем стоявшим там разгруженным пароходам и «Нахимову» было приказано немедленно выйти в море и, следуя за тральной партией, двигаться к мысу Коозаки прибрежным фарватером. Время уходило, и требовалось как можно скорее начать отрыв от возможного преследования. Исходя из этого, максимальное смещение к югу точки передачи иждивенцев увеличивало нашу фору.

Сильного противодействия со стороны японцев до полудня не ожидалось, а в случае возникновения угрозы для медлительного каравана через сеть сигнальных постов или по радио эскадру успеют вернуть. По распоряжению командующего, к конвою присоединялся также аэростатоносец «Колыма», для обеспечения воздушной разведки в интересах флота на предстоящем прорыве во Владивосток.

Когда окончательно развиднелось, имевшиеся при эскадре миноноски отправили в разведку вокруг походного ордера. Быстро пропав из вида в легком утреннем тумане, они никого не обнаружили и вернулись спустя полтора часа уже вместе с номерными миноносцами и эсминцами. К этому времени совсем рассвело. Даже промозглую утреннюю сырость разогнало ветром. С юго-запада шла зыбь. Воды вокруг были пусты.

По радио отправили запрос об обстановке на Цусиму и скоро получили ответ, что у Цусима-зунда уже третьи сутки маячит обнаглевший японский вспомогательный крейсер. Ночью были отмечены передвижения подозрительных судов на внешнем рейде и вдоль западного побережья островов к югу от Озаки. Предполагалось, что противник снова ставил мины. Но в данный момент никого крупнее миноносцев и вооруженных пароходов поблизости от входных створов нет.

Несмотря на явный рост минной опасности, Рожественский повторил приказ конвою пустых транспортов немедленно выдвигаться к мысу Коозаки. Причем предписывалось идти именно вдоль берега за тральщиками. К югу от этого мыса была назначена новая точка рандеву с флотом.

Вскоре с конвоя пришла телеграмма, что рядом с дозорным вспомогательным крейсером появились четыре миноносца. Они следуют несколько мористее, постоянно ведя переговоры по радио. К этому времени с эскадры тоже видели к югу от себя пару старых знакомых. Вспомогательные крейсера, с которыми имели дело у Сасебо, теперь сопровождали русские колонны, держась, впрочем, на почтительном расстоянии, но и не теряясь из вида. Отмечалась частая работа их радиотелеграфа и еще нескольких, но уже удаленных на разные расстояния аппаратов тоже японского типа. Интенсивность радиообмена противника быстро нарастала, а отогнать назойливых соглядатаев оказалось уже нечем. Становилось ясно, что даже до Цусимы прорываться, скорее всего, придется с боем.

Немного погодя со стороны острова Ики показался небольшой пароход. Он вел себя просто нагло, уверенно приближаясь до тех пор, пока не был встречен высланным к нему «Безупречным». Только тогда он развернулся и начал спешно отходить, наверняка успев пересчитать дымы, мачты и даже трубы всех наших судов и, может быть, разглядеть некоторые из них. Преследовать его не стали, так как в это же время появились сразу четыре подозрительные шхуны прямо по курсу, которыми были вынуждены заняться оба боеспособных эсминца.

Но парусники, со слов их экипажей, оказались корейскими торговцами из Мокпо, везшими в Фукуока рожь еще прошлогоднего урожая. В Японии ее сейчас можно было продать очень выгодно. Шхуны, явно не успевавшие убраться с пути, на всякий случай, быстро потопили огнем артиллерии, предварительно ссадив людей в шлюпки. Возиться с осмотром и приемкой команд на борт времени не было, а погода вполне допускала плавание на веслах до уже видневшегося берега.

Поскольку вокруг быстро становилось тесно от японских разведчиков, а погода не позволяла пользоваться аэростатом для наблюдения из-за свежего зюйд-веста, который по прогнозам должен был еще больше окрепнуть в ближайшее время, на конвой отправили новую телеграмму. Не слишком резвой, но ценной и уязвимой «Колыме» было приказано вернуться.

Так как караван еще не вышел из района, контролируемого береговыми батареями, аэростатоносец пока вполне мог возвратиться в базу без эскорта. А остальным судам, способным держать ход не менее двенадцати узлов, следовало продолжать движение за тральщиками. Об изменениях обстановки сообщать незамедлительно.

* * *

Получив известия о том, что русский флот крупными силами атакует укрепления Сасебо, в МГШ поначалу сочли это очередной уловкой Рожественского. Несмотря на запросы главнокомандующего военно-морским районом Сасебо вице-адмирала Самадзима о помощи, поступавшим еще с полуночи 29 июля, в подкреплениях с моря ему было отказано. Даже когда утром 1 августа стало известно, что у Сасебо замечены не менее шести броненосных кораблей с крейсерами, миноносцами и большими пароходами, считалось, что это лишь отвлекающая операция, несмотря на численность задействованных в ней сил.

Такое мнение базировалось на последнем докладе начальника разведуправления МГШ контр-адмирала Мису, из которого следовало, что в ближайшее время следует ждать попытки проводки большого каравана транспортов на Цусиму. При этом для их охраны из имевшихся во Владивостоке кораблей русские могли выделить только легкие силы, так как все остальное либо стояло в ремонте, либо уже было на Цусиме.

В частности, разведка располагала сведениями, что пришедшие недавно во Владивосток броненосцы «Николай I» и «Наварин» только начали заводской ремонт, а экипажи с них даже частично списаны на береговые сигнальные посты и батареи. «Николай I» поставлен в док, для ремонта подводной части и забортной арматуры, пострадавшей при прорыве через Симоносекский пролив, но работы продвигаются крайне медленно, из-за недостатка материалов. А «Наварин» торчит у стенки завода с разобранными машинами и башнями главного калибра. На нем запланирована замена расстрелянных стволов двенадцатидюймовых орудий на пушки с черноморских броненосцев. Но эти пушки вместе с бригадой мастеровых, которые должны их установить, до сих пор еще даже не выехали из Севастополя.

Истребители, так дерзко прорвавшиеся через пролив Цугару, после двухнедельного пребывания в бухте Уллис у стенки расположенных там новых мастерских были уведены на буксирах в бухту Новик. Вероятно, они имеют тяжелые повреждения и также не боеспособны. Более того, по некоторым косвенным признакам, считается, что ввести их в строй в ближайшее время невозможно.

Судя по имеющимся достоверным и проверенным сведениям, экипажи с них почти в полном составе срочно отправлены в Сайгон для доукомплектования команд новых минных крейсеров Третьей Тихоокеанской эскадры, а механизмы частично разобраны. Из-за значительного износа и боевых повреждений из трех комплектов котлов и машин не удается собрать даже один работоспособный.

Третий броненосец типа «Бородино» – «Александр III», еще совсем недавно вывели из дока, и после серии ходовых испытаний и пробных стрельб начали замену артиллерии главного и среднего калибра. Броненосец «Сисой Великий», обеспечивавший охрану испытаний «Александра III», теперь стоит на своей прежней артиллерийской позиции в Уссурийском заливе с сокращенным экипажем. Ремонт пробоины на нем даже не начинали, но, судя по стоящим рядом с ним нескольким баржам и плавучему крану, какие-то ремонтные работы там все же ведутся.

Броненосцы «Ослябя», «Князь Суворов», крейсера «Россия» и «Громобой» полностью разоружены и разукомплектованы. Их ржавые остовы, стоящие у стенки в порту, используются как плавучие казармы и в качестве источника запчастей и недостающих материалов для ремонта остальных кораблей.

Таким образом, для охраны транспортов с грузами, отправляемых на Цусиму, у русских имеются на данный момент всего несколько вооруженных пароходов (не более трех единиц) и миноноски, доставляемые сейчас постоянно по железной дороге с Балтики и Черного моря. Возможно, именно нехваткой сил для обеспечения безопасной проводки этого каравана объясняются столь настойчивые атаки Сасебо, призванные отвлечь все, что есть, от Корейских проливов, «пощипав» попутно транспортный тоннаж на слабо защищенных пароходных стоянках вне Сасебского залива.

В создавшейся ситуации казалось абсолютно правильным сохранение присутствия существенных минных сил в виде двух отрядов истребителей и двух отрядов миноносцев в районе Мозампо – Фузан, усиленных только что отправленными туда же тремя вспомогательными крейсерами.

В случае попытки выхода из Цусима-зунда старого броненосного крейсера «Адмирал Нахимов» для встречи транспортов этих сил будет достаточно для максимального осложнения и замедления тральных работ и последующей ночной атаки (дневные атаки, ввиду высокой вероятности потерь, запрещались, без крайней необходимости). В то время как будучи отправленными к Сасебо, эти же три вспомогательных крейсера и десяток миноносцев и истребителей не смогут серьезно повлиять на ситуацию. Считалось, что крепость Сасебо, после всех последних довооружений, способна противостоять не столь многочисленной и уже изрядно потрепанной эскадре Рожественского.

Однако скоро из Сасебо сообщили, что два русских крейсера, а также миноносцы и истребители общим числом до десяти единиц ворвались во внутреннюю акваторию Сасебского залива, а новые батареи на Осиме захвачены русским десантом. На мыс Кого русские также пытаются высадить войска с нескольких больших пароходов под прикрытием огня с пяти броненосцев. Причем из этих пяти два новых, типа «Бородино».

Теперь стало совершенно ясно, что это настоящий штурм. В его возможность до последнего не верили еще и потому, что все последние русские атаки на крупные порты обязательно сопровождались появлением аэростата в небе, дававшего неоспоримое преимущество при корректировке огня в борьбе с береговыми батареями. А сегодня погода в районе Сасебо напрочь исключала возможность наблюдения с воздуха, что лишало противника его главного преимущества.

Кроме того, какого-либо подвоза войск на Цусиму не было. Это знали наверняка от проверенной агентуры на самих Цусимских островах. А имевшегося там гарнизона, уже и без того ослабленного предыдущей вылазкой русских в Тихий океан с атакой Осакского залива, никак не было достаточно для одновременного контролирования островов и серьезной высадки в хорошо защищенной базе.

Однако игнорировать последние сведения из Сасебо никто уже не решился. Немедленно были отправлены срочные телеграммы о возвращении еще только ждавших своих угольщиков в Порт-Артуре и Дальнем броненосных и бронепалубных крейсеров, а в Симоносеки и залив Абуродани передали по радио распоряжение о высылке всех имеющихся там дозорных судов на поиск русских, которые наверняка будут отступать потом на север.

Одновременно было приказано в течение ночи выставить дополнительные минные заграждения на дальних подступах к Цусима-зунду. Этим предполагалось максимально осложнить Рожественскому проход во внутреннюю акваторию Цусимы, в случае если он решит отстояться в Озаки, а при некотором везении, задержать его до подхода главных сил из Корейского залива, чтобы наконец навязать бой его ослабленной эскадре.

Поскольку проводка каравана транспортов на Цусиму в ближайшее время, так сказать под общий шумок, никак не исключалась, миноносцам и вспомогательным крейсерам из Мозампо и Фузана предписывалось немедленно выйти в море, но не спускаться, до особого распоряжения, южнее широты Цусима-зунда, максимально перекрывая западный Цусимский пролив с северных румбов. Все дальние дозоры севернее Фузана оставались на своих местах, а отряды «Кокутай» приводились в состояние повышенной готовности.

Но если до Порт-Артура по телеграфной линии из Нагасаки через Шанхай телеграмма дошла достаточно быстро, то до южнокорейских портов приказ штаба пришлось доставлять специально отправленным из Симоносеки вспомогательным крейсером «Ямаширо-Мару» (после потери Сасебского телеграфного узла это было быстрее и надежнее, чем проводными линиями связи кружными путями или по радио).

Еще огибая на полном ходу Цусиму с севера, «Ямаширо-Мару» в 15:30, воспользовавшись станцией беспроволочного телеграфа, передал приказ МГШ о подготовке к выходу в море для всех минных и патрульных сил морского района Мозампо. Но тем не менее сам выход миноносцев и вспомогательных крейсеров состоялся только в вечерних сумерках.

Исходя из опыта предыдущих столкновений, командующий совсем недавно образованным новым морским районом Мозампо контр-адмирал Огура опасался потерять возможность управлять своими отрядами в море, поэтому ждал. Только когда в начале шестого часа вечера 2 августа на его стол лег пакет с приказом МГШ и последней, хотя и устаревшей, информацией о противнике, началось уже созванное совещание начальников минных отрядов, командиров отрядов «Кокутай» и вспомогательных крейсеров.

Несмотря на острую нехватку времени, приказ на выход в море отдали только прояснив общую обстановку, распределив районы патрулирования и согласовав взаимодействие, в том числе и на случай невозможности использования радио, командиры отправились на свои корабли, и было начато выдвижение сил на позиции.

Поскольку до выхода в море новых данных о местонахождении противника получить не удалось, а те, что были только что озвучены на совещании, давали лишь картину более чем полусуточной давности, по приказу контр-адмирала Огура начальник минных сил Мозампо капитан второго ранга Акияма первым делом отправил истребитель к Окиносиме за свежей информацией. Идя самым полным ходом, посыльный «Харусаме» уже после полуночи приблизился к Окиносиме, где и получил самые последние сведения о русской эскадре.

Через телеграф, которым был соединен этот остров с Симоносеки, удалось выяснить, что порт Сасебо разрушен и крепость Бакан все еще не имеет связи ни со штабом морского района Сасебо, ни со штабом этой крепости. Но есть сведения, что к наступлению темноты русские покинули Сасебский залив, уйдя на север проливом Хирадо. Многие их корабли имеют тяжелые повреждения и не могут идти своим ходом.

Получив эти данные, командир истребителя, старший лейтенант Шооно, приказал немедленно дать телеграмму по радио через ретранслирующие корабли в дозорных линиях в Мозампо. Оттуда вскоре был получен приказ приготовиться атаковать русский флот у Цусимы. Но поскольку сегодняшняя ночь была самым подходящим моментом для возможного прорыва вражеских транспортов с севера, оба отряда истребителей должны были ждать дальнейших распоряжений на позиции севернее мыса Коросаки, находясь там как можно дольше.

Бывшие уже у Цусима-зунда миноносцы одиннадцатого и девятого отрядов, прикрывавшие ночные минные постановки, вместе с дозорным вспомогательным крейсером «Ехиме-Мару» обеспечивали наблюдение за Цусима-зундом, откуда ожидался выход трального каравана, для встречи флота. В зависимости от того, куда повернут тральщики, планировалось развернуть дальнейшие поиски. Либо эскадры на юге, либо подходящего конвоя на севере.

Перекрыть имевшимися скудными силами одновременно все возможные маршруты подхода транспортов из Гензана или Владивостока и отхода Рожественского от Сасебо было нереально, учитывая довольно большую вероятность того, что эскадра двинется, хотя бы менее пострадавшей своей частью, сразу во Владивосток, обходя Цусиму с востока.

В течение ночи неоднократно отмечалось радиотелеграфирование русских как станциями на Цусиме, так и другими, находившимися где-то между Цусимой и Японскими островами. Определить точнее их местонахождение не удалось. Сильно мешали уже японские станции со стороны разрушенного Сасебо, все еще продолжавшие забивать эфир своим треском.

С рассветом 3 августа к Окиносиме вернулась плавбаза миноносцев «Миике-Мару», обеспечивавшая ремонтные работы на «Микасе». Ее отзывали в Симоносекский пролив после объявления тревоги. Через мощную радиостанцию этой плавбазы удалось наладить нормальную связь поисковых отрядов со штабами крепости Бакан и морского района Мозампо.

Вскоре стало известно, что с сигнального поста на мысе Макизаки, на северной оконечности острова Укушима наблюдают множество дымов к северу. Почти одновременно с этим с «Ехиме-Мару» сообщили о начале движения русского трального каравана из Цусима-зунда на юг. В его телеграмме говорилось также, что за тральщиками идут четыре больших парохода, судя по малой осадке, пустых, и крейсер «Адмирал Нахимов».

Почти одновременно было получено известие с преследовавших русскую эскадру от самого Сасебо вспомогательных крейсеров «Хатиман-Мару» и «Тахочи-Мару». Сообщалось, что они находятся в шести-семи милях к юго-западу от русской эскадры. Видят старый казематный крейсер, оба эскадренных броненосца, три броненосца береговой обороны, несколько миноносцев, два трехтрубных крейсера и несколько пароходов. Севернее и восточнее них еще несколько судов и дымов. Эскадра движется со скоростью всего шесть узлов к Цусиме. В охранении только два истребителя.

Все остальные корабли, видимо, повреждены в бою у крепости или в ночных стычках со вспомогательными крейсерами, всю ночь пытавшимися атаковать отходящего противника. Пассивность русских, в последнее время категорически не позволявших следить за собой, наводила на мысль, что боеспособных кораблей у Рожественского больше не осталось. Ни один из его крейсеров даже не предпринимал попыток напасть на разведчиков, несмотря на их приближение.

Немедленно выдвинутые от острова Ики к западу дозорные каботажники быстро обнаружили дымы, медленно смещающиеся к северу. Беспрепятственно приблизившись, удалось разглядеть три броненосца береговой обороны и несколько пароходов. За ними виднелись еще около десятка крупных судов, вполне возможно, что и больших броненосцев, идущих курсом на Цусиму, после чего разведчик был отогнан одиночным русским истребителем.

Сомнений не оставалось. Это была вся или почти вся русская эскадра! И шла она ходом, не превышавшим пять-шесть узлов, что косвенно подтверждало тяжелые повреждения хотя бы у некоторых крупных кораблей. А необычная для всех последних столкновений «вялость» противника еще больше укрепляла уверенность в этом. Вероятность, что Рожественский только изображает из себя едва живого недобитка, была очень низкой. Это просто не имело никакого смысла.

Как только последние донесения разведчиков достигли Токио, по всем линиям связи полетели срочные депеши с требованиями: «Доложить о месте нахождения!.. Немедленно принять меры к сосредоточению!.. Не допустить потери контакта до наступления темноты!..» Делалось все, чтобы максимально использовать появившийся шанс.

* * *

Незадолго до полудня 3 августа в трех милях к югу от мыса Коозаки наша эскадра встретилась с вышедшим из Озаки конвоем. К этому времени удалось устранить возникшие неисправности в машинах, так что считалось, что к прорыву домой все боеспособные корабли более или менее готовы.

На западе, всего в пяти милях, были видны четыре японских миноносца и вспомогательный крейсер, следившие за караваном с самого момента его выхода из Озаки. На юге маячили еще два вспомогательных крейсера, висевших на хвосте от самого Сасебо. Японские депеши по радио шли сплошным потоком. Им не мешали, поскольку сами часто переговаривались с «Олегом», стоявшим на якоре в устье Цусима-зунда. В любой момент ситуация могла обостриться.

С «Олега» передавали, что караулить наши основные фарватеры остались только два небольших японских дозорных парохода. С сигнальных постов южнее и севернее враг не виден. Лишь к северу от мыса Коросаки с улучшением видимости показались дымы нескольких кораблей, вероятно японских дозоров. К берегу они не приближались, а послать на разведку было некого, поэтому определить, кто там дымит, возможности не имелось, так же как и попытаться отогнать за горизонт.

Быстро набиравший силу зюйд-вест развел приличную волну, изрядно трепавшую миноноски и миноносцы. Боевой ценности они в такую погоду уже не представляли. Тех же, кого тянули на буксирах, дергало все сильнее, что вызывало опасения за прочность корпусов, уже и без того расшатанных постоянными походами. Пластыри на «Авроре» и «Калхасе», так же как и подкрепления переборок на «Жемчуге», пока держались, но с переходом по неспокойному морю до ближайшей закрытой стоянки явно стоило поспешить.

Из-за свежей погоды пришлось отказаться и от перевозки раненых солдат и матросов, преимущественно из состава десантных рот, с пароходов на уходившие во Владивосток пустые суда. После получасовой остановки, сопровождавшейся постоянным курсированием между кораблями связных миноносок и активным обменом сигналами, движение наконец возобновилось. Флот разделился на три группы, направившиеся в разные стороны.

Все три трофея, с пристегнутыми к ним «инвалидами», «Корея», «Калхас» и «Тобол», охраняемые тремя номерными миноносцами и «Авророй», направились обратно по протраленному фарватеру к Цусима-зунду. В то время как миноноски двинулись к протоке Косухо вдоль восточного берега Цусимы, скоро укрывшись за островом от волны и ветра. А действующая эскадра, пополнившаяся теперь «Нахимовым» и приведенными им транспортами, повернула на запад-северо-запад, не пересекая стометровой изобаты, начав форсирование западного Цусимского пролива.

Волнение продолжало усиливаться. Малые броненосцы принимали на бак воду, а эсминцы немилосердно качало. Едва начали движение, как с «Аргуни» передали семафором, что наскоро заделанная минная пробоина в носу дала течь. Деревянные щиты расшатало волной, хотя она и била почти исключительно в целый борт. Пароход пришлось отправить назад в Озаки, вдогонку за десантным конвоем, так как никакой возможности дополнительно раскрепить заделку в море при усиливавшейся качке не было.

Но на этом неприятности не закончились. Опять посыпались доклады о поломках механизмов. Сначала по мелочи, но скоро с «Апраксина» сообщили, что резко подскочила соленость питательной воды для котлов во второй кочегарке, а поврежденный при столкновении у мыса Иорисаки холодильник течет все сильнее. В довершение ко всему на «Донском» вышли из строя сразу две донки, что вынудило вывести из действия часть котлов и снизило его полный ход всего до восьми узлов.

В таких условиях, имея японские миноносцы и вспомогательные крейсера на хвосте, оторваться от противника до наступления темноты становилось нереальным, зато собрать вокруг себя все японские силы из окрестных вод, включая бывшие уже наверняка где-то поблизости большие крейсера, шансы появлялись хорошие.

Учитывая недокомплект в погребах броненосцев для всех наличных калибров и посыпавшиеся одна за другой неисправности по механической части, снизившие эскадренную скорость в полтора раза, прорыв во Владивосток на сегодня явно отменялся. Японцы имели все шансы легко перехватить и серьезно потрепать нас еще до заката, после чего с большой долей вероятности добить ночными минными атаками. Тех, кто сможет уцелеть, спокойно прикончили бы с рассветом.

В этот момент из Озаки передали пришедшее с мыса Коросаки известие, что державшиеся севернее Цусимы дымы повернули на юго-запад и идут в пролив большим ходом. Стало ясно, что японские клещи сжимаются. Состав приближающегося отряда оставался неизвестным. Вполне возможно, в нем могли быть и броненосные крейсера, а принять серьезный бой сейчас значило гарантированно и бесполезно угробить корабли и экипажи. Оставалось только укрыться в Цусима-зунде.

Но ни в Озаки, ни в Такесики уже не осталось тральщиков, чтобы организовать проводку. Все ушли к южной оконечности Цусимы, так что эскадра была вынуждена начать разворачиваться обратно к Коозаки, отправив радио на конвой, чтобы выслали для встречи миноносцы. Такое ерзание вдоль берега, то вверх, то вниз, после «черепашьих бегов» в течение всей ночи настроения никому не улучшило.

Однако после недолгих размышлений на мостике «Орла» пришли к выводу, что будет даже безопаснее добраться до стоянки уже проверенным маршрутом вдоль берега. Лезть на тяжелых кораблях в собственноручно загаженные минами воды японцы вряд ли рискнут, а от мелочи – до момента достижения района, контролируемого береговыми батареями, даже с минимумом снарядов на борту, – эскадра при свете дня точно отобьется.

Едва успели завершить разворот и встретиться с миноносцами, с севера Цусимы сообщили по радио, что дымы на горизонте опознаны. Это два отряда истребителей, идущие курсом на перехват. Постоянно принимаются сигналы их радиотелеграфирования. Вдалеке видны еще дымы, но суда, которым они принадлежат, пока держатся вне зоны видимости.

Хотя крупных кораблей противника пока по-прежнему не было обнаружено, это не успокаивало. Вспомогательный крейсер и два миноносца постоянно держались в поле зрения, треща своими станциями на весь эфир, и им уже кто-то отвечал издалека, так что долго ждать появления серьезной поддержки вряд ли придется.

К половине третьего эскадра нагнала конвой. Благополучно пройдя за миноносцами по протраленному фарватеру, корабли Рожественского обогнали его и встали в голове колонны. Поскольку путь впереди был чист, что подтверждалось с береговых постов, не видевших ни одного судна поблизости после прохода тральщиков и пустого конвоя, боевые корабли ушли вперед, достигнув Цусима-зунда к началу шестого часа пополудни.

Батареи, уже извещенные штабом Цусимского укрепленного района о победе в Сасебо, встречали эскадру салютом. На «Мономахе» даже вызвали наверх оркестр, а вся команда, облепив ванты и мостики, размахивала бескозырками и орала «ура». Все еще державшийся в проходе «Олег» также салютовал из мелких пушек. Трофейные суда на рейде Озаки стояли в парадной расцветке и гудели сиренами. На сигнальных мачтах на берегу подняли флаги расцвечивания. Выглядело это торжественно и трогательно.

Однако праздновать ни настроения, ни времени ни у кого не было. Проштрафившиеся «Апраксин» и «Донской», едва достигнув назначенной им стоянки, ошвартовались к борту «Камчатки» для срочного ремонта. Все остальные, воспользовавшись возможностью, начали приемку топлива и боезапаса с «Анадыря» и из других источников.

Спустя час на рейд втянулся и десантный конвой с пустыми транспортами, «инвалидами» и тральщиками. С берега к ним сразу двинулись шлюпки с медиками и их имуществом, собранными отовсюду, докуда успели дотянуться после получения известия о возвращении флота и его запроса на дополнительную медпомощь. Это, а также вид разбитых надстроек и обгоревших до сурика бортов «Авроры», просевшего кормой в воду «Калхаса», побитого и закопченного «Жемчуга» с миноносцами, вообще приведенных на лямках, быстро сбило остатки преждевременных восторгов и вернуло всех в рабочую колею.

Тут же занялись дополнительными оборонительными мероприятиями, ожидая яростных атак с наступлением темноты. Штаб созвал расширенное совещание, но оно так и не состоялось, так как скоро стало ясно, что до окончания ремонта машин на аварийных кораблях планировать что-либо конкретное особого смысла нет, а командирам и начальникам отрядов и на своих местах есть чем заняться.

Несмотря на неоднократные запросы и требования, никаких внятных прогнозов инженерный корпус эскадры не выдавал. Причем теперь флагманским механиком ставилась под сомнение вообще сама возможность выхода в море ранее чем через сутки или даже двое, поскольку начатые общие профилактические работы лавинообразно расширяли список «потенциальных инвалидов». Набирался слишком большой объем необходимых работ, продолжавший увеличиваться по мере «вскрытия».

Такие новости полностью снимали необходимость спешить вопреки всему и любой ценой. За это время японцы уже гарантированно должны были успеть стянуть достаточно сил для основательной блокады островов, так что просто ускользнуть шансов не оставалось. В любом случае во Владивосток предстояло прорываться с боем.

Оставалось решить, как именно, учитывая, что снарядов к исправным пушкам, считай, как не было, так и нет. В то же время даже с целью сохранения корабельного состава оставлять на Цусиме столько практически небоеспособных углеедов-иждивенцев, в которые превратилась почти вся эскадра, явно было нельзя.

Это натолкнуло на мысль послать гонца в Шанхай, чтобы по телеграфу организовать встречу эскадры из Владивостока. Хотя достоверных данных о степени готовности к походу находившегося там отряда Небогатова не имелось, одно только выдвижение его броненосцев в направлении Цусимы могло заставить японцев разделить силы, или, по крайней мере, действовать осторожнее.

Более всего на роль резвого посыльного судна подходил «Быстрый», единственный из быстроходных кораблей избежавший серьезных повреждений в сасебском деле и даже изловчившийся довести до полностью работоспособного состояния свои котлы и машины. Его командир лейтенант Рихтер был вызван на флагман для получения соответствующих инструкций, а сам миноносец приступил к срочной бункеровке вне всякой очереди. Угля и воды принимали из расчета перехода в оба конца без пополнения запасов.

Хотя все погрузочные работы выполнялись силами тылового обеспечения Цусимской базы, отдохнуть никому из экипажа так и не удалось. За глаза хватило работ по своим заведованиям после похода и боя.

Вскоре после полуночи миноносец покинул Цусима-зунд. Поскольку выделить нормальное прикрытие возможности не имелось, чтобы не спровоцировать погони, решили попробовать обойти стороной японские дозоры. Пробравшись мелями вдоль берега до бухты Мине, оказались севернее обнаруженного с береговых постов скопления японских москитных сил, толпившихся у выхода из пролива между половинками Цусимы.

Светосигнальной связью пользоваться было опасно, так что шлюпку с посыльным с берегового поста дождались в полной темноте. К счастью, болтаться на волнах без хода под самыми скалами пришлось недолго. Узнав, что севернее Цусима-зунда японцев ни сегодня, ни вчера не видели, отпустили ее обратно и осторожно двинулись строго на запад.

При этом слева наблюдали редкие проблески чужих красных сигнальных фонарей, скоро пропавшие из вида. Контактов с противником не было, но, несмотря на это, до самых корейских шхер пробирались на восьми-десяти узлах. Затем двинулись вдоль прибрежных островов на юг, постепенно разогнавшись до восемнадцати.

Предполагалось, что южнее Мозампо береговых сигнальных постов у японцев немного и что скрытность удастся сохранить. Но едва чуть развиднелось, отдалившегося уже довольно далеко от побережья «Быстрого» сразу обнаружили. Станция беспроволочного телеграфа миноносца перехватила короткую японскую телеграмму, шедшую без шифра. Специально взятый на борт перед выходом переводчик быстро ее разобрал и предоставил перевод.

Текст депеши извещал о быстроходном четырехтрубном корабле, обнаруженном в таком-то квадрате и спускавшемся к югу от Цусимы вдоль корейского берега. Ни у кого на мостике не оставалось сомнений в том, что речь идет именно о «Быстром». Еще раз перечитав перевод депеши, Рихтер распорядился подготовить котлы и машины к максимально долгой работе на полной мощности.

Между тем, первое сообщение сразу подхватили другие станции, и скоро минеры эсминца слышали уже постоянную работу не менее четырех передатчиков японского типа. Причем все не поблизости. Судя по всему, скоро стоило ждать появления крупных неприятностей. А впереди еще был весь световой день.

Опасения подтвердились довольно быстро. Правда, в весьма неожиданной форме. Спустя всего час прямо по курсу был обнаружен сначала дым, а после и силуэт высокобортного трехтрубного крейсера, опознанного как английский «Кресси». Явно увидев «Быстрого», он повернул навстречу. Его приветствовали по всем правилам международного морского этикета, но вот ответ получили не сразу. Причем этот ответ едва не оказался смертельным.

Определив его как нейтрала, невольно расслабились, просто тупо созерцая его маневры. А когда совершенно неожиданно спустя пару минут все, кто был на палубе и мостике, увидели, как борт англичанина озарился вспышками залпа и окутался клубами порохового дыма, первой реакцией было удивление. С чего бы это неведомо как забредшему в эти воды англичанину встречать нас салютом среди пустого моря-океяна?!

Из этого невольного оцепенения вахту на мостике вывел резкий, до срыва голоса, даже не окрик, а рык командира: «Лево на борт, машина самый полный!» И следом: «Боевая тревога!» Еще не понимая ничего, все кинулись исполнять, действуя чисто на рефлексах. Залилась трелью боцманская дудка, коротко взвыла сирена. Узкий корпус, повинуясь резкой перекладке руля, метнулся влево, навалившись всем весом на противоположный борт, вжавшийся в волны, жадно лизнувшие палубу до самого кожуха, смывая еще не убранную угольную крошку от только что перекочевавших в жаркое нутро мешков дополнительного запаса топлива.

А спустя какие-то секунды с минимальным недолетом, в том числе и именно там, где сейчас должен был быть «Быстрый», встали всплески от снарядов полновесного бортового залпа первоклассного броненосного крейсера.

Дистанция в этот момент была чуть более двух миль, так что никакой угрозы от русского миноносца точно не исходило. Зато англичанину стрелять вполне удобно, а нам еще ничем не достать. Принять «Быстрый» за что-то другое тоже было невозможно, поскольку судно только что назвало себя и, как положено, приветствовало столь вероломного и неожиданного противника.

Предполагая, что где-нибудь в шхерах могут находиться и другие такие же загонщики, Рихтер приказал сначала держать курс от берега на восток и выжать из машин все, что можно. Потом предполагалось плавно довернуть к Цусиме, в надежде проскочить.

Однако довольно свежая погода оставляла мало шансов на успешный отрыв. Хотя по справочнику крейсер уступал миноносцу почти пять узлов хода, фактически «заезженная» за десять месяцев плавания и боев машина русского корабля, в сочетании с постоянным зарыванием низкого носа с покатой палубой в волны, нивелировала это преимущество.

Даже более того, высокобортный корпус англичанина, вместе с втиснутыми в него котлами, машинами, пушками, броней и всем прочим, весом более двенадцати тысяч тонн, совершенно не ощущал такого волнения, на первых порах нагоняя свою хрупкую жертву, почти случайно избежавшую гибели с первых же минут боя, а точнее, расстрела. Он охотно начал преследование, не прекращая стрелять. С его мостика наверняка прекрасно видели Андреевский флаг, скорее всего, разбирали протестующие флажные семафоры и морзянку прожектора, что полностью исключало вероятность случайного первого залпа.

Отбиваться своими максимальными тремя дюймами русские не спешили. На такой волне и с такой дальности особого смысла в этом не было. Зато станцией беспроволочного телеграфа работали не переставая. Хотя ее дальности пока еще не хватало до Озаки, мешать английским переговорам нужно было обязательно. Однако особо в этом, похоже, не преуспели. Почти сразу впереди по курсу показался дым какого-то судна, а следом еще один, чуть севернее него.

Никого из наших здесь быть не могло, нейтралы в эту пору тоже вряд ли станут тут шарахаться, так что, скорее всего, это были очередные участники облавы. Англичане, вероятно, тоже их увидели и начали бить еще чаще. Всплески вставали все время в опасной близости от метавшегося в разные стороны эсминца, но прямых попаданий пока удавалось избежать, хотя осколки по бортам и надстройкам стучали.

Путь к Цусиме оказался перекрытым. Уходить мористее смысла не было, поскольку там «паслись» постоянные дозорные суда, огибая которые придется бежать за острова Гото. А оттуда угля на возвращение уже может не хватить. Понимая все это, решили попробовать прорваться, надеясь, что впереди обычные патрульные пароходы, а не крейсера. В любом случае другого выхода не было. Готовились к последнему бою.

Прислугу мелких пушек, не имевших шанса даже заметно оцарапать наглого англичанина, отправили пока к котлам, чтобы хоть временно облегчить жизнь кочегарам. В дальнейшем, по мере получения повреждений, их планировалось использовать в аварийных партиях. Считалось, что так будет больше толку. На всякий случай, мешки со штабной почтой полетели за борт и сразу пошли ко дну, увлекаемые в глубину уложенным в них балластом.

Но встречного боя не получилось. Все так же часто бросаясь то влево, то вправо, уходя от накрытий, миноносец несся навстречу дымам. Только вот они, судя по всему, старались не зажать обреченный одинокий корабль, а наоборот, уйти от него. Другого объяснения тому факту, что спустя полчаса после их обнаружения дистанция сократилась незначительно, а пеленг на них заметно сместился вправо, просто не было.

Когда, наконец, над горизонтом показались мачты с трубой и верхний ярус надстройки какой-то посудины, очень похожей на многочисленные японские патрульные пароходы, дистанция до английского крейсера уже начала увеличиваться. С несостоявшегося второго загонщика теперь тоже, кажется, разглядели, с кем имеют дело, и повернули наперерез, да только поздно. Шансов перехватить «Быстрый» не оставалось. К этому времени впереди из моря уже вставали горы Цусимы.

Взглянув вверх, где болтались на ветру обрывки рангоута, не надеясь на радио, Рихтер приказал дать ракетами свой позывной, чтобы с сигнального поста на мысе Коозаки хотя бы могли его разглядеть. Перспектива пропасть без вести вместе со своим кораблем, чего так явно добивались англичане, никого на русском миноносце совершенно не привлекала.

Дозорные пароходы «Рюдзе-Мару» и «Кавакава-Мару» № 3, патрулировавшие южнее Цусимы, обнаружили дым к юго-западу от своей позиции, о чем тут же сообщили по радио в Мозампо. Но ответ получить не смогли, поскольку начались помехи, полностью забившие сигналы их старых маломощных передатчиков.

Предположив, что видят дым одного или даже обоих русских крейсеров первого ранга, согласно последней информации МГШ, до сих пор гулявших где-то в Восточно-Китайском море, они начали поспешно отходить в западном направлении, надеясь успеть убраться с пути явно более сильного противника. Подтверждением правильности принятого решения была начавшаяся канонада, доносившаяся со стороны обнаруженного дыма.

Спустя час бегства на полном ходу на запад стало ясно, что дым все равно приближается. Причем этих дымов явно два, и один из них значительно ближе. Было еще только утро, так что всем казалось, что шансов спастись уже не остается!

Но неожиданно ближайший из дымов, все еще державшихся за горизонтом, ограниченным легкой мглой, материализовался в низкий силуэт четырехтрубного миноносца, обгонявшего пароход с левого борта. Явно русского миноносца. При этом сигнальщики «Кавакава-Мару» № 3 разглядели сначала всплески разрывов снарядов, окружавших его, а только потом едва видимые за ними трубы и надстройки.

Только теперь офицер связи парохода принял телеграмму, передаваемую из Мозампо, с приказом не допустить прорыва противника к южной оконечности Цусимы. Однако что-либо изменить уже возможности не было. Русский, видимо, рассчитывая получить помощь с берега, видневшегося в пятнадцати милях севернее, дал сигнал ракетами красного, черного и белого дыма, выпуская их последовательно.

На это сразу отозвались с острова, но уже другим сигналом. Причем сразу из двух точек. Потом последовал новый сигнал с миноносца, а следом недалеко заработала русская станция беспроволочного телеграфа. Судя по силе сигнала, она работала явно не с миноносца, а откуда-то дальше. А обмен «фейерверками» между ним и берегом не прекращался. Стало ясно, что охотники рискуют превратиться в дичь, и преследование быстро свернули. Кому принадлежал второй дым, который видели за горизонтом, с японского патрульного судна так и не смогли разглядеть. Он быстро скрылся в южном направлении.

В ответ на выпущенные с «Быстрого» ракеты откуда-то сразу из двух мест с еще едва видимых впереди зеленых гор, чуть возвышавшихся над горизонтом, взвились ответные сигналы: «Ясно вижу». А следом, снова ракетами, запрос: «Нужна ли помощь?»

Неизвестно, понимали японцы смысл этой нашей сигнализации или нет, но что она явно убавила пыл преследователям, это точно. Видя, что англичанин отворачивает к зюйду, прекратив огонь, Рихтер распорядился попытаться вызвать по радио базу Озаки, чтобы известить начальство о провале своей миссии. Но станция, как и ожидалось, была выведена из строя. Пришлось снова сигнализировать ракетами.

Однако в своде сигналов не было комбинации, означавшей нападение английского крейсера, а назвать его даже в сообщении вражеским, пока еще не решались, надеясь, что дело не пойдет дальше только что пережитой провокации. Опасались «накаркать», что придется воевать еще и с Британией, когда не хватало сил додавить одну Японию. По этой причине дали, по сути, ничего не говорящий сигнал, что имеют сведения для адмирала, и все так же на полном ходу повернули на Цусима-зунд.

* * *

А в Озаки тем временем, вопреки ожиданиям, остаток ночи прошел сравнительно спокойно. По сообщениям дозорных и сигнальных постов, японцы активно копошились недалеко от берега, но ближе пяти кабельтовых к батареям не лезли. Кроме многочисленной парусной и паровой мелочевки, насчитали пять пароходов разных размеров и несколько миноносцев, маневрировавших в просматривавшейся зоне.

Скорее всего, они ставили мины. Удалось отметить точные места только трех предположительных минных банок, остальные опять предстояло нащупывать тральной партии. Уже под утро двухтрубный миноносец, пытавшийся подойти к охраняемым фарватерам особенно близко, был отогнан огнем северной батареи. Уход «Быстрого», судя по всему, остался незамечен японцами.

В Озаки и Такесики до первых лучей солнца продолжался аврал. Чинили то, что можно было успеть. Принимали, что было необходимо пополнить и имелась возможность отыскать на берегу или транспортах. На худой конец, у тех, кто пока не мог выйти в море. Остающихся вообще посадили на «голодный паек» во всем, от угля и машинного масла до снарядов самых ходовых калибров.

С берега, с пароходов и боевых кораблей на «Аризона-Мару» свозили больных, увечных и раненых для отправки во Владивосток. Злые языки уже шипели из-за углов, что уменьшают число потенциальных пленных, когда Цусиму все же сдадут. Все больше становилось тех, кто не надеялся отбиться в случае нападения, поскольку пехоты на островах и до всех вылазок было не густо, а теперь и вовсе оставалось мало. А японцу хвоста накрутили.

Потери десантных отрядов в ходе последней операции оказались большими. До тридцати процентов убитыми и ранеными от численности полков до высадки. И это только учтенные, то есть те, кого смогли притащить обратно на пароходы. Сколько еще живых и мертвых осталось там, на пепелище Сасебо, не оглашалось. По списочному составу недобор уходил далеко за три сотни фамилий.

На трофейном грузопассажирском пароходе спешно оборудовали многочисленные места для лежачих пассажиров. Использовали не только жилые помещения и каюты, но также и оба трюма. Но вывезти всех одним рейсом все равно было невозможно. Тогда тяжелых раненых стали грузить также на «Тобол» и «Алантон». «Аргунь» ушла в Такесики, где силами портовых мастерских снова чинили пробоину.

Поскольку все шло к тому, что к исходу ночи все же удастся завершить основные работы с механизмами, общий выход решили не откладывать. Еще в серой рассветной хмари тральщики снова вышли на внешний рейд, начав пробивать проход. Ожидалось сильное противодействие противника, так что караван сопровождали все боеспособные миноносцы.

Сразу же подорвалась и затонула одна из трофейных грунтовозных шаланд. Из ее экипажа почти никто не спасся. Поскольку осадка погибшего судна была меньше, чем у тянувшихся следом кораблей прикрытия, это вынудило их держаться в узком очищенном канале, лишаясь привычного маневра.

На этот взрыв, скомкавший тишину предрассветной ночи, живо отреагировали все еще остававшиеся в проливе японцы, выпустив несколько сигнальных и осветительных ракет. Такое световое представление заметно потрепало нервы эскорту. Опасались немедленного нападения на тральщики, но японцы, продолжая периодически освещать воду прожекторами или ракетами, все так же держались довольно далеко. Подтянувшийся вплотную к тралам отряд миноносцев до восхода солнца так напрасно и прождал начала атаки, четырежды открывая огонь по подсеченным минам или тому, что в рассветных сумерках ими казалось.

Работы продолжались до тех пор, пока не прогремело еще несколько взрывов, но уже в тралах. И это все на проверенных и вчера еще безопасных фарватерах. Плотность заграждений на этот раз оказалась чрезвычайно высока, и мины стояли на небольшой глубине, явно в расчете на малые суда. Так и не добившись преемлемых результатов, тральщики были вынуждены вернуться на рейд для перевооружения и переформирования, поскольку двоих пришлось тянуть домой на буксирах. К тому же прилив, суливший еще пару спасительных футов под килем, подходил к своему пику.

Настойчивость тральщиков сильно повлияла на активность японского радиотелеграфирования. Перебивать депеши даже не пытались, поскольку знали, что у противника уже давно отработаны приемы обхода наших помех. Не имея на данный момент в море даже отдельных судов с сильными станциями беспроволочного телеграфа, реально воспрепятствовать радиообмену шансов не было. Только сами себе уши бы заткнули.

Уже развиднелось, и японские дозорные суда, курсировавшие на переменных курсах у границы безопасных от мин вод, стало хорошо видно даже с берега. Из частично разобранных телеграмм, как переданных ими, так и полученных, стало известно, что с какой-то далекой станции требовали задержать любой ценой наш выход до вечера, а еще лучше до следующего утра. Японцы отвечали, что наше траление провалилось и его отменили.

Ясно обозначенные сроки могли означать время подхода их флота, но могли быть и ловушкой. Впрочем, это казалось маловероятным. Все разобранные депеши шифровались при помощи какой-то другой, уже третьей с начала войны, телеграфной азбуки, разбирать которую до конца наши кодировщики еще не научились. Знать, что мы немного понимаем, о чем они говорят, японцы еще никак не могли.

Поскольку за ночь ветер сменился на северо-восточный, в прибрежной полосе у Цусима-зунда волнение почти улеглось. Учитывая это, требовалось поспешить. С высокой долей вероятности пока еще имелся реальный шанс успеть покинуть цусимские воды без боя, и им следовало воспользоваться. Из штаба отдали приказ: «Ускорить траление!» Спустя полчаса подстегнутые им тыловые службы его уже возобновили. По эскадре объявили двухчасовую готовность. Теперь разбирать главные механизмы и все прочее, что влияло на их работу, без предварительного согласования с начальством запрещалось.

От мысли вызвать назад ушедшего с депешами «Быстрого» отказались, опасаясь, что его ожидание может затянуться. К тому же был риск, что одинокий миноносец средь бела дня не сможет прорвать блокаду в обратном направлении, так что его оставляли в распоряжении командования Цусимского укрепленного района. Скороход на побегушках им, скорее всего, пригодится. Тех, кто мог не выдержать переход до Владивостока, решено было тоже оставить здесь, чтобы не задерживали других, но таковых (не считая тяжело поврежденных в бою кораблей) теперь уже не нашлось.

Воспользовавшись отсутствием волн, во втором заходе впереди пустили минные и моторные катера с миноносками, впрягшиеся в тралы, и только следом за ними – глубже сидящие портовые вспомогательные суда. Мин попадалось много. Но продвигаться вперед все же удавалось без новых жертв, теряя лишь прицепную оснастку.

Тем временем с мыса Коозаки сообщили о поданном сигнальными ракетами позывном «Быстрого», хорошо видимом на юго-западе всего в полутора десятках миль. Судя по времени, прошедшему с момента его ухода, он сейчас должен был огибать Квельпарт или по крайней мере к нему приближаться, а не маневрировать у южной оконечности Цусимы. Сначала решили, что и на нем вышли из строя машины или котлы. Запрос о возможной помощи, переданный по радио, а потом тоже ракетами, какое-то время оставался без ответа, а потом сообщили, что «имеют срочные сведения для адмирала».

Новые «срочные сведения» с того направления могли означать только появление значительных сил противника, мимо которых эсминец не смог прорваться. Возможно, полученными им повреждениями и объясняется именно такой способ связи. Для прояснения ситуации требовались уточнения.

Как-то слишком много поводов для беспокойства набиралось за одно утро. Однако реальных оснований для отмены уже отданного приказа о подготовке к выходу пока еще не было, и работы продолжались. Только начало выдвижения все же отложили до возвращения гонца. Судя по докладам с постов к югу от Цусима-зунда, ждать оставалось недолго.

Идущий полным ходом вверх по проливу «Быстрый» был обнаружен службой наблюдения и связи мыса Гоосаки, как раз когда тральщики наконец прошли весь фарватер до стометровой изобаты. В общей сложности насчитали 18 достоверно выловленных за один выход мин, что стало абсолютным рекордом с начала войны.

При этом пулеметным огнем державшихся за тральным караваном миноносцев в самые ранние рассветные часы было предположительно расстреляно еще три или четыре штуки. Хотя тот факт, что ни одна из них не взорвалась, позволял предположить, что это были обычные коряги или другой плавучий мусор, если вообще не плод воображения переутомленных экипажей.

Такая плотность заграждений потребовала задействования всех наличных сил партии траления и постоянной подмены рабочих пар, выбывавших из игры, порой сразу после занятия своего места в ордере. И если бы не стихшее волнение, провернуть все это оказалось бы невозможно без тяжелых потерь.

Опасаясь, что в неизбежной сутолоке, вызванной постоянной ротацией вымпелов в рабочей линии, могли и пропустить одну-две мины, вернувшийся посыльный миноносец на рейд Озаки проводили резервной парой миноносок со «сбруей». Когда он приблизился к «Орлу», всем, кто был на палубе флагманского броненосца, бросились в глаза свежие заделки, светлыми деревянными шипами торчавшие из его бортов. Значит, бой все же был!

Рапорт лейтенанта Рихтера обо всем произошедшем оптимизма не добавил. По уровню информированности относительно внешнеполитической ситуации штаб не превосходил только что вернувшегося посыльного. Но после недолгого размышления тем не менее пришли к выводу, что это либо провокация, либо неловкий экспромт отдельного исполнителя на месте. В любом другом случае всего лишь факт установления светосигнальной связи с берегом почти зажатого одинокого миноносца не остановил бы столь сильного преследователя. Так что, скорее всего, противник у нас по-прежнему один, и это радовало.

Однако столь не джентльменское поведение «просвещенных мореплавателей» ни в коем случае не стоило оставлять без внимания, но это уже точно было делом дипломатов. Хотя им в данном случае не позавидуешь. В предстоящем споре будет слово английского офицера против слова офицера русского. А тут, уже с большой долей вероятности, все решит, как говорится, «у кого глотка шире». А если учесть еще сравнительно недавний инцидент у Догер-банки, то ставки явно будут не в нашу пользу.

Но еще до окончания доклада Рихтера в адмиральский салон принесли нечто, завернутое в перепачканную угольной пылью парусину. Когда в невольно воцарившейся абсолютной тишине сверток развернули, у всех вырвался вздох облегчения. Кто-то сразу перекрестился со словами «Есть Бог на свете!», кто-то хищно прищурился, тихо промолвив: «Теперь пободаемся!»

На столе лежал крупный осколок английского снаряда, найденный в угольной яме «Быстрого» при более основательной заделке одной из пробоин. По сути это была вся его донная часть. В принципе, это ничего бы не доказывало, поскольку и из японских пушек стреляли английскими снарядами, если бы не эксклюзивно английский калибр в 234 миллиметра. Это был уже неубиваемый довод. Оставалось только доставить его на Большую землю и передать кому следует.

На вернувшийся миноносец приказали немедленно отправить всех фотографов, каких только удастся отыскать. Повреждения тщательно запротоколировать и снять на пластинки с нескольких ракурсов. Любые найденные осколки снарядов не выбрасывать. Впрочем, последнее явно запоздало, поскольку все чужеродное, что попадало под руку, вылетело за борт еще на подходе к Цусима-зунду в ходе уже законченной большой приборки. Привести свой корабль в базу побитой собакой команда «Быстрого» не могла себе позволить.

Возня с документированием английского вероломства растянулась и по большинству пунктов закончилась лишь одновременно с контрольной проверкой пробитого фарватера. Но чертить схемы, фотографировать и зарисовывать все еще продолжали. Судя по темпам, этой кропотливой работы было еще на пару дней, не меньше. Но ее можно было доделать и в походе.

Никто на эскадре толком не спал уже далеко не первые сутки. Люди вымотались до предела и буквально валились с ног. Вполне освоенный в обоих направлениях маршрут между Цусимой и Владивостоком многим казался теперь невероятно длинным. Решиться покинуть казавшуюся безопасной стоянку на рейде Озаки в таких условиях было совсем не просто.

Однако поводов откладывать выход больше не оставалось, так что уже поздним утром с «Орла» дали сигнал: «Начать движение!» Эскадра снималась с якорей, вытягиваясь в одну колонну, готовясь двинуться проходом, обозначенным свежими вехами, на всякий случай, снова за тральщиками. Буксиры и катера спешно оттаскивали от высоких бортов водяные боты и баржи, торопясь убраться с пути неповоротливых на малом ходу толстошкурых гигантов.

Благодаря квалифицированной помощи «Камчатки» за ночь «Апраксин» и «Донской» восстановили работоспособность своих машин. Конечно, о полной мощности, как и у всех остальных, говорить было бы неприлично. Но до базы дотянуть должны. Все прочие провели необходимые профилактические работы, догрузились углем, успев принять от 123 до 170 тонн. Пусть это далеко не доверху заполнило угольные ямы, но вместе с остатком, что там был, на предстоящий пятисотмильный переход топлива и прочих расходных материалов теперь хватало с изрядным запасом, что давало больше свободы в прокладке курсов и выборе пункта на побережье, куда можно будет направиться для начала. Удалось починить и третий эсминец.

Благодаря каторжной работе экипажей и береговых служб эскадра была готова к переходу, но не к бою. И тут что-либо изменить шансов не имелось никаких. Основной проблемой при встрече с японцами по-прежнему оставался острый дефицит боекомплектов всех калибров. Запаса снарядов для флота на Цусиме уже совсем не было.

Хотя их брали даже с остающихся «Жемчуга» и «Авроры», помимо того, что фактически выгребли до донышка запасы на батареях и «Владимире Мономахе», это добавило всего по восемь-десять снарядов на каждую пушку среднего калибра. Единственное, что удалось реально изменить – немного пополнить погреба трехдюймовых скорострелок, начисто выбрав все остатки унитарных патронов с бронебойными стальными гранатами из трюмов «Анадыря».

После этого на нем оставался только небольшой излишек угля, спешно переправленный на другие остающиеся суда и береговой склад, так как этот пароход, согласно последним распоряжениям штаба, тоже уходил с эскадрой. Но в отличие от всех остальных судов, он никак не мог считаться разгруженным полностью, поскольку должен был доставить обратно во Владивосток запас 229-миллиметровых снарядов для промежуточного калибра ремонтировавшегося там «Николая».

По причине катастрофически недостаточной пропускной способности железной дороги запасной комплект таких же стальных бомб, изъятый из Особого запаса Одесского военного округа, до сих пор не удалось доставить на Дальний Восток. Из-за этого теперь приходилось перетаскивать с места на место все наиболее современное и опасное для противника, подходящее по диаметру и выверенное по весу, что смогли собрать в арсеналах крепости больше месяца назад.

Погода явно успокаивалась. Ветер заметно ослаб, и на море осталась только крупная зыбь. Видимость, ограниченная сгущавшейся дымкой, достигала восьми-девяти миль. Выйдя по очищенному фарватеру на считавшуюся чистой от мин воду, повернули на север, сразу отогнав японский вооруженный пароход.

Но тот не стал отбегать далеко, оставшись в зоне видимости эскадры чуть западнее. С момента обнаружения он не прекращал радиотелеграфирования. Хотя все доступные частоты начали забивать еще до выхода со стоянки, скоро к нему пришла подмога в виде второго такого же судна и четырех миноносцев. После этого мешать телеграфированию перестали, ввиду явной бесполезности, ведя хронологическую запись всего, что цеплялось за антенны.

Быстро набрав предельно возможные двенадцать узлов, наши отряды двигались вверх по проливу, предполагая в скором времени встретиться с японскими крейсерами из передовых отрядов. Но никто больше не появлялся. Гадали о причинах такой медлительности противника, но ни до какого разумного объяснения так и не додумались.

Перестроились в две кильватерные колонны, с эсминцами в строе клина в голове. Далее в правой колонне «Донской» и броненосцы береговой обороны. За концевым в своем отряде флагманом Иессена держался «Аризона-Мару» под флагом красного креста с нанесенными на бортах опознавательными знаками госпитального судна. В левой колонне в кильватер «Нахимову» правили пустые пароходы. Замыкали строй эскадренные броненосцы и остальные свежие трофеи, солидно дымившие друг за другом.

До полудня шли с этим же японским эскортом, постоянно слушая их переговоры, но других японских кораблей так и не увидели. Зато из Озаки получили телеграмму, извещавшую, что западнее Цусимы показались дымы. До них было около двенадцати-пятнадцати миль, но даже с возвышенностей не могли разглядеть, кому они принадлежат, из-за мглистости горизонта. После этого связь пропала.

Судя по скорости их передвижения, вполне могло быть, что это и есть основные силы японцев. Столь позднее их появление вполне соответствовало выводам, сделанным из перехваченных японских телеграмм. Сейчас они отставали от нашего флота больше чем на пятьдесят миль, но постепенно нагоняли. Тем не менее по подсчетам выходило, что до наступления темноты все же догнать не успевают.

Японцы, по-видимому, тоже это просчитали и отказались от погони. Хотя их телеграфирование принималось гораздо лучше, чем с утра, сигнал перестал усиливаться. Частично снова удавалось разобрать текст шифрованных депеш. Уже позже, во Владивостоке после тщательного анализа и сопоставления их с последующими действиями, неясностей почти не осталось, что позволило выработать методику чтения новой японской телеграфной азбуки.

Спустя два часа сквозь работу не менее трех японских станций из Окочи пробилась еще одна короткая телеграмма. В ней говорилось, что шесть японских крейсеров обстреливают аэростанцию. После этого связь эскадры с Цусимой по радио опять оборвалась. А на параллели Ульсана преследовавшие эскадру миноносцы развернулись и ушли на запад. На хвосте теперь висели только два вспомогательных крейсера. Их силуэты маячили за кормой до самого заката.

Судя по всему, миноносцы ушли на бункеровку, чтобы ночью догнать и атаковать. Исходя из этого, требовалось срочно отрываться и затеряться в море. Как только окончательно стемнело, курс сменили на северо-восточный и шли так всю ночь. С рассветом уже привычных сопровождающих не увидели. Должно быть, они отстали в темноте. Видимость была до самого горизонта, на котором не просматривалось ни дымка, ни паруса.

Далее до самого Владивостока никого не встретили, хотя периодически слышали японские переговоры. Но, вероятно, из-за большой дальности принимались только обрывки депеш, понять из которых что-либо не удавалось. Своими станциями для передачи сообщений на протяжении всего перехода не пользовались.

Только не доходя сорока миль до острова Аскольд связались по радио со своей базой. Работали на минимальной необходимой мощности, не желая привлекать внимания противника. Однако сильный природный фон затруднял работу радиотелеграфа, поэтому на вызов откликнулся лишь расположенный ближе всех гарнизон залива Стрелок.

Выяснив, что у наших берегов японцев не видели, вызвали оттуда эскорт и утром 6 августа, следуя в тумане за тральным караваном, не найдя вражеских мин и благополучно пройдя фарватером мимо своих оборонительных заграждений, вошли в залив, встав на якорь под северным берегом острова Путятина.

Здесь узнали, что из полученной штабом флота вчера уже глубокой ночью телеграммы, пришедшей кружными путями из Циндао, известно, что японцы ограничились только обстрелом северного побережья Цусимских островов. Ожидавшейся штабом наместника и даже считавшейся весьма вероятной попытки высадки войск предпринято так и не было.

Хотя с Цусимы никаких сообщений по радио не принимали, скорее всего, по причине активного противодействия японцев, работу нашей станции из Озаки слушали с крейсера второго флагмана германской Восточно-Азиатской эскадры «Ганза», маневрировавшего южнее Квельпарта. Депеши шли открытым текстом, так что требовался лишь элементарный перевод. Далее контр-адмирал фон Мольтке уже в кодированном виде передавал все это своему шефу, а тот – в Адмиральштаб в Берлине. И только оттуда, через нашего атташе, сообщения дошли до Петербурга, а потом и до Владивостока. Учитывая путь, пройденный депешей, она еще удивительно быстро добралась до своего конечного адресата.

Поскольку до сих пор наблюдалась явно слабая ответная реакция противника в южных водах Японского моря, ожидалось проявление его повышенной активности в ближайшее время в любом другом месте. На всякий случай, временно перебравшиеся на берег из соображений улучшения качества связи штабисты наместника, посовещавшись по телеграфу со штабом Бирилева, отдали распоряжение прекратить все судоходство вдоль побережья Кореи и усилить охрану проводных линий связи. А продвигавшийся из Александровкого поста на Сахалине к Владивостоку караван транспортов с углем и строевым лесом развернули в залив Ольги до прояснения обстановки приказом по радио.

Оборону залива Посьет подняли по тревоге, распорядившись выдвинуть на позиции подводные лодки. Дозоры в заливе Петра Великого усилили, выслав дополнительные конные разъезды вдоль приморских трактов и в подходящих для высадки десантов местах. Береговые батареи и войска первой очереди также подняли «в ружье». В общем, как могли, подготовились к ответным действиям разозленного противника. Жаль только, подловить его сейчас было абсолютно нечем. Разве что японцы сами на мины или под торпеды субмарин полезут. Но в это совсем не верилось. Противник у нас был слишком опытный.

До вечера ждали, пока поредеет туман, постоянно поддерживая связь по телеграфу с крепостью. Радио не пользовались, но все станции постоянно работали на прием. Однако никаких близких вражеских переговоров не слышали. Доносились только едва слышимые обрывки далеких депеш.

Только в пятом часу развиднелось, после чего в сопровождении все того же трального каравана двинулись дальше. Уже в сумерках у мыса Вятлина встретились с Владивостокской тральной партией и, следуя за ней, обходя свои крепостные минные заграждения у мысов Вятлина и Каразина, прошли в пролив Босфор-Восточный.

Глава 14

«Богатырь» и «Светлана» встретились южнее параллели Шантунгского маяка вечером 1 августа. Подведя свой крейсер к боту флагмана, Шеин доложил о полученном в Чифу новом приказе штаба флота, а на палубу «Богатыря» перебросили пакет с ним, для полного ознакомления. В пакете был также подробный рапорт о неожиданных переговорах с германским представителем и последовавшим за этим тайным вояжем в город мичмана Нирода.

Поскольку новые распоряжения не требовали изменения курса и каких-либо других срочных действий, как и планировалось, двинулись на юг, избегая контактов со всеми судами, пока не миновали Шанхай. Далее пошли на юго-запад, к Формозе, где была назначена встреча с угольщиками из Сайгона. Но теперь море осматривали уже на возможно большей площади, еще ночью начав поиск встречных пароходов.

С рассветом разошлись на десять миль друг от друга, продолжая искать возможных контрабандистов. Радио не пользовались, чтобы не выдать себя телеграфированием, но это давало лишь кратковременную отсрочку в определении противником района нахождения отряда, только до прихода в ближайший порт первого из остановленных и осмотренных нейтральных судов, не имеющих запрещенных к ввозу в Японию грузов.

В течение двух дней, пока движение не прекратилось, осмотрели одиннадцать пароходов и три парусника. Но только на двух из них нашлась контрабанда. Немецкий «Амой» вез в Сасебо железнодорожное имущество и паровые электрические машины фирмы «Сименс», а на английском «Энни», направлявшемся в Куре, среди продовольственных наименований в коносаментах была селитра и артиллерийский порох. Суда арестовали, укомплектовав перегонными командами и ограничив передвижение штатных экипажей. Оба приза шли теперь с крейсерами, направлявшимися к самой южной оконечности Формозы, где у залива Кай-Ланг должны были ждать наши угольные пароходы.

От мысли осмотреть северное и западное побережье Формозы и атаковать расположенные там порты Тамсуй, Анпингу и Гаюсон до начала бункеровки отказались, опасаясь встревожить противника раньше времени. К тому же у западного берега было множество мелей, на которые можно было запросто налететь в темноте, а Гаюсон еще и прикрывался фортом Чихоу[19] и там могли быть японские дозорные суда. А он располагался всего в полусотне с небольшим миль северо-западнее места предполагаемой встречи с угольщиками. Шариться в архипелаге Пескадорских островов, не пополнив запасы топлива, тоже не решились.

Ночью держались вместе, сомкнув строй и погасив все огни. Так прошли пролив между островами Йонагуми и Такетоми. Далее проложили курс южнее острова Ботел-Тобаго, находившегося милях в сорока восточнее южной оконечности Формозы. Рано утром 4 августа уже освещаемые встающим солнцем вершины гор этого острова и обозначенные белой пеной прибоя скалы более южного островка Литл-Ботел-Тобаго остались справа по борту. А прямо по курсу поднимались из моря горы Хенг-Джина, основного хребта Формозы.

Горизонт был пуст, если не считать нескольких парусов китайских джонок. Ход увеличили, чтобы скорее добраться до точки встречи. В начале восьмого часа утра уже был виден скалистый мыс Гау-Джан-Пхи, рядом с которым стоял большой пароход. Подойдя ближе, опознали в нем «Ярославль». С него передали условный опознавательный сигнал и сообщили, что пришли позавчера после полудня из Сайгона с углем и нанятыми там грузчиками и вот уже вторую ночь дежурят у этого мыса, ожидая крейсера, на день уходя южнее, вне зоны видимости с берега, как им и было рекомендовано.

Обменявшись приветствиями, все вместе вошли в залив Кай-Ланг, раскинувшийся между мысами Гау-Джан-Пхи и Най-Пхи. Там стоял на якоре второй пароход, «Киев», тоже с грузом угля и продовольствия. У него появилась неисправность в машине, и он был вынужден уйти под берег для ремонта, из-за чего и задержались сегодня у берега дольше обычного. В западной части залива ему удалось укрыться от шедшей с юго-запада тяжелой зыби и приступить к устранению поломки.

Добротворский распорядился обосноваться рядом с ним и немедленно начать бункеровку крейсерам и трофейным пароходам. У мысов оставили шлюпочные дозоры. Высаживать наблюдателей на берег не стали, хотя пассажиры из Чифу и уверяли, что в случае их немедленной доставки в ближайшую рыбацкую деревню в течение нескольких часов смогут организовать охрану наших людей, или даже лагеря, и помочь рабочей силой.

Последнее было бы особенно желательно. Экипажи уже явно устали, так и не отдохнув толком еще после предыдущего боевого выхода. Но начальник отряда не доверял «подсадным азиатам» и опасался засады или диверсии. Из этих соображений время стоянки было сокращено до минимума. В итоге в грязную и тяжелую работу для ускорения дела впрягли всех, кто успел смениться с вахты.

В первую очередь, с «Ярославля» перегрузили более шестисот ящиков с новейшими 37– и 47-миллиметровыми фугасными снарядами французского производства для пушек Гочкиса. Эта «посылка» от светлейшего князя Ливена из Сайгона оказалась сюрпризом. Никто на крейсерах не ждал ничего подобного.

В прилагавшихся документах, тут же бегло просмотренных Добротворским и старшими офицерами обоих крейсеров, обнаружились копии рапорта командира «Дианы» о значительном разрывном действии новых французских гранат для малокалиберных скорострельных пушек, виденном им еще в начале июня на практических стрельбах крейсера «Декарт», на которых ему довелось побывать.

Стрельбы проводились по щитам, установленным на береговой отмели. В ходе них по отметинам на близко стоявших деревьях было установлено, что разрыв 37-миллиметровой стальной гранаты выпуска 1904 года завода Гочкиса дает зону плотного поражения разлетающимися осколками в десять шагов, что не шло ни в какое сравнение с нашими снарядами такого же калибра. Более тяжелые 47-миллиметровые гранаты отличались от наших бронебойных по мощности не столь впечатляюще, но все же имели гораздо больший фугасный и осколочный эффект.

Светлейшему князю Ливену в ходе беседы с младшим флагманом французской эскадры в южно-китайских водах контр-адмиралом Жонкьером удалось узнать, что так действуют только снаряды нового образца, доставленные с последним транспортом снабжения, для испытания которых и затеяли эти стрельбы. В то время как такие же боеприпасы из старых партий, как и русские, работают скорее как сплошные ядра, имея прочный корпус и малый заряд взрывчатого вещества. Они тоже называются бронебойными гранатами, как и у нас[20]. Новые же снаряды являются фугасными и должны наносить главный урон атакующим судам силой взрыва и своими осколками, что гораздо эффективнее.

Пока нарочный с отчетами Ливена добирался до командования Тихоокеанского флота, а сам светлейший князь через свои новые связи во французских колониальных властях искал способы скрытно закупить такие боеприпасы и переправить их во Владивосток, вопрос неожиданно решился.

Учитывая последние изменения во внешнеполитической обстановке в Европе, вызванные сближением Санкт-Петербурга и Берлина, обитатели Елисейского дворца захотели стать для русского царя неменьшими друзьями, чем германский кайзер. Одних только перехваченных телеграфных депеш для этого было явно маловато[21]. А поскольку «прямо только вороны летают», колониальная Восточно-Азиатская эскадра оказалась полностью, и даже с явным избытком, снабжена новыми боеприпасами даже раньше, чем флот во французских водах.

Далее сайгонские власти получили из Парижа приказ «срочно испытать стрельбой и принять на вооружение исключительно новые снаряды». А когда, что и неудивительно, удалось заинтересовать ими Ливена, еще и особые инструкции, в соответствии с которыми появилась возможность в кратчайшие сроки провести тайную сделку через третьих лиц прямо там, итог которой и был отправлен с пароходами к Формозе[22].

В сопроводительных документах имелась и докладная записка на имя наместника от командира «Дианы», в которой он особо указывал на большое содействие в решении многих деликатных вопросов со стороны некоего господина Мотте, одного из совладельцев компании «Маисон М. Моттэ эт Си», занимавшейся, помимо прочего, еще и фрахтом судов[23]. И в этот раз Моттэ взял на себя всю канцелярию с бюрократией, еще и ссудил Ливена деньгами, поскольку у него самого столь крупной суммы не оказалось.

Однако погрузку вскоре пришлось прервать из-за усиливавшейся качки. Волнение не стихало, а место стоянки оказалось недостаточно закрыто от шедших с моря волн. Швартовые концы рвало, и пароходы с крейсерами изрядно бились бортами друг о друга. Риск получения достаточно серьезных повреждений увеличивался.

Начальник отряда распорядился свернуть работы и менять якорное место. Но вместо того, чтобы просто передвинуться немного западнее, где сразу за мысом зыбь была гораздо слабее, и продолжить погрузку, он приказал уйти в глубину залива, чтобы уменьшить вероятность обнаружения с проходящих мимо судов. От штурманов, начавших говорить об отмелях, просто отмахнулся, приказав выставить лотовых на каждом корабле и транспортах и начинать движение немедленно.

Хотя на новую стоянку буквально переползали, постоянно промеряя глубину, невезучий «Киев», уже почти закончивший ремонт машины, умудрился выскочить на банку. Получив доклад об этом, Добротворский разнервничался и приказал немедленно уходить, а пароходам действовать по обстановке. По его мнению, где-то рядом находились большие японские крейсера, уже непременно извещенные о нашем здесь присутствии, чему в немалой степени способствовало предварительное появление угольщиков в этом районе.

Последовавший сразу доклад старшего механика Кигеля, что успели принять всего 30 тонн угля, а на «Светлане» и того меньше, чего явно недостаточно, вызвал бурю эмоций. Добротворский орал своим громовым голосом, обвиняя в головотяпстве и саботаже всех окружающих. Возражать осмеливался только командир «Богатыря» капитан первого ранга Стемман, чем еще больше распалял его. Тут под горячую руку подвернулся судовой священник иеромонах отец Венедикт. Начальник отряда нависал над ним, смиренно внимавшим воплям, всей глыбой своего немалого тела с всклокоченной бородой, пока не выорался окончательно.

В итоге было приказано срочно догрузить до 50 тонн, после чего крейсерам выдвигаться на запад, а с темнотой идти на юг к острову Итбайят, где, возможно, получится расположиться комфортнее. А пароходам остаться здесь и сгружать уголь на джонки, которые обещали обеспечить китайские пассажиры, и уже ими перевозить к крейсерам.

Свои резоны в таком решении, безусловно, имелись. Хотя процесс приемки топлива заметно усложнялся и растягивался по времени, безопасность возрастала. Особенно, учитывая возможность использования части небольших парусных судов для несения дозорной службы. Оставалось лишь договориться обо всем с пассажирами.

Те, в свою очередь, узнав масштабы запросов, оказались несколько обескуражены. К тому же дипломат из Добротворского был откровенно плохой. Он напирал и требовал, не желая слушать возражений ни от своих офицеров, ни от противоположной стороны и не утруждая себя подбором выражений и аргументов, будучи абсолютно уверенным в своей правоте. В основном по этой причине переговоры получились сложными и затянулись до завершения авральной бункеровки.

В конце концов все же пришли к согласию. Китайцев из Чифу пересадили на одну из державшихся поблизости рыбацких лодок, а всех иностранцев с призов свезли на «Богатырь». Оба трофея укомплектовали перегонными экипажами с наших угольщиков, команды которых предусмотрительно были усилены добровольцами с «Дианы», вернув на крейсера всех «командированных», после чего покинули залив, двинувшись на запад, в направлении Гонконга. С темнотой развернулись на Итбайят.

Этот островок, длиной менее десяти миль и неполные две шириной, тем не менее давал защиту от зыби. Так что, достигнув его северного побережья, где, к удивлению многих, по условному сигналу нашли первые три джонки с углем и даже грузчиками, сразу начали погрузку. С этими джонками доставили также важные новости об успешной атаке базы Сасебо. Подробностей, естественно, никто не знал, но ходили слухи о ее полном разгроме.

Бункеровка продолжалась весь следующий день до темноты. Вокруг сновали местные рыбацкие посудины; некоторые из них швартовались к борту крейсеров, предлагая свежую рыбу, овощи и рис. Воспользовавшись этим, кроме угля, которого удалось принять тонн по сто на призах, сто двадцать на «Богатыре» и сто восемь на «Светлане», пополнили еще и провизионные кладовые, после чего снова начали готовиться к выходу в море.

Как стемнело, снялись с якорей и уже на ходу занялись приборкой. Отряд разделился. Трофейные пароходы, имевшие теперь полные ямы, отправили вокруг Японии во Владивосток, пожелав счастливого плавания. Крейсера же тем временем двинулись на север и скоро встретились с «Ярославлем» и отремонтировавшимся «Киевом», который после разгрузки самостоятельно сошел с мели. Появившиеся небольшие течи сильно ему не угрожали.

Найдя свои транспорты по зажженным на их мачтах фонарям, сошлись бортами и погасили все огни, чтобы обменяться информацией. Добротворский постоянно торопил, так что передача мешков со штабной почтой и письмами экипажа прошла довольно сумбурно. Затем пароходам приказали сгрузить при помощи все тех же джонок тысячи полторы тонн в подходящем укромном месте, на усмотрение высаженных китайцев, и возвращаться в Сайгон. После чего сразу расстались.

От предписанного приказом обследования Пескадорских островов начальник отряда снова решил отказаться, поскольку и без того потеряли много времени, «болтаясь у вражеских берегов на глазах у наблюдателей, а угля приняли неполные запасы». Вместо этого русские бронепалубники тихо двинулись к северу вдоль восточного берега Формозы.

Снова вокруг были только немногочисленные рыбаки и джонки. За час до полуночи вдалеке слева по борту показались огни порта Луконг, но к нему приближаться не стали, так как он считался второстепенной целью. По данным разведки там бывало не более 120 судов в год, в основном этих самых джонок с китайскими товарами, никак не влияющими на способность Японии продолжать войну.

Хотя все жутко устали и вокруг было спокойно, ночью почти никто не спал, возможно, из-за духоты. С утра занялись мелким ремонтом. Командам разрешили обедать. Приближались к оживленным судоходным трассам, которые, вполне возможно, уже охраняются японцами. Скоро достигли порта Цзылунг, на северо-восточном побережье. Он являлся административным центром всей провинции. Здесь планировалось осмотреть только подходы к гавани и лишь по возможности проникнуть в саму бухту, почти закрытую со стороны моря островом Пальм и защищенную береговыми батареями.

К моменту, когда на горизонте показались вершины гор Палм-Айленда, уже совсем развиднелось, так что отряд, скорее всего, был обнаружен противником. Смысла таиться теперь не было, поэтому сразу попытались войти на рейд. Но, как и ожидалось, он имел серьезную береговую оборону. С острова, а также с обращенного к морю склона Мягкой горы и западного берега бухты Килинг били тяжелые орудия, что вынудило Добротворского прекратить сближение, держась на границе зоны досягаемости с батарей, и открыть ответный огонь.

Пушки на фортах оказались старыми, нескорострельными, но калибры некоторых из них были вполне серьезными. На Палм-Айленде выявили самые опасные укрепления, имевшие не менее трех достаточно дальнобойных орудий. На всех остальных батареях обнаружилась еще лишь пара стволов, представлявших реальную угрозу. Все остальное было мортирами или подобными им практически безвредным антиквариатом.

Выяснив позиции и состав артиллерии всех трех фортов, крейсера попутно обстреляли суда, стоявшие в бухте. Из-за мелководности внутренней гавани большие транспорты были вынуждены вставать на якорь у входа в нее; западнее или юго-западнее Палм-Айленда. Как только они оказались видны из-за острова, часть пушек «Богатыря» и «Светланы» била по ним, пока Добротворский не скомандовал общий отход.

Никого потопить, естественно, не удалось, так что скромным итогом набега на Цзылунг оставалась разведка его укреплений. Однако удача снова улыбнулась крейсерам. Одновременно с началом отхода севернее рейда был обнаружен небольшой японский пароход. «Светлана» сразу бросилась в погоню, перехватив еще в виду порта деревянный каботажник в 432 тонны.

Досмотровая партия бегло провела осмотр. Ценных грузов обнаружено не было, и старую посудину просто подожгли, изъяв все найденные бумаги и отпустив шлюпки с командой к берегу. После чего русские высадили экипажи обоих перехваченных ранее судов в оказавшуюся поблизости большую двухмачтовую джонку, груженную рыбой и пряностями, и двинулись к Корейским проливам.

Через два дня уже поздно вечером, никого более не встретив, подошли к острову Фукуэ, оказавшись в пятнадцати милях южнее его западной оконечности. Отсюда с марсов и мостиков были хорошо видны вулканические пики в северо-восточной части горизонта. Повернув на север, увеличили ход. На закате видели дым к западу от себя, но выяснять, кто это, не стали. К ночи были уже в восточном цусимском проходе.

Спустя три часа после, того как окончательно стемнело, стало ясно, что вошли в зону с интенсивным движением судов. Первым контактом был довольно крупный трехмачтовый парусный корабль, без ходовых огней прошедший перед крейсерами с востока на запад недалеко от острова Ики.

Поскольку после ухода из Желтого моря на крейсерах не получали никаких достоверных сведений ни о нашей эскадре, ни о противнике, Добротворский и оба командира были уверены, что Рожественский после боя у Сасебо увел всех во Владивосток, а японский флот находится где-то в районе Корейского пролива, занят охраной судоходства и жаждет мести. По этой причине, как было условлено еще до начала прорыва, от атаки такой заманчивой цели отказались, обойдя ее с кормы и продолжив пробираться на северо-запад.

Сразу обнаружили еще два небольших затемненных судна, шедших в том же направлении. Ход уменьшили, но все котлы по-прежнему держали под парами. Спустя всего полчаса опять наткнулись на небольшой пароход, шедший уже в восточном направлении к острову Ики. С ним, похоже, также удалось разминуться, не открыв себя. По крайней мере, никаких явных признаков тревоги все еще не было.

Однако скоро пришлось отказаться от дальнейшего продвижения прежним курсом, так как впереди обнаружили отсвет прожектора, скользнувшего по воде. Следом показались еще два сильных отблеска света, много западнее. Уклоняясь от них, повернули на Симоносеки, двигаясь восьмиузловым ходом. Разминувшись на этом курсе еще с двумя судами, считали, что благополучно миновали Окиносиму, оставив ее слева по борту. Никаких ориентиров и самого острова видно не было. Шли по счислению.

Предполагая, что японские дозоры остались западнее, повернули на север, намереваясь обогнуть их по восточному флангу и пройти у самого входа в залив Абурадани. Ход держали все так же не более восьми узлов, чтобы не было белых бурунов у форштевней. Скоро увидели факел искр, вылетевший из трубы какого-то судна, совсем недалеко с правого борта. Отвернув от него на запад, какое-то время шли этим курсом.

Вдруг, неожиданно, «Светлана» заметно вздрогнула всей кормой. После серии вибраций все стихло, но из машины сообщили, что на левом валу появилась подозрительная дрожь. Скорее всего, крейсер задел винтом за какое-то подводное препятствие.

Это было странно. По докладам штурманов, поблизости не имелось ни камней, ни отмелей, ни островов. Но тут сигнальщики разглядели берег слева по борту. Это мог быть только Окиносима, хотя считалось, что он уже остался за кормой и минимум мили на четыре южнее.

С острова, судя по всему, крейсера заметили. Оттуда донеслись какие-то звуки, и замигал сигнальный фонарь. С головного «Богатыря», благополучно миновавшего опасное место, эту морзянку увидели уже на кормовых углах, в то время как для «Светланы» она оказалась как раз на левом траверзе, под самым боком.

В этот момент от острова услышали сначала обрывки команд, а потом глухие удары. И сразу разглядели едва различимые затемненные силуэты двух довольно крупных пароходов на фоне серого горба острова. Один из них явно находился под парами, а под бортом второго вяло дымило несколько более мелких судов, возможно миноносцев. Во тьме удалось различить только их невысокие трубы и мачты, чуть возвышавшиеся над палубой.

Предположив, что наш отряд уже обнаружен, а суда, что сейчас видят, – это какие-то из японских крейсеров и база миноносцев со своей мелочью, Шеин решил атаковать первым и приказал открыть огонь, целя в первую очередь в «плавбазу», поскольку лучше защищенный крейсер подбить коротким огневым налетом шансов было немного. Спустя несколько секунд резко взвыл корабельный ревун, и тут же ночную тьму разорвала яркая вспышка залпа.

Ушедший вперед флагман отряда присоединился к обстрелу спустя менее минуты. К этому времени с мостика «Светланы» уже передали ратьером, что видят корабли под берегом. Дистанция была совсем небольшой, но темнотой скрадывало контуры целей. Комендоры «Богатыря» вообще били лишь куда-то в направлении едва видимых всплесков от снарядов своего напарника.

Машинам немедленно дали самый полный ход, так что объект нападения быстро проскочил вдоль левого борта и пропал из вида. Бой продолжался совсем недолго. Дав несколько прицельных залпов, стрельбу «задробили», резко отвернув на северо-восток. Освещать противника даже не пытались, из опасения открыть свое место другим японским кораблям, наверняка бывшим где-то рядом. Одновременно с открытием огня Шеин распорядился забивать эфир работой своей станции беспроволочного телеграфа, чтобы обстрелянные суда не могли вызвать подмогу.

Японцы ответили не сразу. Сначала открылся прожектор с того судна, что было под парами, за ним еще два с берега. Но их лучи прошли в стороне и вскоре погасли. Только потом начали стрелять из двух или трех орудий, непонятно – с берега или с кораблей. Но наши крейсера к этому времени уже удалялись, видя начинавшийся пожар на каком-то из обстрелянных судов у себя за кормой. На каком именно – разобрать не было возможности. Стрельба там скоро стихла, а вот огонь, наоборот, набирал силу.

В отсветах этого пожара удалось разглядеть позади двигавшийся на запад большой двухтрубный пароход, а недалеко от него – и несколько мелких паровых судов, возможно миноносцев, которые успели отойти от своей базы с началом обстрела.

Разойдясь на четыре кабельтова друг от друга, чтобы иметь возможность маневрировать, «Богатырь» и «Светлана» быстро удалялись и скоро потеряли их из вида, но зарево над горизонтом, подсвечивавшее снизу тяжелые облака, видели еще долго. Погони не было.

Когда обороты винтов уходили за сотню, корму «Светланы» начинало изрядно потряхивать и начинали течь сальники гребного вала. Это явно были последствия касания грунта винтом. О повреждении доложили на флагман и спустя сорок минут ход снова сбавили, не выводя из действия котлов, и прекратили ставить помехи.

Японцы это быстро оценили. В течение каких-то десяти минут зафиксировали сразу четыре чужих станции. Они разразились короткими сообщениями, судя по слышимости, совсем рядом. Но все телеграммы шли каким-то новым, неизвестным кодом, и разобрать ни одну из них не удалось. Им отвечали еще с двух или трех передатчиков.

Понимая, что ни о какой скрытности речи теперь не шло, Добротворский приказал связаться с Озаки и запросить обстановку, рассчитывая отправить туда охромевший крейсер в случае возникновения серьезных осложнений и прорываться во Владивосток на одном «Богатыре». Но, несмотря на неоднократные повторы запроса, до конца ночи ни одной русской станции в эфире так и не появилось.

Это было странно и тревожно. Решив, что Цусиму уже захватили японцы, чем и объясняется столь интенсивное судоходство вокруг островов, Добротворский приказал ускорить отход. На «Светлану» передали, что если она не сможет держать предписанную скорость, будет прорываться самостоятельно.

С рассветом ход подняли до шестнадцати узлов и продолжили двигаться на северо-восток, вдоль японского побережья, держась вне видимости берегов. Хотя все так же активные японские радиопереговоры были уже плохо слышны, опасность появления крупных сил противника все еще сохранялась. Дважды отмечалась работа мощной станции. Поэтому отряд держал пары во всех котлах, находясь в готовности быстро дать полный ход для прорыва. У «Светланы» на левом валу сальники текли все сильнее. Появился стук в машине. Но обороты не сбавляли.

Чтобы расширить просматриваемую полосу моря, снова развернулись в поисковую цепь, надеясь зацепить кого-нибудь из местного каботажа или дальних дозоров и получить информацию о ситуации на театре боевых действий от пленных. Пока же строили предположения, одно хуже другого.

Не доходя до островов Оки, повернули на север, не сбавляя хода до вечера. На закате перехватили корейскую шхуну с ячменем, шедшую в Майдзуру, но что-либо толковое корейцы рассказать не могли. Экипаж пересадили на «Светлану», а шхуну укомплектовали матросами крейсера и отправили во Владивосток.

Когда уже стемнело, Добротворский распорядился перейти на экономический ход, разрешив вывести из действия часть котлов. Кочегары наконец-то получили передышку. Механики «Светланы», пользуясь уменьшением оборотов, возились в коридоре вала, уменьшая течи. К рассвету достигли параллели Гензана. Горизонт был пуст.

С «Богатыря» отправили депешу во Владивосток, сообщив о своем возвращении и запросив обстановку. Но ответа не было. Две повторные телеграммы также оказались безответными. Предположив, что у Владивостока действуют японские отряды, перебивающие связь, решили увеличить ход до семнадцати узлов, чтобы успеть добраться до русских берегов засветло.

По расчетам штурманов, в этом случае достигнув мыса Поворотный, имели бы еще более часа светлого времени. Достаточно, чтобы оглядеться и выяснить, что к чему. С маяка на мысе рассчитывали узнать, что творится у Владивостока, а уже потом решать, как быть дальше. Добротворский, вконец издергавшийся сам и державший на нерве весь свой штаб, опасался погони или засады.

До самого вечера противника так и не встретили, и перед закатом 10 августа легли в дрейф в виду русского берега, обмениваясь сигналами с постом на маяке. Выяснив, что японцы крупными силами осматривали Броутонов залив, а сейчас пришли к заливу Посьет, укрылись в заливе Америка, чтобы под защитой батарей привести себя в порядок. Но уже на следующий день противник ушел. Тем не менее переход в базу, где стояли все остальные корабли эскадры, проходил под эскортом броненосцев и подводных лодок.

Причем «Светлану» тянул на буксире «Индустри», поскольку, несмотря на недовольство начальника отряда, капитан первого ранга Шеин, щадя и без того почти «загнанную» машину крейсера, своим ходом идти отказался и под свою ответственность отправил депешу в штаб, запрашивая буксировщика. К этому времени уже осмотрели винты водолазы и выяснили, что две лопасти на левом повреждены, это и вызывало вибрации на больших и средних ходах.

Стоит заметить, что бывший немецкий буксир-спасатель вызвал некоторый ажиотаж своим появлением. Входящий в залив незнакомый пароход, хоть и под нашим флагом, приняли за японский разведчик, сыграв боевую тревогу. Сильно озадачило подозрительное спокойствие береговых наблюдательных постов и батарей, из-за чего Добротворский, решив, что они уже захвачены подкравшимся десантом, распорядился снова дать радио во Владивосток с сообщением о том, что атакован в заливе Америка, а крейсера подготовить к подрыву. К счастью, до того, как все благополучно разрешилось, исполнить ни то, ни другое не смогли.

Несколько позже выяснилось, что в неудачных попытках связи по радио виновата станция «Богатыря», которая частично вышла из строя по причине интенсивного использования и могла работать только на дальность двадцать, максимум двадцать три мили.

«Амой» и «Энни» благополучно пришли в порт Корсаков спустя восемь дней, успешно обогнув Японию, и позже также перешли во Владивосток, где были конфискованы вместе с грузом по решению призового суда. За все время перехода по Тихому океану с них не видели ни одного судна, что было совершенно нехарактерно для пройденных ими вод. Вероятно, японцы снова изменили маршруты движения транспортных караванов у своих берегов, либо временно прекратили судоходство.

* * *

С уходом Рожественского со всей эскадрой во Владивосток японцы занялись налаживанием морских перевозок в прилегавших к Цусиме водах. Правда, возможности для этого были весьма ограничены острым недостатком мореходного транспортного тоннажа в портах юго-западных территорий Страны восходящего солнца, большей частью лежащего на дне в районе Сасебо. Вообще по численности затонувших судов на квадратную милю площади Сасебский залив и его окрестности явно с многократным запасом бил все рекорды.

Тем не менее, преодолевая эти и многие другие трудности, перевозки медленно, но верно налаживались. Отдельные пароходы, шхуны и прочая мелкая плавучая братия начали постоянно курсировать между Симоносеки на Японских островах и Фузаном и Мозампо на юге Кореи, огибая Цусиму с севера. Причем число участников этого движения постепенно росло.

Вторым маршрутом снабжения был путь из Нагасаки и Сасебского залива (точнее, из устья реки Сугио) также в Фузан и Мозампо или далее вокруг Кореи в Чемульпо, а также Порт-Артур и Дальний. Он пролегал уже южнее Цусимы. Причем теперь японцы не считали нужным скрываться и ходили в зоне прямой видимости с берега и днем. На них не подействовало даже то, что воздушные шары над Окочи и Озаки появились уже на следующий день после массированного обстрела этих пунктов со всех крейсеров действующей эскадры 4 августа. На то, что удастся уничтожить не видимые с моря русские аэростанции, никто особо и не рассчитывал.

Для охраны судоходства в Цусимских проливах постоянно патрулировали вспомогательные крейсера и миноносцы, не задействованные в несении дозорной службы, заметно ослабленной после ухода остатков русского флота на север. После так и не состоявшейся по техническим причинам погони расстрелявшие почти половину боекомплекта по берегу крейсера ремонтировались и пополняли запасы в Мозампо, оставлять который японцы никак не соглашались даже после всего произошедшего.

Утром 5 августа пришла телеграмма от начальника охранного района Мако вице-адмирала Уемура с известием о том, что вчера у южных берегов Формозы два русских крейсера встречались с двумя пароходами и принимали с них грузы, вероятно, готовясь к рейдерству в районе Формозского пролива. Потом они ушли на запад, но уже на следующий день эти же крейсера принимали уголь еще и с китайских джонок у острова Итбайят. Вероятно, на каком-то из многочисленных островков, разбросанных в тех водах, русские организовали угольную станцию. Эти сообщения укрепили руководство флота в уверенности, что готовится длительный рейд западнее Формозы.

Союзники – англичане – весьма болезненно отреагировали на такие новости, потребовав усилить поиски русских крейсеров. Они опасались за безопасность своих судов в районе Гонконга и считали именно этот узел коммуникаций следующей целью. Для его защиты адмирал Ноэл был готов вывести в море все свои броненосцы и крейсера, базирующиеся там. Чтобы повысить безопасности перевозок между Японией и Кореей, а также портами на китайском побережье, он еще раньше распорядился привлечь отряд крейсеров из Вэйхайвэя, рекомендовав японцам лучше согласовывать районы патрулирования.

Но рано утром 6 августа русские неожиданно пришли к Цзылуну и, несмотря на огонь батарей, обстреляли рейд. Было повреждено несколько судов и потоплен оказавшийся рядом транспорт «Судзуйя-Мару», после чего крейсера ушли на восток.

Получив это известие, только что назначенный новым главнокомандующим объединенного флота контр-адмирал Ямада распорядился временно прекратить движение японских судов в водах от Шанхая до Филиппинских островов, а нейтралов известить об опасности всеми возможными способами.

Уже к полудню были отправлены телеграфные сообщения в Гонконг, Манилу и Сингапур. Из охранного округа Мако сразу сообщили, что начальник штаба вице-адмирал Цутий уже разработал комплекс мер по охране основных судоходных маршрутов в зоне его ответственности. Но главная квартира ответила, что сил для его реализации на данный момент нет. Однако предписывалось сделать все, чтобы сохранить суда и грузы.

Одновременно Ямада приказал отправить в Шанхай офицера связи для налаживания взаимодействия с англичанами и немедленно готовить к выходу в море только что пришедшие в Мозампо вспомогательные крейсера «Тайчу-Мару», «Канто-Мару», «Хотен-Мару» и «Хатиман-Мару». Они должны были уже к следующему утру развернуться в дозорную линию между Квельпартом и островами Гото. А «Тахочи-Мару» и «Ямаширо-Мару» прерывали бункеровку на рейде Томиэ, приняв менее половины нормального запаса угля, и срочно выдвигались для прикрытия пароходного маршрута из пролива Хирадо на запад. Они должны были нести дозор, находясь южнее этой трассы.

Поскольку охрану транспортов, уже находящихся в Желтом море, организовать было невозможно, им изначально предписывалось двигаться только в темное время суток и только вдоль побережья по мелководью. Все крейсера и миноносцы объединенного флота с вечера 6 августа приводились в часовую готовность к выходу в море, что снова откладывало начало необходимого ремонта механизмов.

Активное судоходство в районе Цусимы пока сворачивать не стали. Несмотря на круглосуточное движение между Симоносеки и Мозампо мелких паровых и парусных судов, объемы перевозимых в обоих направлениях грузов далеко не соответствовали потребностям снова вернувшегося в южную Корею флота, не превышая трети необходимого. Кроме того, против полного прекращения доставки грузов активно выступало армейское командование.

Как и ожидалось, никакого противодействия перевозкам со стороны оставшихся на Цусиме фактически разбитых русских легких сил все так же не было. Но на всякий случай, выход из Цусима-зунда и из протоки Косухо тщательно охранялся и днем и ночью. Сигнальные посты на всех островах в обоих Цусимских проливах, на островах Гото и Корейском побережье дополнительно усилили.

На Окиносиме возобновились свернутые было спасательные работы на броненосце «Микаса». Возле него постоянно держались плавбаза «Тахочи-Мару» и плавмастерская «Миике-Мару». У обоих бортов полузатонувшего флагмана объединенного флота стояли пришвартованные баржи с необходимыми материалами. Постоянно подходили и уходили небольшие суда с грузами, рабочими и новым оборудованием из Симоносеки. Заканчивалось сооружение кессона для заделки пробоин. А мимо круглыми сутками сновали в обе стороны каботажники, шхуны и кинугасы.

Когда вскоре после полуночи 8 августа севернее Окиносимы была обнаружена неясная тень, медленно продвигавшаяся на запад, с «Тахочи-Мару» сначала приняли ее за очередной пароход, шедший в Фузан или Мозампо. Тревоги никто не объявлял, а опасно приблизившемуся к ремонтной зоне судну дали сигнал фонарем, чтобы оно обошло район севернее. Но вместо ответа оно сразу начало стрелять.

Уже после первого залпа стало ясно, что это большой военный корабль. Прислуга у орудий на плавбазе была на местах, но цели не видела. После яркой вспышки, дульного пламени многочисленных орудий тьма вокруг стала только гуще. По приказу с мостика задействовали прожектор на мачте, но его луч никак не мог нащупать источник опасности, так же как и оба прожектора с батареи 76-миллиметровых пушек на берегу.

В этот момент грянул следующий залп, а спустя несколько секунд открыл огонь еще один большой корабль, оказавшийся несколько дальше к западу. Лучи прожекторов метались по волнам, но натыкались лишь на клубы дыма или тумана, только осложняя общее наблюдение. Расчеты орудий начали стрелять по своему смотрению, не особо надеясь попасть, а вокруг продолжали рваться фугасы.

Обстрел продолжался не более трех минут. Из множества выпущенных русскими снарядов лишь пять шестидюймовых и около десятка меньшего калибра нанесли хоть какой-то урон. Но девять из этих попаданий пришлись в ремонтирующийся «Микаса». При этом был поврежден кессон, а в нем самом и на броненосце загорелись смола и керосин, широко применявшийся в фонарях для внутреннего освещения, так как постоянного источника электричества на броненосце не было.

Работы велись с широким использованием дерева, так что от этих небольших вначале пожаров быстро занялись доски, брусья и прочие материалы. Поскольку корабль не имел действующих водоотливных и пожарных средств, тушить огонь оказалось нечем. Быстро разгоравшийся пожар вскоре охватил всю верхнюю палубу броненосца, а кессон, поврежденный одним из снарядов и осколками, не выдержал напора воды и рухнул.

Вспомогательный крейсер «Такасака-Мару», находившийся у протоки Косухо в прикрытии миноносцев, блокировавших ее, слышал звуки интенсивной стрельбы на востоке. Но она очень быстро стихла. С него немедленно отправили телеграмму об этом, но из-за помех в Мозампо ее получили не полностью и связаться с крейсером в течение часа не могли. Тем временем, двигаясь на восток, с него увидели зарево пожара. Стрельба не возобновлялась.

Вскоре «Такасака-Мару» нагнали оба миноносца из одиннадцатого отряда, дежурившие с ним у протоки и покинувшие свою позицию для поиска неприятеля. Уже втроем они приблизились к Окиносиме, где и встретились с «Тахочи-Мару» и «Миике-Мару» в половине второго часа ночи. К этому времени «Микаса» был уже полностью объят пламенем. Оказать какую-либо помощь они не могли. Пожар на броненосце продолжался до полудня. Все помещения, расположенные выше уровня воды, полностью выгорели. Палубы, надстройки и борта провисли и деформировались. Трубы и мачты упали. Вместе с броненосцем сгорели две баржи, стоявшие у борта. Плавмастерская и плавбаза почти не пострадали.

Контр-адмирал Ямада, из-за помех в эфире, далеко не сразу узнал о случившемся. Но как только стало известно об обстреле «Микасы», понял, что это возвращаются те самые русские крейсера от Формозы. Он немедленно вывел весь флот в море, направившись полным ходом к скале Лианкур, где рассчитывал нагнать и перехватить отходящие русские корабли утром. Однако никого обнаружить не удалось.

До вечера миноносцы и крейсера вели активный поиск, рассыпавшись в широкий веер и смещаясь все больше к северу, в то время как вспомогательные крейсера прочесали промежуток между островом Дажелет и корейским берегом, но так никого и не встретили. Стало ясно, что русские снова ускользнули.

Вечером Ямада собрал все свои силы вместе и двинулся к побережью Кореи, где до утра грузили уголь на миноносцы и истребители. С рассветом японский действующий флот двинулся к Гензану. Планировалось провести набег на русские коммуникации и порты Кореи, занятые противником.

Имевшиеся у японцев вспомогательные крейсера «Тахочи-Мару», «Ямаширо-Мару» и «Такасака-Мару» вели поиск впереди по курсу эскадры, но море было пустынным. Попадались только корейские рыбацкие посудины да небольшие шхуны, которые отпускали сразу после досмотра.

Войдя в Броутонов залив, вспомогательные крейсера отправили к порту Шестакова, а «Якумо», «Токива» и «Адзума» в сопровождении «Нанивы», «Такачихо» и «Акаси», истребителей и миноносцев продолжили движение к Гензану. Планировалось провести обстрел гавани порта и уничтожить стоявшие там крупные транспорты с грузами для Цусимы, ожидающие возможности прорваться на осажденный остров.

Однако, получив от рыбаков сведения об обширных минных постановках, проведенных русскими в том районе, приближаться к порту Ямада не стал, отправив такой же приказ вспомогательным крейсерам. В итоге он был вынужден ограничиться лишь безрезультатным осмотром акватории Броутонова залива. На обратном пути произвели бомбардировку порта Шестакова с большой дальности, имевшую чисто демонстрационный характер.

После этого флот осмотрел корейское побережье вплоть до залива Посьет, не обнаружив ни одного русского судна. Весь остаток дня и ночь маневрировали в виду берега, но в сам залив войти так и не решились, предполагая наличие мощных заграждений, и утром 11 августа повернули обратно в Мозампо. Ямада не имел возможности продолжать поход и организовать хотя бы кратковременную полноценную блокаду побережья, так как все его большие корабли нуждались в срочном ремонте.

Современные котлы четырех из шести его крейсеров довольно плохо «переваривали» низкокачественный уголь, принятый от безысходности в Корейском заливе. Хотя, добравшись до Мозампо, его сразу заменили кардифом, последствия той бункеровки сказывались до сих пор. Это не удивительно, учитывая, что времени для нормального обслуживания работавших почти все время на полной мощности силовых установок за прошедший месяц так и не представилось. К тому же на миноносцах снова кончалось топливо.

Понимая, что главным силам пора возвращаться, три довольно быстроходных вспомогательных крейсера отправили к заливу Петра Великого для несения дозорной службы. Но это тоже нельзя было назвать блокадой, поскольку какого-либо прикрытия для них адмирал выделить не мог. В случае опасности им оставалось надеяться только на надежность своих машин и выучку кочегаров.

Была лишь организована цепочка из нескольких дозорных судов, имевших мощные радиостанции, для обеспечения линии связи этих оторванных от своих баз дозоров с Майдзуру и крепостью Бакан, чтобы они хотя бы имели возможность предупредить всех в случае очередного выхода русских из их базы.

Комментарии

1. Накануне войны японцами были проведены весьма масштабные гидрографические и прочие исследования, легшие в основу «Описания Желтого и Японского морей и Корейских проливов как районов военных действий». В этом документе выделялись пять пунктов на западном побережье Кореи, пригодных для использования в качестве районов высадки и снабжения войск. Все они находились в устьях рек или рядом с ними и были весьма труднодоступны из-за значительных приливно-отливных течений, сложных фарватеров, речных баров и других гидрологических и навигационных опасностей. Однако в предвоенные годы все они оказались достаточно хорошо изучены капитанами судов, ходивших туда с грузами, что позволило осуществить крупномасштабные армейские перевозки первого периода войны, посадив на мель всего одно судно, и то уже разгрузившееся. Причем аварийный транспорт спасли уже на следующий день, починив силами плавмастерской за неделю. Никаких других навигационных аварий не было. Этими пунктами значились: Дадингоу в устье реки Амнокган, Анчжю близь устья Чин-чан-гана, Цинампо в устье Тай-дин-ган, Чемульпо недалеко от устья реки Хан, Кунзан в устье реки Кын. Наиболее перспективным признавались Дадингоу и Цинампо. В особенности Цинампо «ввиду возможности развития общих средств для разгрузки». Чемульпо считался «недоступным для улучшений».

2. Управление «Оцу» обеспечивало разгрузку войск в Инчхоне в первые дни войны. Позже оно перебралось в Нампхо, а в Инчхоне его сменило управление «Ки». Управление «Тэй» обеспечило эвакуацию японских граждан и их багажа из Порт-Артура. Значительная часть этих граждан являлась офицерами разведки и сразу после прибытия в Инчхон была переправлена на «Микасу» для срочного доклада. Хеджу обследовали капитан-лейтенант Кимура и капитан Хондзе как резервный пункт высадки. Изучалась якорная стоянка и сам порт. Хотя в заливе был лед, а на берегах сугробы, что гарантировало дополнительные трудности при оборудовании пристаней, было образовано управление «Хэй» во главе с майором Миядзаки. Ему выделялся пароход «Фудзикава-Мару», рота пехоты, катера и лихтеры. В самом порту имелась возможность мобилизовать около полутора сотен различных плавсредств, в том числе десять больших лихтеров. Но в итоге от высадки в Хеджу отказались, поскольку сопротивление русских частей оказалось гораздо слабее, чем рассчитывали при планировании высадок, и в качестве следующего пункта выбрали порт Нампхо.

3. К началу войны на Сахалине проживало около 2000 коренных жителей, преимущественно айнов и около 46 000 заключенных, ссыльнопоселенцев и вольных жителей. Существовала практика отбывших свой срок заключенных отпускать на «вольные хлеба», снабдив за казенный счет лопатой, мотыгой, еще кое-каким простейшим инструментом и продовольствием на один месяц. Он должен был выбрать и подготовить себе участок земли для обработки. В этом случае его снабжали семенами, небольшой суммой денег и снова продовольствием на первое время. Но работать на земле хотели далеко не все. В основном на это соглашались старообрядцы, немцы-штундисты и поляки. Большинство же просто перебивались случайными заработками, при первой же возможности перебираясь на материк. Некоторые, объединяясь с беглыми отморозками, организовывали банды и промышляли грабежами. По данным властей, численность этих банд доходила до 400 человек. С началом войны на Сахалине формировались дружины ополченцев из каторжан и ссыльнопоселенцев. Многим за это «светила» амнистия или значительное уменьшение срока, лучший паек и условия жизни. Обучить военному делу их толком не успели. А вскоре после сформирования численность этого войска начала сокращаться. Выявились «больные» или не способные нести службу по другим причинам. Кое-кто просто сбежал. В итоге к началу боевых действий из первоначальных почти 2500 человек осталось около 1200. Вооружались эти дружины устаревшими винтовками Бердана. При этом часто ими руководили чины из тюремной стражи, что резко снижало авторитет командира и оказалось явно во вред делу. Моральный, нравственный и патриотический уровень в некоторых случаях также был низким, причем не только у бывших зека, но и у их бывших охранников, «вставших под ружье».

4. В реальной истории, вопреки уже сложившемуся и устоявшемуся мнению, на Второй Тихоокеанской эскадре очень высоко оценивали возможности радиотелеграфа. Благодаря стараниям Рожественского такие станции получили даже миноносцы, чего ранее не делалось. Всего же на эскадре набралось более 30 станций, в том числе две на транспортах «Китай» и «Корея». Правда, станцию с «Китая» позже перенесли на «Суворова». За время похода было выпущено более трех десятков приказов и циркуляров, напрямую имеющих отношение к радиоделу. Они затрагивали вопросы правил ведения переговоров, подготовки специалистов и защите от помех. Именно на Второй эскадре появился первый в истории полноценный документ по организации связи на соединении кораблей, именуемый «Инструкция по телеграфированию без проводов между судами 2-й эскадры флота Тихого океана». Она была введена в действие уже 21.10.1904! В ней большое внимание уделялось обеспечению беспомеховой работы и повышению скрытности. В частности, при передаче сообщений рекомендовалось работать минимально необходимой для уверенного приема мощностью. Прорабатывались и вопросы радиоэлектронного подавления. Хотя работы по оснащению радио перед походом проводились в жуткой спешке, что не могло не сказаться на качестве, а подготовка специалистов была низкой, в ходе всего плавания этот новый вид техники интенсивно осваивался, с изучением его скрытых возможностей. Огромная реальная работа по развитию радиосвязи, проделанная в ходе того беспримерного плавания, до сих пор никем не изучена и не обобщена, хотя значительная часть документации сохранилась. Этот опыт частично был использован в ходе подготовки к Первой мировой войне. Особый интерес вызывает циркуляр № 239 от 29.04.1905. Судя по тексту, к моменту его появления, что такое радио, как оно работает и как это выглядит со стороны, на эскадре уже знали очень хорошо. «Командующий эскадрою приказал кораблям, находящимся вне сферы переговоров по телеграфу без проводов с другими кораблями эскадры и находящимися в то же время в пределах видимости неприятеля, иметь в виду, что, телеграфируя попеременно то большей энергией одним телеграфистом и затем, как бы отвечая на свою телеграмму, телеграфируя очень малой энергией другим телеграфистом, можно неприятеля заставить предполагать, что данный корабль находится в телеграфном сообщении с другими кораблями…» К сожалению, этот документ не был реализован на практике. На фоне всего этого вызывает полное недоумение тот факт, что ни на одном корабле не имелось образца японского морского телеграфного кода, добытого Владивостокским отрядом крейсеров еще весной 1904 г.! (Японцы узнали о том, что русские читали их телеграммы, только после войны и оставались довольно беспечными в этом вопросе до самого окончания боевых действий.) Не было и ни одного специального переводчика с японского. Основным консультантом при обработке материалов радиоперехватов оказался капитан второго ранга Семенов, немного знавший этот язык. К слову говоря, японцы широко использовали и не шифрованные передачи, но даже и они были весьма сложны для непривыкших к японской азбуке наших телеграфистов (японская телеграфная азбука сильно отличается от азбуки Морзе, которой пользовались остальные флоты мира).

5. В декабре 1898 г. на заводе Уайтхеда два японских морских офицера наблюдали за исполнением заказа на 813 торпед, 130 «выбрасывающих аппаратов» и 50 гироскопов. Об этом докладывал находившийся там лейтенант Е. П. Елисеев. Там же он стал свидетелем испытания торпеды калибром 700 миллиметров. Она на пробеге в 1000 метров должна была развить ход в 24 узла, а на 3000 метров – 23. Вес взрывчатого вещества в ее головной части предполагался не менее 100 килограммов. Имелись сведения, что такую же торпеду, втайне от всех иностранных представителей, постоянно посещавших завод, собрали и отправили в Японию. Также Елисеев сообщал, что японцы заказывали на заводе различные сложные станки и оснастку с приобретением лицензии для организации производства торпед у себя. В 1901 г. Уайтхед изготовил для них 163 мины калибра 450 миллиметров, длиной 6,5 метра «для береговой обороны». Такая длина при стандартной трехцилиндровой машине позволяла оснастить торпеды увеличенным до 510 литров воздушным резервуаром, рассчитанным на давление в 150 атмосфер, что обеспечивало 26,8 узла на дальности до 2000 метров.

6. Французские колониальные власти в Индокитае после окончания японо-китайской войны были всерьез встревожены ростом активности Японской империи. Контр-адмирал Жонкьер в разговорах с командиром прорвавшегося в Сайгон крейсера «Диана» капитаном первого ранга Ливеном и его старшим офицером капитаном второго ранга Семеновым высказался, что всерьез считал французские колонии следующей целью японцев, так как это путь наименьшего сопротивления. Французы на Востоке гораздо слабее России. А рядом с их владениями был Сиам, симпатизировавший Стране восходящего солнца. Принц Сиама был женат на японской принцессе, из министров двое, в том числе и военный, японцы. Армия вооружена японскими винтовками и обучена японскими инструкторами. В случае японского десанта население встретило бы его с радостью, а все военные припасы вполне годились бы для снабжения армии вторжения. В такой ситуации французская колониальная администрация могла надеяться лишь на защиту своего союзника – России. Только в Париже думали иначе. В итоге при полном попустительстве Санкт-Петербурга, не желавшего настоять на своем, не был предоставлен док для ремонта крейсера «Диана» и принято его интернирование, а затем отказано в длительной стоянке и обслуживании в портах кораблей эскадры Рожественского. Стоит заметить, что к тому времени между Парижем и Лондоном уже был заключен договор о «Сердечном согласии». Однако при появлении призрака союзного договора Германии и России, предпосылки к которому были в реальной истории, Франции уже пришлось бы сделать однозначный выбор: остаться с Англией, а значит и с Японией, или постараться стать союзником одновременно России и Германии. При этом второй вариант был сложнее, но предпочтительнее по целому ряду причин.

7. В реальной истории господин Моттэ еще ранней весной 1905 г. внес залог в 250 000 пиастров в Индо-Китайский банк за возможную утрату судна в зоне военных действий при фрахте в разведывательных целях парохода «Куангам» и взял на себя всю ответственность, заключая соответствующие контракты от своего имени. Благодаря этому, японцы после ареста «Куангама» не смогли предъявить губернатору южной провинции французского Индо-Китая Кохинхины господину Родье никаких обвинений в действиях, нарушающих принципы нейтралитета, поскольку судно было зафрахтовано хоть и французским подданным, но частным лицом. После окончания воны и ухода «Дианы» этого француза швейцарского происхождения, по рекомендации светлейшего князя Ливена назначили нештатным вице-консулом России в Сайгоне. Не получая никаких инструкций из Генерального консульства, он успешно проработал на этой должности до 1910 г., когда по состоянию здоровья был вынужден уехать в Швейцарию, но продолжал числиться нештатным российским императорским вице-консулом. «Уволен от должности» он был только 15 февраля 1913 г. приказом по МИД России.

Иллюстрации

Южная часть о. Сахалин

Маршруты движения ударных и отвлекающих групп

Схема выхода отрядов на исходные позиции для атаки

Схема маневрирования при штурме Сасебо

Примечания

1

Для оснащения самыми современными средствами связи Второй Тихоокеанской эскадры заключили контракт с акционерным обществом «Сименс и Гальске». По нему было закуплено 24 радиостанции производства фирмы «Телефункен». Из них только 18 успели установить до ухода эскадры и догоняющих ее кораблей. Остальные шесть остались на Балтике.

2

РОПиТ – Русское общество пароходства и торговли.

3

См. Комментарии в конце книги, п. 1.

4

См. Комментарии, п. 2.

5

Отто Васильевич Линдгольм являлся основным подрядчиком при строительстве порта Владивосток. Торговый дом «Линдгольм и Ко» строил док имени Цесаревича Николая, ставший первым большим доком, обеспечивавшим ремонт крупных судов на Дальнем Востоке. После падения Порт-Артура этот док оказался единственным на всем Тихоокеанском побережье России, пригодным для обслуживания броненосцев. Еще два больших дока были начаты перед самой войной, а достроены только в 1906 году, когда флота на Тихом океане уже не было.

6

См. Комментарии, п. 3.

7

Фонари Табулевича – это специальные бело-красные фонари, поднимаемые на мачтах и используемые для дальней светосигнальной связи. Они оснащались манипуляторами и коммутаторами, располагавшимися на мостиках или в боевых рубках и позволявшими вести передачи при помощи азбуки Морзе или условных сигналов. Дальность связи зависела от условий видимости и могла достигать пятнадцати миль и более.

8

См. Комментарии, п. 4.

9

Форштевни многих японских кораблей украшались хризантемами. Со времен эпохи Мейдзи это символическое изображение императорской печати в виде круга и шестнадцати лепестков вокруг него, по наружному краю, обведенному вторым кругом из шестнадцати лепестков. По сути, это являлось знаком принадлежности императору. На старинных кораблях в носовой части японцы всегда устанавливали вырезанного из дерева дракона, чтобы отпугивал злых духов с пути судна. Со временем эти фигуры уступили место просто рисуемым драконьим глазам у форштевня и приставкой к названию – «Мару», что значит дракон.

10

На крейсере второго ранга «Урал» изначально установили станцию, аналогичную аппаратам на других пароходах-крейсерах. Уже перед выходом Второй эскадры с Балтики на нем дополнительно смонтировали вторую станцию, работавшую на длинных волнах (до 800 метров) и имевшую из-за этого (а не из-за большой мощности) дальность приема-передачи в пределах 500–750 миль, против 50–120 на остальных кораблях.

11

Крейсер «Аврора» имел три винта. Причем валы бортовых машин расходились к ахтерштевню, из-за чего управляемость корабля была довольно специфической. Все командиры крейсера отмечали, что при маневрировании приходится особенно учитывать направление течений, ветер и собственный ход корабля.

12

См. Комментарии, п. 5.

13

Команда «шабаш», подается для уборки весел при швартовке к борту корабля или пирса. При этом весла вынимаются из уключин и укладываются вдоль планширя. Их закрепляют и готовят шлюпку к подъему на борт. В случае спешной пересадки из оставляемых шлюпок весла просто укладывают вдоль корпуса, чтобы не мешали, не крепя.

14

Имеются достоверные сведения об успешном использовании укреплений подобного рода норвежцами в самом начале Второй мировой войны. Установленные в скалах в бетонном бункере 450-миллиметровые минные аппараты в 1940 г. прикончили поврежденный огнем береговых батарей новейший германский тяжелый крейсер «Блюхер». При этом потомки викингов пользовались торпедами времен Русско-японской войны. В узком Осло-фьорде дистанция это позволяла.

15

Первые японские подводные лодки I-1 – I-5 поставлялись фирмой Голланда в частично разобранном виде с начала 1905 г. Они были аналогичны русской подлодке «Сом». Имели водоизмещение 103/124 тонны, длину 20,4, ширину 3,63 и осадку 3 метра. Скорость хода 8 узлов над водой и 7 под водой. Дальность плавания 250/25 миль, автономность 8 суток. Экипаж 13 человек. Из них 2 офицера. Вооружение 1 т. а. калибра 457 миллиметров и 2 торпеды (1 запасная). Сборка и доводка лодок осуществлялась в доках «Гокаска» военно-морской базы Йокосука и заняла более полугода. Первая подлодка I-1 вошла в строй 01.08.1905, I-2, I-3 – в следующем месяце, последние две в октябре. С их вступлением в строй под руководством лейтенант-командера Огари Кондзабуро провели военный смотр и только после этого наконец приступили к формированию экипажей.

16

Пароход «Россия», направлявшийся с грузом в Японию, был остановлен утром 25 января 1904 г. у острова Найпинг японскими военными кораблями и арестован. После ареста отконвоирован в Сасебо, где 26 мая 1904 г. призовой суд признал арест (в открытом море еще до объявления войны) законным! В марте 1905 г. морское и военное министерства Японской империи вели переписку по поводу дальнейшего использования судна, но оба от него отказались. 30 мая 1905 г. протест владельца судна был отклонен. А 04.07.05 его переименовали в «Сайсю-Мару», но новый хозяин у парохода появился только 23.03.07, когда его передали компании «Нихон-Юсан» по остаточной стоимости в 67 382 йены.

17

Порт Сасебо до начала XX в. был обыкновенным рыбацким поселком и не имел железнодорожной станции. В самом начале войны войска из его окрестностей, согласно официальным документам, грузили на пароходы с железнодорожной станции Дайто, севернее которой в устье реки Сугио имелись причалы. Сам порт и город тогда бурно развивался, и уже имел морской и военный арсеналы, доки, мастерские. Но железнодорожная инфраструктура еще только строилась.

18

В реальной истории на стволах двух орудий главного калибра броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» к концу цусимского боя разошлись скрепляющие кольца, что привело пушки в негодность. Из-за чего он и не смог оказать серьезного сопротивления японским броненосным крейсерам на следующий день. Но поскольку в нашей версии этого боя он стрелял вдвое меньше, а потом использовал главный калибр только против береговых батарей с применением уменьшенного заряда, это событие отодвинулось по времени, в соответствии с «дожиганием» остаточного ресурса.

19

См. Комментарии, п. 6.

20

В русском флоте во время Русско-японской войны для малых калибров артиллерии использовались только патроны с бронебойными гранатами. Для трехдюймовок Канэ имелась еще шрапнель. Фугасные снаряды для 37-, 47– и 75-миллиметровых пушек появились позже.

21

Во время войны французы предоставили русской разведке доступ к японской секретной дипломатической и прочей корреспонденции, проходившей через их телеграфные линии, и помогали с ее расшифровкой.

22

К началу Русско-японской войны этот форт был разоружен, а его орудия вывезены предположительно под Порт-Артур. Никаких дозорных судов там, как и вообще на Формозе и Пескадорских островах, никогда постоянно не базировалось, хотя он и относился к охранному району Мако. Но известно об этом стало только после войны.

23

См. Комментарии, п. 7.

Content

Сергей Протасов
Цусимские хроники. Апперкот

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Комментарии

Иллюстрации

Примечания