Марек Краевский

Конец света в Бреслау

Нью-Йорк, воскресенье 20 ноября 1960, десять вечера

Чернокожий таксист Джеймс Майнорс добавил скорости дворникам. Две руки жадно соскребали с лобового стекла снежинки. Дворники были своеобразным метрономом, который подчеркивал ритм бигбитовой (направление танцевальной электронной музыки, основанное на ритмах брейк-бита) песни Чака Берри «Maybellene», звучащей из радио. Руки Майнора танцевали на руле, беззаботно подбрасывали и прижимали рычаг коробки передач, с хлопаньем опускались на колени и бедра. На мрачного пассажира такси песня не произвела ни малейшего впечатления. Он прижимался щекой к холодному стеклу и крутился во все стороны, держа в руке газету, чтобы не пропустить ни одного яркого пятна, падающего из встреченных фонарей и витрин. Когда Майнорс установил регулятор громкости на максимум, пассажир переместился на середину сиденья. Взгляды обоих мужчин встретились в центральном зеркале.

— Сделайте тише, и хватит прыгать за рулем, — клиент говорил с сильным немецким акцентом. Его мрачное лицо, затененное краями старомодной шляпы, приняло злое выражение. — Мы не в Африке, на плантации бананов.

— Гребаный расист, — слова Майнорса были полностью заглушены веселым припевом; он выключил радио и въехал в переулок, где стояли двухэтажные псевдовикторианские домики. Тут было мало света. Пассажир аккуратно сложил газету и спрятал ее во внутренний карман плаща.

— Там, на углу, — пробормотал он, пытаясь пронзить взглядом грязную пелену снега с дождем. Автомобиль остановился в указанном месте. Пассажир буркнул что-то с недовольством, открыл дверь и утонул ботинками в грязной жиже. Открыл зонт и, тяжело сопя, подошел к окну водителя.

— Пожалуйста, подождите.

Майнорс в ответ потер большим об указательный палец и немного опустил стекло. Пассажир достал из бумажника банкноту и сунул ее в руку водителя. Из-за стекла донесся его веселый голос искаженный каким-то странным акцентом:

— Обратно пойдешь пешком, старый гитлеровец.

Такси потанцевало на скользкой проезжей части и уехало, презрительно подбрасывая зад в контролируемых скольжениях. Водитель опустил стекло — Чак Берри запел полным голосом в тихом переулке.

Мужчина медленно поднялся по ступенькам на небольшое крыльцо, отряхнул облепленные ботинки и нажал кнопку звонка. Ему открыли почти сразу. В дверях стоял молодой ксендз в толстых роговых очках. Он носил прическу а-ля Чак Берри.

— Господин Герберт Анвальдт? — ксендз священник.

— Добрый вечер. Это я, — Анвальдт испытал раздражение, провожая глазами поворачивающееся за угол такси. — Как я теперь вернусь домой?

— Ксендз Тони Купайуоло из прихода святого Станислава, — представился Чак Берри. — Это я с вами говорил по телефону. Прошу, проходите.

Знакомый щелчок замка, знакомый, заполненный книгами салон и лампа с зеленым абажуром. Не хватало только знакомого запаха сигар и знакомого хозяина этого дома. Вот вместо него смущенный ксендз Купайуоло повесил возле входной двери промокший плащ и шляпу Анвальдта, неуклюже стряхивая с зонтика липкую мокроту снега. Вместо запаха кубинских сигар ноздри Анвальдта затянули острая вонь медикаментов, печальный смрад клоаки, пронизывающий запах смерти.

— Ваш друг умирает, — заявил ксендз.

Анвальдт почуял мощный глоток никотинового дыма. Из спальни наверху вышла молодая медсестра. С видимым отвращением она держала в руках эмалированные емкости, заполненные только что больным. Она посмотрела на Анвальдта. Он сразу же ощутил уверенность в том, что она дарит его такой же симпатией, как и несомое ей судно.

— Пожалуйста, не курите здесь, — искреннее возмущение чуть не разорвало пуговицы ее сильно прилегающего на груди фартука. Анвальдт, рассчитывая именно на такой эффект, затянулся еще сильнее.

— Господин Анвальдт, ваш друг умирает от рака легких, — шепнул ксендз Купайуоло с осторожным упреком. — Курение в его доме нецелесообразно.

Медсестра вошла в ванную. Анвальдт решил прекратить курить и бросил папиросу в камин. Он с нетерпением ждал ксендза.

— Дорогой господин, медсестра вашего друга позвонила мне сегодня и попросила о последних таинствах для больного, — ксендз Купайуоло перевел дыхание. — Как вы, конечно, знаете, существует также тайна исповеди. Когда я сел рядом с больным, готов выслушать его грехи и благословить его в последний путь, господин Мок поведал мне, что имеет на совести один страшный грех и не назовет его, пока вы сюда не придете. Он будет исповедоваться только после вашего разговора. Вы приходите почти каждое утро, и я могу подождать с исповедью до завтра, но больной требует ее сегодня. Salus aegroti suprema lex[1]. То же для ксендза. Идите теперь к нему. Он все вам объяснит, — ксендз Купайуоло посмотрел на часы. — Не беспокойтесь о такси. Боюсь, что вы не вернетесь сегодня домой.

Анвальдт поднялся наверх, но на полпути по лестнице развернулся. Удивленный ксендз Купайуоло наблюдал, как Анвальдт подходит к вешалке и вытаскивает из кармана плаща газету. Священник наклонил голову и прочел немецкий заголовок. «Что это может означать «Süddeutsche»? — на минуту задумался он и попытался листать в воображении небольшую книжицу, заполненную когда-то им немецкими словами. — Deutsche — немецкий, но süd? Что это?»

Мысли ксендза оставили немецкий, и когда Анвальдт поднимался на верх лестницы, они вернулись к проблемам, которых ему не жалели его пуэрториканские прихожане. Из ванной доносились звуки рвоты и булькание наполняющегося клозета. Анвальдт слегка приоткрыл дверь в спальню. Полоса света разделяла пополам кровать. Голова Мока покоилась на вершине белой горы подушек. Рядом с постелью стояли капельница и столик, заваленный лекарствами. Стройные бутылечки в пергаментных колпачках соседствовали с приземистыми банками, наполненными таблетками. Мок пошевелил пронзенными иглами ладонями и бросил Анвальдту ироничную усмешку.

— Ты видишь, какой я злобный старик. Мало того, что ты был у меня сегодня утром, я позвал тебя снова вечером, — шипение выдыхаемого Моком воздуха приобрело более глубокий тон. — Но ты простишь меня, когда я скажу, что хотел показать тебе свою новую медсестру. Она сменяет ту, который ты встречаешь здесь каждое утро. Как тебе она нравится? Неделю назад закончила школу медсестер. Ее зовут Ева.

— Она достойна этого имени, — Анвальдт удобно уселся в кресле. — Многих бы искусила своими райскими яблоками.

Смех Мока свистел в течение долгого времени. Дряблая кожа натянулась на впавших щеках. Пятна автомобильных фар сместились по стенам спальни и на мгновение вытащили из сумерек висящих на одной из них и оправленный в раму план какого-то города, опоясанного широкой и рваной лентой реки.

— Откуда тебе пришло в голову это библейское сравнение? — Мок внимательно посмотрел на Анвальдта. — Наверное, из-за ксендза.

Наступило молчание. Сестра Ева задыхалась и кашляла в ванной.

Анвальдт колебался какое-то время и нервно сплетал пальцы. Затем развернул газету.

— Слушай, я хотел тебе кое-что прочитать… — Анвальдт начал искать очки. Вместо них он нашел портсигар. Он вспомнил о запрете курения и спрятал его немедленно обратно.

— Ничего мне не читай и кури. Кури тут, Герберт, кури, курва (блядь), одно за другим и слушай мою исповедь. — Мок поберег дыхание. — Я рассказывал тебе о своей первой жене Софи, помнишь? О ней и будет эта история…

— Я просто… хотел… — сказал Анвальдт и помолчал. Мок его не слышал и шептал что-то про себя. Анвальдт навострил слух.

— Тридцать три года назад тоже было воскресенье, и снег прилипал к стеклу совершенно так, как сегодня.

Вроцлав, воскресенье 27 ноября 1927, два часа дня

Снег прилипал к стеклу, поднимаемый порывами ветра. Эберхард Мок стоял у окна и смотрел на скользкую от снега и грязи Николайштрассе. Часы на ратуше пробили два. Мок закурил первую сегодня папиросу. Похмелье вернулось внезапной волной тошноты. Картины вчерашней ночи заклинило перед его глазами: вот театр варьете и три пьяных полицейских — комиссар Эбнер в котелке, надвинутом на темечко, советник Домагалла, закуривающий двадцатую сигару «Султан», и он сам, советник Мок, дергающий бархатную вишневую занавеску, отделяющую их отдельную ложу от остальной части зала; вот владелец гостиничного ресторана «Резиденц», приносящий с непринужденной улыбкой объемистые кружки за счет заведения; вот фиакер, пытающийся успокоить Мока, пихающего ему в руку открытую бутылку водки; вот его двадцатипятилетняя жена, Софи, ждет его в спальне — разбросав волосы и ноги, серьезно смотрит на входящего в спальню пьяного в стельку. Мок начал спокойно тушить папиросу в пепельнице в форме подковы. Он вскользь посмотрел на входящего в гостиную официанта.

Хайнц Раст, официант из «Свидницкого подвальчика», внес в гостиную тарелки и блюда. Поставив их на стол, он бросал на собравшихся внимательные взгляды. Он уже знал Франца Мока, который несколько дней назад пришел в смущении к его шефу Максу Клуги, чтобы заказать праздничный воскресный ужин в честь своего брата. С Растом Франц Мок не был настолько раболепен и при составлении меню спорил о каждом пфенниге. Сегодня официант встретил его жену, Ирмгард Мок, современной женщины с ласковыми глазами, которая получила от него большие термосы с едой и поместила их на угольной кухонной плите.

— Отличная соленая головизна с тмином. Специальность нашей фирмы, на холоде, в желе, — порекомендовал официант, не сумев скрыть восхищения при виде стройной блондинки с сонными, немножко бессознательными глазами, которая небрежным движением подала хрустальный мундштук сидящему рядом с ней гимназисту. Гимназист вырвал из мундштука дымящийся окурок и обратился к коренастому брюнету за сорок, стоящему у окна:

— Дядя Эберхард, просим, за стол. Поданы холодные закуски.

Брюнет поцеловал в руку волоокой молодой даме и занял рядом с ней место. Напротив них сидели Франц и Ирмгард. Гимназист сел неуклюже во главе стола. Раст мимолетным движением руки Франца направился на кухню и принес пять пузатых бутылок пива с выгравированной на фарфоровой крышке надписью «Э. Хаасе». Он открыл три и разлил пиво в узкие стаканы. Затем он сел на кухне и через закрытую дверь слушал разговор за столом.

— Вы напрасно потратили время на этот праздничный ужин. Ирмгард так хорошо готовит, что ее изделия могут быть украшением «Свидницкого подвальчика», — спокойный бас, всасывание пивной пены и вздох облегчения.

— Мы не могли позволить такой даме, как Софи, есть нашу воскресную кашу с квашеной капустой. А здесь у нас есть то, что и в высшем… обществе, — нервный баритон запинался при каждом слове. — Спасибо, что наконец госпожа согласилась к нам прийти. Это честь для простого мастера.

— Уверяю вас, Франц, я видела дам, вылизывающих смалец с салатников, — мелодичный, тихий и почти детский голос. — Хотя происхожу из аристократии, я уже во время учебы в консерватории избавилась от классовых предрассудков… — с ноткой нетерпения. — Кроме того, я не понимаю этого «наконец». Насколько я знаю, меня никто до сих пор не приглашал.

— Эрвин, в этом году ты сдаешь экзамены, — бас, спички, дым, вырывающийся из ноздрей. — Каковы твои дальнейшие планы?

Раст перемешал бульон, наполнил им тарелки. На большом блюде официант выложил спаржу и полил ее растопленным маслом. Открыл дверь, внес все в комнату и доложил весело:

— Вот кое-что горячее: бульон с желтком и спаржа.

Эберхард Мок потушил папиросу. Его племянник уткнулся взглядом в тшебницкую вышивку скатерти и сказал медленно и отчетливо:

— Я хочу изучать германистику в университете.

— О, интересно, — Эберхард Мок с видимым удовольствием вливал в себя ложки бульона. — Я помню, ты недавно хотел стать полицейским.

— Это было до того, как я познакомился со поэзией Гейне.

Когда Раст коснулся тарелки с заливным, чтобы унести его, Франц Мок удержал официанта за руку и подцепил вилкой большой кусок головизны.

— Я заплатил, я съем, — Франц Мок побледнел на лицо и напоминал Расту одного пьяного, который однажды в его ресторане одним движением перевернул стол вверх ногами. — Я знаю, что простой мастер на железной дороге не может быть образцом для подражания для своего сына… Но я тебе столько раз говорил: стань инженером на железной дороге, будешь много зарабатывать и ездить каждый год в Цоппот… Ты не слушаешь меня и хочешь непременно изучать какого-то еврея…

— Папа, я поэт, — Эрвин нервно выворачивал пальцы. — Я хочу делать то, что люблю.…

Ирмгард сделала знак Расту выйти из комнаты. Раст схватил тарелку с остатками заливного, но Франц Мок снова удержал его за руку.

— Люблю, люблю, — кусочки мяса и слюны оказались на тшебницкой скатерти. — Ты какой-то педик, что ли? Поэты — сами педики или гудлаи (оскорбление название евреев). А ты какие пишешь стихи? Только о звездах и машинах. Почему не напишешь стихи о любви к женщине? Я знаю, знаю… Твой новый учитель по немецкой литературе… Это он пытается тебя сбить.…

— Франц, перестань, попомни меня. — Ирмгард посмотрела на мужа, а потом на официанта. Тот вырвал у Франца Мока блюдо с остатками головизны в заливном и выбежал на кухню. На большой сковороде он растопил сливочное масло и выложил на нее нарезанный ломтиками картофель. На вторую конфорку он поставил кастрюлю с бараниной в густом соусе. В столовой воцарилась тишина. Прервал ее через мгновение голос распутанного ребенка:

— Эби, ты же раньше занимался латинской литературой. Хотел быть профессором. Неужели был гомосексуалистом?

Раст принес поднос с другим блюдом.

— Уважаемые господа, вот баранина с травами, запеченный картофель, салат из сельдерея и вишневый компот. — Раст быстро собирал посуду, сопровождаемый злым взглядом Ирмгард. Он вышел на кухню и приложил ухо к двери: только резкий стук столовых приборов.

— Моя дорогая, — спокойный голос через некоторое время. — Об этом ты наверняка знаешь лучше.

— Дядя Эби, что плохого в изучении литературы? — неугомонный тенор проходил в фальцет. — Пусть дядя объяснит моему отцу, что это нормально. Дядя лучше знает, сколько возвышенных моментов дает нам поэзия, которой мы наслаждаемся… Сам дядя изучал Горация и написал о нем статью на латыни… Наш латинист, ректор Пехотта, очень ценит это замечание дяди…

— Я думаю, — шипение газа из открываемой бутылки сопровождалось хриплым голосом, перегруженным от десятков вчерашних папирос, — что образование и профессия не всегда идут рука об руку, как видно на моем примере…

— Перестань, Эби, и говори по-человечески, — приглушенная отрыжка. — Ты оставил эти глупости, о которых сказал Эрвин, и выбрал работу полицейского. Скажи кратко: что лучше для мальчика — поэт или инженер-железнодорожник?

— Ну, скажи нам, — раскапризничался ребенок. — Мы все ждем решения этой интересной дилеммы.

— Инженер, — откушенное было громко проглочено.

Раст выскочил из двери, которую Эрвин чуть не разбил, выбежав из комнаты. Гимназист натянул на голову шапку, закутался в слегка тесноватое пальто и выбежал из дома.

— Вот десерт, уважаемые господа: силезский маковник. — Раст подавал пирог и кофе. Когда забирал нетронутые отбивные возле бюста Софи, он он заметил, что в ее руке сильно дрожит портсигар. Он глянул на Софи и понял, что это не конец неприятного обеда.

— Любопытно, я знаю своего мужа уже два года и сегодня впервые его не узнаю, — на щеках Софи появился легкий румянец. — Где твоя плебейская сила, Эберхард, которая заставляет преступников прятаться от тебя, которая однажды заставила меня сходить с ума от тебя? У тебя сегодня не хватило сил, чтобы защитить этого уязвимого мальчика? В доме высмеяли технократов, людей с кругозором, ограниченным цифрами, а здесь вы ставите машиниста над поэтом? Жаль, что ваш утонченный брат не видит тебя, когда читаешь Горация и переживаешь над «Страданиями молодого Вернера». Криминальный советник Мок засыпает в кресле, в безопасном кругу лампы, а на его круглом животе, раздувшемся от пива и рульки, падает школьное издание «Од» Горация; школьное со словарем, потому что этот выдающийся латинский стилист не помнит больше слов.

— Заткнись, — тихо сказал Эберхард Мок.

— Ты свинья! — Софи резко встала из-за стола.

Мок посмотрел меланхолично на свою жену, выбегающую из комнаты, а затем услышал стук ее туфель на лестнице. Закурил папиросу и улыбнулся Францу.

— Как же зовут этого учителя Эрвина? Может, он и правда педик?

Вроцлав, воскресенье 27 ноября 1927, полночь

Мок вышел пошатываясь из ресторана «Савой» на Тауэнцинплац. Выбежал за ним бой и подал ему шляпу, которую Мок не надел, позволяя мокрым снежным хлопьям оседать на влажных от пота волосах. Под окнами ресторана Сангера покачивался одинокий пьяница, который свои физиологические действия прерывал свистом на проезжающие машины. Свист боя, по-видимому, был более убедительным, потому что не прошло и минуты, а перед Моком остановилась старая и залатанная повозка. Пьяница двинулся к копытам, но Мок был ближе. Он бросил бою пятьдесят пфенигов и упал на сиденье, едва не раздавив какого-то хрупкого человека.

— Прошу прощения, уважаемый господин, вы так быстро сели, что я не успел сообщить вам, что у меня уже есть пассажир. Я фиакер Бомбош, а это моя дочь Розмари. Этот рейс последний, и мы сразу едем домой, — фиакер игриво подкрутил пышные усы. — Она такая маленькая, что уважаемому господину не будет тесновато. Он еще такой молод.…

Мок взглянул на треугольное лицо попутчика. Большие, наивные глаза, ток с вуалькой и пальтишко. Девушке могло быть восемнадцать лет, у нее были тонкие, синеватые от холода руки и дырявые, поношенные туфли. Все это Мок увидел в свете фонарей, стоящих вокруг Музея Древностей Силезии.

Розмари следила за большим зданием музея, перемещающимся по правой стороне улицы. Мок громко пересчитывал пабы на Зонненплац, Грюбшенерштрассе и на Редигерштрассе, а результаты своих подсчетов объявлял Розмари с искренней радостью.

Повозка остановилась на Редигерплац перед величественным особняком, где Мок вместе с женой Софи занимал пятикомнатную квартиру на втором этаже. Мок выбрался из повозки и вручил фиакеру первую смятую купюру, которую вытащил из кармана пальто.

— На сдачу купи туфли и перчатки своей дочери, — сказал он громко и, не услышав радостных благодарностей извозчика, широко расправил плечи, наклонил голову и направил ее в сторону дверей дома.

К счастью для головы Мока сторож особняка не спал и успел вовремя открыть двери. Мок обхватил его в изнеможении и, не торопясь, начал трудный подъем по лестнице, натыкаясь на Сциллу перил и Харибду стены, напуганный Цербером, который с воем и лаем кидался в преддверии Гадеса за какими-то закрытыми дверями. Мок, которого не сдержало даже пение сиреной служанки, которая пыталась снять с него пальто и шляпу, или дикая радость старого пса Аргоса, добрался до Итаки своей спальни, где ждала его верная Пенелопа в муслиновом халате и пантофлях на каблуках.

Мок улыбнулся задумчивой Софи, с головой на спинке шезлонга, стоящего рядом с раскладной кроватью. Софи слегка потянулась, и муслин халата плотно обтянул ее полные груди. Мок понял это однозначно и начал лихорадочно раздеваться. Когда он добрался до тесемок кальсон, Софи вздохнула:

— Где ты был?

— В закусочной.

— С кем?

— Я встретил двух коллег, тех, что были вчера — Эбнера и Домагаллу.

Софи встала и нырнула под одеяло. Немного удивленный Мок сделал то же самое и прижался плотно к спине жены. Не без усилий он просунул руку под ее подмышкой и жадно обхватил пальцами мягкую грудь.

— Знаю, ты хочешь извиниться. Знаю об этом прекрасно. Сохраняй гордыню, твердость и ничего не говори. Я прощаю тебя за поведение Франца. Я прощаю тебя за поздний приход. Хотел выпить, был расстроен, — она говорила монотонным голосом, глядя в зеркало трюмо, стоящего напротив кровати. — Ты сказал, что был с коллегами. Не врешь. Конечно, ты не был ни с одной женщиной, — она поднялась на локте и посмотрела в глаза своему отражению. — В таком состоянии ты бы не справился ни с одной женщиной. В последнее время ты не очень хорошо себя чувствуешь. Просто ты слаб в алькову.

— Теперь могу, я способен тебя оседлать. Ты будешь молить меня прекратить, — у Мока пылают щеки, одна рука дергает муслин, другая — хлопок кальсонов. — Сегодня наконец появится наш ребенок.

Софи повернулась к мужу и, прикоснувшись к губам его рта, молвила голосом заснувшего ребенка:

— Я ждала тебя вчера, ты был с коллегами, я ждала тебя сегодня, — ты тоже был с коллегами, ты хочешь потрахаться сейчас?

Мок любил, когда она была вульгарной. В волнении разорвал кальсоны. Софи прислонилась к спинке. Из-под ее ночной сорочки высовывались две стройные узкие стопы. Мок начал ее гладить и целовать. Софи сунула пальцы в густые волосы мужа и отвела его голову.

— Хочешь потрахаться? — повторила вопрос. Мок закрыл глаза и кивнул. Софи подтянула ноги к себе и обеими ступнями коснулась груди мужа. Она их резко выпрямила, сталкивая его с кровати. — С коллегами да пошел ты, — услышал он шепот жены, когда упал на жесткий ковер.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, два часа ночи

Мок проснулся на бюро в своем кабинете. Его правую руку покрывали сгустки крови. Лампа освещала фляжку рейнского спатбургундера и наполовину наполненный стакан. Он взглянул на руку в свете лампы. С запекшегося сгустка бурой крови торчало несколько светлых волос. Мок вышел на кухню, придерживая разорванные кальсоны. Он тщательно вымыл руки в чугунном умывальнике. Потом он налил воду в эмалированную кружку и выпил, вслушиваясь в отголоски со двора: похоже на металлические пружины. Он выглянул в окно. Фиакер Бомбош повесил лошади на голову мешок с овсом и погладил ее по шее. Кибитка раскачивалась на рессорах во все стороны. Розмари зарабатывала на новое пальто.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, шесть утра

Мок открыл глаза и через мгновение услышал призывы молочников, которые повторялись регулярно и настойчиво. Утренний холод проник в его тело. Он с трудом открыл рот и провел пересохшим языком по терке неба. Поскольку ни одна поза на стуле не была безболезненной, Мок решил встать. Он обернулся в халат и затопал босыми ногами по песчанику пола в прихожей. Пес Аргос выказывал утреннюю безумную радость, которую его хозяин не разделял ни в малейшей степени. В ванной комнате Мок сунул зубную щетку в коробку с порошком «Феникс» и приступил к очищению полости рта. В результате к кисло-алкогольным испарениям присоединился терпкий привкус цемента. Мок с яростью выплюнул в раковину серую кашицу и кремом «Пери» намылил большую кисть из барсучьего меха. Бритва была предметом, который должно сегодня использовать только под чьем-то пристальным контролем. Сильный укол напомнил ему, что он застрял. Маленькая струйка крови была очень яркая, ярче крови, вступившей вчера ночью из носа Софи. Мок внимательно вгляделся в свое отражение.

— Почему я могу смотреть тебе в глаза? — он вытер лицо и плеснул в него одеколоном от Уэлзла. — Потому что ничего вчера не произошло. Впрочем, я ничего не помню.

Служанка Марта Гозолл суетилась по кухне, ее муж, камердинер Адальберт, стоял выпрямившись как струна, в одной руке держа более десятка галстуков, в другой — вешалку с костюмом и белой рубашкой. Мок поспешно оделся и повязал на шею бордовый галстук. Марта протолкнула его толстый узел между жесткими крылышками воротника. Мок с трудом втиснул на опухшие ноги свежевычищенные Адальбертом ботинки, накинул на плечи светлое пальто из верблюжьей шерсти, надел шляпу и вышел из квартиры. В коридоре к нему привязался большой шпиц. Мок погладил собачку. Его владелец, адвокат Патшковский, взглянул с презрением на своего соседа, отличавшегося, как всегда, алкогольно-одеколонным благоуханием.

— Вчера ночью у вас был ужасный шум. Моя жена не могла заснуть до утра, — процедил Патшковский.

— Я дрессировал собаку, — проскрежетал Мок.

— Типа собственной жены, — монокль Патшковского заблестел в желтом свете лампы. — Вы думаете, что вам все позволено? Ваша собака жаловалась человеческим голосом.

— Некоторые животные говорят человеческим голосом за месяц до сочельника, — Моку захотелось спустить соседа с лестницы.

— Правда? — Патшковский поднял в изумлении брови.

— Я сейчас разговариваю с одним из них.

Адвокат встал как окаменевший и некоторое время смотрел на кровавые белки глаз Мока. Потом медленно спустился по лестнице, зарабатывая на очередные блестящие «правда?».

Мок вернулся в квартиру. Обнаружив, что дверь спальни закрыта изнутри, он прошел на кухню. Адальберт и Марта сидели за столом, сильно напуганные.

— Господин советник не стал завтракать. Я сделала омлет с курицей, — Марта показала расщелины в зубах.

— Ешьте на здоровье, — Мок усмехнулся. — Я хотел пожелать вам хорошего дня. Надеюсь, он будет так же хорош, как и прошлая ночь, вы хорошо спали, правда?

— Да, господин советник, — Адальберту казалось, что он еще слышит пронзительный крик Софи и тупое царапанье собачьих лап по закрытой двери спальни.

Мок вышел из квартиры, сжав веки и зубы.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, девять утра

Криминаль-вахмистр Курт Смолор был одним из лучших сотрудников Вроцлавского полицайпрезидиума. Его жестокость проклиналась преступниками, а лаконичность отчетов восхвалялась начальством. Один из его начальников больше всего ценил в нем еще одну особенность — догадливость. Эту черту и явил Смолор этим утром со всей очевидностью, и даже дважды. Первый раз, когда он вошел в обитый темным деревом кабинет Мока и увидел отпечатавшийся на его лбу красный контур перстня — несомненный признак того, что советник опирался на него измученным лбом. Смолор тогда не сообщил о чудовищном преступлении в многоквартирном особняке «У грифов» у Рынка, куда он должен был явиться безотлагательно — по приказу криминального директора Генриха Мюльхауза — вместе со своим начальником. Он знал, что Мок ничего не поймет.

— Я жду господина советника в машине, — сказал Смолор и вышел, чтобы доставить новый черный «адлер» к воротам полицайпрезидиума. Это была не единственная причина, по которой вахмистр так быстро удалился. Мок узнал о другой, когда, чертыхаясь, разместился на пассажирском сиденье. Затем он увидел руку Смолора, поросшую рыжими волосами, держащую бутылку молока. Мок открыл ее и жадно выпил несколько глотков. Теперь он был готов выслушать доклад Смолора. Тот завел мотор.

— Особняк «У грифов», восемь утра, — Смолор как писал, так и говорил. — Сапожник Ромиг не вынес запаха и разбил стену в своей мастерской. За стеной труп.

С Шубрюкке, где помещался полицайпрезидиум, до Рынка было недалеко. Мок выпил последние капли молока, а Смолор припарковал «адлер» под закладными конторами на Николайштрассе. На задах особняка «У грифов», во внутреннем дворике, перед небольшой мастерской сапожника ждал полицейский в мундире. Он приветствовал их. Рядом с полицейским стоял усатый чахоточник, который с героическим усилием таскал на себе кожаный фартук, и его толщина усугубляла новость, что на грязном дворе нет ни одной скамьи. Магнезия освещала каждую секунду жалкую комнатенку, наполненную запахом прогнившей от пота обуви и костного клея. Мок и Смолор вошли внутрь и почувствовали еще один, хорошо им знакомый, единственный в своем роде аромат. Липкий от клея прилавок делил мастерскую на две части. Две стены были заставлены подвальными стеллажами, на которых стояли ботинки. Третья была снабжена маленьким окном и дверью, зато из четвертой бил тот знакомый полицейским смрад. В этой стене было пробито неровное отверстие метр на метр. Перед ним стоял на коленях полицейский фотограф Элерс и засовывал свой объектив в темную каморку. Мок, заткнув нос, заглянул внутрь. Фонарик выловил из темной маленькой ниши лысый череп, покрытый разлагающейся кожей. Руки и ноги привязаны были к крюкам на противоположной стене каморки. Советник взглянул еще раз на лицо трупа и увидел толстого червяка, который пытался протиснуться в закрытый бельмом глаз. Мок быстро вышел из мастерской, снял пальто, вручил его полицейскому и, широко расставив ноги, оперся руками о стену. Смолор, услышав звуки, издаваемые шефом, не мог простить себе, что не предвидел последствий похмелья, молока и разлагающегося трупа. Мок достал из кармана брюк платок со своими инициалами, вышитыми Софи, и вытер рот. Запрокинул лицо к небу и жадно глотал капли падающего дождя.

— Возьмите эту кирку, — сказал он полицейскому, — и разбейте стену, чтобы можно было вытащить этого мертвеца. Смолор, повяжи себе платок вокруг рта и носа и обыщи каморку и карманы мертвеца, а ты, Элерс, помоги Смолору.

Мок надел светлое пальто, поправил шляпу и огляделся по дворику.

— Кто вы? — послал он лучезарную улыбку в сторону жирной дамы, которая переминалась с ноги на ногу.

— Эрнст Ромиг, сапожный мастер, — рьяно представился непрошеный чахоточник. Он передернул плечами, чтобы поправить свои кожаные доспехи.

— Управляющий особняка, — фыркнула дама. Ее жирные волосы, намотанные на папильотки, покрывала дешевая краска. — Поспешите, дорогой господин, думаете, что я могу тут стоять вечно и волноваться, сколько буду должна доплатить уборщице за мойку стены, которую господин запачкал?! Теперь просите меня представиться! Я Матильда Кюн, племянница владельца, а вы?

— Эберхард Мок, женский боксер, — буркнул криминальный советник, резко повернулся и зашел обратно в каморку. — Элерс, приведи себя в порядок и собери все, что важно. Смолор, допроси их.

Сказав это, Мок потрусил к сени особняка, миновав Смолора, который стоял с допрашиваемыми под одним зонтиком и пытался избежать яда змеи и микобактерий туберкулеза. В воротах Мок поприветствовал доктора Лазариуса из полицейского морга, за которым медленным шагом шли два человека с носилками.

Мок стоял перед домом и обозревал бездумно большое уже в это время уличное движение. Какая-то пара молодых людей была так увлечена собой, что не заметила его. Юноша случайно толкнул советника и тут же извинился, вежливо приподняв шляпу. Девушка взглянула на Мока и быстро отвернула посеревшее от усталости лицо. Розмари явно не помогло ночное раскачивание повозки.

Мок огляделся вокруг и быстрыми шагами направился в цветочный магазин Апелта. В подкрашенных глазах пухлой цветочницы он увидел проблеск интереса. Он заказал корзину пятидесяти чайных роз и поручил доставить его на адрес «Софи Мок, Редигерплац, 2». На кремовом картоне, который он приказал присоединить к букету, он написал: «Больше никогда, Эберхард», заплатил и оставил цветочницу наедине с возросшим интересом.

Под ноги ему попался какой-то газетчик. Мок избавился от него, ткнув ему несколько пфеннигов, и держа газету под мышкой, перешел на наклонную западную окраину Рынка. Через некоторое время он сидел в «адлере», курил первую в этот день папиросу и ждал Смолора и Элерса. Время убивал чтением «Последних новостей Бреслау». В одной из колонок объявлений его взгляд привлек необычный рисунок. Мандала, круг перемен, окружала мрачного старца с поднятым вверх пальцем. «Духовный отец князь Алексей фон Орлофф предсказывает, что приближается конец света. Вот и наступает очередной оборот Колеса Истории — повторяются преступления и катаклизмы древних веков. Приглашаем на лекцию мудреца из Sepulchrum Mundi[2]. Воскресенье 27 ноября, Грюнштрассе, 14–16». Мок открыл стекло и щелкнул окурком прямо в подходящего Смолора. Тот стряхнул пепел с пальто и сел в машину, молча пропустив извинение со стороны Мока. На заднее сиденье взгромоздились нагруженный штативом Элерс и криминальассистент Густав Майнерер, специалист по дактилоскопии.

— Ромиг арендовал свою мастерскую в течение месяца, точно: с 24 октября, — Смолор открыл полицейскую записную книжку. — С июля до конца октября, как сказала корова, мастерская пустовала. Любой грабитель мог туда войти. Сторож особняка часто пьян и спит, вместо того чтобы охранять. Сейчас где-то затерялся. Думаю, что похмеляется. Сапожник с самого начала жаловался на вонь. Его зять каменщик рассказал ему о шутке, как делают каменщики, когда им хорошо не заплатят. Они кладут яйцо в стену. Воняет. Ромиг думал, что за стеной яйцо. Сегодня утром хотел его убрать. Он разбил стену киркой. Это все.

— Что нашли? — спросил Мок.

— Это, — Смолор достал из кармана бурый конверт, достал из него кошелек из крокодиловой кожи и передал его Моку.

Мок просмотрел содержимое кошелька. В нем был паспорт на имя Эмиля Гельфрерта — родился 17 II 1876, музыкант, холост, проживает на Фридрих-Вильгельм-Штрассе, 21, записная книжка с адресами и телефонами, квитанция из прачечной на то же самое имя, читательский билет Городской Библиотеки, несколько трамвайных билетов, а также открытка с Карконоше с надписью: «Моему сладкому наилучшие пожелания с гор, Анна, Зелена-Гура 3 VII 1925».

— Это все? — Мок наблюдал, как люди из морга несут «сладкого» к припаркованному рядом катафалку.

— Нет, еще это. Кто-то прицепил ему на жилет. — Смолор держал в щипчиках открытку из календаря «Универсал» с датой 12 сентября 1927 года. Никаких записей, просто обычный листок из календаря, который каждый день отрывают несчастные, то есть те, кто считает время. Листок был пробит маленькой застежкой.

— Никаких отпечатков пальцев, — добавил Майнерер. — Доктор Лазариус из морга установил временной интервал убийства: август-сентябрь.

— Смолор, мы едем на Фридрих-Вильгельм-Штрассе, в квартиру музыканта. — Мок с облегчением ощутил сосание пустого желудка. Это означало, что организм был готов к пиву и булочке, начиненной перченым салом. — Почему бы нам не встретиться с верной Анной, которая ждет возвращения своего артиста из филармонии?

Вроцлав, понедельник 28 ноября, десять утра

Элизабет Пфлёгер раздевалась медленно, аккуратно складывая на стул гардероб. Она сняла чулки с подвязками. Софи Мок восхищалась ее тонкими белыми руками, медленно скручивающими скользкие чулки. Элизабет сняла пояс, а потом выскользнула из шелковых трусов. Она осталась обнаженной. В согнутых пальцах левой руки она держала маленькую серебряную пудреницу, в ее другой руке покачивалась резная чайная ложка с длинной ручкой. Она погрузила ее в пудреницу и поднесла к лицу Софи.

— Это очень хороший кокаин, — прошептала она. Софи потянула носом, вздрогнула и провела пальцами по бархатистым, слегка покрасневшим ноздрям.

— Закрой лицо вуалью, — сказала Элизабет. — Спрячь синяк и сохрани инкогнито. Не нужно никому показывать своего лица. Ты будешь делать все добровольно. Ты также можете ничего не делать, только смотреть. Ты можешь уйти в любой момент. Таковы правила.

Элизабет взяла руку своей подруги и открыла дверь, ведущую из будуара в мавританскую спальню. Софи стояла немного беспомощно, держа в свободной руке корзину чайных роз. На кровати под желтым балдахином сидел обнаженный молодой человек и пил какой-то настой. В комнате пахло мятой. Элизабет подошла к мужчине и взяла у него пустую чашку. Из стоящего рядом кувшина она налила себе настоя до краев.

— Это мята, — сказала Софи. — Напиток Венеры.

Напиток Венеры, по-видимому, начал действовать на мужчину.

— Помни, — Элизабет притворялась, что не видит этого, и дула в чашку. — Ты можешь в любой момент покинуть это место. Из будуара выход прямо на лестницу.

Софи никуда не вышла.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, одиннадцать утра

Гельфрерт занимал небольшую комнату на чердаке величественного особняка на Фридрих-Вильгельм-Штрассе, 21. Этот номер помимо табурета, таза, зеркала, вешалки и железной кровати заполняли ровно поставленные под окном бутылки с ликером из альпийских трав Гуттентага. На подоконнике стояло несколько книг и футляр с валторной.

— У него деликатный вкус, — заметил Элерс, расставляя штатив.

Мок дал соответствующие указания своим людям, спустился вниз, пересек улицу и пошел в сторону Кенигсплац. Дождь перестал идти, появилось солнце и ярко осветило вывеску таверны Гренгла. Через некоторое время Мок поглотил в себя желанную булочку с салом, запив пивом ее острый перечный вкус. С облегчением выпил последние капли пива и почувствовал легкое головокружение. Он бросил немного мелочи симпатичному бульдогу, который вытирал кружки за баром, и закрылся в телефонной будке. Через мгновение он вспомнил свой номер телефона. Адальберт поднял трубку после первого гудка.

— Добрый день, где госпожа? — Мок долго выговаривал слоги.

— К сожалению, господин советник, госпожа Софи ушла час назад, — сказал Адальберт очень быстро, зная, что его хозяину нужно все рассказать, не дожидаясь вопроса. — Она пошла по магазинам с госпожой Пфлюгер, вскоре после того, как ей прислали корзинку с розами. Эту корзину она взяла с собой.

Мок повесил трубку и вышел из закусочной. Его люди сидели в «адлере» и заполняли внутренности машины никотиновым дымом. Он присоединился к ним.

— У Гельфрерта была невеста, рослая блондинка около тридцати. Она навещала его с двухлетним мальчиком, — сообщил Смолор. — Девица с ребенком. Сторож давно ее не видел. Гельферт работал в каком-то оркестре и ходил по ученикам. Уроки фортепиано. В последнее время с ним было плохо. Он пил. Никто его не навещал. Соседи жаловались, что он оставляет после себя грязь в сортире. Больше никаких зацепок.

— Мы нашли обратный ответ из Городской библиотеки, — Элерс подсунул Моку под нос клочок печатной бумаги. — 10 сентября Гельферт отдал книгу под названием «Antiquitates Silesiacae (Античность Силезии)». В библиотеке выдали ему квитанцию, подтверждающую возврат этой книги.

— То есть 10 сентября он был еще жив. Принимая во внимание выводы доктора Лазариуса, наш музыкант с 10 по 30 сентября был замурован в сапожной мастерской, во дворе особняка «У грифов».

— Кто-то его туда заманил или притащил без сознания. — Смолор открыл окно, чтобы выпустить немного свежего воздуха.

— Затем он заткнул его и привязал к крюкам на противоположной стене каморки, чтобы он не кинулся и не сломал свежую кладку, — добавил Мок. — Одно меня интересует: мог ли наш Синяя Борода не бояться, что на следующий день в мастерской появится новый арендатор и вскроет только что замурованную стену или, что еще хуже, услышит нечленораздельные звуки, выдавленные несмотря на кляп жертвой?

Мужчины молчали. Мок подумал о еще одной кружке пива, расселся пошире на пассажирском сиденье и обернулся к сидящим сзади полицейским. Сдвинутая на затылок шляпа придавала ему залихватский вид.

— Смолор, достаньте из-под земли этого сторожа из особняка «У грифов» и допросите его. Проверьте в наших бумагах покойного и всех его друзей из блокнота. Вы, Элерс, займетесь исследованием прошлого Гельферта. Где он родился, какого он вероисповедания и так далее. Потом допросите знакомых убитого, которые живут во Вроцлаве. Рапорт послезавтра в полдень.

— А мне что делать? — спросил Майнерер. Мок на минуту задумался. Майнерер был амбициозным и злопамятным. Однажды он по пьяни сказал Элерсу, что не понимает, почему Мок предпочитает такого тупицу, как Смолор. Майнерер не задавал себе вопроса, что критика добродушного Смолора — это трудно смываемый проступок в глазах Мока. С этого момента Майнерер сталкивался на пути своей карьеры с множеством препятствий.

— Вас, Майнерер, я хочу откомандировать на совсем другое дело. Я подозреваю, что мой племянник попал в плохую компанию. Я хочу, чтобы вы следили за ним две недели, каждый день. Эрвин Мок, Николайштрассе, 20, девятнадцать лет, гимназист у святого Матфея. — Мок, притворяясь, что не видит возражения на лице Майнерера, вышел из машины. — Я пойду пешком, нужно еще сделать кое-что важное.

Он быстро двинулся в сторону закусочной Гренгла.

— Господин советник, господин советник, подождите, — за спиной он услышал голос Майнерера. Он повернулся и ждал своего подчиненного с невозмутимым выражением.

— Ваш ассистент Смолор слишком малоразговорчив, — Майнерер торжествовал. — Он не сказал, что на стене висел календарь «Universal», и с отрывающимися листками. Знаете, какой листок был недавно вырван?

— С 12 сентября? — Мок глянул с удовлетворением на кивок Майнерера. — Та, которую убийца прицепил застежкой на жилет покойного? У вас есть этот календарь?

— Да, вот он, — просиял Майнерер и передал Моку еще один бурый конверт.

— Хорошая работа, — Мок спрятал его в карман пальто. — Я позабочусь об этом. Я проверю, есть ли в календаре листок с того жилета.

Затем он посмотрел с изумлением на молчащего подчиненного, а затем неожиданно потрепал его по щеке.

— Иди следи за Эрвином, Майнерер. Мой племянник важнее всех замурованных и незамурованных трупов этого города.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, первый час дня

Симпатичный бульдог каждую минуту покидал место за баром, чтобы доложить в печь. Слегка усмехался и кивал головой, соглашаясь со всем, что говорил Мок. Он разделял полностью антиамериканские и антисоветские взгляды своего собеседника. Он не вымолвил при том ни единого слова.

Мок влил в себя третье за сегодня пиво и решил перейти на более крепкий напиток. Он не имел привычки пить в одиночестве, поэтому заказал две стопки можжевеловки и подтолкнул одну к бармену, кроме которого в закусочной никого не было. Бармен схватил стопку грязными пальцами и опорожнил его одним глотком.

В помещение вошел невысокий разносчик с ящиком товаров первой необходимости.

— Уважаемые господа, ножи из Золингена режут все, даже гвозди и крюки, — начал разглагольствовать он.

— Это питейное заведение. Или господин что-то заказывает, или дорога свободна, — прорычал бульдог, доказывая, что может говорить.

Торговец полез в карман и, не найдя ни пфенига, начал отступление.

— Эй! — Мок ожил. — Я вас приглашаю. Подайте еще по можжевеловке.

Разносчик снял пальто, поставил короб на пол и подсел к Моку. Бармен выполнил свои обязанности. Через некоторое время от обеих стопок остались только мокрые следы на псевдомраморной поверхности столика.

— Это действительно отличные ножи, — торговец вернулся к прерванной теме. — Можно ними быстро и ровно нарезать лук, хлеб и колбасу, и… — здесь человек глянул на Мока прищурившись, — …измельчить тещу!

Никто не рассмеялся, даже сам шутник. Мок заплатил за еще одну очередь можжевеловки и наклонился к своему товарищу.

— Ничего у вас не куплю. Поведайте мне, как идет бизнес, как к вам относятся люди и так далее. Я писатель, и меня интересуют разные истории. — Мок говорил правду, потому что он записывал характеристики людей, с которыми часто контактировал. Многие бы заплатили за информацию, содержащуюся в этих «жизнеописаниях знаменитых мужей».

— Я расскажу вам историю о том, как эти ножи режут железо, — торговец впал в неописуемый восторг.

— Ведь никто не будет ими кроить железо, — рявкнул со злостью бармен. — К чему нужны такие ножи?! Приходят, уроды, и всучивают мне что-то, чего мне не нужно. Тебе повезло, что этот господин пригласил тебя, а то бы дал на орехи.

Торговец огорчился. Мок встал, оделся и подошел к бармену.

— Уверяю, что эти ножи вам пригодятся, — сказал он.

Продавец ножей только не расцвел от восторга.

— Для чего же? — в замешательстве спросил бармен.

— Ими можно совершить харакири. — Мок, видя, что бармен не понял, добавил: — Или вычистить грязь из-под ногтей.

Симпатичный бульдог перестал быть симпатичным.

Еще менее приятной была погода. Сильный ветер срывал кожухи повозок, стоящих на Вахтплац и бил по ним дождем со снегом. Мок, придерживая шляпу, прыгнул в коляску и велел везти на Редигерплац, 2. Фиакер послюнявил карандаш и медленно записал адрес в толстой записной книжке. Надел на голову старомодный цилиндр и прикрикнул на коня. Мок чувствовал, что настал тот момент, когда алкоголь становится самым льстивым и коварным: человек лопается от эйфории, и одновременно чувствует себя трезвым, мысли ясно, не заикается и не шатается. Глотни еще, подзуживает демон. Мок увидел в углу коляски розу на коротком стебле. Он потянулся к ней и замер: чайная, слегка увядшая роза. Он огляделся вокруг себя в поисках карточки с надписью «Никогда больше, Эберхард». Он ничего не нашел. Он по-дружески похлопал фиакера по плечу.

— Эй, господин возничий, приятно в вашей коляске. Даже есть цветы.

Фиакер выкликнул что-то, что было заглушено ветром и трамваем, скользящим по оживленной улице возле Фрайбургского вокзала. Мок — к удивлению извозчика — уселся рядом с ним.

— Вы всегда так украшаете карету цветами? — бормотал он, притворяясь более пьяным, чем был на самом деле. — Это мне нравится, хорошо платят за такую езду.

— Сегодня я вез двух клиенток с корзинкой этих роз. Одна, значит, выпала, — любезно ответил фиакер.

— Остановите эту повозку, — Мок прижал свое удостоверение под нос удивленного возницы. Коляска повернула направо, перекрыв въезд во внутренний двор здания вокзалов на Зибенхуфенерштрассе. — Откуда и куда вез этих женщин? — Мок совершенно протрезвел и начал серию вопросов.

— На Борек. А откуда? А уже отсюда, куда мы едем — с Редигерплац.

— У вас есть точный адрес того места на Борке?

— Да. Я должен отчитаться перед шефом, — фиакер достал грязную тетрадь и, слюнявя пальцы, сражался с листами, вырываемыми ветром. — Да, Эйхеналлее на Борке.

— Как выглядели те женщины? — Мок быстро записывал адрес в записной книжке.

— Одна брюнетка, другая блондинка. В вуалях. Красивые бабы.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, шесть часов дня

Мока разбудили радостные детские крики. Он зажег лампу, стоящую у кровати. Он потер глаза, пригладил волосы и огляделся по спальне, как будто искал детей, которые нарушили его неспокойный сон после мучительного, жирного и торопливого обеда. Он взглянул в темное окно: сыпал первый снег, который побудил детей на игры во дворе еврейской народной школы. Услышав голос Софи, он снял стеганую бонжурку, серые брюки из толстой шерсти и надел костюм и галстук обратно, а также кожаные пантофли, блестящие от крема. Он осмотрел в зеркало свое лицо с двухэтажными балконами под глазами и потянулся к кувшину с несладкой мятой, которая — как сказал ему сегодня Адальберт — была лучшим лекарством от похмелья. Он похлопал по обвисшим щекам одеколоном и вместе с кувшином вышел в прихожую, где наткнулся на Марту, несущую поднос с посудой для кофе. Он направился в гостиную за служанкой. Софи сидела около стола в голубом платье. Ее почти белые волосы, вопреки господствующей моде, достигали плеч и были настолько густыми, что их с трудом охватывала голубая лента. Чуть маловатые, зеленые глаза придавали ее лицу решительное и несколько ироничное выражение. «Блядские глаза», — подумал Мок, когда — представленный ей на балу-карнавале в Силезском Регентстве три года назад, — с трудом заставил себя поднять взгляд выше, над ее полной грудью. Теперь глаза Софи были глазами измученной женщины, усталой и разочарованной. Синяк вокруг одного из них был немного темнее, чем светлые дуги голубых теней для век. Мок стал в дверях и старался не смотреть на ее лицо. Он любовался врожденной элегантностью ее движений — когда осторожно наклонила молочник, любуясь, как молоко нарушает черную окраску кофе, когда осторожно подносила к губам хрупкую чашку, когда с легким нетерпением крутила ручку радиоприемника, ища в эфире любимого Бетховена. Мок сел за стол и вгляделся в Софи.

— Никогда больше, — сказал он многозначительно. — Прости.

— Никогда больше чего? — Софи медленно провела указательным пальцем вверх и вниз по ушку молочника. — Никогда больше чего? Алкоголя? Насилия? Попытки изнасиловать? Притворяться перед братом настоящим мужчиной, который держит свою женщину под ботинком?

— Да. Никогда больше всего этого. — Мок, чтобы не смотреть на Софи, обозревал картину, презент, который он подарил ей на двадцатый четвертый день рождения. Это был сдержанный пейзаж кисти Евгения Спиро, с посвящением художника «С Днем рождения для меланхолической Софи».

— Тебе сорок четыре года. Думаешь, что ты способен измениться? — в глазах Софи не было ни тени меланхолии.

— Мы не изменимся никогда, если будем дальше одни, мы двое, — Мок был счастлив, что Софи вообще с ним разговаривает. Он налил себе мяты и потянулся к шкафу, достал оттуда коробку из сандалового дерева. Металлический звук щипцов для резки сигар и щелканье спички. Мок использовал мяту и восхитительный аромат сигары от Предецкого, чтобы изгнать последние пары похмелья. — Мы изменимся обоюдно, когда мы будем втроем, когда ты наконец родишь ребенка.

— С самого начала нашего брака я мечтаю о ребенке, — Софи провела пальцем по носику молочника. Потом она встала и с легким вздохом прижалась к печке. Мок подошел к ней и опустился на колени. Прижал голову к ее животу и прошептал: — Ты будешь мне отдаваться каждую ночь и зачнешь. Посмотришь, каждую ночь. — Софи не дала ему обнять. Мок почувствовал, что ее живот колышется. Он встал и посмотрел в глаза Софи, которые под влиянием смеха стали еще меньше, чем обычно.

— Даже если ты будешь пить цистерны мяты, ты не сможешь владеть мной каждый день, — Софи вытирала слезы смеха с посиневшего глаза.

— А что, мята хорошо действует на мужскую силу? — спросил он.

— Видимо, — Софи все еще смеялась.

Мок вернулся к курению сигар. Большой кольца дыма опало на пушистый ковер.

— Откуда ты знаешь? — спросил он вдруг.

— Где-то читала, — Софи перестала смеяться.

— Где?

— В какой-то книге из твоей библиотеки.

— Может, у Галена? — Мок, как несостоявшийся классический филолог, имел почти все издания древних авторов.

— Не помню.

— Это должно быть у Галена.

— Возможно, — Софи села и покрутила чашкой по блюдечку. В ее глазах вспыхнул гнев. — Что ты вытворяешь? Мало того, что меня оскорбляешь физически, ты все еще пытаешься меня запугать психологически?

— Прости, — успокоился Мок. — Просто хочу очистить атмосферу от всех неясностей. Где ты была сегодня?

— Не хочу никаких вопросов, никаких подозрений. — Софи вставила папиросу в хрустальный мундштук и приняла от Мока огонь. — Поэтому я расскажу тебе о моем дне как человеку, который вступает на путь исправления и который хочет узнать, как прошел день его любимой жены, а не как бешеному от ревности следователю. Как ты знаешь, я скоро выступаю вместе с Элизабет на рождественском концерте. Она пришла ко мне утром, вскоре после того, как ты прислал мне розы. Мы ездили на коляске на Эйхеналлее к барону фон Хагеншталю, учредителю и организатору этого концерта. Нам пришлось взять у него доверенность, необходимую для аренды Концертного дома на Гартенштрассе. Подъезжая к нему, мы сбились с дороги, и я оставила розы в костеле Божьего Тела. Я была зла на тебя и не хотела цветов. Потом мы тренировались с Элизабет. Я ужинала у нее. Вот и все. А сейчас извини меня на минутку. Я устала, а Марта приготовила мне ванну. Я вернусь через несколько минут.

Софи допила кофе и вышла из гостиной. Мок выглянул в прихожую и увидел, как она закрывала за собой дверь ванной. Он быстро подошел к телефону и набрал номер Смолора. Бросил в трубку короткую команду.

Софи сидела голая на краю ванны и размышляла, кому Эберхард звонит. Вода окрасилась в розовый под влиянием розовой соли Хагера, благодаря которой — как расхваливали разносчики — «уменьшается боль и исчезает усталость». Софи не сняла макияж. Она знала, что ее муж любит, когда женщина накрашена — особенно в алькове. Кончиками пальцев она уже чувствовала свежее крахмальное постельное белье и близость Эберхарда. Она окунулась в ванну, наполовину наполненную водой, и с удовольствием смотрела на кафель, на котором веселый странник куда-то направлялся, неся на палке небольшой узелок. Внезапно она закусила губу. Соль для ванны освободила легкую боль в нижней части живота и воспоминания сегодняшнего утра.

— Это была просто месть, — прошептала она страннику. — Если бы я не отомстила, я бы не смогла простить его. А так начнем сегодня все снова. Каждую ночь мы будем вместе.

Аргос растявкался. Софи услышала шум в коридоре, какой-то знакомый мужской голос, а потом хлопнула дверью. Дрожа от гнева, вышла из ванны.

— Марта, кто это пришел? — крикнула она через дверь.

— Господин вышел с криминаль-вахмистром Смолором, — крикнула служанка. Софи с гневом смыла макияж.

Вроцлав, понедельник 28 ноября, семь вечера

Мок и Смолор сидели в «адлере», припаркованном на Редигерплац, под домом Мока. Стекла и крыша автомобиля быстро покрывались ковром снега. Мок молчал из — за переполнявшей его ревности, Смолор — по своей натуре.

— Так что ты думаешь? — спросил наконец Мок.

— Сторож был пьян. Он не знал Гельфрерта. Гельфрерт был нацистом…

— Я не говорю о Гельфрерте. — Мок закурил кончик папиросы. — Я говорю о костеле.

— Никто не приносил сегодня цветы к костелу.

Мок посмотрел на окна своей спальни, в которых только что погас свет.

— Смолор, ты получаешь новое дело, — в моменты гнева Мок обращался к своим подчиненным на «ты». — Я хочу знать все о неком бароне фон Хагенштале, Эйхеналлее. Ты бросаешь дело Гельфрерта. Я сам о нем позабочусь. Кроме того, ты не отступишь от моей жены. Тебе не нужно специально прятаться. Она знает тебя только по имени и по голосу. Каждый вечер в восемь рапорт, в баре Гражека на Грюбшенерштрассе. — Мок закурил новую папиросу. — Послушай, Смолор, моя жена сказала мне сегодня, что читала о мяте у Галена. В моей библиотеке. Да, у меня есть Гален в издании Кюна. Двуязычное, греко-латинское издание. А моя жена не знает ни одного из этих языков.

Смолор смотрел на своего босса, не понимая, о чем он говорит. Он не задал никакого вопроса. И за это Мок сильнее всего его ценил.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, семь утра

Мок проглотил слюну и впервые за несколько дней не почувствовал жжения в пищеводе и похмельных протестов желудка. Лишь легкая жажда напоминала ему, что не все употребленные вчера жидкости были столь же невинны, как выпитое собственно свежее молоко, которые еще отдавало безопасное коровье тепло. Он поставил кружку, вышел из столовой в прихожую и встал перед большим зеркалом. Одеколонный туман, который он распылял резиновой грушей, осел на его щеках. Тогда распахнулась дверь в спальню, и Мок увидел на ручке длинные пальцы Софи. Он перестал растирать по лицу пряное, ароматное косметическое средство, быстрым движением схватил за ручку, не допуская повторного закрытия двери. Софи не пыталась с ним бороться. Она села перед массивным туалетным столиком с двустворчатым зеркалом и попыталась — с легким шипением нетерпения — расчесать костяным гребнем спутанные утром волосы. Светлые пряди косо спадали на ее лицо, закрывая посиневший глаз.

— Думаешь, что каждый день я буду спать в своем кабинете? — спросил он возбужденным голосом. — Что каждый день ты будешь запираться от меня в спальне?

Софи даже на него не взглянула. Мок овладел собой и хмыкнул, зная, что таким образом вернет своему голосу тот тембр, который его жена любила: мягкий, но решительный, дружелюбный, но не сентиментальный.

— Мне нужно было уйти на минутку. У Смолора ко мне было важное дело.

Ему показалось, что он увидел тень интереса в слегка прищуренных глазах Софи. Он подошел к ней и осторожно положил руки на ее плечи, не сумев поразиться — в неведомо который раз — их хрупкости. Софи резко отстранилась, и Мок свел руки на животе.

— Знаю, знаю… Ты простила меня. Была великодушна. Я не должен был никуда выходить. Ни на минуту. Я должен был провести каждую минуту этого вечера с тобой. А потом была первая из череды ночей, наших ночей, когда произойдет зачатие. А тут я вышел. Ненадолго. Такова моя работа.

В прихожей зазвонил телефон.

— Сейчас тоже, наверное, звонят мне. — Мок посмотрел в глаза своей жены. — Какие-то сигналы, может труп…

Софи услышала шаги своего мужа и его голос, раздающийся из прихожей:

— Да, понимаю, Ташенштрассе, 23–24, квартира на третьем этаже.

Щелканье трубки, шаги, снова руки на плечах, гладко выбритое, чуть влажная щека у ее щеки.

— Поговорим вечером, — прошептал он. — Я сейчас еду. Я нужен.

— Мне ты не нужен. Иди. — Софи доказала, что все еще наделена способностью выдавать голос.

Она подошла к окну и посмотрела на развевающиеся снежинки. У Мока болела голова. Он начал потихоньку задумываться над количеством выпитого вчера алкоголя. Этого было недостаточно для стремительной атаки похмелья, которое его охватило. Щеки горели, в висках размеренно стучали маленькие маятники.

— Ты гонишь, — он хотел, чтобы это прозвучало безнадежно. — Ты меня провоцируешь? Любишь, как тебя бьют по лицу, что ли?

Софи дальше любовалась легким танцем хлопьев снега.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, половина восьмого утра

Мок еще никогда не видел расчлененного человека. Он не задавал себе вопроса, что мышцы шеи настолько плотно сжимают с трех сторон жесткую и разделенную на сегменты трубку гортани, что в суставах человека содержится желтоватая вязкая жидкость, что распиленная кость выделяет ужасный запах. Он не видел до сих пор отрезанных пальцев, плавающих в наполненной кровью лохани, открытой настежь клетки ребер, мяса человека, которое отскоблено от голени, или расколотых головок колена, в которое вставлено стальное зубило. Мок еще никогда не видел расчлененного человека. Теперь он увидел. Он также увидел множество сгустков крови, которые покрывали стены, влажные доски пола, выступающий из-под кровати ночной горшок, смятую, грязную постель, покрытые сажей стулья и засаленную кухонную плиту. Не ускользнул от его внимания лежащий на столе справочный календарик Лейбеса, в котором на дате 17 ноября пересекали две полосы крови. Он не мог не заметить посеревшее лицо Элерса и покрасневшие щеки своего шефа, криминальдиректора Генриха Мюльхауза.

Обычно доброжелательное лицо последнего искривлено было на этот раз насмешливой улыбкой, которая — как знал Мок — была признаком самого высокого волнения. Мюльхауз натянул на лоб жесткий котелок и, двигая головой, приказал Элерсу покинуть комнату. Когда фотограф освободил начальство от вида своего больного лица, Мюльхауз уткнул взор в грудную клетку Мока. Это отведение взгляда от Мока не сулило ничего хорошего.

— Чудовищное убийство, правда, Мок? — спросил он тихим голосом.

— Действительно, герр криминальдиректор.

— Не удивляет вас мое присутствие, Мок?

— Действительно, я удивлен, герр криминальдиректор.

— А вас не должно удивлять. — Мюльхауз достал из кармана трубку и начал ее набивать. Мок тоже закурил. Насыщенный вкус крепких папирос «Бергманн Приват» подавил вонь изрубленных органов.

— Мне пришлось приехать, Мок, — продолжил Мюльхауз, — потому что я не вижу здесь ваших людей. Здесь нет ни Смолор, ни Майнерера. Ведь кто-то кроме вас должен быть на месте ужасного преступления. Кто-то должен помочь вам выполнять ваши обязанности. Особенно, когда у вас похмелье.

Мюльхауз выпустил густое облако дыма и подошел к Моку, миновав осторожно лохань с плавающими в ней пальцами, чьи ногти стали грязным кровавым желе. Он стоял так близко к Моку, что тот почувствовал жар, бьющий из его трубки, прикрытой металлической крышкой.

— Вы уже много дней пьете, Мок, — тянул бесстрастным тоном Мюльхауз. — Вы принимаете странные решения. Ваши люди были откомандированы по вашему приказу по другим делам. Каким делам? Может, важнее чем два ужасных убийства? — Мюльхауз пытался энергичными ударами вновь разжечь угасший табак. — Что сейчас важнее замурованного Гельфрерт и порезанный на куски безработного подмастерья Хоннефельдера?

Мок открыл рот в немом удивлении, вызвав ехидное веселье на лице Мюльхауза.

— Да. Я сделал опрос. Я знаю, кем был покойник. — Мюльхауз сосал потухшую трубку. — Кто-то должен был это сделать. Почему не шеф Криминального отдела?

— Герр криминальдиректор…

— Молчите, Мок! — крикнул Мюльхауз. — Молчите! Дежурный, который сегодня утром получил рапорт об убийстве, не смог найти ни Смолора, ни Майнерера. Хорошо, что он нашел похмельного советника Эберхарда Мока. Прошу меня послушать, Мок. Меня не интересуют частные следствия. Вы должны найти виновников этих двух преступлений. Этого хочет этот город, этого хотят ваши и мои друзья. Если я еще раз узнаю, что вы, вместо того чтобы работать, идете пить пиво, я встречусь с людьми с непоколебимыми моральными принципами, которым вы обязаны повышением, и расскажу им одну историю о бьющей жену алкоголике. Как видите, — добавил он спокойным тоном, — я все знаю.

Мок тщательно затоптал окурок и подумал о масонах из ложи «Гор», которые помогли ему в карьере, он также подумал о подчиненном Майнерере, который — чувствуя себя недооцененным — жаловался перед Мюльхаузом; также о верном Смолоре, который теперь прятался в какой — то повозке и таращил надутые ветром глаза на ворота особняка на Редигерплац, и о молодом художнике Якобе Мюльхаузе, который — изгнанный из дома морально безупречным отцом — искал счастья в однополой компании художников.

— Если вы знаете все, герр криминальдиректор, — Мок постучал еще одной папиросой в дно портсигара, — тогда я с радостью узнаю что-нибудь о подмастерье слесаря Хоннефельдера, прежде чем встретить на своем пути раскаявшегося и расстроенного дровосека.

— Этот дровосек, — Мюльхауз улыбнулся кисло, — судя по увлечению календарями, также должен быть хорошим строителем.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, десять утра

Стало теплее, и растаявший снег начал стекать по улицам. Грязные пласты сползали по кожуху повозки, в которую сели Софи и Элизабет Пфлюгер. Обе женщины были одеты в меха, а лица скрывались за вуалями.

— Пожалуйста, едемте на Менцельштрассе, 49, — Элизабет приказала вознице, после чего повернулась к Софи. — Не хочешь повторить сегодня?

Софи молчала, вслушиваясь в мрачные звуки III Симфонии Малера, которая раздавалась в ее голове. Она очнулась через несколько минут, когда Элизабет обняла ее.

— О, прошу, только не сегодня, — Софи, явно расстроенная, мыслями была рядом с мужем. — Знаешь, что этот урод сказал мне утром? Что я специально его провоцирую, чтобы получить по лицу. Что я должна это любить! Он считает меня извращенкой!

— А разве он не прав? — Элизабет положила голову на плечо Софи и смотрела в мокрые комья снега, падающие с развесистых каштанов возле школы на Йоркштрассе. — Разве ты не маленькая извращенка?

— Перестань, — Софи отстранилась решительно от подруги. — Как он смеет со мной так обращаться? Это ежедневное общение с трупами вызывает у него какие-то аберрации. Один день он меня бьет, другой просит прощения, и когда я прощаю его, он оставляет меня вечером одну, чтобы на третий день снова просить прощения, а когда я хочу простить его, оскорбляет меня грубо. Что мне делать с таким простофилей?

— Отомстить, — поведала сладко Элизабет, наблюдая скрежещущий трамвай на Габицштрассе. — Ты же сама сказала, что это тебе помогает и что помогает тебе сносить страдания от его унижения. Месть — это роскошь богинь.

— Да, но он меня унижает каждый день. — Софи смотрела на беднягу, который тащил к городскому каменному складу на Мензельштрассе двухдышловую коляску. — Мне ему мстить каждый день? Тогда месть станет рутиной.

— Значит тогда надо мстить все сильнее, все больнее.

— Но он может мне даже ответить. Вчера он стал очень подозрительным, когда я случайно вспомнила что-то о настое из мяты.

— Если он отберет у тебя возможность отомстить, — сказала серьезно Элизабет, легонько постучав зонтиком по раме фиакра. Экипаж остановился перед домом Элизабет, — то ты останешься одна со своим унижением. Совершенно одна.

Софи расплакалась. Элизабет помогла подруге выйти из коляски и обняла ее за талию. Войдя в ворота, они натолкнулись на дружелюбным и полный заботы взгляд сторожа Ханса Гурвича.

Через пять минут тем же взглядом смотритель одарил крепкого рыжеволосого мужчину, который с помощью десятимарковой банкноты попытался получить от него информацию о госпоже Элизабет Пфлюгер и компании, в которой она вращалась.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, два часа дня

В «Епископском подвальчике» на Бишофштрассе царило оживленное движение. Первый зал заполняли пузатые владельцы складов, которые с аппетитом поглощали огромные клецки, сдобренные твердыми, жареными шкварками. Прежде чем сидящий неподалеку Мок успел подумать, что эти клецки были главным блюдом или только закуской, вежливый официант Макс, стуча каблуками, пригладил напомаженные усы и смахнул сильно накрахмаленным белым платком невидимые остатки после беседы других торговцев, которые только что — закусив пухлый пирог твердыми шкварками — подвергли тяжелому испытанию свою пищеварительную систему. Мок решил также рискнуть и — с явного одобрения Макса — заказал такие клецки к жаркому из свинины и белокочанной капусты для полноты. Официант без вопросов поставил перед криминальным советником кружку свидницкого пива, стопку чистой водки и куриный холодец, украшенный венчиком грибов в уксусе. Мок подцепил на вилку трясущийся желатиновый кубик и разгрыз хрустящую корочку булки. Мягкое мясо курицы было приправлено небольшим количеством уксуса, стекающего из шляпки боровика. Затем он наклонил кружку и с истинным удовольствием смыл стойкое послевкусие никотина. Верный максиме primum edere deinde philosophari[3] не думал ни о Софи, ни о расследовании и принялся за политые соусом клецки и толстые ломтики жаркого.

Через некоторое время Мок сидел, куря папиросу, с пустой рюмкой и с мокрой кружкой, по стенкам которой стекала пена. Он дотянулся до подставки с салфетками. Вытер рот, из внутреннего кармана пиджака достал блокнот и начал заполнять его нервным косым письмом.

«Два чудовищных преступления. Один убийца?» — написал он. В мыслях он ответил утвердительно на этот вопрос. Основной аргумент в пользу этой гипотезы заключался не в жестокости обоих преступлений или вырожденной экстравагантности убийцы, а в привязанности к датировке, желании отметить день преступления в календаре, попытке записать свой поступок в историю. Как проинформировал Мока шеф хранилища вещественных доказательств, специалист по научной криминалистике, доктор Фриц Бергер, листок из календаря от 12 сентября 1927 года, найденный у Гельфрерта, был вырван из настенного календаря жертвы. Доктор Лазариус подтвердил, что это могла быть дата смерти Гельфрерта. Сегодня в комнате двадцатидвухлетнего безработного слесаря Бертольда Хоннефельдера лежал карманный календарь, в котором убийца обвел кровью жертвы дату 17 ноября. У доктора Лазариуса не было ни малейшего сомнения в смерти Хоннефельдера. «Здесь были найдены двое садистски убитых людей, — объяснил Мок в мыслях потенциальному оппоненту. — При одном и другом обнаружили отмеченную в календаре дату смерти. Если при двух подобных убийствах кто-то оставляет розу, листок из Библии или из календаря, то виновник обоих — один и тот же человек».

Мок с благодарностью принял от Макса шарлотку, кофе и стаканчик какао-ликера. После предварительных рапортов и выводов было ясно, что ничто не связывало замурованного алкоголика и виртуоза валторны, сторонника коричневых рубашек, историка-любителя с абстинентом и активистом коммунистической партии. Только очевидная и четко зафиксированная убийцей дата смерти. «Убийца хочет нам поведать: «Я убил его именно в тот день. Ни раньше, ни позже. Только тогда», — думал Мок, проглатывая нежный яблочный пирог, покрытый периной взбитых сливок. — Предположим затем: человек является случайным, неслучайна только дата его смерти. Вопрос: почему она неслучайна? Почему в одни дни убийца убивает, а в другие нет? Может, попросту ждет благоприятной оказии: когда, например, можно переместить связанного человека в место казни — мимо пьяного сторожа. И тогда триумфально оставляет листок, как будто хотел поведать: «Сегодня великий день. Сегодня мне удалось». Но ведь — на доброе дело — оказия попадается на каждом шагу. Каждый день можно кого-нибудь убить, приклеить на лоб листок из календаря и где-нибудь замуровать или изрубить. Если эта оказия не является чем-то необычным, стоит ли с гордостью сообщать миру, когда она произошла?»

Mock тщательно записал в блокнот мысли и понял, что оказался в отправной точке. Однако он не был подавлен. Он знал, что очистил поле поиска и готов к проведению следствия. Он почувствовал возбуждение охотника, который на чистом свежем воздухе заряжает дробовик и пристегивает пояс с патронами. «Ошибался старый Мюльхауз, — подумал он. — Здесь не требуется много людей. Пусть Смолор и Майнерер продолжат свои дела».

Эта мысль так его порадовала, что — после сладкого ликера — заказал бокал сухого красного вина. Однако Макс, вместо ликера, подал ему на стол телефонный аппарат. В трубке зазвучал голос советника Герберта Домагаллы из Отдела нравов:

— Эберхард, приходи немедленно в «шоколадницу». Здесь Эбнер, Фёллингер и я. Сыграем парочку роберов.

Мок рассудил, что к отправной точке вполне может вернуться завтра, и решил выпить сухое вино в магазине шоколада Шаала.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, два часа дня

Зимнее солнце затопило белую гостиную. Стены красовались выкрашенными в белое панелями, мебель блестела белым лаком и искушала мягкость белой обивки, а глянцево-белое фортепиано изысканно подняло свое крыло. Белизну гостиной нарушали кремовые гобелены на стенах и неестественный румянец на щеках Софи, которая страстно ударяла по клавишам, превращая фортепиано в ударный инструмент. Скрипка Элизабет рыдала и визжала, желая — напрасно — пробиться через крещендо фортепиано. Раскачиваясь на ветру, безлистная ветвь клена вторила ему, врезаясь в окно, с которого стекали жалкие остатки снега. Они также стекали по плохо вытертым ботинкам сторожа Гурвича, который — открыв своим ключом входную дверь — бесцеремонно, без стука, открыл дверь в гостиную. Женщины с облегчением прервали игру и начали растирать немного замерзшие пальцы. Маленькая, грязная угольная тележка покатилась на колесах по белому паркету. Дворник отворил дверцу печи и ссыпал в нее несколько совков угля. Потом выпрямился как струна и выжидательно посмотрел на Элизабет, которой грязные подтеки, оставленные на полу его ботинками, причиняли почти головную боль. Скрипачка потянулась к бумажнику, вручила Гурвичу полмарки и любезно его поблагодарила. Вознагражденный, по-видимому, не собирался уходить.

— Я знаю, госпожа Пфлюгер, — улыбнулась искренне самая важная персона в особняке, — что полмарки хватит за доставку угля. Я всегда получаю столько, — объяснил задумавшейся Софи, — когда мисс Пфлюгер дает увольнительную. Но сегодня, — он снова посмотрел на Элизабет, — вы должны мне больше.

— А почему же, мой добрый человек? — Софи, раздраженная этим подшучиванием, встала от фортепиано.

— Потому что сегодня… — Гурвич подкрутил кустистые усы и посмотрел на подругу госпожи Пфлюгер. — Потому что сегодня я мог рассказать много правды о госпоже Пфлюгер, а наболтал сам лжи.

— Как хватает наглости! — возбужденный тон Софи не оказал ни малейшего влияния на поведение Элизабет, которая быстро спросила:

— Вы солгали? Кому? Кто обо мне спрашивал?

Гурвич сложил руки на большом животе и повертел большими пальцами. Он подмигнул при этом многозначительно Софи, которую его дерзость постепенно выводила из равновесия. Элизабет снова потянулась к бумажнику, и к Гурвичу вернулся желание продолжить разговор.

— Спрашивал сыщик, который сегодня утром приехал за дамами.

— И что вы ему сказали? — расспрашивала Элизабет.

— Спрашивал, кто посещает госпожу Пфлюгер, приходят ли к ней мужчины, или они временно проживают у нее, госпожа Пфлюгер пьет или нюхает снег (кокаин), в каком состоянии и когда возвращается домой. Спрашивал тоже про вторую даму. Часто ли приходит к госпоже Пфлюгер и есть ли с ней какие-то мужчины, — сторож улыбнулся пятимарковой банкноте, из которой пальцы Элизабет сделали узкую трубочку. — И я сказал, что госпожа Пфлюгер — чрезвычайно благонравная дама, которую иногда посещает мама.

Гурвич протянул руку за деньгами, не в силах поверить в собственную проницательность и интеллект, благодаря которой заработал на недельный абонемент в столовую.

— Подожди, — Софи вытащила из руки подруги свернутую купюру. — Откуда нам знать, что все это не обман, что наш добрый человек кого-то встретил, а если это правда и он был расспрошен полицейским, то откуда нам знать, что он рассказал ему именно это, а не что-то совсем иное?

— Я не вру, дамочка. — Гурвич поднял голос. — Я знаю этого шпика. Он однажды запер меня в участке, хотя я не был слишком пьян. Я его знаю. Его зовут Беднор или Цеглор. Так с ним говорили другие копы.

— Может Смолор? — Софи вдруг побледнела, теряя тем самым многое в глазах сторожа, которому нравились крупные, румяные женщины.

— И точно, Смолор, Смолор, — дворник быстро спрятал деньги в карман тиковых брюк.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, половина четвертого дня

В магазине с шоколадом Шаала, находящемся в угловом особняке квартала домов в центре Рынка, сидели трое мужчин. Они занимали большой стол под окном, где завсегдатаи клиенты магазина сразу после покупки сладостей давали волю своему лакомству. Таким образом поступали Мок с сопровождающими — заедали сладости, запивали их кофе и курили весьма обильно. Шаал поздравил себя с столь важными гостями, и когда один из них раскритиковал отсутствие в ближайших окрестностях какого-либо скейтового (карточного) клуба, сам предложил, чтобы они играли у него. Картежники приветствовали это предложение с радостью и с тех пор играли в бридж или скейт возле шоколада и ликера, а владелец магазина потирал руки. Так было и сейчас. Шеф «нравов», то есть Отдела II полицайпрезидиума, давний коллега Мока, советник Герберт Домагалла сгибал и отгибал карты, послушно спящую под его руками в обычной стопке. Комиссар Клаус Эбнер, сотрудник полиции безопасности, перебрасывал карты из руки в руку, создавая из них веер. Только Гельмут Фёллингер, астролог и провидец, от которого многих тошнило, но замечательные навыки которого использовали почти все полицейские, не тасовал и не разминал карты. Его руки были заняты вращением большого бокала вина вокруг своей оси, а глаза уставились в окно, выходящее на западную окраину Рынка.

Мок громко поздоровался с коллегами и — повесив пальто и шляпу на современной вешалке — сел возле зеленого столика. Через минуту перед ним стоял бокал орехового ликера и лежало тринадцать карт, отсчитанных умелой рукой Фёллингера, который в первом робере был его партнером.

— Одни пики, — начал Фёллингер. Эбнер, сидевший по правую руку Мока, вежливо спасовал, а Мок, увидев четыре пики с марьяжем и третий туз с валетом червей, поднял масть партнера до высоты четырех. Пас Домагаллы завершил торги. Домагалла завистовал в козыри. Мок быстро вытащил козыри, запасовал даму червей «под себя» и показал соперникам карты.

— В награду за хорошее направление пасования вы получаете необходимую экспертизу, — Фёллингер поднял в сторону Мока темно-синий конверт, украшенный печатью «Хю Фёллингер. Астрологические услуги и консультации».

— Благодарю, — улыбнулся Мок, — за похвалу и за экспертизу.

Фёллингер не отреагировал. Он с тревогой смотрел в окно и барабанил пальцами по зеленому бархатному столу. Мок убрал конверт в портфель рядом с доказательственными материалами обоих преступлений и картонным скоросшивателем с отчетами своих подчиненных. Эбнер раздал быстро карты. Через некоторое время он должен был повторить действие, потому что Фёллингер ошибся и взял, как свои, две карты Домагаллы.

Объявили три паса.

— Два без козырей, — открыл Фёллингер. Раздался шум непритворного восторга.

— Давно не было карты для такого разговора. На такое заявление мне остается только «пас», — вздохнул Эбнер.

Мок глянул внимательно на своих трех королей и четвертого валета пик.

— Шлем без козырей, — закрыл он торги, услышав слева громкий протест. После двух пасов он откинулся назад, а после трех очередей выложил карты на стол.

Домагалла завистовал королем пик, и эта фигура ушла налево. «Почему он не побил, — подумал Мок. — Разве у него нет туза?» Домагалла бил со всей силы тузом пик. Взяв лежащую слева, он небрежно бросил даму этой масти. Мок закрыл глаза и не открывал их до конца игры.

— Без четырех, — подытожил Эбнер. — Почему, ради бога, вы не спасовали даму бубей, вы просто играли в повышение?

Фёллингер еще раз глянул в окно.

— Прошу прощения, Мок, — тихо сказал он. — Я не должен играть здесь.

— Почему? — съехидничал Домагалла. — Неужели здесь проходят космические флюиды?

— Вы невежественны в этих делах, Домагалла. Поэтому вам не следует подавать голоса.

— Можем поменяться местами, и мы будем играть на коротком столе, — предложил Эбнер.

— Дело не в месте за столом. Речь идет про этот магазин.

— Что же вы говорите, Фёллингер, — Домагалла начал тасовать карты. — Мы часто играли у Шаала.

— Но чаще всего в подсобке, — Фёллингер сорвал жесткий, закругленный воротник и ослабил галстук.

— Сегодня я ваш партнер, Фёллингер. — Мок закурил гаванскую сигару. — Я не собираюсь терять кучу денег только потому, что вы недомогаете. У вас похмелье, что ли? Герберт, — обратился он к Домагалле, — вы меня сюда пригласили. Может быть, вам пришла гениальная идея, — здесь он начал подражать его фальцету, — дадим Моку недомогающего партнера, а затем на трех поделим деньги. Так? Хотели сыграть «на оленя», а этим оленем сегодня должен был стать Мок? — он заглянул под стол. — Может, я оставил там свои рога?

Эбнер и Домагалла разразились смехом, напротив Фёллингеру было далеко до веселости коллег.

— Это серьезное обвинение, — выдавил он. — Мок, вы меня обвиняете в мошенничестве?

— Успокойтесь, дорогой господин Фёллингер. — Мок повернул в свою сторону закрепленную под столиком пепельницу. — Это только вторая раздача. Вы оговорились. Вы должны открыть «одно без козырей», не «два».

— Если мы продолжим тут играть, я буду совершать еще худшие ошибки. Поскольку вы обвиняете меня, даже в шутку, я обязан вам объяснить. Это из-за дома напротив. Мы раньше здесь играли, это правда, но в подсобке. Оттуда я не видел этот дом.

Мок посмотрел в окно и почувствовал странный укол в диафрагме. Из-за дождя, омывающего стекло, он увидел особняк «У грифов». За столом воцарилась тишина. Ни один из партнеров Фёллингера не недооценивал в глубине души его предчувствия и трансы. Это благодаря им они очень часто доводили следствия до счастливого конца.

— Фёллингер, очень прошу, расскажите мне что-нибудь поближе об этом доме и о ваших связанных с ним тревогах. — Мок заметно побледнел. — Я расследую дело об убийстве, которое совершено на задах этого дома.

— Я читал об этом в газете, — Фёллингер встал со стола. — Простите меня, господа, но я не могу тут больше оставаться.

Фёллингер поклонился и вышел в раздевалку.

— Трудно, — Домагалла после утреннего визита к одной молодой даме, которая в архивах возглавляемого им ведомства имела серьезную картотеку, был крайне снисходителен. — Сейчас найдем четвертого.

— Вам придется найти третьего и четвертого, — поведал Мок и бросился за Фёллингером, провожаемый злобными взглядами Эбнера.

Астролога уже не было в магазине. Мок открыл бумажник, сунул какую-то монету в руку Шаала, взял у него пальто и шляпу и выбежал на улицу. Порывистый ветер хлестал острыми иглами дождя. Криминальный советник раскрыл зонт, но недолго наслаждался этой защитой. Ветер дернул зонт и вывернул его на другую сторону, выгибая проволочные ребра. Какой-то мужчина в светлом пальто боролся с подобной проблемой. Это был Фёллингер. Мок подбежал к нему.

— Мне обязательно нужно с вами поговорить, — Мок пытался перекричать поворачивающий на углу трамвай. — Давайте зайдем туда, где вы не увидите этот проклятый дом. Здесь есть небольшой ресторан, — указал рукой на покрытый арочным сводом переход к Штокгассе.

Спасаясь от ветра, который бушевал в узких улочках возле ратуши, они зашли в ресторанчик на Штокгассе, 10 под вывеской «Трактирчик Питера». Помещение заполнено было до отказа буршами, извозчиками, ворами и какими-то хулиганами, которые быстро исчезли при виде Мока. Для советника было в тот момент важно не то, откуда они могли его знать, но то, что освободили один столик. Вместе с Фёллингером он занял около него место и кивнул на понурого официанта, который свою работу считал, по всей видимости, бичом божьим. Понурый поставил перед ними две дымящие кружки глинтвейна и удалился обратно за бар, уставив нахмуренный взгляд в большой кувшин, наполненный мутной взвесью, в котором плавали селедка, огурцы и другие трудно различимые закуски.

— Дорогой господин Мок, — Фёллингер с явным удовольствием втянул гвоздичный аромат. — Я сделал вам астрологическую экспертизу. После анализа космограммы вас и вашей жены я назначил несколько дат возможного зачатия вашего потомка. Первый из них через несколько дней.

— Очень вам благодарен, — сказал Мок. — Но вернемся к бриджу и особняку «У грифов»…

— Уверяю вас, я бы никогда… — Фёллингер не мог выдавить слово «обмануть». — Я бы не стал…

— Перестаньте, — прервал его Мок. — И расскажите мне о ваших страхах перед особняком «У грифов».

— Я впервые увидел его на фотографии, — Фёллингер перевел взгляд на висящие на стене изображения, содержание которых было столь же очевидным, как и содержимое кувшина. — Я получил диплом и поступил в медицинский колледж во Вроцлаве. Поскольку я никогда еще не был в этом городе, я хотел узнать о нем поближе. В магазине в Любани я посмотрел фотографический альбом Старый город во Вроцлаве. Когда я увидел особняк «У грифов», я почувствовал прилив панического страха и закрыл альбом. Тогда я пережил дежавю и понял, что этот дом часто видел в кошмарном сне. Снилось мне часто, что я убегал от кого-то вверх по большой лестнице, а когда выходил на улицу, на крышу, смотрел вниз, видел изображения больших белых птиц и испытывал головокружение. Я не падал вниз, но это головокружение сменялось болью в черепе, которая меня тогда обычно будила. Поэтому, когда увидел эту фотографию, я почувствовал страх настолько пронзительный, что отбросил даже мысль о начале обучения в этом городе. Как вам известно, я учился в Лейпциге и в Берлине. Последние два семестра провел однако во Вроцлаве, потому что отсюда было ближе до Любани, где в страшных муках оканчивал свои дни мой покойный отец. Как-то после выхода из винокурни «Ламли» я ждал вместе с несколькими коллегами коляску. Я был под хорошим градусом, но не забуду того ужаса, когда понял, что стою под этим проклятым домом. Коллеги быстро сориентировались в моих фобиях и начали мне отпускать обезьяньи шутки. И то они заговорили со мной и направлялись прямо к тому дому, а то подбрасывали мне открытки с его видом… Я пытался бороться с этими страхами аутогипнозом. Безуспешно. Это все, господин советник. Я просто боюсь этого здания.

Фёллингер выпил последние капли вина и начал сражаться с зонтиком. Мок знал, что вопрос, который хотел задать, может повредиться его интеллект, но не мог от этого удержаться.

— Вы можете объяснить свой страх перед этим домом? — спросил он, ожидая от астролога каких-то насмешек, выражений сожаления, а, в лучшем случае, повторения вопроса о безуспешности аутогипноза. То, что он услышал, поразило его.

— Да, я могу объяснить это метемпсихозом, то есть переселением душ. Вероятно, моя душа заперта была в теле человека, который упал с этого здания. Мои кошмары — это воспоминания из предыдущего воплощения.

Фёллингер надел шляпу и начал застегивать пальто.

— Я думаю, вы лжете мне, Фёллингер, — тон голоса Мока был так же дружелюбен, как сирена фабрики, призывающая рабочих к первой смене. — Я не разбираюсь в реинкарнации, но я точно знаю, когда кто-то пытается что-то умолчать. Летом, кажется в июле, мы играли в бридж у Шаала. Вы, какие-то два господина, ваши знакомые — журналист и профессор гимназии — и я. Мы сидели за тем же самым столиком, что сегодня, под окном, и тогда у вас не было никаких приступов страха. Помню прекрасно те три без козыря, которые вы психологически разыграли. У вас не было трефового прикупа, и после какого-то довольно дружеского виста вы сыграли именное трефами. Противники взяли и — не желая играть в лонгер, который вы вроде разыгрывали, — пошли боком, и позволили нам выиграть тот скверный расклад. Помните ту отличную психологическую игру?

— Правильно, так и было, — кивнул недоумевающий Фёллингер. Он снял котелок и начал им обмахиваться. — В самом деле… Знаете что? Может, захваченный игрой, не посмотрел в окно… Попросту…

— Попросту вы хотели сегодня из меня сделать оленя, Фёллингер, — Мок улыбнулся насмешливо. — И это после стольких лет знакомства, общих шлемов и неудач…

— Прошу мне поверить! — воскликнул астролог. — Я не вру, не придумываю оправданий ex post! Давайте позовем Эбнера и Домагаллу и сыграем здесь, за этим столиком. Вы увидите, что я буду играть без совершения крупных ошибок. Не знаю, до ясной холеры, почему в июле не боялся этого дома, а сегодня так… что не отличаю чести от мелочи. Может быть, потому что осенью я более расстроен, впадаю в меланхолию…

Фёллингер, не дожидаясь реакции Мока, встал, кивнул ему головой, открыл дверь закусочной и вышел в шторм, дождь и туман, которые медленно окутали меланхолический город.

Вроцлав, вторник 29 октября, пять часов дня

Полосы папиросного дыма вращались медленно в столпе света, падающего из проектора. На экране сначала появилась надпись «Расстрел русских шпионов», а затем и ряд людей в белых рубахах. У всех были связаны руки. Они бежали, подрыгивая ногами в ускоренном темпе. В подобном ритме двигались солдаты в пикелхаубах (кожаных шлемах). Они подталкивали заключенных прикладами к низкой хате, крытой соломой. Заключенные не успели выстроиться у стены, когда вырвался дым выстрелов. Ни один из расстрелянных не упал ни на лицо, ни на спину. Все они складывались как марионетки, которым внезапно перерезали ниточки. Произошло сближение. Один из солдат подошел к убитому, наклонился, поднял голову трупа и сунул ему в рот зажженную папиросу. Молодой брюнет, расположившийся удобно в кресле перед проектором, разразился смехом. Сидящий рядом с ним старик с торчащей бородой не смутил его.

— Вам это смешно, барон? — спросил старик.

— А вам, князь? — барон пристально смотрел в простреленный глаз трупа. — Может быть, потому что убиты ваши соотечественники? Если так, то извините.

— Вы ошибаетесь, — ответил князь. — Это еще одно преступление, которое уже когда-то было. Я показываю вам, барон, чтобы убедить…

— Я не верю в вашу теорию. Она меня попросту забавляет. Веселят меня ваши фильмики. Благодаря вам не скучно… А вы, — барон обратился к третьему сидящему в комнате человеку, который поглощенно уставился на экран, сжимая со всей силы сильные, костлявые пальцы, — а вы, доктор, как выдающийся историк верите в эту теорию… Или можете вы в ее поддержку добавить какие-то аргументы?

— Как и у вас, барон, у меня к ней эмоциональное отношение, — ответил спрошенный. — Господа, как она играет, меня — пугает. Теперь я не историк, я последователь…

Любители немого кино не обратили внимания на тихие шаги, приглушенные толстым ковром. Барон вздрогнул только тогда, когда увидел перед своим носом телефонный аппарат. Одна большая рука держала рычаг, вторая — трубку.

— Алло? — барон подчеркнул последний слог. Проектор, выключенный человеком с большими руками, перестал стрекотать, так что голос женщины отчетливо раздавался из трубки. Не настолько, однако, чтобы расслабленный изощренными развлечениями мозг смог все правильно зафиксировать.

— Прошу повторить, — пробормотал он. — Курт Смолор, так? Не беспокойтесь ни о чем.

Он положил трубку и внимательно посмотрел на лысую голову и большие усы атлета, одетого в трикотажный костюм.

— Слышал, Мориц? Полицейский Курт Смолор, коренастый, плотно сложенный, рыжий.

— Я все слышал, господин барон, — доложил Мориц. — И я знаю, что мне делать.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, шесть часов дня

Испуганный бармен из закусочной Питера поставил перед Моком тарелку с толстыми ломтиками поджаренного бекона. Когда Мок указал пальцем на свою пустую кружку, он сделал мину человека, которого что-то очень беспокоит. Мок решил еще больше ему навредить и потребовал хлеба и хрена. Бармена охватила боль бытия.

Мок почувствовал действие алкоголя и злость, проглядывающая из глаз несчастных пьяниц, толкающихся возле столов и под стенами. Самым милым человеком в зале казался Моку слепой аккордеонист, который наигрывал какую-то сентиментальную мелодию. Если бы он не был слепым, он бы смотрел на Мока так же дружелюбно, как работники стройки, извозчики, фиакеры и бандиты, заполняющие забегаловку.

Мок оторвал глаза от своих собратьев в алкогольной печали и принялся за еду. Сначала украсил ломтики бекона горками хрена, затем перемешал и сформировал с помощью ножа острую намазку, после чего с легким вздохом поглотил копченое и поджаренное мясо, закусив его черным хлебом. Пиво от Хааса смыло острый вкус хрена и копчености.

Водя по забегаловке налитыми кровью глазами, он слушал ругательства и злословия. В них особенное преуспели безработные и озлобленные на весь свет рабочие. Внезапно к причитаниям присоединился какой-то мясник, жалуясь на капиталистов-эксплуататоров, которые никак не хотели оценить его редкую способность отрезать одним махом коровью голову от туловища.

Мока осенило: ужин был неприятным не потому, что складывался из мерзкой и плохо приготовленной еды, а потому что его рот сквасила изжога невыполненного долга. Высказывание безработного мясника означало для него столько же, сколько и навязывание Мюльхауза: это был знак и призыв.

Выплюнув на настил горечь, заполнившую рот, он достал полицейский блокнот и вечное перо и приступил к работе, не заботясь о легком хмельек или завсегдатаях заведения, которые не имели уже никаких сомнений относительно того, какой профессией занят этот элегантный, крепкий брюнет с густыми волнистыми волосами.

Мок посмотрел на заметки, сделанные в «Епископском подвальчике». Он прочитал: «Предположим далее: человек случайный, неслучайна только дата его смерти. Вопрос: почему неслучайна? Почему в одни дни он убивает, а в другие — нет?»

— Эти преступления не случайны, потому что совершаются в эти, а не другие дни, — прошептал он про себя, — ничто не случайно. То, что я встретил Софи на балу в Регентстве, то, что у нас еще нет детей, — задумался он об экспертизе астролога Фёллингера. — По словам астрологов совпадений не существует. Фёллингер, хотя он не знает, почему этого дома больше боится осенью, чем летом, в одном уверен: это не случайно. В фобиях Фёллингера необходимыми элементами являются место и время, потому что этот особняк иногда пугает его сильнее, иногда слабее. Не случайно также сам Фёллингер — ясновидящий, сомнамбулист, человек, получающий неведомые другим сигналы.

Мок чувствовал, что наступает долгожданный момент осенения, что вот — как однажды Декарт — переживет свою философскую ночь и философское утро, когда после глухой, удушающей тьмы внезапно все становится ярким блеском очевидности. «В мировоззрении Фёллингера эти три элемента — человек, место и время — не случайны, они необходимы, — быстро записывал он в блокноте. — Или мое происшествие, дело Гельфрерта-Хоннефельдера, может иметь только один необходимый элемент: время? Жертвы не имеют между собой ничего общего: член партии Гитлера с коммунистом, тонкий музыкант со слесарем, любитель истории с неучем! Это все, что я знаю от своих людей и от Мюльхауза. Таким образом человек, жертва преступления — на этой стадии следствия — что-то неважное. Если допустить, что убийца нас не обманывает, то мы точно знаем, что важна дата, потому что на нее сам убийца обратил наше внимание».

Рука в грязном нарукавнике поставила перед Моком заказанную кружку пива. Мок перевернул листок блокнота и сразу же заполнил его двумя словами: «А место? А место? А место? А место? А место?»

— Не может быть случайным, — сказал Мок бармену, терзающегося из-за Вельтшмертц. — Черт побери, места убийств не могут быть случайными.

Вроцлав, вторник, 29 ноября, восемь вечера

Ресторан Гражека на Грюбшенерштрассе ничем не напоминал закусочную Питера. Это было солидное и приличное место, обычно заполненное наработавшимися горожанами и наработавшимися проститутками. В этот относительно ранний час дочери Коринфа были не уставшими, а свежими, надушенными, полными надежд и лучших планов на будущее. Двух из них постигло тяжкое разочарование со стороны Мока и Смолора, которые — презрев их прелести — объединились за подоконным столиком, украшенным двумя банальными бокалами коньяка. Одна из отвергнутых проституток села недалеко от них и пыталась вслушаться в разговор мужчин.

Мок слушал, Смолор говорил:

— С девяти до двух ваша жена была у Элизабет Пфлюгер. Они играли. Был у них сторож дома, некий Гурвич. Есть у нас бумаги. Он торгует снегом. Однажды я его арестовал. Он был пьян. Не знаю, не узнал ли меня. По его словам, та Пфлюгер — это прекрасная Сюзанна. Ее посещают не мужчины, а иногда мать. С трех до восьми госпожа были дома. Играла. Так прошел день.

— Не думаю, что у тебя было время узнать о бароне фон Хагенштале.

— У меня нет. Но у моего кузена Вилли да. (Мок поздравил себя в мыслях некогда рекомендовать безработного шахтера Вильгельма Смоляра на полицейского в Старом городе.) Барон Филипп фон Хагеншталь богат, Смолор заглянул в свой блокнот. — У него дворец на Борке, на Эйхеналлее, вилла в Карловицах, на Ан-дер-Клостермауэр, поместье под Стрзелином и конюшня скаковых лошадей, которые часто выигрывают на Партиницах. Организатор благотворительных балов. Холостяк. Доктор философии. Почти безупречная репутация. Портит ему ее бывший цирковой атлет, Мориц Стржельчик. Два года назад его депортировали в Польшу. Вернулся. Вот это сволочь. Подозреваемый в убийстве. Он всегда рядом с фон Хагеншталем. У нас есть показания одной шлюхи. Ее избил Стржельчик. Сломал пальцы. На следующий день жалобу забрали.

Они умолкли, думая о непременном товарище фон Хагеншталя и о том, как усложнить ему жизнь. Тем не менее в тот вечер Мориц Стржельчик не сопровождал своего хозяина. Он стоял под монастырем и костелом Елизаветы на Грюбшенерштрассе и наблюдал за освещенными окнами ресторана Гражека.

Вроцлав, среда 30 ноября, девять утра

Софи потянулась лениво, выглядывая в окно спальни. Больная артритом старушка, живущая в флигеле, вышла перед домом. О ее выступающему живот оперта была большая деревянная дощечка, края которой, снабженные планками, мешали соскользнуть содержимому. Сложная система холщовых полос, охватывающих шею и плечи, поддерживала дощечку в горизонтальном положении. Под не очень чистой салфеткой остывали на ней пончики берлинки, осыпанные сахарной пудрой. Она повернула в сторону Редигерштрассе, расхваливая свою домашнюю выпечку. Никто не обращал на нее внимания. Немощные старики волочили поврежденные подагрой ноги, мелкие пьяницы подсчитывали пфениги, фиакры присыпали песком конский навоз. Никто не хотел есть берлинки.

Солнце било прямо в окно, вспыхивая в небольших каплях — следах ночного дождя. От снегопада ранней зимы остались грязные воспоминания на тротуарах. Софи запела под нос сентиментальное танго «Ich hab dich einmal geküsst»[4] и вышла в прихожую. Марта была на рынке, Адальберта сбрасывал уголь в подвал, Аргос дремал под дверями. Софи не могла противостоять красоте этого сонного утра. Еще она сейчас чувствовала утренние поцелуи и бурные ласки мужа, еще сейчас ее губы смаковали вкус хрустящей корочки булочки от Фрёмла, а ее гладкая кожа реагировала на приятное тепло розовой ванны. Она решила поделиться с Элизабет своей эйфорией. Она села в кресле, стоящем в прихожей, и набрала номер подруги. Она наслаждалась долгой, откровенной беседой.

— Алло? — услышала она нетерпеливый голос Элизабет.

— Доброе утро, милая, я хотела тебе сказать, как мне хорошо. — Софи перевела дыхание. — Эберхард вел себя сегодня утром как жених в брачную ночь. Он был нерешительным и обнимал меня так страстно, как будто это был последний раз. Он был одновременно сильным и немного грубым, если понимаешь, что я имею в виду…

— Это хорошо, — вздохнула Элизабет. — Надеюсь, это состояние продлится как можно дольше. Боюсь, дорогая, что это попросту очередная вершина, после которой вы окажетесь снова в темном ущелье.

— Самые темные ущелья — ничто против таких вершин, — размечталась Софи. — Кроме того, Эби кое-что мне сегодня обещал. Перестает пить и проводит со мной вечера. Не покидает меня ни на минуту. Надеюсь, он сдержит свое слово.

— Знай, дорогая, что когда вы окажетесь внизу, можешь на меня рассчитывать. Помни, если этот новобрачный снова унизит тебя, я в твоем распоряжении. Я всегда жду звонка от тебя — независимо от того, будешь ты счастлива или грустна.

— Спасибо тебе, Элизабет. Если я разозлюсь, встречусь с тобой и бароном. Мстить ему. Когда я отомщу, я чувствую себя чистой внутри; мое сердце тогда так невинно, что я не могу сердиться и прощаю ему, — Софи усмехнулась тихо. — Представь, что те ужасные вещи, которые мы совершили, сделали меня образцом христианской милосердия. Без них я была бы злонамеренной, расстроенной, замкнутой в себе домохозяйкой…

— Я рад, что ты воспринимаешь это как терапию. О, это ужасно, Софи, но я бы хотела как-нибудь повторить то, что мы делали у барона… — голос Элизабет сорвался. — Значит, я бы хотела, чтобы у тебя не было отношений с мужем… О, это страшно…

— Прошу тебя, перестань!

— Я не могу перестать, — расплакалась Элизабет. — Потому что сейчас, если я расскажу тебе что-нибудь плохое об Эберхарде, ты подумаешь, что я лгу тебе, что я просто хочу повторить понедельник. А я не могу молчать, когда что-то знаю о твоей боли… Кроме того, ты ко мне несправедлива. Вчера ты чувствовала себя уязвленной, обиженной, когда мой сторож поведал, что это Смолор за нами следит, а сегодня утром отдалась мужу… Значит, тебе не нужна никакая психотерапия!

— Но тогда не нужно иметь угрызений совести, — у Софи разболелась голова от слов подруги. Она почувствовала гнев. — Не знаю, о чем идет речь. Ты расстроена, потому что сегодня я была счастлива, а ты все еще несчастна и нет никого, с кем бы чувствовала себя хорошо и безопасно? Кроме того, насколько я помню, Смолор спрашивал о тебе, о твоих любовниках, не обо мне. Поэтому я не могу злиться на Эберхарда, что он следит за мной, потому что я не знаю этого наверняка.

— Ошибаешься, — крикнула Элизабет, — если ты думаешь, что Мок за тобой не следит. Вечером он встретился с этим человеком, Смолором, в ресторане. Я знаю это от барона.

— Ну и что с того, что встретился, — сказала Софи насмешливо. — Смолор — его подчиненный. Может с ним встречаться, где хочет.

— Ничего ты не понимаешь! Послушай меня внимательно. Мориц заплатил женщине, сидящей в этом ресторане, чтобы их подслушивала. Мало слышала, но запомнила одно. Ты знаешь, что сказал этот подчиненный? Хочешь знать?

— Да, — Софи расстроилась. — Я хочу знать.

— Этот человек повторил несколько раз «ваша жена», — Элизабет аж задохнулась от возбуждения. — Ты понимаешь? Они говорили о тебе. Смолор следил за тобой и сообщал о том, что видел вчера.

Софи тоже задохнулась и положила трубку на столик. Раннее утро было так же прекрасно, как минуту назад, Аргос спал таким же спокойным сном, солнце ни на минуту не перестало светить, только Софи не чувствовала уже эффектов любовного пробуждения, вкуса хрустящей булочки, ни благодатного действия теплой ванны. Она поднесла трубку к уху.

— Ты сегодня встречаешься с бароном? — спросила она спокойно.

— Да. Мориц приедет за мной через два часа. — Элизабет тоже успокоилась. — Мы идем купаться.

— Люблю плавать, — прошептала Софи.

Вроцлав, среда 30 ноября, три четверти десятого утра

Старая артритка теряла уже надежду на продажу своей specialite de la maison (домашней выпечки). Совершенно напрасно. Ибо вот из стоящего у тротуара черного «адлера» высунулась рука, показывая два пальца. Сияющая старушка вручила два пончика Курту Смолору. Криминаль-вахмистр заплатил, открутил крышку термоса и налил себе кофе, который был достаточно хорош, чтобы забить дрожжевое послевкусие недопеченных берлинок.

Смолор начал жевать медленнее, когда под особняк Мока подъехал песочный «мерседес», из которого выскочила Элизабет Пфлюгер. Он любовался раскачивающейся грацией ее бедер, которые исчезли в воротах, чудом избежав столкновения с косяком. Через некоторое время обе подруги, одна взволнованная, другая грустная и задумчивая, наполнили ароматом духов внутренности интерьер «мерседеса». Управляющий автомобилем барон фон Хагеншталь поднес к губам руку Софи и завел двигатель. Смолор без сожаления положил на пассажирское сиденье откушенную берлинку. Барон резко двинулся в переполненной Редигерштрассе. Смолор стоял какое-то время, не мог влиться в движение. В конце концов он заметил маленький промежуток, взревел клапанами двигателя и чуть не переехал испуганного коня, который наткнулся с дышлом на бордюр. Смоляр, смеясь от удара хлыстом по крыше, который отвесил «адлеру» разъяренный возница, добавил газу, повернул направо, в Грюбшенерштрассе, и въехал под железнодорожный виадук. Из-за колясок извозчиков и фургонов доставки он увидел заднюю часть песочного «мерседеса», который только что миновал перекресток с Гогенцоллернштрассе. Руководящий движением полицейский остановил вереницу автомобилей, едущих со стороны виадука, среди них «адлера». Смолор начал лихорадочно анализировать, способен ли он догнать «мерседес». Он предположил, что барон пойдет на Зонненплац вправо, и решил поехать около цирка Буша, чтобы догнать преследуемых около Концертного Дома на Гартенштрассе. Однако в этом не было нужды. «Мерседес» остановился на углу Грюбшенерштрассе и Цитенштрассe.

Полицейский подал знак «дорога свободна». Смолор двинулся медленно. Барон снова сел в машину, пряча коробку с сигарами в карман пальто. Смолор притормозил и оказался прямо за запасным колесом с песчаным колпаком. На Зонненплац он позволил старому «даймлеру» втиснуться между собой и «мерседесом». Тот резко ускорил на Ноуэ-Граупнер-Штрассе, свернул вправо и поехал вдоль рва старогородской мостовой. Смолор делил свое вниманием между «мерседесом» и недавно построенным, величественным зданием Полицайпрезидиума на Швайдницер Штадтграбен. Перед универмагом Вертейма барон фон Хагеншталь повернул налево, а перед костелом Божьего Тела — направо. Миновав купеческую ресурсу, он остановился перед Купальными заведениями на Цвингерштрассе. Смолор резко затормозил перед ресурсой и въехал на ее подъезд. Захлопнул дверь автомобиля, пробежал около сотни метров и, тяжело дыша, спрятался за живой изгородью площади. Через безлистные ветки он наблюдал за воротами массивного здания Купальных заведений, где только что исчез барон фон Хагеншталь с Софи Мок и Элизабет Пфлюгер. Смолор вошел в вестибюль, огляделся вокруг. В вестибюле было пусто. Одетый билетер был бдителен. Он быстро подошел к Смолору и объявил:

— Бассейн номер один нанят частным лицом. К двенадцати. На бассейн номер два скоро придут учащиеся из реального училища. Может, вы хотите в баню?

Смолор обернулся и ушел. Было холодно. Тротуар Цвингерштрассе покрывался водной пылью. Со стороны холма Либича приближалась двойная колонна учеников, которую замыкал выпрямившийся человек, по внешнему виду — учитель гимнастики. Ученики промаршировали до ворот и вошли в них, нарушая свой четкий строй. Смолор подошел к учителю и показал ему удостоверение вроцлавского Полицайпрезидиума.

— Я войду с вами, — сказал он. Учитель не выказал ни малейшего удивления.

Смолор сделал то, что намеревался, и через несколько минут оказался в мужской раздевалке бассейна номер два. Оставив там пальто, шляпу и зонт, он вышел на лестничную клетку и осторожно понаблюдал за билетером. Тот как раз объяснял парню с бычьим затылком, где раздевалка для гостей парной. Смолор пробежал быстро по украшенной колоннами галерее и остановился перед двустворчатыми дверями, ведущими на бассейн номер один. Они были закрыты. Он достал отмычку и использовал ее. Оказался на галерее для посетителей. Он слегка наклонился и обследовал бассейн. Среди обнаженных нимф, барахтающихся в воде, он не заметил ни Софи Мок, ни Элизабет Пфлюгер. Поднялся по небольшой лестнице и огляделся вокруг. Он был на галерее, проходящей вдоль длинной стороны бассейна. По правую руку тянулся ряд дверей в раздевалку, по левую бежали перила, защищающие от падения в воду. Галерея доходила до малого гимнастического зала. Из его двери доносились звуки фортепиано и скрипки. Это помещение особенно заинтересовало Смолора, потому были он увидел в нем обнаженные тела двух артисток. Незамеченный переход в зал граничил с чудом. Если бы он пошел галереей, был бы виден как на ладони как для тренирующихся в зале, так и для плавающих в бассейне. Смолор решил спрятаться в галерее для публики и дождаться появления жены своего шефа. К сожалению, и это было невозможно. Отступление преградил лысый, усатый великан, в большой руке которого скрывался ствол довоенного люгера. Смолор проклинал свою глупость. Совершенно его не интересовало, почему барон сам управлял автомобилем и где же потерялся его шофер.

— Я из полиции, — вахмистр произнес это очень медленно. — Сейчас я вытащу удостоверение из кармана.

— Ничего не достанешь, брат, — великан мягко улыбнулся. — Иди прямо в тот гимнастический зал. Только берегись, чтобы не свалился в бассейн. Очень легко утонуть. Особенно когда ты напичкан свинцом.

Смолор не двигался. Он был уверен, что лысый не рискнет высовываться.

— Я из полиции, — повторил он. — Мой шеф знает, что я здесь.

Гигант сделал резкое движение. Смолор увидел его растопыренную руку на своем жилете и почувствовал сильный толчок. Он упал на холодную плитку галереи. Атакующий сделал замах ногой, и Смолор почувствовал, что скользит по плитке пола в сторону гимнастического зала. Он попытался подняться, схватиться за ограждение или дверь раздевалки. После очередного пинка в пах он не смог этого сделать. Обе руки сжались на пораженных яйцах. Великан продолжал махать ногами. Смолор катился как шар в кегельбане по траектории, обозначенной перилами и стеной раздевалки. Когда его доставили в гимнастический зал, он признал свою правоту. Лысый не рискнул стрелять среди рикошетящих стен.

Вроцлав, среда 30 ноября, полдень

Мок вышел боковыми дверями из Строительного Архива Вроцлава возле Россмаркт и потянулся так сильно, аж захрустели суставы. Он стоял на тротуаре узкой улочки и с раздражением смотрел в глубину луж, по которым хлестали острые струи дождя.

Он раскрыл зонт и перешел оживленную Шлоссштрассе, покрывая грязью свои свеженачищенные зимние ботинки. Он клял под нос бесполезную надежду на снег и зиму и взглянул на часы. Голод напомнил ему о обеденном времени, что еще больше его раздражало. Он обругал весь свет в полный голос и пошел дальше вдоль восточного фасада Блюхерплац в сторону Рынка. Он двигался в плотном потоке прохожих, которые придерживали шляпы или метались среди лотков, ловя ветер в парусах зонтов. После вступления в Шмидебрюккe ветер стал менее неприятным. Мок свернул в Урсулиненштрассе и вошел в Полицайпрезидиум.

Тяжело пыхтя, он поднялся по широкой лестнице на третий этаж, где за стеклянной перегородкой находились два кабинета: Мюльхауза и его собственный. Бледнолицый секретарь, стажер Эрнст фон Штеттен, услужливо поднялся при виде Мока.

— Что произошло? — спросил Мок, повесив намокшую одежду в секретариате.

— Элерс оставил для господина советника все фотографии. Кроме того, ничего нового, — ответил фон Штеттен, установив зонт Мока в стойке из темного дерева, с резьбовым зажимом.

— Ничего нового, ничего нового, — передразнил его Мок, входя в кабинет. — В следствии тоже ничего нового. Я ни на шаг не продвинулся в деле Гельфрерта-Хоннефельдера.

Мок закурил сигару и подвел итоги сегодняшнего полудня, наполненного пылью старых строительных документов, схемами установки сантехники, нереализованными проектами пассажирских и угольных лифтов и сухими объяснениями архитекторов и инженеров. В течение трех часов он не нашел ничего, что бы ему пригодилось в дальнейшем следствии. Хуже всего было то, что Мок на самом деле не знал, чего ищет.

— Что ты скажешь Мюльхаузу, — сказал он себе расстроенный, — когда он спросит, что вы сегодня делали?

Точно на этот вопрос ответ был прост: он просмотрел все документы, касающиеся обоих мест преступления. Он узнал планы всех этажей, включая подвалы и чердак. Он узнал, что было раньше на месте обоих особняков, как наслаивали на себя фундамент, кто и кому перепродавал грунт и земельные участки. Мюльхауз мог поставить гораздо худший вопрос: зачем? Услышал бы тогда сложный философский вывод о триаде: человек-время-место. Жертвы случайны, время не является случайным. А следовательно, для проверки остается только место. Оно не может быть случайным. «Что-то должно объединять оба места, — такой ответ услышал бы Мюльхауз. — Но несмотря на рытье Строительного Архива я еще не знаю что». Моку не нужно было слишком напрягаться, чтобы в воображении услышать ироничный смех Мюльхауза. Он вспомнил в тот момент, что Мюльхауз был на совещании у полицайпрезидента Клейбемера, и было маловероятно, что он встретится с Моком сегодня и задаст ему этот сложный вопрос.

Следователь вздохнул с облегчением и с помощью железной ручки, бегущей вдоль рамы окна, отворил форточку. Потом снял пиджак, расстегнул жесткий воротничок, сел за стол и начал писать на новой печатной машинке «Олимпия» несуществующие слова — случайные сочетания букв. Моку лучше всего думалось при регулярном ритме ударов литер. На бумаге появились пятибуквенные слова. Пять ударов — пробел. Пять ударов — пробел. Эрнст фон Штеттен знал, что — пока машина «Олимпия» будет выигрывать этот причудливый ритм — Мока нет ни для никого за исключением его прекрасной жены Софи и старого Мюльхауза. Это продолжалось долго. Секретарь нескольких посетителей прогнал, нескольким солгал, перед иными вежливо извинился. Ровно с двумя ударами часов на университетском костеле фон Штеттен услышал выкручивание бумаги с валика отработавшей машинки. Потом настала тишина.

«Старик думал и придумал», — пришел он к заключению.

Это был правильный вывод. Мок сидел среди разбросанных листков, покрытых равными отрезками букв, окунал перо в большую чернильницу и писал на обратной стороне одной из них: «Исследовали места убийства с точки зрения строительного искусства, — маленькие буквы покрывали бумагу. — Это была ошибка. Какое объяснение может быть в планах и схемах? Важна история здания. Нет истории труб, кирпичей, подвалов, цемента, ремонта и реставрации. Важна история людей, которые там живут и жили».

— Так что, я должен исследовать генеалогические деревья местных жителей? Когда тетя Труда познакомилась с дядей Йоргом? — спросил сам себя.

Через некоторое время он бросился к чернильнице и на листочки блестящими свежими чернилами. «Почему кто-то зверски убивает в определенный день? Только в строго определенный день? Потому, что этот день важен для него. Может, мстит за что-то, что произошло именно в этот день? За что этот человек мстит? За что-то плохое, что с ним случилось. За что этот человек мстит садистски? За что-то очень плохое, что с ним случилось».

Кто-то постучал в дверь.

— Секунду! Пожалуйста, подождите! — крикнул Мок и принялся писать. «Где можно узнать об очень плохих вещах? — записал неразборчиво. — В картотеке полиции». Сломал перо. Фон Штеттен снова постучал. Мок пробормотал что-то гневное, видя, как капли чернил оседают на манжете его рубашки. Секретарь воспринял эту мольбу за позволение войти в кабинет.

— Звонит ваша супруга, господин советник, — фон Штеттен знал, что сейчас увидит улыбку на лице своего шефа. Он не ошибся.

Мок взял трубку и услышал сладкий голос Софи.

— День добрый, дорогой.

— День добрый. Откуда ты звонишь?

— Из дома. Я хотела напомнить тебе о сегодняшнем благотворительном концерте. Начинается в восемь. Я поеду раньше вместе с Элизабет. Нужно еще порепетировать одно место из Бетховена. Мы играем в самом начале.

— Хорошо. Благодарю за напоминание. Ты уже пообедала? Что Марта приготовила на сегодня?

— Я ела у Элизабет. Упражнялись все утро и полдня. Марта сегодня не приготовила обеда. Ты сказал ей утром, что будешь есть в городе.

— Понятно. Я забыл об этом.

— Это все, — Мок услышал колебания в голосе Софи. — Знаешь, я очень боюсь…

— Не волнуйся. Я держу за тебя кулаки.

— Ты говоришь так ясно и просто… Так уверенно…

Мок молчал. Картины утренних подъемов стояли у него перед глазами. Он почувствовал волнение, и его наполнила внезапная волна счастья.

— Знаю, знаю, дорогая, мне надо идти.

— Да, Софи. Да, дорогая, — мягко сказал он. — У меня кое-какое срочное дело. Встретимся на концерте.

Мок повесил трубку. Через секунду он снова ее поднял. Ему казалось, что он сквозь сегодняшний гудок утренние вздохи Софи.

Он встряхнулся от воспоминаний, застегнул воротничок и затянул галстук.

— Фон Штеттен! — крикнул он. — Прошу ко мне!

Бледнолицый секретарь вошел бесшумно. В руке он держал блокнот и ждал приказания.

— Записывайте. — Мок положил руки на шею. — Пункт первый. С сегодняшнего дня мне придется работать допоздна в нашем архиве. Прошу написать соответствующее письмо по этому делу Клуксену, администратору здания. Архивариуса Шейера прошу мне как можно быстрее принести запасной ключ от архива, чтобы я мог работать там и днем и ночью. Образец письма вы найдете среди бумаг дела Леберсвейлера в декабре двадцать пятого. Пункт второй. Завтра, в восемь утра, должны быть у меня Кляйнфельд и Райнерт, доверенные люди Мюльхауза. Они будут со мной работать в архиве. Утром прошу попросить о разрешении нашего шефа. Я уверен, что у него не будет никаких возражений, но для проформы… Пункт третий. Передайте моему слуге Адальберту два приказа. Мне нужно забрать заказанный ранее палантин из норки в магазине Бецкого и мой фрак в прачечной на Топфкрам. Мне нужно это привезти сюда к семи. Пункт четвертый. Купите мне что-нибудь поесть и принесите в архив. Я там буду. Это все.

Вроцлав, среда 30 ноября, три четверти седьмого

Мок сел в такси на Блюхерплац и велел ехать к Концертному Дому на Гартенштрассе. Таксист не был восхищен таким коротким курсом, поэтому даже не пытался развлечь разговором пассажира. Было бы это, впрочем, безуспешно. Мок, взбитый в тесный фрак и раздраженный ничтожными результатами архивного поиска, остыл к разговору так же быстро, как его чичероне. Настроение не исправила Моку даже решительная атака зимы. Заглядевшись на выросшую под снегом крышу Городского Театра, он обдумывал результаты поисков. В полицейском архиве было около тысячи папок, касающихся убийств. Мок просмотрел почти сотню из них. Это была тяжелая и безрезультатная работа. Ни один из полицейских архивариусов никогда не предполагал, что кто-то может искать в картотеке какие-либо топонимы, и папки не были снабжены индексами названий городов и улиц. Помимо указателя имен — выполненного недавно нанятым с этой целью архивариусом — не было для архивных исследований никакой помощи. Мок намеревался дальше читать архивы, надеясь, что встретит по адресу Рынок, 2 или Ташенштрассе, 23–24 и что найдет дату какого-то преступления, которая была напомнена спустя год. Только однажды он встретился с адресом особняка, в котором жил Гельфрерт. В актах описан был случай педофила, который в мае изнасиловал восьмилетнюю девочку в подвале в Кошачьем Тупике. Этот извращенец жил на первом этаже Фридрих-Вильгельм-Штрассе, 21, то есть был соседом Гельфрерта. Больше ничего Мок не нашел.

Теперь, когда он ехал через усыпанный снегом город, терзали его сильные чувства. Раздражало его собственное любопытство и любознательность, которые направляли его мысли в сторону прошлых преступлений и несчастий, и он штудировал их с такой воодушевлением, что забывал о деле Гельфрерта-Хоннефельдера. Он проклинал в тысячный раз в тот день самого себя за то, что исходил из каких-то псевдофилософских, детерминированных предположений, основывая все дело на своеобразном анализе того, что было случайным и конечным. Злился на себя за проведение следствия, в котором предмет поиска не был четко определен. Кроме того, не давало ему покоя наказание пятнадцати лет заключения, на которое обрекло этого педофила прусский правосудие. Была еще одна причина нервозности Мока: у него не было сегодня во рту даже капли алкоголя.

Неудивительно, что в таком состоянии духа он не дал ни пфенига чаевых немногословному таксисту, который остановился на Гартенштрассе, напротив Концертного Дома, украшенного надписью «Рождественский благотворительный концерт». Неся под рукой коробку с подарком для Софи, Мок вошел в огромный вестибюль великолепного здания, недавно спроектированного Гансом Поэлцигом. В раздевалке он оставил верхний гардероб и подарок, после чего двинулся к двустворчатым дверям, у которых вышколенные билетеры спорили с каким-то человеком.

— У вас нет именного приглашения! — кричал билетер. — Прошу удалиться!

— Вам не нужны мои деньги? — Мок узнал голос Смолара. — Чем они хуже денег других людей? Может, их вам оставить, чтобы вы пошли за пивом? Может, вам не нравится, что я без фрака?

Мок подскочил к Смолору и взял его под руку.

— Этот господин не испытывает к вам доверия, — Мок, удивленный неожиданно всей ситуацией, кинул насмешливый взгляд на билетеров. — И правильно, потому что, судя по вашим губам, вам уже давали водку в начальной школе вместо рыбьего жира.

Мок оттащил Смолора в сторону, не обращая внимания на пораженных швейцаров.

— Ну и что? — спросил он.

— Порядок. Утро у госпожи Пфлюгер. Потом у вас дома. Обе. Все время репетировали, — вздыхал Смолор.

— Благодарю вас, Смолор, — Мок смотрел признательно на подчиненного. — Еще около двух недель. Держитесь. А потом в награду за хорошую работу вы получите неделю неоплаченного отпуска. Перед самими праздниками. Сегодня вы уже свободны.

Смолор приподнял шляпу и, волоча ноги, направился к выходу, в котором блестели белоснежные крохотные манишки, блестки, китайские веера и разноцветные перья. Мок достал приглашение и встал в очередь за какой-то тощей дамой, которая в одной руке держала лорнет, в другой — длинный мундштук с дымящейся папиросой. Билетеры не требовали от нее приглашения, а полностью уважительно оставили бороду на груди.

— О, кого я вижу?! — закричала дама. — Неужели это вы, господин маркиз? О, что за честь! — возбужденная дама повернулась к стоящим за ней людям, чтобы поделиться с ними своим замечательным открытием. Ее внимание привлек стоящий за ней Мок.

— Это невообразимо, дорогой господин, — дама замялась и вместо лорнета к глазу приставила мундштук. — Билетером на сегодняшнем балу является сам маркиз Жоржик де Лешам-Брие!

По-видимому, уязвленная небольшим впечатлением, какое произвела на советника ее информация, она поплыла в сторону фойе, выпуская дым, как пароход, а сам Жоржик, обвиненный Моком в питье водки в общей школе, посмотрел презрительно на его приглашение.

— А ваше превосходительство, господин советник, — Жоржик медленно читал по приглашению титулы, — передали свои пожертвования тому авантюристу, который пытался войти без приглашения?

— Да, потому что я трезв, — отреагировал Мок и миновал отвратительного Жоржика.

Вроцлав, среда 30 ноября, девять вечера

Благотворительный концерт приближался к концу. Софи, осчастливленная овациями, отсутствием алкогольного запаха у мужа и словами восхищения, которыми ее одарило во время антракта наилучшее вроцлавское общество, сняла с руки перчатку и позволила, чтобы сухие и сильные пальцы Эберхарда двигались легко по гладкой коже ее руки. Мок закрыл глаза и вспоминал выступление Софи, ее непрекращающееся спокойствие возле фортепиано, ее поведение, полное сдержанной элегантности, без экзальтации и дикого мотания головы. Он восхищался не только игрой жены, сколько линией ее тела, проступающего сквозь черное облегающее платье. Восторгал его профиль Софи с гордым подъемом подбородка, слегка вогнутая линия шеи, хрупкость плеч, сдвоенная округлость ягодиц. Распирала его мужская гордость. Во время антракта он смотрел сверху на других мужчин и постоянно окружал жену, как бы говоря: «Не приближайтесь — я обозначаю свою территорию».

Прозвучали последние аккорды «Полуденный отдых фавна» Дебюсси. Зазвучали аплодисменты. Мок, вместо того чтобы смотреть на кланяющихся музыкантов, восхищался грацией, с которой Софи соединяла ладони при хлопке, поднимая их высоко над головой. Он прошептал ей несколько слов на ухо и быстро покинул зал. Он побежал в гардероб, забрал и выложил на прилавок мех и ток жене и свои пальто и шляпу. Он открыл коробку с палантином из норки и засунул его в рукав, пахнущий духами Софи. Затем он оделся и ждал, перекинув через плечо ее мех. Через некоторое время она появилась рядом с ним. Выпятили полную грудь и сунула руки в рукава шубы, подаваемой ей Эберхардом.

— Это не мой мех, — сказала она испуганно, вытащив палантин из рукава. — Эби, швейцар ошибся. Он дал тебе что-то другое. У меня не было палантина.

— Это твой мех, — у Мок была мина маленького гимназиста, который рассыпал кнопки на стуле нелюбимого учителя. — И твой палантин.

— Благодарю, дорогой, — Софи подала ему руку для поцелуя.

Мок обнял ее за талию и вывел из Концертного Дома. Он оглянулся вокруг и увидел припаркованный «адлер». Захлопнул дверь за Софи и разместился в кресле водителя. Софи поглаживала палантин кончиками пальцев. Мок обнял жену и страстно поцеловал. Она вернула ему поцелуй, после чего отодвинулась и разразилась смехом.

— Ты отлично сказал тому Лешампу-Брие, — она плакала от смеха. — И, что лучше всего, ты попал в точку. Он действительно много пьет… Ни о чем другом не будет говорить теперь во Вроцлаве… Только о твоей остроте… Жоржик пил водку в детском саду вместо рыбьего жира… Все уже смеялись над этим в фойе.

Мок, не контролируя себя, обнял Софи так сильно, что через мягкий палантин почувствовал тонкий край ее уха.

— Давай, сделаем это в машине, — прошептал он.

— Ты спятил, слишком холодно, — задышала она ему легонько в ухо. — Поехали домой. Я сделаю для тебя кое-что особенное.

Автомобиль с трудом тронулся на влажном и липком снежном покрове. Мок ехал очень медленно по улице Хефхенштрассе, втиснувшись за мощным фургоном, из которого какой-то одетый в шинель человек сыпал песок на проезжую часть. Мок обогнал его только на пересечении с Морицштрассе и, скользя по убитой конскими копытами Августаштрассе, благополучно добрался до Редигерплац.

Снег перестал падать. Мок выскочил из машины и открыл дверь со стороны пассажира. Его жена боязливо ступила обутой в туфельку ногой в блестящий зимний пух. Она одернула ногу в машину.

— Я принесу тебе ботинки, дорогая. — Мок подбежал к воротам особняка. Однако он не вошел, но обернулся и подошел снова к машине. Он открыл дверь и наклонился. Одну руку подложил под колени Софи, второй охватил ее плечи. Софи рассмеялась, обнимая его за шею. Мок вздохнул и поднял легко жену. Он покачнулся от ее веса и через мгновение обрел равновесие, расставив широко ноги. Когда ему это удалось, он отнес Софи к воротам и поставил ее на ступеньку с надписью «Cave canem»[5]. Закрыл машину и вернулся обратно. Там он запутался на мгновение в мягком мехе, прижимая к кремовым плиткам нежное тело, там его бедра стали опоясаны крепкими бедрами, а шея скользким палантином.

Внезапно загорелся свет, и раздался лай пса доктора Пачковского. Господа Мок поднялись на свой второй этаж, шокировав выходящего с собакой адвоката: она одергивала платье вниз на бедрах, он поправлял волосы и снимал с шеи палантин. Марта открыла им дверь и — видя их настроение — сразу же отправилась в служебную квартиру, где уже раздавался храп Адальберта. Эберхард и Софи вторглись в спальню, сомкнувшись телами. Удивленный пес сначала начал радоваться, а потом — видя что-то вроде борьбы — рычать. Софи закрыла перед ним дверь, толкнула мужа на диван и принялась за расстегивание многочисленных пуговиц его гардероба. Она начала с пальто. Затем шляпа направилась в сторону двери. Далее на очереди были брюки.

Тогда зазвонил телефон.

— Марта ответит, — сказала Софи. — Она знает, что мы заняты, и, наверно, скажет, что нас нет дома. — Телефон звонил настойчиво. Марта не отвечала.

— Ничего не может быть важнее тебя, — прошептал Мок. — Кто бы ни звонил, я его уволю.

Он встал и вышел в прихожую. Поднял трубку и молчал.

— Добрый вечер, прошу советника Мока, — услышал неизвестный себе голос.

— У аппарата, — буркнул он.

— Господин советник, это Виллибальд Хённесс из казино отеля «Четыре сезона», — Мок опознал сейчас возбужденный голос одного из своих информаторов. — Тут какой-то пьяный юноша. Много проигрывает в рулетку. Представился как Эрвин Мок. Утверждает, что он ваш племянник. На этом основании выдали ему кредит. Если он продолжит играть так резко, это плохо кончится. Похоже на то, что проигрывает деньги, которых у него нет.

— Послушай, Хённесс, — Мок вытащил револьвер из стенного шкафа и засунул его во внутренний карман пальто. — Сделай что-нибудь, чтобы не играл. В худшем случае, бей в морду так, чтобы он потерял сознание. Я сейчас буду.

Мок вошел в спальню и поднял лежащую на полу шляпу, которая возбуждала чрезвычайный интерес собаки.

— Сейчас вернусь. Эрвин в большой опасности.

Софи снимала платье. Полоса туши для ресниц стекала по ее щеке.

— Можешь не возвращаться, — ее голос звучал так, как будто совсем не плакала.

Вроцлав, среда 30 ноября, половина десятого вечера

Виллибальд Хённесс, охранник в казино отеля «Четыре сезона» на Гартештрассе, 66–70, выполнил указания Мока, но устранил Эрвина от игры без применения насилия. Он поступил очень просто — подсыпал ему в пиво средство, приводящее к резкой рвоте. Поэтому, когда Мок вторгся в развевающемся пальто в казино и — руководствуясь указаниями портье и похожего на обезьяну охранника — вбежал в мужской туалет, юноша стоял у основания клозета на коленях, а его голова находилась в заботливых руках Хённесса. Эта картина немного успокоила Мока. Он закурил папиросу и спросил, за каким столом играл Эрвин.

— За четвертым, дядя, — прозвучал ответ из глубины раковины.

— Сейчас приду, — Мок сунул Хённессу десятимарковую купюру в карман. Он покинул туалет и подошел к охраннику, стоящему в холле возле огромного фонтана между двумя могучими пальмами. Никакое иное место не было бы для него более подходящим. Обезьяна вперила в него маленькие глаза. — Я бы хотел поговорить с управляющим казино, — сказал Мок и инстинктивно потянулся за удостоверением; однако воздержался; он предпочел пока не открывать всех своих карт. — Меня зовут Эберхард Мок. Куда я могу обратиться?

— Претензии решаются за столом. Там надо было вызвать начальника, — буркнул охранник. — Приходите завтра после трех.

— Я по другому делу. Очень важному делу.

Мок сказал это и применил надежный способ успокаивания нервов: начал читать мысленно оду Горация «Exegi monumentum…»[6]. Под низким черепным сводом охранника продолжалась напряженная работа маленького мозга. Когда Мок дошел до знаменитой «non omnis moriar»[7], охранник сказал:

— Скажите, что это за дело. Я передам шефу, и, возможно, он примет вас.…

— Ты ничего ему не расскажешь, — сказал Мок, — потому что придется повторить десять слов, а это значительно превышает твои возможности.

— Пошел прочь отсюда. И мигом, — охранник насупил брови и сжал большие кулаки. Еще чуть-чуть, и он ударил бы ими по выпуклой грудной клетке.

Мок читал в мыслях знаменитую оду о бессмертии избранника муз. Вдруг застряла и сам уже не знал, кто молча поднимался на Капитолий: жрец или весталка? Тогда резко повернулся и нанес первый удар с разворота. Удивленный охранник схватился за челюсть и потерял равновесие. Этого Моку хватило. Он наклонился, схватил противника за лодыжки ног и потянул в свою сторону. Брызги воды показали, где оказался охранник, лишенный опоры коротких конечностей. Вода разлилась из фонтана и появился на красной дорожке. Охранник метался беспомощно в мраморном резервуаре. Оперся на руки и попытался сесть. Водопад лился по его белой рубашке и слепил его. Мок, проанализировав в мыслях очередные вирши Горация о бурлящей реке Ауфидус, надел кастет и нанес удар — в подбородок стражника. Локоть охранника скользнул по дну бассейна, а его голова вновь упала в бурлящую пучину. Мок сбросил пальто, еще раз схватил охранника за лодыжки ног и мощным ударом выволок его из бассейна. Голова обезьяны рухнула на каменное обрамление фонтана, после чего тело приземлилось на мягкое покрытие. Мок оперся одной рукой о пальму и взял лежащего за макушку и пятки. Напрасно. Охранник после извлечения из фонтана был уже без сознания.

Мок с раздражением посмотрел на свои промокшие рукава пиджака и окрашенные кровью штанины. Он понял, что у него во рту погас окурок. Выплюнул его в фонтан и внимательно посмотрел на посетителей казино, которые вышли с зала и с ужасом смотрели на отключившегося охранника. Их чувства разделял портье, который, не дожидаясь вопроса со стороны Мока, заявил:

— Офис управляющего на первом этаже. Номер 104.

Номер 104 казался слишком строгим для мощного, жирного тела с лысой головой, которое сидело развалясь в кресле и внимательно просматривало отчеты крупье. Норберт Риссе своей внешностью возбуждал неописуемую радость рестораторов и портных. Десятиразовое питание и тюки материала, израсходованного на его изысканную одежду, позволяли представителям обеих профессий хотя бы на мгновение забыть о повседневных материальных заботах.

Мок занимался совершенно другим делом, поэтому вид Риссе вызвал в нем мало энтузиазма. Еще меньше заинтересовал его шелковый платок управляющего казино, его стеганый шлафрок, а еще меньше прибор китайского фарфора, стоящий на кофейном столике, и безучастный попугай, который знал только язык жестов.

— Меня зовут Эберхард Мок, — сказал он. — Криминальный советник Эберхард Мок. Я покупатель. Скромный покупатель.

Риссе внимательно посмотрелся к промокшей одежде Мока, который стоял, преступая с ноги на ногу. Он взял звонящий телефон и слушал несколько мгновений быстрые и отрывистые доклады. Он побледнел, повесил трубку и указал гостю на кресло.

— Может, скромный, но довольно нетерпеливый, — отметил Риссе. — Слушаю вас, господин советник.

— Мой племянник Эрвин Мок проиграл сегодня немного денег в вашем казино. Хотелось бы знать сколько, — Мок начал крутить в пальцах папиросу. — От этого зависят мои дальнейшие просьбы.

Риссе подсунул Мокку фарфоровый китайский сосуд, наполненный папиросами в синей полосатой бумаге. Мок закурил поданную ему папиросу и уставился на красивый прибор для кофе. Нежный мотив сплетающихся побегов бамбука вокруг чашек, кофейника и сахарницы напоминал ему его давнее, кратковременное увлечение востоком. Кофейник дымился обнадеживающе.

— Вашему племяннику сегодня не повезло. Он проиграл тысячу марок. Взял на нее кредит, ссылаясь на родство с вами. Кредит мы предоставляем только в том случае, если уверены, что он будет погашен не позднее следующего дня.

— Карточные долги являются долгами чести, — Мок повертел в пальцах шляпу. — Не знаю, смогу ли я погасить их уже завтра. Я прошу пролонгировать долг, — он подумал о сроке выплаты Бецкому за палантин. — Я уплачу долг своего племянника послезавтра.

— Послушайте, господин советник, — Риссе затряс щеками и подбородком, — что мы не позволяем нашим клиентам отсрочить платеж. Проще себе вообразить, что эта безжалостность — наше преимущество. Клиенты смотрят в глаза своей судьбе, с вызовом, с воображаемым противником, как вы предпочитаете, и знают, что это противник сложный и бескомпромиссный. Противник, с которым нужно играть с открытым забралом. Пребывающий здесь на прошлой неделе князь Герман III фон Кауниц одолжил от нас определенную сумму, которую вскоре проиграл. Одолжил только раз. Фон Кауниц играл в субботу, а в воскресенье банки и кабинет управляющего закрыты. И князю для погашения долга пришлось оставить у нас немного фамильных драгоценностей. А что ваш племянник может заложить? Хорошо, что вы здесь. Мои люди очень безжалостны в отношении неплатежеспособных клиентов.

— Не угостите меня кофе? — Мок не читал уже в мыслях Горация. — Мне надо подумать над рекламными слоганами, которые я только что услышал.

Риссе задохнулся. Он ничего не сказал и не сделал. Мок налил себе кофе в чашку и подошел к окну.

— Я не осмеливаюсь тогда нарушать такие святые правила, — сказал он. — Вы, Риссе, попросту мне одолжите эту сумму. Частным образом. Как хорошему знакомому. А я отдам вам через неделю и никогда не забуду этот дружеский жест.

— Хотел бы очень быть вашим хорошим другом, господин советник, — улыбнулся Риссе. — Но я пока им не являюсь.

Мок медленно пил кофе и прогуливался по комнате. Его внимание привлекла японская картина, изображающая воюющих самураев.

— Вы знаете, что происходит во время обыска, который я провожу? — спросил он. — Я очень дотошен. Если я что-то не могу найти, нервничаю и нуждаюсь в успокоении. Вы знаете как? Попросту ломаю. Разрушаю. — Мок подошел к столику и поднял кофейник. Налил себе немного и подсластил. — А сейчас я очень расстроен, — сказал он, держа в одной руке чашку, в другой кофейник.

— Но это не обыск, — заметил интеллигентно Риссе.

Мок треснул чашкой о кафельную печь. Риссе изменился на лице, но сидел неподвижно. Мок наступил каблуками на осколки чашки и превратил их в растрескавшиеся крошки.

— Завтра я принесу недатированный ордер на обыск. — Мок сделал сильный замах. — Ты выдержишь это напряжение, Риссе? Позволишь, чтобы этот кофейник перестал существовать?

Риссе нажал кнопку под столом. Мок, увидев это, кинул кофейник в стену, по которой начали стекать черные полосы кофе. Затем он вынул пружинный нож и подскочил к картину. Приложил острие к глазу одного из самураев. В кабинет вломились трое охранников. Риссе вытер слезы, которые стекали по складкам кожи его лица, и дал им знак, чтобы они вышли. Потом начал выписывать чек.

Вроцлав, среда 30 ноября, половина одиннадцатого вечера

«Адлер» остановился на Николайштрассе, перед особняком, в котором проживал Франц Мок. Эрвин уже пришел в себя. Он был почти трезв, но его пищевод взорвался пьяной икотой.

— Дядя, — икнул он, — извините. Я отдам дяде эту сумму. Благодарю за помощь. Мне нужны были деньги, чтобы кому-то помочь. Кому-то, кто в большой беде.

— Иди домой и не говори ничего отцу, — буркнул Мок.

— Прости, — Эрвину что — то не давало покоя, — могу дядю спросить… ииик… человека, который мне помог, где комната шефа. Не нужно было дяде мочить… ииик… того охранника в фонтане. — Мок молчал. — Понимаю, — сказал Эрвин. — Должно быть, дядю кто-то… ииик… ударил. Я прекрасно понимаю дядю.

Мок завел двигатель. Эрвин вышел. «Адлер» медленно пробирался через заснеженный город. Ведущий его мужчина знал, что по возвращении в спящий дом обнаружит запертую на ключ спальню и палантин из норки на дверной ручке. Ошибся. Палантин лежал на коврике.

Вроцлав, четверг 1 декабря, восемь утра

Полицейский архив находился в подвале Полицайпрезидиума на Шубрюкке, 49. Широкое окно под потолком выходило на мостовую двора. Полицейские Эдуард Райнерт и Хайнц Кляйнфельд по необъяснимым причинам не зажгли электрический свет и сидели, подперев подбородки руками. До их ушам долетало фырканье коней, отгребание снега, порой звяканье оков заключенного следственного изолятора и проклятие надзирателя. Вдруг донесся новый звук: рокот двигателя автомобиля. Хлопнули двери и заскрипел снег под ногами. В темном окне появились сначала брюки, а через минуту лицо Мока. Менее чем за минуту перед полицейскими стоял криминальный советник, от которого били два запаха. Один — посталкогольный — говорил о ночи, проведенной в компании бутылки, другой — одеколона — свидетельствовал о неудачной попытке забить первый запах. Райнерт, наделенный поразительным обонянием, также почувствовал другой запах — дамских духов. Перед глазами Райнерта встала картина пьяного Мока в объятиях эксклюзивной девушки. Этот образ не соответствовал истине. Мнимый rex vivendi[8] провел ночь с бутылкой водки, обернутой палантином из норки, окутанным нежным ароматом духов «Тоска».

Советник зажег свет и поприветствовал обоих полицейских, которые формально подчинялись Мюльхаузу. Это были умные, сдержанные и молчаливые инспекторы, которых Мюльхауз использовал для специальных поручений. Задача, которую Мок им сейчас поставил, требовала прежде всего терпения и упорства.

— Я знаю, уважаемые господа, — начал он как преподаватель университета, хотя его шнапсбаритон, скорее, вызывал вненаучные ассоциации, — что я бы оскорбил вас, если бы просил об изучении всех целых годовых досье в поисках двух адресов, не обосновывая цели этих поисков.

Мок закурил сигару и притащил себе огромную как тарелка пепельницу. Он ждал какой-то реакции слушателей. Не было никакой. Очень ему это понравилось.

— Вы наверняка слышали о деле Гельфрерта-Хоннефельдера. Оба были убиты причудливым образом: Гельфрерт был привязан к крюкам в маленькой каморке в сапожной мастерской, а затем замурован. Хоннефельдера тогда как расчленили в собственной квартире. Гельфрерт был одиноким, злоупотребляющим алкоголем музыкантом, членом партии Гитлера. Хоннефельдер — безработный слесарь и активный коммунист. Разделяло их все: возраст, образование, социальный статус и политические взгляды. Что-то их, однако, связывало, о чем поведал сам убийца. Гельфрерту повесил на жилет листок с датой 12 сентября текущего года. Листок этот был из настенного календаря Гельфрерта, и именно поэтому доктор Лазариус был готов признать, что именно тогда он был убит. Убийца был у Гельфрерта дома, вырвал листок из календаря, затем сопроводил его или заманил каким-то образом в ту сапожную мастерскую, там оглушил и замуровал заживо. Об обстоятельствах смерти Хоннефельдера мы знаем только то, что я вам поведал. Убийца снова оставил для нас след. На столе лежал карманный календарик с обведенной датой 17 ноября. Доктор Лазариус уверен, что именно тогда убили Хоннефельдера. Не сомневайтесь, господа, что оба убийства совершил один и тот же человек.

Кляйнфелд и Райнерт не имели сомнений.

— Как видите, — потянул Мок, не заметив Мюльхауза, который, стоя в дверях, прислушивался к его выводам, — этот ублюдок говорит нам: я убил тогда, а не в другое время. Я это так интерпретирую: убил тогда, потому что только тогда мог убить. «Мог» не значит «был в состоянии», но это значит «только тогда позволили мне это обстоятельства». Какие обстоятельства? На этот вопрос мы должны себе ответить. — Мок потушил сигару и поклонился Мюльхаузу. — Мои господа, оба убийства не соединяет личность жертв (они, вероятно, невинны), соединяет только личность преступника. У нас не было бы никаких зацепок, если бы не знаки, которые нам дает сам преступник. Однако если бы мы не знали, как анализировать даты этих преступлений, если бы мы переставляли их, добавляли цифры, мы бы все равно не продвинули следствие вперед. Мне пришло в голову, что эти морды могут быть напоминанием, что произошло в те дни и месяцы, но раньше, в прошлые годы. Убийца может хотеть нам поведать, чтобы мы откопали какое-то старое расследование, которое могло бы дать ложные результаты или попросту быть закрыто. Это произошло, конечно, в этих местах, именно под этими адресами. Так что ищите в записях адреса преступления. Если вам удастся найти упоминание о них, то тогда напишите доклад, чего она касается. Нас интересует, что там случилось, и — прежде всего — когда! Это все, что нам нужно найти здесь.

Мок посмотрел на задумчивого Мюльхауза, встал и подошел к стене, заставленной стеллажами, закрытыми деревянными створками. Провел по ним рукой.

— Вы оба являетесь выпускниками классической гимназии, поэтому знаете разные виды обстоятельств. У нас есть обстоятельства места, времени, причины, условия и согласия. Нас интересуют первые три. Мы не узнаем причины, если не исследуем время и место. У вас есть какие-либо вопросы?

— Господин советник, — сказал Кляйнфелд. — Вы говорили о каких-то адресах. Просим о них.

Вроцлав, четверг 1 декабря, десять утра

Довольно регулярная застройка особняков на Грюнштрассе между Палмштрассе и Ворверкштрассе внезапно нарушилась. Произошло углубление на ширину и глубину одного особняка. Эту нишу частично заполнило небольшое двухэтажное здание, отделенное от улицы двухметровой стеной и воротами, увенчанными двумя башенками. Задняя часть этого здания была как будто приклеена к задней части большого особняка, фронтон которого выходил во двор ближайшего квартала домов. Это своеобразное здание имело два небольших окна на первом этаже и на втором этаже, а вели к ней массивные двери, над которыми значилась надпись «Monistische Gemeinde in Breslau»[9]. С вроцлавскими монистами, которые — помимо убеждения в духовном и вещественном единстве мира и человека — проповедовали необходимость естественного воспитания молодежи, арелигиозную мораль, пацифизм и симпатию к социализму, были связаны различные секты и группировки, в том числе Вроцлавское Общество Парапсихических Исследований.

Дом этот давно интересовал тайную полицию, особенно небольшое донесение, посвященное религиозным и парарелигиозным движениям, непосредственно подчиняющуюся комиссару Клаусу Эбнеру. Его люди получили по поводу загадочного здания мало информации. Они удовлетворились тем, что вписали ее в акт известного парапсихолога и провидца Теодора Вайнпфордта, основателя Вроцлавского Общества Парапсихических Исследований. Из этой информации вытекало, что наблюдением за домом занимаются по очереди четверо работающих попарно охранников. Кроме них это место посещает два раза в месяц десяток человек. Находятся они там от пяти до двадцати часов, проводя время в соответствии с уставом общества — на спиритических сеансах. Иногда проводятся открытые лекции на темы оккультные и астрологические. Функционеры Эбнера внесли в акт довольно неожиданную новость. Их информаторы сообщили, что посетителей дома иногда сопровождают дети. Полицейские посчитали, что члены общества вводят их в арканы тайных искусств. Эбнер — после ознакомления с рапортами своих людей — решил проверить, что дети не привезены туда в каких-то гнусных целях.

Его подозрительность возросла, когда выяснилось, что это только девочки из сиротского приюта, руководитель которого является членом общества. При детальном расследовании выяснилось, что эти девочки подвергаются гипнозу для успешного лечения и не причиняют им никакого вреда. Эбнер с радостью отложил это дело дома на Грюнштрассе ad acta (до дела) и вернулся к наблюдению за коммунистами и фашистами. Секретарша переписала акты и передала их в Отдел нравов. Его шеф, криминальный советник Герберт Домагалла не увидел ничего предосудительного в деятельности общества и занялся своими повседневными делами, то есть массовой вербовкой агентов среди проституток. Девочки из приюта все еще были в доме на Грюнштрассе.

Были и сейчас. Одетые в длинные белые одеяния и словно загипнотизированные или чем-то одурманенные, они стояли около большого дивана, на котором лежали три женщины. Через небольшое окно падало немного зимнего света, что отражался на выкрашенных в белое, пустых стенах лекционного зала, из которого убрали кресла. Свет зимнего утра смешивался с теплым свечением десятков свечей, расставленных неравномерно по залу. На подиуме, за столом лектора рабочим столом стоял голый, бородатый старец и спокойно читал небольшую книгу, переплетенную в белую кожу. Две разогретые печи посылали дрожащие волны горячего воздуха.

Девочки осыпали обнаженные тела женщин белыми лепестками цветов, которые соскользнули по гладкой коже и осели с легким шелестом на жестком покрывале. Некоторые из них приклеились и замерли неподвижно на возвышениях и в углублениях тела. Одна из женщин — светловолосая — лежала неподвижно, а две другие — темноволосая и рыжая — выполняли ряд действий, которые свидетельствовали об их наивысших умениях в сфере ars amandi (искусство любви). Когда темноволосая узнала, что неподвижная блондинка уже фактически готова для дальнейших действий, она прервала свои процедуры, остановила пыл рыжеволосой подруги и кивнула головой старцу. Это было явное поощрение. Старец не дал себя долго упрашивать.

Вроцлав, четверг 1 декабря, половина одиннадцатого утра

У Мока лопался череп. Лишний табак, черный кофе, лишняя бутылка водки вчера, лишние два пива сегодня, напряженные нервы, стопка папок, крушение брака, наклонная каллиграфия отчетов и актов, упрямое пробегание глазами абзацев в поисках слов, заканчивающихся на «—штрассе», грязные тесемки, связывающие папки, обмирание чувств, сдуваемая пыль, чувство безнадежности и безуспешности архивного поиска — все это мешало остроте ума Мока, который несколько часов назад хвастался перед Райнертом и Кляйнфельдом точной грамматикой следствия.

Теперь он стискивал виски и пытался не допустить взрыва черепа от глухой и упрямой боли. Однако с безропотностью ему пришлось оторвать руки от головы и взять у архивариуса Шейера вилку с микрофоном и наушником.

— Доброе утро, господин советник, это Майнерер.…

— Где вы?

— У Гимназии святого Матфея, но, господин советник…

— Будьте у меня через некоторое время.

Мок повесил трубку, встал с трудом от стола и потушил лампу. Рфйнерт посмотрел на него невидящим взглядом, Кляйнфельд с упорством слюнявил грязный палец. Мок скрылся по лестнице в свой кабинет. Он добрался туда через десять минут, потому что развлекался дольше в том месте, где выполняется долг природы. Позже он выместил злость на двери кабинета. Забренчали вставки в застекленной двери, Майнерер вскочил на прямые ноги, а фон Штеттен сделал ему мину «старик очень зол».

Мок махнул рукой и вошел в кабинет, пропустив вперед Майнерера. Тот не успел сделать даже двух шагов, когда почувствовал сильный удар в шею. Он полетел вперед так резко, что упал на пол. Встал сразу и сел напротив Моква, который успел занять место за столом, глядя на него с яростью.

— Это за моего племянника Эрвина, — сладко произнес Мок. — Ты должен был следить за ним день и ночь. И что? И вчера мой племянник чуть не спустил себя в казино, играя в кредит. Он оказался в опасности, потому что не было чего дать в залог. Почему ты мне об этом не сказал?

Мок наклонился над столом и протянул руку вперед. Громкая, горячая пощечина опустилась на щеку Майнерера. Ударенный отпрянул и уже не смотрел с яростью на своего мучителя.

— Послушай меня, Майнерер, — тон Мока все еще был сладким. — Ты настолько быстр, что мне не пришлось коверкать себе язык рассказами о людях из той фирмы, которым — несмотря на то что они мне нравились больше, чем тебе, — я успешно прервал карьеру. Так что коротко: если ты еще раз облажаешься, тебя переведут в Отдел нравов. Ты займешься убеждением старых шлюх, чтобы делали регулярные венерологические обследования. Кроме того, там тебя ждет еще одна увлекательная задача: шантажирование сутенеров. А их нелегко шантажировать, потому что может на них ничего не иметь. Их шлюхи молчат о слабостях шефов. Поэтому ты будешь над ними подшучивать и выслушивать оскорбления в свой адрес. День за днем. А результаты будут мизерные. Выговор. Один, другой… Мой приятель Герберт Домагалла не будет иметь жалости к твоей личности. И все, Майнерер. Таким будет твой конец. С облегчением ты займешь должность постового на Рынке, чтобы не видеть и не чувствовать вони, разложения и сифилиса.

— Что мне делать? — спросил Майнерер. Его голос не выдавал никаких чувств, что насторожило Мока.

— Можешь дальше следить за моим племянником. С момента, как он покидает стены гимназии. — Мок достал из жилета цепочку и наклонил голову. Почувствовал в висках небольшой стук. — Но сейчас одиннадцатый час. У тебя еще есть время. Ты пойдешь к криминальному советнику Домагалле и найдешь мне что-нибудь обычное на шефа казино в отеле «Четыре сезона», Норберта Риссе. Ну что? Иди и посмотри, как выглядит твой будущий отдел.

Вроцлав, четверг 1 декабря, полдень

Старец издал последний любовный вздох. Софи кричала громко, хрипло. Сжала веки и лежала так долгие минуты. Она вздохнула, освободившись от тяжести мужчины. Она услышала топанье босых стоп старца. Не открывая глаз, погладила себя по шее, где грубая борода старца оставила красные зудящие следы. Диван качался под натиском мускулистого тела барона фон Хагеншталя, который передавал свою кинетическую энергию телу рыжей уличной, а затем — через нее — телу Элизабет, застрявшей в нижней части этой сложной пирамиды.

Софи открыла глаза. У кровати стояли две девочки. Теперь они смотрели осознанными глазами, в которых не было следов одурманивания или гипнотического одеревенения. Тогда барон ударил по лицу рыжую проститутку. На ее лице появилось явно выраженное покраснение. Фон Хагеншталь совершил еще один замах. Девочки задрожали. Слезы навернулись им на глаза. Беспомощные и испуганные, они держали в узких пальчиках белые лепестки роз.

— Нам еще сыпать? — спросила одна из них.

Софи зашлась плачем.

Вроцлав, четверг 1 декабря, два часа дня

— И что? — спросил Мок.

Хайнц Кляйнфельд потер очки и посмотрел на Мока усталыми, близорукими глазами. В его взгляде крылась тоска, хитрость и мудрость талмудиста.

Эдуард Рфйнерт также прервал чтение акта и положил бороду на кулак. Выражение его лица была упрямым, а чувства на нем значительно менее читаемым. Ни одному, ни другому полицейскому не пришлось отвечать на вопрос Мока. Криминальный советник знал последствия архивных исследований.

— Съешьте что-нибудь теперь и приходите сюда через час, — сказал Мок и сложил изучаемые перед собой папки в ровную стопку. В течение следующих нескольких секунд он заботился о своих волосах, которые упорно застревал в зубьях костяного гребня. Он никуда не спешил, несмотря на то что несколько минут назад Мюльхауз передал ему по телефону приказ незамедлительно явиться. Привел себя в порядок, вышел из архива и начал трудный путь по лестницам и коридорам. Он делал все, чтобы оттянуть встречу с шефом: давил носком обуви давно валяющиеся окурки, высматривал знакомых, с которыми мог бы поболтать, не пропускал ни одной плевательницы. Он не спешил видеть разъяренного Мюльхауза и говорить, во время чего должно было произойти неизбежное.

Мюльхауз действительно был в ярости. Широко расставив руки, он опирался на стол. Толстые пальцы отбивали монотонный ритм по темно-зеленой столешнице. Стиснутые ледяным гневом челюсти сжимались на мундштуке трубки, а из-за зубов и из ноздрей вырывались струи дыма. Мюльхауз попросту кипел. Мок сел напротив своего шефа и начал заполнять большую пепельницу в виде подковы.

— Мок, завтра в вашу дверь постучится посланник, — голос Мюльхауза дрожал от эмоций, — и принесет вам приглашение на экстренное заседание ложи «Гор». Вы знаете, как будет звучать второй пункт повестки дня? «Вопрос исключения Эберхарда Мока из ложей». Именно так. Этот пункт я предложил, и я его пересмотрю. Может, вы еще помните, что я секретарь ложи?

Он молчал и наблюдал за Моком. Кроме усталости ничего не видел на его лице.

— Причина исключения? — Мок загасил папиросу, вкручивая его в дно пепельницы.

— Совершение уголовного преступления, — Мюльхауз, чтобы успокоиться, начал вращать железным ершиком в горящем чубуке. — За то же самое исключение из полиции. Достукались.

— А какое я совершил преступление? — спросил Мок.

— Притворяетесь идиотом или действительно им являетесь? — Мюльхауз остатками сил воздержался от крика. — Вчера при десяти свидетелях вы избили сотрудника казино Вернера Кала. Использовали при этом кастет. Кал недавно пришел в сознание. А потом вы уничтожили драгоценный китайский фарфор директора казино Норберта Риссе, чтобы вымогать у него долг за племянника. Это видели три свидетеля. Дежурному поступило сообщение о преступлении. Скоро будет сформулировано обвинение в избиении и уничтожении имущества значительной стоимости. Потом вы предстанете перед судом, и ваши шансы невелики. Ложа предвосхищает факты и удаляет из своего круга потенциальных преступников. Полицайпрезидент отстранит вас от обязанностей. А потом мы расстанемся.

— Герр криминальдиректор. — Мок замолчал после произнесения такого официального титула и на мгновение услышал шумы за окном: трамвайный звонок на Шубрюкке, плеск оттепели, клацанье конских копыт на мокрой брусчатке, шарканье ног студентов, спешащих на лекции. — Наверное, еще не все решено. Этот охранник приблизился и первым напал на меня. Я только оборонялся. Это подтвердит мой племянник и человек по имени Виллибальд Хённесс, сотрудник казино. Я бы не верил Риссе. Угостил меня кофе и разбилась моя чашка. А он, как я вижу, подал заявление, что я разбил ему весь китайский сервиз. Странно, что не сказал об изнасиловании, которое я сделал его попугаю.

Мюльхауз поднял руки и изо всех сил ударил кулаками по столу. Подскочила чернильница, прокатилась по столешнице, посыпался песок из развалившейся песочницы.

— А чтоб тебя черт побрал! — рыкнул Мюльхауз. — Я хочу от тебя узнать, что произошло! А ты вместо объяснений втюхиваешь мне дурацкие шутки про попугая. Завтра меня вызовут к полицайпрезиденту Клейбёмеру. Когда он меня спросит, что имеешь в свое оправдание, я отвечу: Мок защищался заявлением «Я бы не верил Риссе».

— Единственным оправданием является родство, — сказал Мок. — Мой племянник — моя кровь. Я многое для нее сделаю. Ничего больше не имею для своего оправдания.

— Так скажу завтра старому: зов семейной крови, — иронизировал Мюльхауз.

Он уже успокоился, закурил трубку и сверлил подчиненного двумя буравчиками глаз. Моку стало его жаль. Он смотрел на его лысину, покрытую редкими прядями волос, длинную бороду девятнадцатого века, колбаскообразные пальцы, охватившие нервно теплый чубук. Он знал, что Мюльхауз вернется сегодня вечером домой после традиционной четверговой партии в скат, что встретит его обедом худая жена, которая стареет с ним четверть века, что они поговорят обо всем, только не о своем сыне Якобе, за которым сохраняли пустую и холодную комнату.

— Герр криминальдиректор, вы не должны верить Риссе. Директор казино — это педераст, замешанный в деле «четверых моряков». Что может значить его слово против моего?

— Не значило бы ничего в обычных обстоятельствах. Но вы переусердствовали, Мок, и вы сделали настоящий вестерн на глазах у многих свидетелей. Я знаю, что Риссе готовится сегодня к интервью для «Последних новостей Бреслау». Боюсь, что даже наш шеф не имеет достаточно власти, чтобы защитить вас и остановить печать сенсационного материала.

— Есть кое-кто, кто может это сделать. — Мок все еще надеялся, что ему не придется делиться с Мюльхаузом информацией, которую он получил от Майнерера. — Это криминальдиректор Генрих Мюльхауз.

— Правда? — Мюльхауз высоко поднял брови, потеряв при этом монокль. — Может, вы и правы, но я не хочу вам помочь. Мне вас довольно, Мок.

Мок хорошо знал тональные регистры голоса Мюльхауза. Такой слышал в первый раз — характеризовался иронией, презрением и задумчивостью. Это могло значить: шеф принял окончательное решение. Мок должен привести аргумент поубедительнее.

— Вы действительно ничего не сделаете и позволите Риссе одержать победу? Чтобы восторжествовал гомосексуальный меценат артистов, которые любят его всем сердцем и телом? Среди них молодой художник с псевдонимом Джакоппо Рогодоми.

Мюльхауз повернулся к окну, показывая Моку сгорбленную и поникшую спину. Оба знали, какой псевдоним использует Якоб Мюльхауз, блудный сын Генриха. Шли минуты. О стекло застучал дождь, завыла полицейская сирена, зазвонили куранты на костеле Святого Матфея.

— Герр криминальрат (криминальный советник). — Мюльхауз не отвернулся от окна. — Не будет никакого экстренного заседания ложи «Гор».

Вроцлав, четверг 1 декабря, половина восьмого вечера

Под безоблачным звездным небом прихватывал легкий мороз. Тротуары улиц покрылись тонкой глазурью льда. Мок сел в «адлер» и выехал из двора Полицайпрезидиума. Приветствовал закрывающего ворота портье и повернул налево около особняка «У двух поляков», на Шмидебрюкке. Сгорбленный угольщик вел за уздечку тощего коня, который волочил копыта с таким трудом, что влекомый за ним фургон с углем заблокировал улицу и лишил Мока свободного проезда. Мозг криминального советника был пуст и полнился сотнями бесполезной для него информации из полицейских актов, десятками имен и рапортами о преступлениях, обидах и отчаянии. Он не мог ничем занять мысли, не злился даже на угольщика. Добавил немного газа и разглядывал в свете неонов прохожих, вывески и витрины. Из мясной Ноака вышел озлобленный щеголь в котелке и попытался что-то объяснить плачущей беременной девушке. Свет, падающий с выставок универмага Мессо и Вальдшмидта, освещал двух почтальонов, которые ссорились яростно из-за топографии города. Обильная туша одного из них свидетельствовала, что его сведения являются скорее теоретическими и исходят из настойчивых путешествий пальцем по карте. Из проходных ворот возле магазина с конфитюрами выкатился пьяный медик или акушер, несущий медицинскую сумку настолько большую, что помимо лекарств и хирургических инструментов там могла бы разместиться вся его профессиональная этика.

Мок с облегчением миновал чахоточного извозчика, повернул направо и двинулся с ревом мотора вдоль северной окраины Рынка. Он глянул через левое плечо и с удивлением увидел госпожу Сомме, жену ювелира, одного из братьев Сомме.

«В такое время?» — удивился он и вдруг кое-что припомнил. Он остановил автомобиль, вышел, пересек оживленную улицу и приблизился быстрым шагом к магазину.

— Добрый вечер, госпожа Сомме, — позвал он. — Вижу, вы еще открыты. Я бы хотел увидеть ожерелье, о котором я говорил с вашим мужем, с том рубинами.

— Прошу, господин советник, — госпожа Сомме обнажила розовые десны в соблазнительной улыбке. — Я думала, что вы уже не придете, прошу, я приготовила это ожерелье в вишневом чехле. Думаю, ваша супруга будет в нем очень хорошо смотреться. Отлично сочетается с зелеными глазами…

Они вошли в магазин. Госпожа Сомме дала Моку ожерелье, наклонившись через прилавок. Мок обвел взглядом ее тридцатилетнюю стройную фигуру и погрузился в созерцание драгоценности. Рядом с ним из уст жены ювелира ручьем текли слова и вздохи. Каскады ярких слогов заливали его разум, но через минуту присоединился к ним другой звук. Он внимательно прислушался — из-за двери, ведущей в заднюю комнату, доносился радостный мужской голос, подпевающий куплету Оттона Рейтера «Wie reizend sind die Frauen»[10].

— …редкий случай. Должна быть очень счастлива женщина, которую вы так любите, — сказала госпожа Сомме. — О, вы всегда помните о своей жене, вы такой занятой, так заботитесь о нашей безопасности…

Слова госпожи Сомме напомнили Моку, что недавно он позаботился о безопасности своего племянника и деньги, за которые он должен был купить ожерелье Софи, должны покрыть игорные долги Эрвина. Он также вспомнил, что сегодня нет необходимости покупать ожерелье, что только завтра наступит установленный астрологом Фёллингером день зачатия и что тогда он возьмет на руки свою жену, одетую только в рубины… Он приподнял шляпу и пообещал, что завтра обязательно совершит покупку, извинился кое-как перед женой ювелира, которая только сказала:

— …надеюсь, все браки будут такими…

Он вышел, а его мысли крутились вокруг способов добыть деньги на ожерелье.

Вроцлав, четверг 1 декабря, три четверти восьмого

Элизабет Пфлюгер учила партию первых скрипок из квартета «Смерть и девушка» Шуберта, когда ее служанка прокралась тихо в гостиную и положила рядом около вазы с белыми хризантемами надушенный конверт с монограммой С.М. Элизабет прервала игру, схватила конверт и улеглась на шезлонг, поджав под себя стройные ноги. С дрожащей рукой она погрузилась в чтение васильковых страниц, заполненных округлым почерком.

«Дорогая Элизабет, я знаю, что то, что я пишу, может довести тебя до слез. И я знаю, сколько ты даешь мне. Но не могу допустить, чтобы то возвышенное чувство, которое нас соединяет, стало могилой моего семейного счастья.

Моя дорогая, не испытывай никаких угрызений. Никто меня не заставлял участвовать во встречах с бароном, которые доставляют тебе так много радости. Я принимала в них участие добровольно и по собственной воле от них отказываюсь. Да, моя дорогая, я должна покинуть вашу компанию, но это не значит, что это письмо тебе — предсмертная записка. Объединяет нас то, что переживет годы и чего не уничтожит ни людская злоба, ни зависть, поскольку что может рассорить двух жриц, служащих только одной госпоже — искусству. Это в ее тихом храме мы будем принимать духовные радости. Наша дружба остается неизменной, а число наших встреч будет попросту сократится на встречи с бароном. Было бы с моей стороны нечестно, если бы я не объяснила своего разрыва с группой барона. Как ты знаешь, эти встречи очищали меня духовно. Я слишком горжусь тем, что позволила Эберхарду унижать меня. А унижение для меня каждый момент, помимо профессиональных обязанностей, которые он проводит без меня. Каждая секунда, в которую он добровольно покидает меня, для меня жесточайшее оскорбление. Он оскорбляет меня также, когда оправдывается передо мной, когда меня бьет, обвиняет в бесплодности или когда, одержимый похотью, молит о любви. Духовные битвы самые худшие, жестокие и болезненные. Но ты знаешь, моя дорогая, что я не могу без него жить, без его горечи, его цинизма, плебейской силы, лиризма и отчаяния. Если бы мне этого не хватило, мне не зачем жить.

Дорогая, ты прекрасно знаешь, что наши встречи с бароном были для меня противоядием на обиды, которые Эберхард мне причинял. После унижения следовала наша встреча, а одновременно с ней наступал небесный миг отмщения. Потом, чистая и невинная, как будто очищенная в ключевом роднике, я кидалась шею Эберхарда и отдавалась ему, желая, чтобы наконец наступило зачатие, которое изменит нашу жизнь. Зачатия не происходило и не было никаких изменений. Отчаявшись Эберхард начал алкогольные возлияния со своими кошмарами, после чего унижал меня и появлялся следующий повод для мести. Я звонила тебе, и ты — так восхитительно порочная — возвращала мне прежнюю невинность.

Этот ритм сорвался. Сегодня утром я пережила мгновения угрозы в этом ужасном пустом доме, когда посмотрела в глаза девочке, которая вышла из гипноза и с тревогой наблюдала за твоим высочайшим вознесением. Эта маленькая сирота, стоявшая возле нашего ложа, была крайне деморализована, потому что увидела то, что не забудет до конца своей жизни. Я твердо убеждена в этом, потому что сама стала свидетелем такой сцены в исполнении моих родителей и ее звериность нарушила самые чувствительные струны моей души. Самое печальное то, что эта сиротка смотрела с невообразимым ужасом и беспомощностью в мои глаза, в глаза женщины, которая могла бы быть ее матерью, ба! которая хотела бы быть ее матерью. Сегодня я не была очищена, сегодня я не могу отдаться Эберхарду. Вместо мести я погрузилась в отчаяние. Я зла и обижена. Я не знаю, что меня может очистить. Наверное, только смерть.

Это все, моя милая, заканчиваю это грустное письмо и целую тебя, желаю тебе счастья.

Твоя Софи.

Вроцлав, четверг 1 декабря, восемь вечера

В ресторане Гражека царила обычная вечерняя тишина. Принцессы ночи безутешно смотрели на наработавшихся горожан, а те топили взгляд в запятнанных кружках пива. Один из них делал это уже раз в десятый за этот день. Это был криминальный вахмистр Курт Смолор. При виде своего шефа усмехнулся криво, что вызвало в Моке смутные подозрения относительно трезвости подчиненного. Золотистый напиток повлиял in plus (больше) на мимику Смолора, но не на достаточно убогий синтаксис его языка.

— Как обычно, — вахмистр старался говорить очень четко. — Десяток-другой: госпожа Пфлюгер, музыка, с другой — дом.

— Как обычно, говорите, — Мок захлебнулся и принял от официанта коньяк и кофе. — Но есть кое-что, что не как обычно. Это ваше состояние. Когда вы начали снова пить?

— Уже несколько дней.

— Что случилось? Вы же не пили с «дела четырех моряков».

— Нет.

— Какие — то проблемы?

— Нет.

— Что вы пили?

— Пиво.

— Сколько?

— Пять.

— Вы сидите здесь и пьете, вместо того чтобы следить за моей женой?

— Простите, герр криминальрат, но я пришел сюда за одним пивом и дальше стоял под окном. Вашим окном. Так вышло пять пива.

В другой комнате какой-то парень добрался до пианино. Игра указывала на профессию мясника играющего. По привычке он рубил на клавишах полутуши.

Мок выпускал сосредоточенно дымовые кольца. Он хорошо знал подчиненного и ведал, что пять пива не в состоянии вызвать на его суровом лице усмешку. А без сомнения, та гримаса, которой Смолор отреагировал на его появление, была усмешкой. Следовательно, он выпил больше. Смолор встал, натянул на голову шляпу и поклонился как мог наиприветливее.

— С таким своим рвением вы могли бы выступать в школьной академии, — буркнул Мок и не подал Смолору руку, что обычно делал. Обводя взглядом его угловатый силуэт, он задавался вопросом, почему его подчиненный нарушил обет воздержания и почему солгал про количество выпитого алкоголя. Он встал, подошел к бару и кивнул пальцем барменше в преклонном бальзаковском возрасте. Она охотно затанцевала на пятке и указала вопрошающим жестом на пустой стакан Мока.

— Нет, благодарю, — он положил на прилавок пятимарковую монету, которая ускорила движение барменши и сердцебиение сидящих вокруг одиноких девушек. — Я хочу кое-что выяснить.

— Слушаю, — барменша старательно сунула монету между грудями. Это было укрытие безопасное и удобное.

— Тот господин, с которым я разговаривал, как долго тут сидел и сколько пива выпил? — тихо спросил Мок.

— Сидел с трех, выпил четыре больших пива, — ответила барменша так же тихо.

— Он выходил куда-то?

— Никуда. Ему не хотелось никуда выходить. Он казался расстроенным.

— Как вы это поняли?

— Я не могу этого объяснить. После двадцати лет работы в баре я узнаю клиентов, которые пьют, чтобы о чем-то забыть. — Барменша не солгала. Она могла ничего не знать, но знала о мужчинах все. — Ваш друг притворялся жестким и грубым, но внутри он был полностью расслаблен.

Мок, не дожидаясь психологической вивисекции собственной особы, глянул в ее мудрые и нахальные глаза, приподнял шляпу, заплатил за коньяк и вышел на улицу. «Даже он мне врет, — думал он про Смолора. — Даже он, который мне так обязан. Когда он напивался, Софи могла делать все что угодно».

На землю опускались легкие хлопья снега. Мок сел в «адлер» и направился в сторону находящегося в ста метрах Редигерплац. Разрывала его ярость. Он чувствовал резкий ритм, пульсирующий в венах и артериях, а давление крови напирало на затылок. Он остановился перед домом и отворил окно автомобиля. Морозный воздух и снег, влетевший через окно, остудили на мгновение его эмоции. Он припомнил вчерашний вечер — страсть на лестничной клетке, спасение Эрвина из затруднения, палантин из норки, лежащая на коврике, безжалостно закрытая спальня и жгучие глотки водки, стекающие в желудок. «Сегодня вечером я буду обниматься с Софи, — подумал он. — Мы будем только лежать рядом. Избыток алкоголя может мне сегодня не пригодиться, а завтра я буду полностью в мужской силе и подарю ей колье. Это точно завтра?»

Он потянулся к портфелю за экспертизой астролога Фёллингера и поднес ее к синеватому свету газового фонаря. Пробежал глазами космограммы и личностные характеристики обоих господ Мок. Его внимание привлекло прогностическое соображение. Вдруг загудели у него в ушах барабаны крови. Он сдул снежинки, густо севшие на лист, и с ужасом прочитал: «Наилучшая дата зачатия — 1 XII 1927». Он сжал со всей силы веки и вообразил, что Софи ждет в столовой. Она жестока и недоступна, но через минуту ее лицо разглаживается при виде ожерелья из рубинов. Целует своего мужа, проводя легонько рукой по его широкой шее.

Мок достал из серебряной визитницы карточку ювелира Сомме и внимательно прочитал адрес. «Бреслау, Драбицюсштрассе, 4». Не закрывая окна, завел мотор и тронулся резко. Его ждало путешествие через весь заснеженный город.

Вроцлав, четверг 1 декабря, девять вечера

Ювелир Пауль Сомме проглотил с трудом слюну, которая болезненно раздражала опухшее горло. Он чувствовал лихорадку. В такие моменты утешение он находил в одном лишь действии: в любовании своей нумизматической коллекцией. Поэтому он лежал одетым в гранатовом шлафроке с пурпурными вставками и рассматривал коллекцию старых монет. Блестящий от высокой температуры глаз знатока, вооруженный мощной лупой, ласково поглаживал гданьские гульдены семнадцатого века, силезские гривны и царские империалы. Он представлял себе своих предков, как они накапливают в кошельках горы золота, а потом покупают имения, усадьбы, женщин и титулы. Он представлял себе их сытый, спокойный сон во время войн и погромов в Польше и России, обеспеченный щедрой оплатой хатменам, юстициариям и полицейским. Представители этой профессии всегда вызывали у Сомме очень теплые чувства. Даже сейчас, хотя он слег с тяжелой простудой и внезапный звонок отрывал от выполнения страсти коллекционера, он с удовольствием принял от камердинера визитную карточку криминального советника Эберхарда Мока.

— Проси, — сказал он слуге и с облегчением откинул дрожащее тело на мягкие подушки шезлонга.

Вид квадратного силуэта Мока вызвал у него такое же большое удовольствие, как и его визитная карточка. Он ценил криминального советника по двум причинам: во-первых, Мок был полицейским, во-вторых, он был мужем красивой, капризной и молодой двадцатилетней женщины, чьи переменчивые чувства довольно часто побуждали ее мужа посетить ювелирный салон. Сам он, старше своей жены больше тридцати лет, прекрасно знал женскую надутость, меланхолию и мигрень. Только это связывало его с Моком. Он иначе реагировал на эти явления.

В отличие от советника он был мудрым, понимающим и терпеливым.

— Не извиняйтесь, ваше превосходительство, — несмотря на горящее горло, он не позволил Моку высказаться. — Я ложусь спать поздно, а кроме того, ни один ваш визит не бывает не вовремя. Чем могу служить, ваше превосходительство?

— Дорогой господин Сомме. — Мок не мог остыть от впечатлений, которые всегда оказывали на него картины голландских мастеров, висящие на стенах кабинета ювелира. — Я бы хотел купить то рубиновое ожерелье, о котором мы говорили в прошлый раз. Мне оно требуется обязательно сегодня, а заплачу я завтра или послезавтра. Очень вас прошу оказать мне любезность. Я расплачусь, конечно.

— Я знаю, что на вас могу полностью положиться, — ювелир заколебался. Лихорадка искажала предметы и перспективу. Он думал, что два Мока смотрят на стены. — Но я немного нездоров, у меня высокая температура… Это главное препятствие…

Мок глянул на полотна и вспомнил о вчерашнем вечере в кабинете Риссе и самурая с ножом, приставленным к глазу.

— Я хотел бы выполнить просьбу вашего превосходительства, я не ищу оправданий, — голос Сомме дрогнул под влиянием сильного волнения. Его голова откинулась на раскаленную и влажную вмятину подушки. — Мы можем позвонить моему лекарю, доктору Грюнбергу, и он подтвердит, что запретил мне покидать дом. — Увидев, что Мок изменяется в лице, Сомме быстро встал с шезлонга. Сделал резкий поворот головы, и капельки пота, вызванные болезнью и страхом перед утратой клиента, появились на покрытом веснушками лице. Он оперся тяжело на рабочий стол и прошептал: — Но это все ничего. Подождите минутку, я сейчас буду готов. — Ювелир медленно двинулся в сторону двери своей спальни. На мокрую лысину надел старомодный колпак.

— Господин Сомме, — остановил его Мок. — А не могла бы со мной поехать в магазин ваша жена? Вы действительно больны. Я не хочу вас подвергать опасности.

— Ох, как господин советник заботлив, — ювелир выказал собой неподдельный восторг. — Но это невозможно. Моя любимая Эдит уехала сегодня утром на аукцион старого серебра в Лейпциг. Во время ее отсутствия и моей болезни магазином управляет наш доверенный субъект. Но и так нет. Это значит, вам ничем не поможет и этот субъект. Только я знаю шифр от кассы, в которой лежит ожерелье. Сейчас я оденусь.

Сомме вышел в соседнюю спальню и медленно закрыл дверь. Мок услышал характерный шорох падающего на пол тела и грохот, упавшего на паркет кресла или стула. Он быстро вбежал в спальню и увидел обмершего ювелира, лежащего на полу. Он перевернул его на спину и похлопал ладонью по горящим щекам. Сомме очнулся и улыбнулся своим мечтам. Ему показалось, что он видит любимую Эдит с распущенными волосами во время последнего отпуска в Совиных горах. У Мока, напротив, было совершенно другое видение: Эдит Сомме, украшенная драгоценностями, извлеченными из витрины, ее шею охватывало его ожерелье, лежала в обмороке, раскинув ноги, на маленькой оттоманке в задней части ювелирного магазина, а насытившийся ее телом дородный самец ревет в полный голос Рейтеров куплет.

«Он нисколько не похож на доверенного субъекта», — подумал он, оставляя бредящего Сомме под опекой слуги.

Вроцлав, четверг 1 декабря, десять вечера

Мок вошел в квартиру и осмотрелся по прихожей. Он был удивлен царящей в ней тишиной и пустотой. Кроме пса его никто не приветствовал, никто не воспользовался его возвращением, никто его не ждал. Как обычно, когда у слуг был выходной. Марта уехала к родственникам близ Ополья, а Адальберт — страдая от того же самого, что и ювелир Сомме — лежал в служебной квартире. Мок снял пальто и шляпу и нажал на ручку двери спальни. Софи спала, завернувшись одеялом. Голову она прикрывала руками, словно желая уберечь себя от удара. Оба больших пальца были обернуты остальными пальцами. Мок где-то читал, что это бессознательное расположение тела спящего человека означает его неуверенность и беспомощность. Сострадание, которое он почувствовал, освободило память: вот Софи и Эберхард на вокзале. Он уезжает в Берлин за медалью за решение одного нелегкого дела, она прощается с ним нежно. Поцелуй и просьба: «Если вернешься ночью, разбуди меня. Знаешь как».

Мок слышал и теперь этот тихий, развратный смех Софи. Он слышал его во время купания, когда закрывал дверь спальни и поворачивал ключ изнутри. Он звучал в его ушах, когда он ложился рядом с женой и начинал ее будить таким способом, который она очень любила. Софи вздохнула и осторожно отодвинулась от мужа. Но он был настойчив, и возобновил свои усилия. Софи полностью пробудилась и посмотрела в затуманенные глаза Мока.

— Сегодня этот день, — прошептал он. — День зачатия нашего ребенка.

— Ты веришь в этот бред? — спросила она сонно.

— Сегодня этот день, — повторил он. — Прости за вчерашнее. Я должен был помочь Эрвину.

— Мне все равно, — Софи отодвинула от себя собственнические руки мужа и добавила: — Ни Эрвин, ни астрологический прогноз. Я себя плохо чувствую. Дай мне спокойно поспать.

— Дорогая, завтра я подарю тебе ожерелье с рубинами, — дыхание Мока обжигало ее шею. Она встала и села на канапе под окном, подминая под себя шелковую ночную рубашку. Она взглянула на кровать и вспомнила щекочущую бороду старца.

— Принимаешь меня за куртизанку, — Софи внимательно смотрела чуть выше, над головой Эберхарда, — любовь которой можно купить за ожерелье?

— Ты знаешь, что я очень люблю, — чувственно улыбнулся он, — когда ты притворяешься продажной шлюхой.

— Ты все время говоришь о себе. Только «я» и «я», — тон голоса Софи был чувственно вызывающим. — Что «я люблю», что «меня интересует» и так далее. Ты не спросишь меня никогда, что я люблю, что я хочу делать. Весь мир должен тебе служить.

— А что ты больше всего любишь? — Мок пошел следуя ее обнадеживающей улыбки.

Софи села рядом с мужем и погладила рукой его сильную шею.

— Притворяться продажной шлюхой, — ответила она.

Мок насторожился. Еще сейчас он слышал ее вульгарное «хочешь трахаться?», он чувствовал прикосновение ее нежных ног, которыми в воскресный вечер она столкнула его с кровати на пол.

— Тогда притворись ей, — выдал сухое пожелание.

Одетая в белое маленькая девочка смотрела в ужасе на бьющего рыжую блудницу барона фон Хагеншталя. «Мы должны дальше сыпать цветы?» — спросила она. Софи почувствовала огромную усталость. Слегка пошатываясь, она подошла к кровати.

— Я не могу притворяться продажной шлюхой, — вздохнула она, залезая под одеяло, — потому что тебе не за что платить. У тебя нет ожерелья.

— Завтра у меня будет, — Мок прижался к спине жены. — Я могу заплатить тебе столько, сколько берут шикарные проститутки. Деньгами.

— Я эксклюзивная куртизанка, — Софи удержала его за запястья и отодвинулась к стене. — От клиентов беру только дорогие подарки.

— Хорошо, — вздохнул Мок. — Ты будешь притворяться шлюхой, а я заплачу тебе ожерельем.

Софи поднялась на локоть и отряхнула с лица волосы.

— Перестань уже! — крикнула она. — Оставь меня! Я устала от этой игры! Я устала и хочу спать. С таким же успехом ты можешь довольствоваться собой и притворяться, что любишь меня! Просто притворись.

Мок вздохнул намного громче и прижал ее к кровати всем своим весом. Мышцы лица Софи легко обвисли, и ее щеки чуть сместились к розовым ушным раковинам. С зажмуренными глазами она выглядела как маленькая девочка, притворяющаяся, что спит, но через мгновение разразится смехом, чтобы показать своему отцу, как здорово она над ним пошутила. Софи не была ребенком, Мок — отцом, а то, что между ними происходило, не напоминал невинную забаву. Софи думала о маленькой девочке в белом, о ее набрякших от слез глазах, о ее пальчиках, судорожно стиснутых на лепестках роз, и ужасе при виде обезумевшие от течки самок. Мок думал о космограммах, звездах и маленьком, еще нерожденном Герберте Моке, едущем в воскресенье на пони по Южному парку.

— Сегодня день зачатия, — прошептал он. — Ты же знаешь, что с проститутками случается много изнасилований.

— Ты сукин сын! Ты придурок! — крикнула она. — Ты грубиян! Не делай этого, пожалеешь!

Мок сделал это. А потом пожалел.

Вроцлав, пятница 2 декабря, семь утра

Мок очень сожалел. Он сидел голым в запертой на ключ спальне возле остывшей печи и прижимал к лицу ночную рубашку Софи. Ткань была разорвана в нескольких местах. У ног Мока лежал пахнущий жасмином листок, заполненный округлыми буквами. «Ты гад и скотина, за изнасилование, которое ты со мной допустил, ты заплатишь перед судом Божьим. Теперь по жизни — только утрата своей убогой репутации…»

Он положил на измятое постельное белье ночную рубашку жены и осмотрел комнату. Он глядел на пустой туалетный столик и на открытый, опустошенный от одежды шкаф, петли которого недавно смазал Адальберт. Он провел языком по небу. Оно не было сухим и шершавым. Прошлой ночью он не притронулся к выпивке. Если бы он выпил, сейчас горел. Его язык не двигался бы во рту в поисках хмельных воспоминаний. Застрял бы, зажатый во рту повешенного.

«Ты бесплодный импотент, запомнишь надолго эту дату — 1 декабря 1927 года. В этот день я закончила писать свой дневник, который является отчаянным призывом уважать достоинство жены и женщины. Я описала насилие, которое ты применил ко мне…»

Он лежал на диване и приглядывался в свете ночника к нескольким светлым волоскам Софи, которые обернул вокруг пальца. Первое утро без жены. Первое утро без похмелья. Сполз с дивана на пол. Он лежал на животе на пушистом ковре и хватал поднятыми руками предметы, которые Софи рассыпала как погребальный костер. Там были меха, которые на его просьбу надевала на голое тело, драгоценности, духи и даже шелковые чулки.

«Мне не нужны подарки от тебя. Единственное, что ты можешь сделать, это открыть свой бумажник и купить себе прощение и любовь. Но ты больше не можешь позволить себе мою.

Ты старый, жалкий алкоголик, не смог удовлетворить молодую женщину. Твой член слишком мал. Однако есть в этом городе люди, которые смогли возместить мне его. Ты даже не представляешь, сколько раз и в каких позах я принимала телесные наслаждения на этой неделе, когда ты изнасиловал меня. Даже себе этого не представляешь. Хочешь это знать? Ты скоро узнаешь из этого дневника, который я тайно опубликую, а мои друзья распространят по всем публичным домам Германии. Ты даже не знаешь, на что я способна. Из дневника ты узнаешь, сколько жизней я высосала из Роберта, нашего слуги».

Мок уткнулся лицом в подушку, которую вчера искусала Софи. За время полицейской карьеры он проводил четыре дела о женоубийстве. В трех случаях поводом преступления были издевательства жен над сексуальной способностью мужей. Потерпевшие, насмехаясь над маленьким размером мужского скипетра, утверждали, что удовлетворения достигали в объятиях других мужчин. Мок проверял эти истории. Это были, без исключения, вымышленные истории, дикие фантазии — последнее оружие, после которого следовало жестокое обращение с женщиной. Он припомнил вызывающие взгляды, которыми бросала Софи на их последнего камердинера Роберта. Он вспомнил запах духов жены, наполнявший служебную квартиру и клятву камердинера, что это запах уличной шлюхи.

Криминальный советник схватился за голову. Были ли угрозы Софи беспочвенными? Она действительно написала дневник о «доставлении себе плотских утех»? Это было бы чтение как раз для борделей, и поэтому описанные ситуации должны были бы попасть в их потребности. Были ли эти порнографические переживания реальностью или выдумкой аристократки, притесняемой мужем плебеем, артистки, угнетенной жестоким мещанином, готовой к материнству женщины, безуспешно порабощенной бесплодным мужчиной? На этот вопрос только один человек знал ответ, человек, задача которого в уходящем неделе была фиксация каждого шага Софи Мок.

Вроцлав, пятница 2 декабря, восемь утра

Мок вышел из Главного Вокзала черным ходом. Миновал дирекцию железной дороги справа и заиндевевшие деревья Тихакерпарка слева и перерезал Густав-Фрейтаг-Штрассе. Он остановился в сквере напротив Гимназии святой Елизаветы. Купил папиросы в стоящем там киоске и сел на остекленевшую от мороза скамью. Ему требовалось вздохнуть, требовалось связать причины со следствиями.

Никогда меня не найдешь. Наконец-то я свободна. Свободна от тебя и от этой мерзкой силезской провинции. Я уезжаю навсегда.

Его подозрения подтвердились. Выходящий с ночной смены кассир взглянул на фотографию Софи и опознал ее как женщину, которая около полуночи покупала билет на ночной поезд до Берлина.

Мок притягивал на себе взгляды спешащих в школу гимназистов, на него кокетливо смотрела продавщица из киоска с газетами и табачными изделиями, со столба объявлений пронзил его взглядом мрачный старец, под изображением которого была надпись: «Духовный отец князь Алексей фон Орлофф предсказывает скорое наступление Антихриста. Его пророчества — это возобновившиеся преступления и катаклизмы».

«Прав этот отец духовный, — подумал Мок. — Возобновляются преступления и катаклизмы. Меня снова бросила женщина, а Смолор снова начал пить».

Мысль о криминальном вахмистре напомнила ему цель его поездки в не слишком любимый им район за Главным Вокзалом. Он пошел прямо Мальтесерштрассе, миновал Гимназию святой Елизаветы и красно-белую народную школу, и повернул направо — в Легмгрубенштрассе. Пересек ее наискосок, проскочив перед трамваем линии «6», и вошел в ворота особняка № 25, стоящего напротив костела св. Генриха. На четвертом этаже в флигеле проживала Франциска Мирга, молодая цыганка из Чехии, чей пятилетний сын носил красивую силезскую фамилию Гельмут Смолор.

На четвертом этаже, напротив двери Франциски, в открытом настежь клозете сидела тучная старуха. Видимо, интимность не была тем, чего бы она хотела. Ее юбки складывались в волны у основания клозета, руки опирались о косяк, а глаза внимательно изучали сопящего Мока. Тот, перед тем как постучать в дверь Франциски, вспомнил упорное мнение о правдивости цыган и решил сделать эту старуху своим информатором.

— Скажите мне, бабушка, — крикнул он, заткнув нос, — приходил кто-нибудь прошлой ночью к госпоже Мирга?

— Ну да, посещали ее, посещали, — старушка сверкнули глазами. — Один военный и один штатский.

— А генерал был среди них?

— А как же, был. Все были. Один военный и один штатский.

Однако Мок волей-неволей должен был полагаться на оспариваемую многими правдивость цыган. Он так сильно постучал в дверь, что шевельнулся висящий на них венок. В щели над защищающей цепочкой появилось лицо молодой женщины. При виде полицейского удостоверения Франциска помрачнела и сняла цепочку. Мок оказался в кухне. На печи стоял горшок с молоком и чайник. Пар оседал на сушащихся детских одежках, на маленькой куче аккуратно сложенных дров для розжига, на ведре, наполненном углем, и на стенах, покрытых зеленой масляной краской. Он снял шляпу и расстегнул пальто.

— Здесь будем говорить? — спросил он с раздражением.

Франциска открыла дверь в комнату, разделенную занавеской, представляющей закат над морем и корабли, качающиеся на волнах. Помещение, отделенное занавеской, было почти полностью занято комодом, трехдверным шкафом, столом и креслами. Одно из них занимал маленький мальчик и ел с аппетитом манную кашу. Если Курт Смолор хотел бы отрицать своего сына, он должен обменяться с кем-нибудь головой.

Малыш смотрел на Мока с ужасом. Полицейский сел и погладил его по рыжим, жестким волосам. Он знал, что нашел информатора. Услышав, как его мать двигает конфорками, тихо спросил:

— Скажи мне, Хельмут, папа был здесь вчера?

Франциска была осторожна. Она сняла с огня молоко, вошла в комнату и посмотрела на Мока с ненавистью. Мальчик был, по-видимому, достаточно сыт. Он ничего не ответил, спрыгнул со стула и выбежал за занавеску. Мок услышал характерный шум тела, упавшего на перину. Он улыбнулся, припоминая прыжки маленького Эберхарда с печи на кучу перьев, покрывающих кровать родителей в маленьком доме в Валбржихе.

Вдруг улыбка замерла у него на губах. Маленький Гельмут разразился плачем. Крик усиливался и вибрировал. Франциска зашла за занавеску и сказала что-то по-чешски сыну. Мальчик плакал дальше, но уже не кричал. Мать несколько раз повторила свои слова.

Мок год назад пребывал две недели в Праге, где проводил обучение для полицейских из Криминального Отдела тамошнего Полицайпрезидиума. Все полицейские говорили бегло по-немецки с австрийским акцентом. Таким образом Мок не узнал почти ни одного чешского глагола, кроме одного, который полицейские часто произносили с разными концовками. Это было слово «zabit» (убить). Сейчас именно оно в одной из своих форм — предшествовавшее отрицанию «не» — звенело из-за занавески, а сопровождало его международное слово, торопливое, «papa». Мок усилил свой филологический ум. «Папа» мог быть либо подлежащим до «убить», или дополнением. В первом случае фразу Франциски надлежало бы понимать как «папа не убивает», «папа не убивал» или «папа не убьет». Во втором — «не убивает папу», «не убил папу» или «не убьет папу». Мок устранил первую возможность, потому что было трудно представить, чтобы мать успокаивала ребенка таким своеобразным утверждением, что «папа не убьет», и принял вторую возможность. Франциска Мирга могла успокоить сына лишь заверением: «Не убьет папу».

Ребенок перестал плакать, а женщина вышла из-за занавески и посмотрела на Мока вызывающе.

— Вчера был тут Курт Смолор? — повторил он вопрос.

— Нет. Давно его не было. Наверное, у жены.

— Ты лжешь. Некогда, когда он напивался, он всегда приходил к тебе. Вчера тоже был пьян. Говори, что тут был и где сейчас.

Франциска молчала. Моку стало жарко. Семь лет назад, будучи офицером Отдела нравов, он допрашивал одну проститутку, которая не хотела указывать местонахождение своего сутенера, подозреваемого в торговле живым товаром. Нетерпеливый тогдашний шеф Мока выставил за окна ее годовалого ребенка. Материнская любовь победила любовь к сутенеру.

Он чувствовал, как в затылке стучит маленький молоток. Он достал записную книжку, быстро в ней написал: «Говори, где он, или я скажу мальчику, что убью папочку», и подсунул ее женщине. По ярости на лице Франциски он узнал, что хорошо расшифровал чешскую фразу, которой она успокаивала ребенка.

— Я вам ничего не скажу, — теперь она была напугана.

Из кухни бухал пар из чайника. Мок встал и пошел в сторону занавески. Он остановился перед ней, вынул из кармана клетчатый платок и вытер им потный затылок. Не глядя на Франциску, он свернул на кухню и вышел из квартиры.

Сидящая на клозете старушка кивнула на него пальцем. Когда он приблизился, она прошептала:

— Все были. Один военный, даже один генерал.

Мок хотел сказать старушке что-нибудь неприятное. Однако нужно беречь нервы. Сегодняшний день будет заполнен походами по пивным и забегаловкам в поисках новоиспеченного алкоголика.

Вроцлав, пятница 2 декабря, восемь вечера

Карл Урбанек работал уже четыре года гардеробщиком в варьете «Wappenhof» и каждый день в начале дежурства возносил Богу благодарственные молитвы за свою хорошую работу. Он час пытался направить к небесам ежедневную порцию заклинаний и бормотал инкарнации, но сегодня ему не удалось еще выполнить молитвенной нормы. На этот раз ему помешал рассыльный Ягер. Когда он доходил до пятого «Отче наш», в вестибюль ворвался тот мальчик и поскользнулся на полированной мраморной поверхности, выполнив что-то вроде танцевального па. Урбанек с раздражением прервал молитву и открыл рот, чтобы закричать на рассыльного, который — как полагал портье — на полу совершал скольжение вместо серьезного выполнения профессиональных обязанностей. Не наполнившийся покаянием Урбанек, однако, не дал себе погрязнуть в раздражении, потому что через несколько секунд раздумья ему стало ясно, что Ягер скользил по полу не от желания повеселиться. Разорванный воротник его униформы, украшенный эмблемами варьете «Wappenhof», и отсутствие шапки свидетельствовали о том, что Ягер свои обязанности на тротуаре перед входом в заведение оставил способом довольно жестоким. Сделал это — тут у Урбанка не было ни малейших сомнений — мощно скроенный парень, который только что кинул на пол шапку Ягера и с галантностью пропускал в вращающихся дверях крепкого брюнета, отряхивающего от снега шляпу и невысокого, мелкого человечка с узким, лисьим лицом.

— Я пытался объяснить этим господам, что у нас больше нет мест на сегодняшнем выступлении… — пищал рассыльный, поднимая свою шапку.

— Нет места для меня? — спросил брюнет и внимательно посмотрел на гардеробщика. — Скажите, Урбанек, правда ли, что в этом углу нет мест для меня и для моих друзей?

Швейцар приглядывался некоторое время вновь прибывших, и через несколько секунд в его глазах появился блеск узнавания.

— Как не быть! — закричал гардеробщик и сурово глянул на Ягера. — Господин советник Мок и его друзья всегда наши лучшие гости. Простите этого идиота… Он работает совсем недавно и не ценит свою работу… Немедленно мою служебную ложу для господина советника… О, как давно господина советника у нас не было, почти два года…

Урбанек начал приплясывать вокруг Mocka и его друзей, пытаясь получить от них пальто, но ни один из трех мужчин, по-видимому, не собирался раздеваться.

— Вы правы, Урбанек. — Мок опирался дружески на плечо гардеробщика и обдал его сильным запахом алкоголя. — Три года здесь не был… Но ложа нам не нужна. Я хотел только кое о чем спросить…

— Слушаю господина советника. — Урбанек вернулся за стойку портье и дал знак Ягеру, чтобы он занял свое постоянное место на тротуаре.

— Вы видели сегодня здесь криминального вахмистра Курта Смолора? — спросил Мок.

— Я не знаю, кто это.

— Интересно, что вы не знаете, кто это, — Мок с интересом рассматривал тяжелую решетку, которая отделяла вестибюль от входа в зрительный зал. — Я понимаю, что твой шеф не позволяет тебе давать информацию о гостях, но я знаю твоего шефа и я уверен, что он поблагодарит тебя за помощь, которую мне предоставишь.

Портьера шевельнулся несколько раз. Из-за нее доходили приглушенные звуки шума. Мок подошел к портьере и резко отдернул ее. Приглушенные плотным материалом слова песенки внезапно стали довольно ясными, и все узнали знаменитый шлягер о двух неразлучных друзьях, которые пели в берлинских театриках Марлен Дитрих и Клэр Вальдофф. За портьерой стояла девушка, продающая папиросы. При виде Мока она быстро спрятала что-то в белый фартук и смущенно подошла к стойке раздевалки. Она была одета как горничная из отеля, владелец которого экономит на одежде для своего женского персонала. В то время как Мок, пораженный провокационной короткостью ее платья, задавался вопросом, что было бы, если бы девушке вдруг пришлось нагнуться, не сгибая ног в коленях, Урбанек выдал ей новую порцию папирос. Холодный ветер, падающий от вращающейся двери, видимо, не служил ей, потому что она терла каждый миг красный нос.

— Как ты с ней делишься? — спросил он портье, когда девушка снова оказалась в густом от дыма воздухе зрительного зала. — Половина на половину?

— Я не понимаю, о чем господин советник говорит, Урбанек сделал невинное выражение.

— Думаешь, что я не догадываюсь, что она спрятала в фартуке? — Мок усмехнулся криво. — Думаешь, что я не знаю, что ты продаешь налево свои папиросы, а потом отдаешь девчонке ее долю? Как много? Ее хватит на кокаин?

Наступила тишина. «Бог, видимо, мне сегодня не поможет, — подумал Урбанек. — Он на меня обиделся. Это потому, что я не успел Его сегодня поблагодарить за мою работу». Он вспомнил место своей предыдущей работы — захламленную контору в типографии «Böhm & Taussig», коллег бухгалтеров в изъеденных молями фартуках, которые без понимая читали «Капитал» Маркса. Потом они повторяли гневные слоганы в задымленных залах, наполненных разгневанными безработными, чьи сухоточные дети из всех развлечений имели трепку во дворе, алкоголиков с незалеченным сифилисом, карманников, которые за украденные монеты покупали гостинцы чахоточным принцессам ночи, гигиена которых ограничивалась латунной миской и поотбитым ночным горшком. Вся эта свора, впитывающая как губка темные тавтологии демагогов, проникнута была полицейскими агентами, которые бдительно наблюдали за слабостями своих потенциальных соратников. Именно на таком собрании один из них обратил внимание на Карла Урбанека. Урбанек, — убежденный наравне с деньгами обещаниями и религиозными аргументами, — быстро начал обогащать свой строгий ум бухгалтера проблемами базы, надстройки, средств производства и труда в процессе очеловечивания обезьяны. После несколькомесячных интенсивных исследований Карл оказался в заброшенном складе речной верфи на Ан-дер-Вевейде, встал на ящик пива, а его мощный голос брызгал такой большой ненавистью к капиталистам и буржуям, что товарищи слушали его в экстазе, а агенты полиции стали задаваться вопросом, не приведет ли его деятельность к последствиям, противоположным предполагаемым. Через несколько недель агент, который завербовал Урбанека, поздравил себя с правильным решением. Новая звезда коммунистического небосклона заслужила такую благосклонность товарищей, что те после партийных митингов открывали перед ним на задворках свои тайные намерения. В 1925 году Урбанек сорвал покушение на начальника городской комендатуры Штальхельма капитана Бута, выдав его участников, и привел к волне арестов членов вроцлавского отделения KPD, которым подтверждена принадлежность к террористической организации. В руки полиции попали тогда детонаторы, фитили, ручные гранаты и взрывчатые вещества с таинственными названиями аммонит 5, ромперит C и хлоратит 3. В благодарность Карл получил полицейскую протекцию работы портье в варьете «Wappenhof» и очень быстро забыл о конторе, воняющей крысиной жидкостью. Теперь под влиянием слов Мока он снова почувствовал этот запах. На минуту он задумался, пошел бы он на сотрудничество с криминальным советником, если бы тот не открыл маленькой тайны, которая связывала его с девушкой с папиросами. Он посмотрел на упрямое и немного лукавое лицо Мока и дал себе в мыслях утвердительный ответ.

— Как выглядит этот господин? — спросил он.

— Среднего роста, рыжий, коренастый, — Мок сосредоточился, пытаясь отыскать в памяти какую-то характеристику Смолора. — В старой, поношенной шляпе. Он был пьян или, по крайней мере, выпивший.

— Да, я видел сегодня такого господина, около шести часов, — Урбанек переживал во второй раз сегодня платоновскую анамнезу (потерю памяти). — Был у Митци.

— В какой комнате работает эта Митци? — Мок вытащил из кармана помятую папиросу и попытался придать ей правильную форму

— Теперь она с клиентом, — портье заколебался и добавил прекрасно освоенным непринужденным тоном, оскорбляя произносимое вымученным оскалом крупных, неровных зубов: — Уважаемые господа, посмотрите нашу сенсационную художественную программу. Через минуту будет выступать Жозефин Бейкер. С голым бюстом. Есть на что посмотреть. Когда Митци будет свободна, я пришлю за господами рассыльного кнопок. Прошу занят мою служебную ложу. Официант господ проводит… А может, господа захотят заказать шнапс за мой счет? И очень прошу вас, господин советник, — вы никому не говорите об этих папиросах. Мы хотим немного заработать… Девушка копит деньги на лучшее будущее… Она достойна лучшего будущего… Правда…

— Будет хорошо, если она накопит на венеролога, — буркнул Мок и отодвинул портьеру. Урбанек глянул на него без выражения и вернулся к своим молитвам.

Мок и два его товарища были проведены в служебную ложу услужливым обером, который всю зарплату тратил на помаду для усов. Мужчины, не снимая шляпы и пальто, начали рассматривать клиентов варьете. На сцене танцевали, обнимались и отскакивали друг от друга две актерки в плотно обтягивающих платьях. Некоторые гости были очень оживлены и вторили им с жаром. Какой-то тучный мужчина наклонялся в стороны и, дирижируя большой сигарой, пел с таким воодушевлением, что золотая цепочка чуть не разрывалась на его вздутом животе. Он помнил, однако, только первые слова песенки: «Wenn die beste Freundin mit ner besten Freundin…»[11]

Официанты крутились, развязывая связки вайсвурстов (белых телячьих колбасок) и звеня бутылками. Испуганный обер тряхнул жесткое от крахмала полотенце и поставил перед Моком бутылку силезской водки, тарелку с дымящимся картофелем и поднос, на котором нарезанная грудка утки купалась в клюквенном соусе. Отточенным жестом наложил мужчинам по несколько кусков и отошел танцующим шагом. Актерки собрали овации, зрители извергали дым из сигар, а Мок занялся поеданием утки, поливая ее каждую минуту замороженной водкой. Цупитца, крепко сложенный товарищ советника, вторил ему в этом действе, в то время как Вирт, невысокий мужчина с лисьим лицом, не выпил ни капли. Это был человек с богатыми способностями воображения. Всякий раз, когда он чувствовал запах алкоголя, перед ним стояла какая-то копенгагенская закусочная, в которой он слишком много выпил и — вместо того чтобы убегать — излишне воспринял придирку со стороны итальянских моряков и только своему другу, немому Цупитце, обязан жизнью. Всякий раз, когда он ощущал запах водки, он вспоминал портовые посиделки, в которых вместе с Цупитцой брали деньги у контрабандистов, и бордели, где из-за щедрости их принимали с распахнутыми руками. Сегодня в своей компании в надодранском (немецкая — штеттинская, западная, Померания) речном порту, которая была лишь прикрытием для бандитской процедуры, он не позволял пить ни одному из подчиненных. Таким образом, Цупитца воспользовался шансом и выпивал бокал за бокалом.

Внезапно погас свет, и раздался звук там-тамов. Звук нарастал, и прожекторы зажглись один за другим и заметались светом по потолку, который — по образцу берлинского «Wintergarten» — был ночным небосклоном с серебряными звездами. Прожекторы, как по команде, в один момент обвели сцену. В лучах света торчали пальмы, а танцовщица, одетая только в юбку из листьев, подскакивала в бешеном темпе. Ее окрашенная в черное кожа быстро покрылась капельками пота. Резкие подрагивания выдающейся груди блестяще вписывались в ритм тела танцовщицы и западали глубоко в память вроцлавских обывателей. Никто не обращал внимания на дрянную псевдоэкзотическую стаффаж (ожившую фигуру). Каждый в мыслях прижимал танцовщицу к пальме, двигал бедрами и ее насиловал. Это сопровождалось криком обезьян, доносящихся из мощных труб патефонов, стоящих перед сценой.

Шепот рассыльного вернул Мока в реальность. Поманил пальцем и еще раз насторожил ухо. «Комната 12», — вспомнил он и дал знак Вирту и Цупитце. Они вышли из ложи, оставив стынущую утку, согревающуюся водку и распаленных степенных отцов семейств. Когда они оказались около портерной, Урбанек выскочил в ужасе и извиняющимся жестом развел руки.

— Прошу прощения, — запричитал он. — Рассыльный Ягер сообщил господам, что Митци свободна, а тем временем гость вышел и заплатил за дополнительные полчаса. Я не мог ему отказать, это очень хороший клиент… Он пьян и, наверное, не оправдал надежд Митци… Господа, развлекитесь еще немного, выпейте…

Мок отодвинул Урбанека и поднялся по лестнице, ведущей к комнатам. Гардеробщик посмотрел на Вирта и Цупитцу, и ему расхотелось возражать. В коридоре, выложенном красной дорожкой, царила тишина. Мок энергично постучал в дверь комнаты.

— Занято! — услышал женский голос. Он постучал еще раз.

— Прошу меня оставить! Я заплатил! — клиент должен быть исключительно добрым человеком, который слишком много выпил, о чем свидетельствовал его едва понятный лепет. Цупитца по знаку Мока отступил к стене, бросился вперед и ударил боком в дверь. Раздался треск и посыпалась штукатурка, но дверь не поддалась. Цупитца больше не повторял атаку, потому что Урбанек подбежал к ним и открыл ее запасным ключом. Картина, которую они узрели, была жалкой. Сильно пьяный подросток подтягивал кальсоны, Митци сидела в задранной юбке на краю железной кровати и закуривала безразлично папиросу в длинном мундштуке. При виде советника она прикрыла округлые бедра. Мок вошел в комнату и втянул в ноздри запах пыли и пота. Закрыл дверь. Вирт и Цупитца остались в коридоре.

— Криминальная полиция, — сказал он довольно тихо, видя, что никого не должен пугать своей властью. Парень запутался в штанинах брюк и смотрел вокруг беспомощно. Советник много раз бывал в борделях и досконально знал смущенный вид клиентов, которых подвела мужественность.

— Что, Вилли? — раздались крики за окном. — Ты так ее трахаешь, что стены ломаются?

После этих слов он начал смеяться, прерываемый икотой и отрыжками.

— Это мои друзья, — мальчик надел слишком маленькие туфли и с каждой минутой становился все трезвей. — Они сделали мне подарок. Оплатили девушку, а я не могу. Я выпил слишком много.

— Сколько тебе лет? — спросил его Мок, садясь на кровать рядом с Митци.

— Семнадцать.

— Ты ходишь в гимназию?

— Нет, — ответил парень и надел пиджак. Он все еще покачивался на ногах. — Я у портного в последний срок. Сегодня я сдал экзамен на подмастерье. У меня больше нет денег.

— И это должен быть подарок за сданный экзамен? — Мок выплюнул на пол окурок и посмотрел на парня. Тот подтвердил кивком. — Сегодня ты должен был стать настоящим мужчиной, да? Если ты этого не сделаешь, твои друзья посмеются над тобой?

Спрошенный и спрятал лицо в ладони. Митци громко рассмеялась и глянула заинтересованно на Мока, ожидая того же.

— Кричи, — тихо сказал Мок.

— Что?! — от удивления черные брови Митци поднялись к корням ее волос. — Что за говно ты мне втюхиваешь?

— Говно это ты, — прошептал Мок и внимательно осмотрел ее покрасневшие ноздри. — А я полицейский. Кричи так, как будто этот малый сильно засадил.

На этот раз Митци не выказала ни малейшего удивления. Она вырвала папиросу из мундштука и начала громкий концерт. Ее горло разрывали стоны и хрип. Она встала на колени на кровати и начала на ней скакать, не переставая выдавать страстные стоны. Покрывало слетело с ее пухлых бедер. Со двора донеслись крики признания. Мок закрыл глаза и лег на спину на смятую постель. Рядом с ним скакала Митци. Кровать качалась во все стороны, как коляска, на которой он ездил с Софи ночью через Щитницкий парк. Это было в конце лета, Софи одета в светло-зеленое платье, а он в белый костюм для тенниса. Он прогнал извозчика и сунул ему за время в карман горсть банкнот. Дул сильный теплый ветер. Софи, опираясь на спинку коляски, в левой руке сжимала бутылку шампанского, а ее волосы тяжелыми снопами ударяли по ее пьяным глазам. Первый Софи вздохнула возле Японского сада. Возница забеспокоился, но не обернулся. Софи не владела и не хотела владеть собой. Возница закусил губы и с яростью ударил коня. В пустой беседке раздались гортанные женские крики и — отражаясь от каменных арок — немного напугали животное, спина которого впервые испытала так много ударов. Софи коснулась рта горлышка бутылки, конь шарахнулся немного в сторону, и остатки шампанского забулькали в ее гортани. Капли благородного напитка достали до трахеи и бронхов. Она замерла и начала кашлять. Испуганный Мок застегнул штаны и начал дуть в ее рот. То последнее, что он запомнил: Столетний Зал и застывшая Софи. Он не помнил дороги в больницу, не помнил быстрой реанимации, которой подвергли его жену, забыл, как выглядела коляска и подхлестываемый конь. Он вспоминал только фиакера — старого еврея, который, благодарный за огромную сумму и униженный оргастическими криками Софи, вытирал с коня пену.

Мок открыл глаза, дал Митци знак, чтобы она перестала. Та заплакала и замолчала. Со двора донеслись одобрительные возгласы.

— Убирайся, — сказал он подмастерью портного. — Не таращись на меня и не благодари меня. Просто уходи… Не закрывай дверь и пусть сюда войти моим людям.

Вирт и Цупитца появились в номере. Митци при их виде почувствовала замешательство и снова закрыла покрывалом свое причинное место. Оба мужчины стояли в дверях и смотрели изумленно на советника, который все еще лежал на прожженной окурками постели рядом с проституткой.

Мок, не вставая, повернул голову к Митци и спросил:

— Был у тебя сегодня рыжий, пьяный парень. Что он сказал и куда пошел?

— У меня было пять клиентов, и ни один не был рыжим, — ответила медленно Митци.

Мока поглотила скука. Он почувствовал себя рабочим, который в тысячный раз стоит у одной машины, в тысячный раз помещает в тиски одни и те же детали, обездвиживает их и закрепляет. Сколько раз он видел вызывающие взгляды сутенеров и неподвижные бандитов, тяжелые веки убийц, суетливые глаза воров — и все они говорили: «Отвали, легавый, я тебе ничего не скажу!» Мок вооружался в такие моменты железным ломом, дубинкой или кастетом, снимал сюртук, закатывал рукава, надевал нарукавники и резиновый фартук, чтобы не запачкать себя кровью. Этих приготовлений обычно не хватало. Тогда сентиментальными аргументами он начинал убеждать допрашиваемых. Он сидел рядом с ними и, поигрывая дубинкой или кастетом, рассказывал об их больных детях, женах, невестах, забираемых родителях и запертых в тюрьмах братьях. Обещал помощь полиции и освобождение от первоочередных материальных забот. Немногочисленные давали себя переубедить и — глядя понуро в чугунную раковину, единственный предмет, который в комнате для допросов позволял остановить глаза — вышептывали тайны, а Мок как участливый исповедник долго потом разговаривал с ними и давал отпущение грехов. Многих преступников не удавалось, однако, одурачить сентиментальным аргументом. Тогда смирившийся советник снимал костюм мучителя и видел в наглых глазах сутенеров, неподвижных слепых головорезов, под тяжелыми веками убийц вспышки триумфа. Однако они быстро гасли, когда Мок стоял далеко от допрашиваемых и едва слышным шепотом предъявлял самые сильные аргументы. Это были красочно рассказанные истории их дальнейшей жизни, настоящие эпосы братоубийственных, преступных распрей, пугающие пророчества унижений и изнасилований, которые заканчивались выпукло описанной смертью в мусорном баке или в течении Одры с рыбам, выедающими глаза. Когда это не помогало, Мок выходил из комнаты и передавал орудия пыток в руках здоровенных полицейских, которые почти никогда не снимали резиновых фартуков. Через несколько часов он возвращался и снова начинал попеременно нежные и угрожающие убеждения. Он с отчаянием наблюдал, как глаза исчезают среди опухших век, и ждал, когда горло допрашиваемых — как сказал поэт — «наполнится липкой слюной».

Теперь ему было скучно, потому что Митци не обманывалась обычным утверждением: «Ты шлюха, а я — полицейский», простая констатация, которая давала в большинстве случаев мгновенный эффект. Мок должен был перейти к еще более мрачным формам убеждения и в тысячный раз обратиться к притупленному рассудку. Он посмотрел еще раз в глаза Митци и увидел в них упрямство и веселье. Так смотрела на него Софи, когда он молил ее о миге любви. Точно так же поджимала рот его жена, когда выпускала дым от папиросы; так, наверно, делает и сейчас, сидя в какой-то мерзкой берлинской гостинице и прикрывая стройные бедра прожженной окурками постелью.

Мок резко встал, крепко схватил Митци за руку и выволок в коридор, где оставил ее под присмотром Цупитцы. Сам вошел обратно в номер и сказал Вирту:

— Обыщи эту комнату. Огненная Митци должна гасить свое пламя снегом.

Прошла минута, прежде чем Вирт понял, чего от него требует его полицейский патрон и опекун, — начал тщательный обыск. Мок стоял у окна и смотрел на пьяных юношей, которые, покрикивая, похлопывали подмастерья портного по плечам. Обнимая друг друга и поскальзываясь в плотных шапках снега, они двинулись по двору к надодранским валам. Шум в комнате также прекратился. Мок обернулся и увидел перед носом жестяную пудреницу из-под мази от мозолей, удерживаемую в согнутых пальцах Вирта. В ней был белый порошок.

— Это кокаин, — вымолвил Вирт.

— Приведи ее, — бросил Мок.

Глаза Митци были теперь полны смирения. Она села на кровать и вздохнула совсем неоргиастически. Она дрожала от страха.

— Знаешь, что я теперь с тобой сделаю? Я высыпаю снег из окна и запру тебя надолго. Это будет мой добрый поступок, я вылечу тебя от кокаина, — Мок ощутил в желудке тяжелое утиное мясо. — А может, ты не хочешь быть вылечена и зависеть сама от товара? А может, тебе мне рассказать что-нибудь о рыжем пьяном парне, который был у тебя сегодня. Что он сказал и в какой пошел погреб?

— Он был тут около шести. Он сделал это со мной, а потом расспросил, где работает сейчас Анна Золотая Рыбка. — Митци стала менее пугливой и очень точной. — Я сказала ему, что она сейчас в ночлежке у Габи Зельт. Он туда, наверное, пошел.

— Он объяснил, почему ищет Анну Золотую Рыбку?

— Такие парни, как он, не объясняют.

Мок призвал Вирта и Цупитцу и оставил Митци одну со своими угрызениями совести. Чувство скуки растаяло. Переполняла его мысль об обладании гладкими тисками, которым не сопротивлялся никто: ни Урбанек, ни Митци, ни когда-то года назад Вирт и Цупитца, которые без возражений сопровождали его сейчас во время этой одиссеи по забегаловкам. Спустившись по лестнице, он увидел испуганное лицо Урбанека. Он замедлился. Каждое резкое движение напоминало ему об утке, залитой водкой. Он понял, что только один человек сопротивлялся действию тисков, что только один человек не мог найти для себя место в его педантично организованном мире.

— У тебя тот кокаин? — спросил он Вирта.

— Да, — услышал в ответ.

— Отдай его ей, — сказал Мок медленно. — Не исправляй мир. Ты не слишком в этом хорош.

Через минуту трое мужчин сидели в машине. Цупитца спросил о чем-то Вирта на языке жестов. Вирт махнул на него рукой и завел мотор.

— Что это с ним? — Мок указал на Цупитцу глазами.

Вирт некоторое время задавался вопросом, не подорвет ли то, что он скажет, авторитет советника, и перевел вопрос Цупитцы, пытаясь смягчить его свирепость:

— Он спрашивает, почему этот портье и проститутка были такие гордыми и не боялись вас.

— Скажи ему, что они меня не знали и прикрывались своим шефом, который имеет хорошие контакты с полицией, думая, что я не могу его обойти.

Вирт перевел, и Мок увидел улыбку на лице управляющего автомобилем бандита насмешливую улыбку.

— Переведи ему сейчас точно каждое мое слово. — Мок прищурил глаза. — Я хорошо знаю владельца этого борделя. В субботу и во вторник я играл с ним в бридж. Шлюха и портье уже меня хорошо знают. Хочет ли твой Цупитца тоже меня хорошо узнать? А если нет, то пусть не усмехается.

Вирт перевел, и Цупитца изменился в лице и глянул на остающийся с левой стороны пустой зимний пляж над Олавой.

— Но шлюха первый класс, — Вирт пытался разрядить атмосферу. — Та Митци была вполне…

— В шлюхах он разбирается очень хорошо. Каждый день имеет с ними дело, — сказал Мок, пытаясь вспомнить, как выглядела Митци.

Вроцлав, пятница 2 декабря, десять вечера

Закусочная Труша в особняке «У черного козла» на Крульштрассе напротив печной фабрики Либчена называлась по имени энергичной управляющей «нора у Габи Зельт». Ставни особняка были всегда закрытыми, что было продиктовано прежде всего желанием покоя и благоразумия. Владелица не заботилась о новых гостях, а кроме того, хотела избежать любопытных взглядов детворы из окружающих подворий и жен, ищущих пропавших мужей. Клиентура была постоянной: мелкие преступники, запойные экс-полицейские, ищущие сильные впечатления молодые дамы из высших слоев и менее или более таинственные «короли жизни». Всех их связывала сильное увлечение белым порошком, точно отмеренные, запакованные в пергамент порции которого продавцы носили за внутренними тесемками шляп. Шляпа была, таким образом, распознающим знаком дилеров, которые в туалете совершали ежедневно около десяти сделок. Именно «снег» был основным товаром в закусочной Габи Зельт. Носящая это имя, бывшая содержательница борделя была лишь фигуранткой, предоставляющей за значительную оплату свое имя фактическому владельцу фирмы, аптекарю Уилфриду Хельму, главному производителю кокаина во Вроцлаве. Деятельность закусочной Габи Зельт была терпима полицией тогда, когда — благодаря постоянно находящимся там информаторам — ей удалось закрыть какого-то независимого от Хельма торговца кокаином или преступника, который решил потратить с трудом заработанные деньги на «цемент». Но когда стукачи слишком долго молчали, полицейские из комиссии по наркотикам делали на закусочную безжалостные налеты, благодаря чему хватали мелких преступников и могли со спокойствием сердцем пополнять картотеку, а Габи Зельт и аптекарь Хельм вздыхали с облегчением, потому что эти налеты добавляли правдоподобности им в глазах подпольного мира.

Мок все это прекрасно знал, но — как вицешеф другого ведомства — не вмешивался в дела «цементовиков», как называли полицейских по наркотикам. Никто его поэтому не знал у Габи Зельт, и никто не должен обращать на него большого внимания. Тут, однако, Мок ошибался. Вскоре после того, как они оказались за дверями, украшенными вывеской с рекламным слоганом «Das beste aller Welt, der letzte Schluck bei Gabi Zelt»[12], и уселись на длинной лавке из грубо оструганных досок, к Моку подошел изящный элегантный мужчина и провел по носу наманикюренным пальцем. Хотя Мок знал этот знак, на его лице отразилось удивление — первый раз в жизни его приняли за торговца кокаином. Он быстро понял причину — забыл снять шляпу. Поэтому он сделал это, совершив изящное движение руки. Разочарованный наркоман взглянул на Вирта и Цупитцу, но не заметил в их взглядах даже тени заинтересованности.

Еще один человек сидел в шляпе, но был так занят флиртом с толстой женщиной, что было трудно поверить, что он пришел в закусочную с какой-то другой целью. Господин тот потянулся в это мгновение к большому аквариуму и вытащил из него рыбку. Затем приблизил к декольте своей спутницы, а она прижала бьющуюся тварь между освобожденными от бюстгальтера мощными грудями. Тогда мужчина с диким возгласом погрузил руку в обширный бюст и вытащил рыбку под слабые аплодисменты нескольких пьяниц и упавшего мандолиниста. Аплодисменты был слабыми, потому что женщина представляля этот номер больше двадцати лет и все завсегдатаи грязных пабов знали его очень хорошо. От него она взяла в конце концов свое прозвище — «Анна Золотая Рыбка». Моку также не было чуждо это игривое «грудастое чудо», а в любителе ловли рыб он безошибочно узнал криминального вахмистра Курта Смолора, новоиспеченного алкоголика.

Мок выплюнул на пол глоток мерзкого пива, которое слегка отдавало бензином, закурил папиросу и дождался, когда Смолор его увидит. Это вскоре произошло. Смолор, возвращаясь от аквариума, посмотрел весело на трех мужчин, которые на него внимательно смотрели, и в один миг потерял все хорошее настроение. Мок встал, миновал Смолора без слов и пошел в сторону туалетов, которые находились в темном закутке, заставленном ящиками с пивом и водкой, а заканчивающемся массивной дверью. Мок открыл ее и оказался на микроскопическом дворе, на дне темного колодца, стороны которого составляли лишенные окон szczytowe стены трех особняков. Он наклонился и поднял лицо к пасмурному небу, откуда очень медленно летел белый пух. Через минуту рядом с ним стоял Смолор. Вирт и Цупитца остались в закусочной, в соответствии с приказом советник, который не желал никаких свидетелей во время разговора с подчиненным. Мок положил Смолору руки на плечи и, несмотря на бьющий от него острый запах алкоголя, приблизил к нему лицо.

— У меня был тяжелый день. Ночью ушла от меня жена. Мой близкий подчиненный, который должен был следить за ней, не сделал этого, потому что пил. Единственный человек, которому я доверял, не выполнил моего тайного приказа. Взамен за это он нарушил торжественный, данный в костеле, обет воздержания.

Мок не выдержал водочного запаха, отошел от Смолора и всунул ему в рот папиросу. Вахмистр качнулся вперед и назад и упал бы, если бы его плечи не нашли опору в кирпичной стене.

— Моя жена обманывала меня. Мой друг должен что-то об этом знать, но он не хочет мне признаться, — продолжил Мок. — Но теперь он расскажет мне все, включая то, почему он начал пить.

Смолор провел пальцами по лицу и отряхнул со лба влажные от снега пряди волос. Он напрасно пытался их зачесать. Его лицо было без выражения.

— У меня сегодня был тяжелый день, — голос Мока переходил на шепот. — В моих тисках была одна цыганка, некие гардеробщик, шлюха и бандит. Я устал и скучно шантажировать людей. Не заставляй меня это делать. Я буду чувствовать себя паршиво, когда начну давить на кого-то, кто есть или был близок. Избавь меня от этого, прошу…

Смолор хорошо знал, что шепот Мока предвещает более высокую степень допроса — представление аргументов не для опровержения. Воспоминание о Франциске заставило Смолора понять, что у Мока такие аргументы есть.

— Таак, — пробормотал он. — Оргии. Барон фон Хагеншталь, Элизабет Пфлюгер и ваша жена. Они с бароном и друг с другом. Кокаин.

Разум Мока в трудных ситуациях искал опоры в том, что постоянно и нерушимо. Он вспоминал свои лучшие годы молодости: университет, старых, седых, вечно ссорящихся профессоров, запах промокших пальто, семинары, на которых дискутировали на латыни, и целые страницы выученных на память древних виршей. Вернулось одно место из Лукреция, в котором говорилось о «пылающих стенах мира». Теперь пылала стена, окружающая двор. Кирпичи, на которые он опирался руками, пылали, а снежинки падали ему на голову, испаряясь на нем как капли расплавленного масла. «Лукреций писал в другом месте, — подумал Мок, — о любви как о трагическом и вечном неисполнении. О любовниках, которые кусают друг друга, чтобы через некоторое время снова мечтать о повторных укусах». Вспомнил историю безнадежно влюбленного римского поэта, одного из первых poetes maudits (проклятые поэты), который покончил с собой в возрасте сорока четырех лет. Он думал о своих сорока четырех годах и о маленьком пистолете «вальтер», оттягивающем внутренний карман пиджака. Мир пылал, а между flammantia moenia mundi[13] стоял окруженный муж, жалкий рогоносец, несчастный и бесплодный манипулятор.

— В бассейне, — продолжал далее Смолор. — Горилла барона схватил меня. Мне пришлось раздеться. Гимнастический зал. Лестницы. Там сделали мой снимок. Я голый с членом в лапе. Потом на фоне тех же лестниц ваша жена с открытым ртом. Они сказали: «Прекратите следить, иначе Мок получит фотографию. Фотомонтаж. На нем его жена и ты…»

Мир пылал, любовники откусывали друг другу губы, вульгарные жены изменяли мужьям в бассейнах, музыкальные блондинки с нежным детским голосом преклоняли колени перед ищущими возбуждения аристократами, а друзья забывали о своей дружбе. Мир пылал, а Лукреций — певец огня — употреблял какой-то наркотик, который должен был его сделать более привлекательным для холодной избранницы и который в то же время был причиной его безумия. Мир пылал, а равнодушные боги сидели апатично, безучастно и бессмысленно в роскошных междумириях.

Мок достал «вальтер» и приложил к залепленных снегом волосам Смолора. Тот повернулся лицом к стене. Мок взвел курок. В жалкой комнате рыжеволосый малыш ел манную кашу. «Он убьет папу?» — спросила по-чешски молодая цыганка. Мок спрятал обратно револьвер и сел на снег. Он был пьян, в кармане пальто он чувствовал вес «вальтера». Темный колодец медленно покрывал ковер снега. Смолор ждал исполнения приговора, а Мок лег на землю и прижал к ней лицо. Через пять минут он встал и заставил Смолора развернуться. Подчиненный дрожал от страха.

— У меня с ней ничего не было. Это фотомонтаж, — прохрипел он.

— Послушайте меня, Смолор, — Мок отряхнул снег с пальто, — прекратите пить и продолжайте следить дальше за фон Хагеншталем. Возможно, моя жена будет сама с ним контактировать. Даже если барон вас заметит и выполнит угрозу, можете быть спокойны. Я просто получу фотомонтаж. Я уже об этом знаю и не причиню вам вреда. А теперь протрезвейте и идите шаг за шагом за бароном фон Хагеншталем. Это все.

Смолор сумел зачесать пальцами волосы, застегнул пиджак, поправил перекошенную шляпу и зашел в забегаловку. В темном коридоре его остановила мощная рука Цупитцы. Вирт вышел во двор и приблизился к Моку.

— Отпустить его? — спросил он.

— Да, не нужно за ним следить. За ним будет следить собственная совесть.

Вирт дал Зупитце правильный знак.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, семь утра

Всю субботу и пол воскресенья шел снег. Город был покрыт легким, покрывающим все саваном. Вместо стука копыт запряженных кляч вроцлавяне слышали легкий шум скользящих по улицам саней, вместо стука по тротуарам дамских туфель — поскрипывание снега, вместо хлюпанья грязной воды — сухой треск мороза. Стекла покрылись ледяным кружевом, дымоходы гудели копотью, конькобежцы мчались на водохранилище около здания Силезского Регентства, слуги чистили снегом ковры, а кучеры выделяли горелый запах. Днем в воскресенье прекратилась метель. Ударил мороз. Легкие и толстые пласты снега разбились на толстые и твердые куски. Их чистые поверхности стали разрезаны собачьей мочой и испачканы конскими фекалиями. В переулках возле Соляного Рынка бездомные выбирали место, в котором хотели умереть, а преступники закрывались в своих безопасных, теплых и вонючих притонах между Нойвельтгассе и Вайсгербергассе. В газетах писали об аферах Вилли Ванга, который, одетый в мундир гусара, грабил и влюблял в себя служанок и замужних дам, и о двух страшных, причудливых убийствах. Их совершивший интересовал только журналистов и собрал уже несколько психологических характеристик.

Обо всем этом не ведал тот, которого газеты называли «звездой вроцлавской криминальной полиции» или «гончим псом с неумолимым инстинктом». «Гений криминалистки» засунул уже в третий раз за это утро гудящую от похмелья голову под ледяную струю воды, а слуга Адальберт вытирал грубым полотенцем его спутанные волосы и покрасневшую шею.

Мок, не глядя в зеркало, расчесал волосы костяным гребнем, с трудом застегнул жесткий воротничок и прошел в столовую, где на столе дымился кофейник, смородиновый конфитюр сладко разливался после запеченным складкам хрустящей корочки кайзерки, а желток манил, дрожа в скользкой оболочке белка. Однако у Мока не было аппетита, и это было связано не с портвейном, который нарушил вчера в сильной степени баланс жидкости в его желудке, а с присутствием криминальдиректора Мюльхауза. Он сидел за столом, смотрел на лакомство к завтраку и заученно вертел острием в чубуке набитой трубки. Мок поздоровался с начальником и сел за стол. Налил себе и гостю кофе. Молчание.

— Простите, Мок, за это ранее вторжение, — Мюльхауз проткнул в конце концов трубку и прервал молчание. — Надеюсь, что не разбудил мадам Софи.

Мок не ответил и попробовал под небом желток, который имел вкус железа.

— В субботу не было на работе Смолора, — продолжил Мюльхауз. — Знаете почему?

Мок выпил немного свинцового кофе, а оторванные кусочки хрустящей кайзерки, как стальные опилки, ранили ему десны.

— Продолжайте молчать, — вздохнул Мюльхауз и поднялся с кресла. — Помолчите, выпейте водки и вспомните старые, добрые времена… Они уже прошли. Безвозвратно.

Мюльхауз поправил котелок, спрятал трубку в кожаный чехол и лениво встал от стола.

— Адальберт! — крикнул Мок. — Завтрак для господина криминальдиректора.

Затем он сделал мощный глоток кофе и почувствовал странную гармонию вкуса: хорошо сваренный кофе с жженным послевкусием крепкого вина, воспоминание о котором раздражало его желудок.

— Все, что прошло, бесповоротно, — Мок посмотрел на Мюльхауза, удобно расположившегося за столом. — Это наименьшая тавтология, с которой я встречался.

— Сенека сказал это более точно, — перед Мюльхаузом забренчали столовые приборы и тарелки, правильно разложенные Адальбертом. — Quod retro est, mors tenet[14].

— Сенека был слишком умен, чтобы отождествить смерть с забвением. — Мок провел языком по грубому небу.

— Возможно. — Мюльхауз постукал по яйцу ложкой точно так же, как и раньше по чубуку, а кайзерка захрустела в его поломанных зубах. — Но об этом вы уже лучше знаете.

— Да, знаю. То, что прошло, — это не только во владении смерти. Оно также в сокровищнице моей памяти. — Мок закурил папиросу с золотым мундштуком. Дым закружился над столом. — А память, подобно смерти, мы не контролируем. Хотя и не совсем. Совершая самоубийство, я выбираю тип смерти, а борясь, решаю, умру я с честью или нет. Память сильнее смерти, в отличие от нее она не дает никакого выбора и посылает мне под глаза вопреки моей воле образы прошлого. Я не могу стереть память, если не хочу оказаться в психушке…

Мок замолчал резко и раздавил папиросу в пепельнице. Мюльхауз понимал, что наступает момент, несущий эффект необратимости. Либо Мок все расскажет и тем самым освободит Мюльхауза от каких — либо решений, либо ничего не скажет и ему придется заполнить сухой формуляр — последний документ в его полицейских кадровых записях.

— Прошу месячный отпуск без оплаты, герр криминальдиректор, — Мок вращал в пальцах przycinacz do cygar сигары.

— По поводу? — Мюльхауз закончил есть и проглотил остатки кофе, наклоняя голову так резко, как будто выпил стакан спирта.

Наступило молчание. Выбор был у Мока: либо помощь Мюльхауза, либо отставка.

— Я должен найти жену. Она ушла от меня. Сбежала. Может быть в Берлине, — советник сделал свой выбор.

Мюльхауз подошел к окну и кивнул рукой.

— Вкусный завтрак, — сказал он, закуривая трубку. — Но уже надо идти. Советник Эдуард Гейссен не жив.

Мок хорошо знал городского советника Гейссена, человека непорочной честности, который превыше всего любил оперу Вагнера, и каждое заседание силезского Ландтага заканчивалось драматическими призывами к созданию летней оперы.

— Где? — Мок быстро застегивал янтарные запонки.

— В борделе, — Мюльхауз надевал перед зеркалом слишком маленький котелок.

— Котором? — Мок вставлял руки в рукава принятого у Адальберта пальто.

— На Бургфельде, возле старой каретни, — Мюльхауз открывал двери, размахивая вокруг вонючего облака дыма.

— Как? — Мок погладил Аргоса и двинулся по лестнице.

— Кто-то повесил его вниз головой, — Мюльхауз затопал каблуками на деревянных ступенях. — Ногу Гейссена убийца вставил в петлю, сделанную из струны от фортепиано, а другой конец привязал к люстре. Когда Гессену кровь попала в голову, он перерезал подвздошную артерию. Скорее всего штыком. Гейссен истек кровью.

— Где была шлюха Гейссена?

— Рядом. Зарезана тем же штыком. — Мюльхауз пропустил в дверь какого — то лысого господина в очках, который обвел Мока острым взглядом, советник припомнил двукратную вспышку этих очков, когда пытался жену — обернутую вокруг его бедер — втереть в стену коридора, и затем в ту ночь в четверг, когда изнасилованная Софи в панике сбегала, стуча каблуками. Теперь очки блестели от язвительности, презрения и насмешек. Мок, пораженный воспоминаниями, резко остановился на тротуаре.

— Я должен найти свою жену.

Подъехали сани и встали рядом с ними на обочине. Лошадь воняла конюшней, возница — плохо переваренным самогоном. В санях сидел молодой человек в котелке и курил сигару. Нетерпеливый конь бил копытом в замерзший снег.

— Ее найдет кто-то другой, — Мюльхауз указал на человека, сидящего в санях. — Кто-то, кого она не знает.

— Она знает всех, — сказал Мок. — Всех мужчин и всех женщин. Но этого, наверное, нет. Не слышал, чтобы она зналась с педиками.

Мюльхауз взял Мока под руку и слегка подтолкнул его к саням. Молодой человек улыбнулся на приветствие и прижал палец к краю котелка, выдавая военные привычки. Мок отсалютовал.

— Позвольте представить вам, господин советник, — изрек Мюльхауз, — частного детектива из Берлина, господин Райнера Кнуфера.

— Вы живете давно в Берлине? — Мок обратился к детективу Кнуферу.

— С рождения, — Кнуфер первым пожал правую руку Мока и вручил ему свою визитку. — И я знаю этот город так же хорошо, как собственную квартиру. Я найду в нем каждого жучка.

Никто не рассмеялся, кроме детектива Кнуфера. Сани тронулись. Снег затрещал под полозьями, затрещал череп Мока в тисках похмелья. Копыта коня били в его виски, а под веки попал снег, смешанный с солью и песком. Советник, несмотря на крепкий мороз, снял шляпу, помахивал ею и быстры движением схватил Кнуфера за горло.

— Найдешь все жучки? — он посмотрел на Кнуфера оловянным взглядом. — Твою мать, моя жена не жук, который забрался за твои обои.

Мюльхауз дернул его за предплечье. Мок опустился на заднее сиденье саней. Кнуфер откашлялся и выбросил окурок сигары. Старая померанка — ругаясь громко — искала окурок среди замороженных овощей, Мюльхауз держал Мока за руку, а Кнуфер равнодушно наблюдал за бегущей через Августаштрассе дворнягой. Мок уселся поудобнее и начал тереть покрасневшие уши.

— Я найду вашу жену, — сказал сухо Кнуфер. — Говоря о жучке, я, конечно, имел в виду собственную квартиру, не Берлин. Прошу меня простить.

— И взаимно, — ответил Мок. — Что вы хотите знать о моей жене?

— Все равно. В моей практике больше всего дел о пропаже, — он достал из портфеля формуляр, напечатанный на толстой бумаге. — Я составил специальный опросник. Некоторые вопросы личные и трудные, но вы должны на них ответить, хотя бы «не знаю». Прошу также приложить актуальную фотографию жены и все отправить мне в отель «Königshof» на Клаасенштрассе не позднее двух. В четверть третьего прошу мне позвонить. У меня могут быть к вам дополнительные вопросы. Номер телефона отеля на обратной стороне визитки. В три у меня поезд в Берлин.

Сани остановились, пропуская какую-то крестьянскую телегу.

— А теперь прощайте, — Кнуфер выскочил с изяществом, разогнался и, как мальчишка, двинулся длинным скольжением по замерзшей луже около табачной лавки Спингарна, на углу, где обычно разворачивались уличные торговцы. Теперь вместо них было несколько подростков в дырявых каскетах, потных свитерах и войлочных рукавицах. Кандидаты в правонарушители рисовали коньками в танцевальных поворотах тафту катка. Кнуфер приземлился на противоположном краю лужи прямо возле стальной коробки, под которой горел небольшой костер, запертый в железной стойке. Детектив полез в карман пальто, а продавец открыл крышку коробки и извлек из кипящей воды толстую сосиску, которую вручил Кнуферу прямо в руки.

— Эти ребята не должны быть в школе? — спросил Мюльхауз, глядя на часы.

— Я не знаю. Но я знаю, что они предпочитают быть на катке, чем под руководством учителя или пьяного отца. — Мок вытащил из кармана пальто шерстяную повязку и надел ее на уши. — Вы знали обо всем. Поэтому сразу и прибыл из Берлина храбрый детектив. Это случилось всего несколько дней назад. Моя жена сбежала от меня, а тут уже этот Кнуфер… Как господин директор узнал?

— У стен есть уши, Мок, — ответил после некоторых колебаний Мюльхауз. — И лучшие уши имеют стены маленького двора в задней части закусочной Габи Зельт.

— Благодарю вас. Действительно, будет лучше, если найдет ее кто-то, кого она не знает.

Они успокоились и зажмурились перед бешеным солнечным блеском, который зажигал сосульки, висящие под крышей Следственной Тюрьмы на Ноуэ-Граупнер-Штрассе. Мок посмотрел на анкету и достал из кармана куртки заостренный карандаш. Быстрыми движениями он выпрепарировал, как ланцетом, сущность своей вероломной жены. Началось с внешних характеристик.

«Возраст: 24; рост: 166 см; вес: ок. 60 кг; цвет волос: светло-русый; цвет глаз: зеленый; особенности: выдающийся бюст».

Они въезжали в Николаевское предместье, знаменитое на протяжении веков святилищем Афродиты. Они миновали казармы на Швайдницер Штадтграбен, Кенигсплац и оказались между госпиталем Всех Святых и Арсеналом. Мок посмотрел на анкету и несколькими движениями карандаша призвал прошлое Софи: вот старый и обедневший барон из Пассау подбрасывает вверх свою пятую дочь, вот эта пятая дочь, принцесса и ушко в голове папы, молится в приусадебной часовни, а ее светлые косы зачесаны в тонкую корону, вот сидит на веранде увитого диким виноградом дома и уткнула лицо в шерсть большого сенбернара.

«Место рождения: Пассау; акцент: легкий баварский; вероисповедание: римско-католическое; религиозное участие: следовое, церемониальное; контакты с семьей: нет; место жительства семьи: Пассау, Мюнхен; контакты с друзьями: Филипп барон фон Хагеншталь, аристократ, Элизабет Пфлюгер, скрипачка».

Мюльхауз и Мок вошли в грязный двор на Бургфельде. Мок, до недавнего времени работавший во II отделе Вроцлавского полицайпрезидиума, очень хорошо знал, что владелец одноэтажного здания, переделанного из каретни, уехал на длительное время в Америку и арендовал виллу какому-то венгру, который занимался различными делами с Виртом и Цупитцой. Прежде всего, он сколотил имение на старом как мир деле.

В дверях здания стоял мощный полицейский, одетый в шинель цвета хаки. Из расстегнутой кобуры грозно торчал пистолет «маузер 08». При виде Мюльхауза и Мока мундир приложил два пальца к козырьку кивера, украшенного в центре многконечной звездой.

— Вахмистр Круммхельц из пятого участка прибыл по приказу.

— Вы свободны, Круммхельц, — сказал Мюльхауз. — И помалкивайте о том, что здесь видели. Дело забирает Комиссия по расследованию убийств из полицайпрезидиума.

— Я мало что говорю, — серьезно ответил Круммхельц.

— Это очень хорошо, — Мюльхауз подал руку Круммхельцу и вошел в здание. На диванах и стульях сидели девушки в юбках, халатах и бигуди. В синих от усталости глаз одной из них Мок увидел блеск узнавания. Элерс стоял на лестнице и записывал их показания. Уставшим голосом он повторял одни и те же сухие вопросы и получал ответы, полные безнадежных эпифор: «Я спала. Я не знаю», «Я не спрашивала об этом никогда. Я не знаю», «Это невозможно. Я не знаю». «Я не знаю, я не знаю, — мысли Мока перешли к другим пунктам анкеты Кнуфера. — Она молчалива или болтлива, импульсивна или уравновешена… Я ничего не знаю о самом близком мне человеке…»

Мюльхауз и Мок шли по узкому коридору. По его обеим сторонам тянулись двери, которые были следами многих людских унижений. Мюльхауз открыл одну из них.

«Я знаю, я знаю точно, — Мок бросил взгляд на другие вопросы, которые должны были просветить сложную психическую вселенную его жены. — Не интеллигентная, но ревнивая и лицемерная… Наверное, зависима от кокаина. Способна любить и убить. Все эти годы не замечал, что она кокаинистка… Попросту ее не знал, знал только мою воображаемую Софи, а не живую женщину из плоти и крови, которая — тут напомнил себе небольшую цитату — «Не мотылек, порхающий в розовой дымке, и иногда должен выйти в туалет».

Лысина патологоанатома доктора Лазариуса блестела от пота. Согласно так называемым общим рекомендациям, он даже не открывал занавески, а единственное, чего он мог касаться, это тела убитых. Эти два были еще теплые. Лазариус держал фонарик во рту и записывал в блокноте свои наблюдения. Тело советника Эдуарда Гейссена висело на люстре, которая напоминала огромного паука с вылепленными из воска ножками. К одной из них струной от фортепиано за одну ногу привязан был труп. Руки связаны были такой же струной. Вторая нога свисала под странным углом и выглядела так, будто ее выломали из тазобедренного сустава. Во рту заткнут был кусок разорванной простыни. На голове виден был глубокий разрез. Волосатые плечи и ягодицы искромсаны были синими нитями припухлостей и отеков. Мок посмотрел на мертвую девушку и понял без труда, что эти раны получены от плетки, который она сжимала в правом кулаке. Он подошел к мертвой проститутке. Знакомый, слегка приподнятый подбородок. Он пытался вспомнить, откуда ее знает.

«Сексуальные вкусы и возможные отклонения: бисексуальность, переодевание в куртизанку, украшения на голом теле, длительные ласки перед соитием».

На столе стоял огромный патефон с пластиной. Игла патефона завихлялась с треском. Девушка сидела с раскинутыми руками и ногами на диване. Ее голова была почти отрезана, а затылок опирался на хрупких лопатках. В глазницах пролились бурые сгустки крови. Черная полоса крови покрыла липким слоем глаза, прилипала к вискам и узкими ручьями окружила прижатые уши. Эта ужасная повязка не давала идентифицировать.

— Штыком отрубил ей голову и выколол глаза, — сказал Лазариус и начал более углубленное исследование. — Она была венерически больна. Перед смертью не имела сношений. Нет следов проникновения.

«Перенесенные и текущие заболевания: не знаю».

Кровь Гейссена после привязывания его к люстре наполнила плотной и вязкой тяжестью череп. Повысилось давление, покраснели щеки, нарастал пульс в ушах. Милосердный штык, направленный на артерию в паху, прервал страдания консервативного советника, сторонника сильной отцовской власти, заступника дешевого арендованного жилья и любителя оперы.

«Политические взгляды и партийная принадлежность: сочувствие к НСДАП, а на самом деле примитивная сила ее членов».

— Они мертвы уже два часа, — сказал Мюльхауз. — Я допросил содержательницу борделя. Она не знает, кем является жертва. Его личность знаем только мы — вы, Элерс и я. А, еще Круммхельц, но этот не выпустит пар из рта… Круммхельца был в ночном патруле. Он был один. Это его вызвала потрясенная содержательница борделя. Вот, что мы знаем: Гейссен приходил не часто, но регулярно. Всегда в шесть утра, когда большинство девушек спали крепким, заслуженным сном. Он хотел сохранить инкогнито. Встречался всегда с той же подругой. По телефону. С этой встречался первый раз. Она была новенькой. Он позволял ее сладкие приемы под оперу, — Мюльхауз посмотрел на пластинку «Кольцо Нибелунгов». — Мы знаем, что он любил. Оперу. В алькове и за ним.

«Интересы кроме сексуальных: музыка Малера; любимые предметы и блюда: плюшевые мишки, берлинский фарфор, кофе пополам с молоком, маковый рулет, вишневый ликер от Фаше, папиросы «Астория», сильные мужчины, выделяющие сильный запах».

— В шесть утра, — тянул Мюльхауз, — в борделе не было никакого другого клиента, все девушки, кроме этой, спали. Содержательница борделя тоже. Единственными активными людьми в этом заведении были: наши любовники и охранник Франц Перушка. В его задачу входит напоминание гостям, что они превышают оплаченный лимит времени. Перушка несколько раз постучал в дверь и — в отсутствие отклика — вошел, увидел эту романтическую сцену и разбудил содержательницу борделя. Та в истерике выбежала на улицу и увидела патрулирующего улицу Круммхельца, который позвонил дежурящему сегодня ночью Элерсу, а Элерса безуспешно пытался дозвониться до советника Эберхарда Мока. Он не знал, что вы отложили трубку. Он позвонил мне. Я приехал сюда, осмотрел место преступления и поехал за вами. Это все.

— У меня сегодня похмелье, — потер Мок пальцами набухшие веки. — И, наверное, поэтому я не все понимаю. Был еще один активный человек в этом борделе. Убийца. А может, нет… Может, было на самом деле только трое активных.

— Я не понимаю.

— Это я не понимаю вашего поведения, герр криминальдиректор. Гейссен висит на люстре. Повесил его там какой — то очень сильный парень. Кроме советника единственный — и то отнюдь не мощный — мужчиной был охранник Франц «Как-там-его». Я спрашиваю: Франц «Как-его-там» сидит в комиссариате и признает свою вину? Кто-то его вообще арестовал, герр криминальдиректор? Где он?

— У своей начальницы. Успокаивает ее. С ней он очень отзывчивый. Как можно судить, их связывают не только деловые отношения. Содержательница борделя была в шоке. А кроме того, — Мюльхауз удобно расправился на диване, рядом с убитой девушкой. — Вы думаете, Мок, что я разбудил вас и притащил в это заведение? Подумайте — нормально ли это, что шеф, вицешеф и один из трех рядовых сотрудников комиссии по убийствам идут на место преступления и совместно проводят следствие? Может, уже так когда-то было, да?

— Было так на прошлой неделе, — буркнул Мок. — Мы встретились при убийстве Хоннефельдера.…

Мюльхауз достал из портфеля темно-коричневый конверт, а из него аккуратно высунул щипцами листок из настенного календаря с датой 9 декабря 1927 года.

— Запястье Гейссена, — жестко сказал Мюльхауз, — было обернуто аптечной резинкой. Под резинку всунут этот листок из календаря.

— Прошу прощения, — ответил Мок. — Но охранник Франц мог убить Гейссена и выдать себя за «убийцу из календаря».

— Больше не пейте, Эберхард, — в голосе Мюльхауза была настоящая забота. — Алкоголь не способствует вашей фантазии — красивое название «убийца из календаря», — но убивает логику. О роли календаря в деле Гельфрерта-Хоннефельдера-Гейссена не знают ни спекулирующие газеты, ни кто-либо еще, кроме наших людей из комиссии по убийствам, — Мюльхауз ударил себя рукой по бедру. Мок поклялся бы, что его шеф ударил мертвую девушку по голому бедру. — А Франц Перушка об этом точно не знал.

— А почему вы предполагаете, что убийца Гельфрерта, Хоннефельдера и Гейссена, — спросил Мок, — не как раз Франц Перушка?

— Из рапорта криминального вахмистра Круммхельца мы знаем, что содержательница борделя впала в истерику и — забыв, что в доме есть телефон — выбежала на улицу. Однако прежде чем там оказалась, споткнулась на дороге и упала. Пораженный Круммхельц, который только что проходил возле дома, увидел потом выбегающего Перушку. Охранник бросился на помощь пожилой даме и потерял сознание. Пожалуйста, продолжайте свою речь, доктор Лазариус.

— Перушка страдает от острой формы агорафобии, — патологоанатом вложил палец в рот убитой женщины. — Когда он находится снаружи на улице, на открытом пространстве — падает в обморок. Поэтому он не мог убить Гельфрерта и Хоннефельдера, потому что ему пришлось бы покинуть этот дом.

— Доктор, — Мок задумчиво смотрел на мощную шею Лазариуса. — Неужели этот человек родился в этом доме и никогда из него не выходил?

— Он может выйти только с закрытыми глазами. В случае острой агорафобии это единственный способ и, кстати, не всегда эффективный.

— А значит, если бы Перушка был убийцей, у него был бы помощник, который отвез бы его к Гельфрерту и Хоннефельдеру?

— Похоже, — кивнул Лазариус.

— Как вам удалось так быстро поставить диагноз? Агорафобия, вероятно, является довольно редким заболеванием — я никогда не слышал о ней, — а вы физиолог, а не психиатр.

— Я бы не установил этого никогда… — Лазариус смотрел на потрескавшиеся от формалина руки, — но охранник, когда очнулся, показал мне документ призывной комиссии, в котором он признан негодным к службе из-за психического заболевания. Военный врач, — так же как господин советник, — понятия не имел о существовании этого заболевания, а следовательно, он не назвал ее, но только точно описал ее симптомы. По этому я узнал. Сама болезнь была описана именно Оппенгеймом и Хохе. Недавно вышла еще одна диссертация на ее тему, но забыл фамилию автора…

— Перушк могла устроить цирк с обмороком, — пробормотал неубежденный Мок. — И обеспечить себе отличное алиби… Во время войны не было недостатка в симулянтах с фальшивыми свидетельствами…

— Не преувеличивайте, — разозлился Мюльхауз.

— Перушка симулировал во время войны, чтобы двенадцать лет спустя иметь алиби после убийства Гейссена! Вы слишком подозрительны.

— Жаль, что только на работе… — Мок закурил папиросу и выпустил аккуратное кольцо. — В этом борделе почасовая оплата. Сколько времени прошло, прежде чем Гейссен истек кровью? — спросил он Лазариуса.

— Мужчина после разреза тазобедренной артерии истекает кровью примерно через пять минут, — ответил патологоанатом.

— Убийца имел таким образом, — продолжил Мок, — десять минут, чтобы оглушить обоих, заткнуть Гейссена, повесить его головой вниз, разрезать ему артерию, а затем перерезать горло девушке. Настоящий Блицкриг. Однако его нужно провести через четверть часа, когда клиент достаточно разойдется, чтобы забыть о мире божьем…

— Правда, так долго это занимает? — прервал Мюльхауз с саркастической улыбкой.

— Значит, убийца начал действовать в четверть седьмого, когда Гейссен резвился с четверть часа, — Мок пропустил замечание Мюльхауза. — Сделал свое в течение десяти минут, а потом ждал, пока жертва истечет кровью. Пять минут. Потом он ушел.

— Как?

— Так, как вошел — через окно.

— Я осмотрел лужайку. Никаких следов на снегу, который тверд, но не тронут. Под окном номера есть небольшой сугроб. Нетронутый.

— Это мог быть какой-то клиент борделя, который проскользнул в комнату девушки. В воскресенье тут, как правило, много клиентов, и кто-то из них мог спрятаться, не обращая внимания охранника…

— Может, и правильно, но как он вышел? Франц Перушка утверждал, что не сомкнул глаз, — Мюльхауз встал и застегнул пальто. — Ваш сценарий, кроме того входа и выхода через окно, выглядит правдоподобно. Но у меня сегодня нет похмелья, а несмотря на это, что-то тоже не понимаю: почему убийца ждал на кровотечение? Ведь после пересечения артерии привязанный головой вниз человек в любом случае умрет. Тогда почему этот ублюдок ждал, когда Гейссен истечет кровью? С чего вы это взяли?

- Вы учитывайте это, — Мок держал в руках листок из календаря. — Если это тот же психопат, что убил Гельфрерта и Хоннефельдера, то он должен поступать похожим способом. Тем двум листок прицепил после смерти. Это не подлежит сомнению. Теперь пришлось ждать, пока жертва умрет. Потом он вышел, скрылся в коридоре, например, за портьерой, и подождал, пока Франц напомнит клиенту, что его время миновало. Об обязанностях охранника знает каждый посетитель борделя…

— Правда? — Мюльхауз приминал табак в чубуке.

— Да, господин директор, убийца должен был бывать в борделях. Он подождал затем прихода охранника, его вторжения в комнату, а потом выскользнул тихо из здания.

— Вы начинаете разумно мыслить, Мок. — Мюльхауз посмотрел на Лазариуса. — Доктор, как долго длится похмелье?

— После портвейна довольно долго, — сказал Мок в задумчивости.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, девять утра

Мок влился в толпу, клубящуюся между киосками на Ноймаркте. Он посмотрел на часы. У него был еще час до отправления поезда до Берлина. Он хотел провести его в компании бутылки кизиловки, которая приятно оттягивала правый карман пальто.

Вокруг он слышал крики самодовольства и ожесточенного торга. Он прислонился к стене стоящего в центре площади фонтана и — подобно тому, как возвышается над ним Нептун — с иронией наблюдал за торговцами. Толстый и красный от мороза лесник в кепке, украшенной эмблемами милицких лесов фон Мальцанов, расхваливал в силезской немчине продаваемые им рождественские венки и собирал заказы на елки. В соседней будке крепкая силезка, чья мощный зад прикрывали бесчисленные полосатые юбки, спорила по-польски со своим невысоким и тонким мужем, улыбнувшимся заискивающе какой-то служанке и втиснувшем ей в руки плетеную корзину с откормленным гусем. Рядом усатый пекарь широкими движениями указывал на спиральные пирамиды выпечки, заснеженной глазурью и присыпанной маком.

Мок погладил кизиловку, остановился возле силезской будки и с удовольствием вслушивался в шелест польской речи. Софи умела хорошо подражать полякам. Однако она не делала этого охотно, заявляя, что у нее болит рот от постоянного натяжения. Поляк, не обращая внимания на ругань жены, предложил гуся еще одной клиентке. Та купила после короткого колебания и потребовала, чтобы продавец разделал птицу. Он положил голову птицы на пень и из-под прилавка вынул военный штык с выгравированной надписью «Zur Erinnerung an meine Dienstzeit»[15].

«С франко-прусской войны. Вероятно, его деда», — подумал Мок. Гусь утрачивает бесценный капитал своего тела. Штык отрезал голову птицы, штык высвободил кровавый водопад из шеи фон Гейссена, штык свернул красивый череп публичной девушки на ее хрупкие лопатки, штык разрезал сетчатку ее глаз, штык сверлил в скользкой секреции глазниц. В один момент Мок понял, что даже не знает имени девушки. Он не спрашивал о нем Мюльхауза.

Советник курил папиросу. Он остановился между киосками и внезапно перестал слышать торговлю и рекламные лозунги — топорные, как удары цепом. Убитая девушка, зарезанная как на скотобойне, была для него действительно безымянным телом, одним из многих грязных сосудов, а которых бедные и могущественные этого города облегчали свою фрустацию и оставляли слепые посевы, из которых никогда ничего не родится. Мок, хотя знал много проституток, не верил в существование «шлюх с золотым сердцем» — попросту никогда таких не встречал. Он много раз поглаживал их по тонким плечам, сотрясаемым рыданием, ошеломленным сердечной болью, но также часто видел, как под алебастром кожи напрягались мышцы во время акробатических упражнений с клиентом, много раз прижимаясь к их груди, слушал быстрые и болезненные удары молотка, но гораздо чаще те же груди подскакивали насмешливо перед его лицом, а сжатые губы и глаза легко имитировали экстатические подъемы.

Убитых проституток он видел не так много, но все они имели имена, чтобы он мог досье по их делам аккуратно поместить в свой реестр в соответствующем разделе, о котором доктор Лазариус говорил, что «содержит неестественные, потому что невенерические смерти жриц Венеры».

«Эта убитая девушка была недостойна даже находиться в компании себе подобных, даже после смерти она приземлилась за пределами своей грязной касты, и это только из — за того, что меня не заинтересовало, как ее зовут, — подумал Мок. — Это только потому, что я гонюсь за другой шлюхой, которая имеет имя, а как же — мое имя. И только поэтому эта распутная девушка лишена наихудшей чести быть в одной картотеке со всей мерзостью этого города».

Мок почувствовал во рту горький вкус угрызений совести и обернулся. Он не пошел на вокзал, откуда через полчаса отправился поезд в Берлин, — позволил Рейнеру Кнуферу самому искать неверную Софи в городе Марлен Дитрих. Недалеко от прилавка, где в зимнем, ярком солнце блестел штык продавца силезских гусей, выбросил в мусор билет на поезд до города над Шпрее, где вместо «g» произносят «j», и остался в городе над Одрой, где на «łóżko кровать» говорят «Poocht». Он развернулся на Мессерштрассе, вручил наполовину опустошенную бутылку кизиловки какому — то нищему, который сидел под особняком «У трех роз», и повернулся к Полицайпрезидиуму — мрачный и молчаливый криминальный советник, который прежде всего ценил порядок в досье.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, десять утра

В кабинете Мюльхауза были все полицейские из комиссии по убийствам, кроме Смолора. Группу пополняли Райнерт и Кляйнфельд, детективы по специальным поручениям, подчиняющиеся непосредственно Мюльхаузу. В чашках дымились кофе и молоко. В ярком солнце кружились ленивые столбы табачного дыма.

— Есть идеи? — спросил Мюльхауз.

Они молчали. У них в головах гудело от выводов Мока. Способ, место и время. Только это важно. Жертва несущественна, случайна. Так прозвучал тезис Мока, которого не признавал никто, кроме его создателя. Тот — утомленный двумя четвертями часа бесполезного убеждения, мыслями о Софи, воспоминанием о кровавой ране безымянной проститутки, несколькими солидными глотками кизиловки — смотрел на Райнерта, Кляйнфельда, Элерса и Майнерера и видел в их глазах смирение и скуку. Это последнее чувство трое полицейских делили со старым евреем, стенографистом Германом Левиным, который сплел руки на животе, а его большие пальцы мгновенно кружились вокруг себя. Мок налил себе еще одну чашку горячего молока и достал поднос с шоколадными конфетами, который стоял на кружевной салфетке. Мюльхауз закрыл красные, опухшие веки. Только струи дыма, поднимающиеся к потолку от закопченного чубука его трубки свидетельствовали о горячечной работе мозга.

— Вы хотите, господа, чтобы я вызывал вас как учеников? — шеф открыл глаза и шепнул зловеще.

— Советник Мок представил свою гипотезу. Мы все с ней согласны? Ни у кого нет никаких замечаний? А может быть, вы будете в восторне, когда я повторю замечания мэра и полицайпрезидента, которые, узнав о смерти советника Гейссена, потеряли к нам терпение? Райнерт, что вы думаете обо всем этом?

— Не бойтесь, Райнерт, — сказал Мок, проглотив с гримасой молочно-шоколадную густую смесь. — Если у вас другое мнение, чем мое, вы его смело представляйте. Я не буду топать со злости.

— Да. У меня другое мнение, — резко сказал Рфйнерт. — Что из того, что все жертвы занимались другой профессией и резко отличались образованием, интересами и политическими взглядами? Есть то, что объединяет людей независимо от всего этого. Это вредные привычки: разрушительные, как, например, азартные игры, отклонения, алкоголь, наркотики, и мягкие — например, всякого рода хобби. Этому примеру мы должны следовать. Изучить прошлое жертв и понять, что их связывало.

Райнерт умолк. Мок не проявил ни малейшей охоты к дискуссии. Он выпил еще одну чашку молока и наблюдал за быстрыми движениями вечного пера, которым стенографист Левин увековечил высказывание Райнерта.

— Теперь вас призываю к ответу. — В трубке Мюльхауза забулькала слюна, когда он посмотрел на Кляйнфельда. — После того как все выскажут свою точку зрения, я приму решение, каким путем двинемся.

— Господа, давайте взглянем на даты убийств и места преступления, — Кляйнфелд протирал очки. — Но не в понимании советника Мока. Первый труп, замурованный в мастерской сапожника, самым трудным было обнаружить. Это было настоящее совпадение, что кто-то рассказал сапожнику о вонючих яйцах, замурованных в стене, и тот разбил ее киркой. Сапожник мог или махнуть на все рукой и дальше работать с запахом, или найти другую мастерскую. И еще один ремесленник, арендовавший эту нору, мог бы сделать то же самое. Жалобы, поданные владельцу особняка, не должны были привести к обнаружению трупа. Владелец будет искать что-то в канализации, и на этом все закончится. В конце концов, какой-то ремесленник не стал бы беспокоиться о запахе и спокойно работал, наслаждаясь мастерской в прекрасной точке города. Короче говоря, тело Гельфрерта могло бы никогда не быть обнаружено. А что скажете, господа, о Хоннефельдере и Гейссене?…

— Так и есть, — Райнерт аж подскочил, разлив немного кофе на блюдце чашки. — Хоннефельдер был убит в собственной квартире. Найти его было, таким образом, невозможно, но это могло произойти только тогда, когда вонь трупа стала бы невыносимой для соседей…

— А Гейссен? — Кляйнфельд начал стучать загнутыми ногтями о поверхность стола.

— Поиск Гейссена был абсолютно невозможно, — Мок включился в дискуссию. — И это через полчаса после совершения преступления, когда охранник входит в номер, чтобы напомнить клиенту о превышении лимита времени…

— То есть мы видим как бы градацию, — Кляйнфельд с явным удовлетворением воспринял интерес Мока. — Первое убийство могло быть обнаружено после очень длительного времени или никогда не обнаружено, второе — непременно обнаружено, но через некоторое время, третье — непременно открытый, через полчаса. Как объяснить это регулярное сокращение времени?

— У вас есть предположение? — Мюльхауз выстукивал трубку в хрустальной пепельнице.

— Да, — сказал Кляйнфельд с сомнением. — Убийца испугался, что мы не найдем первую жертву, и поэтому убил вторую…

— Это очевидно, — прервал его Мок. — Он хочет обратить наше внимание на даты. Если бы мы не нашли жертвы, мы бы не поняли послания убийцы, которое написано на листах календаря.

— Я думаю, что убийца хочет к нам приблизиться, — продолжал Кляйнфельд, невзирая на ироническую усмешку Мока. — Я как-то читал в «Archiv für Kriminologie» репортаж о серийных убийцах в Америке. Некоторые из них подсознательно хотят быть пойманы и наказаны за свои преступления. Особенно это касается преступников, которые были очень строго воспитаны в чувстве вины, наказания и греха. Похоже, что наш разыскиваемый делает так, будто хочет, чтобы мы напали на его след. Чтобы, однако, определить это с уверенностью, надо знать его психику.

— Но как узнать психику человека, которого мы вообще не знаем? — Майнерер, к едва скрытой неприязни Мока, впервые проявил интерес к делу.

— Мы должны попросить какого-нибудь психиатра, который имел дело с преступниками, о гипотезе, о попытке экспертизы, — сказал медленно Кляйнфельд. — Пусть нам напишет что-то типа рапорта: что может значить упомянутое мною сокращение времени, почему он убивает таким причудливым способом, что в конце концов могут значить эти листки из календаря. Во Вроцлаве до сих пор не было серийных убийц. Давайте возьмем копии дел серийных убийц со всей Германии, например Гроссманна, Хаармана — Мясника из Ганновера — и других. Пусть наш эксперт их прочтет. Может, он найдет какое-то сходство. Это все, герр криминальдиректор, что пришло мне в голову.

— Немало, — заметил с улыбкой Мюльхауз. — А что поведают нам наши близкие коллеги советники?

«Ничего другого, что не сказал бы Мок», — четко сказала мина молчаливого Элерса. С другой стороны, Майнереру было что добавить.

— Я думаю, что нужно бы проверить эти даты на значение чисел. Может, они имеют символическое значение. Надо бы нанять какого-то знатока каббалы.

Клякса попала на стенограмму Левина. Старый стенографист сначала вздохнул, а затем развел руки, поднял их к небу и закричал:

— Не нет, я не могу терпеть, когда слышу такие глупости! Он хочет, — показал пальцем на Майнерера, — нанять кабалиста! Вы вообще знаете, что такое каббала?!

— Или кто-то просил твоего мнения, Левин? — спросил холодно Майнерер. — Сосредоточьтесь на своих обязанностях.

— Вот что я вам скажу, — рассмеялся громко стенографист, который из-за острого языка был любимцем Мюльхауза. — Я подам вам другую мысль. Соедините места преступления на карте линиями. Выйдет вам, безусловно, какой-то тайный знак. Символ секты… Что, попробуем?… — говоря это, он подошел к карте Вроцлава, висящей на стене.

— Да, попробуем, — сказал серьезно Мок. — Рынок, 2 — особняк «У грифов», Бургфельд, 4 и Ташенштрассе, 23–24. Ну, что вы смотрите, Левин?… Вставляйте в эти места булавки…

— У господина советника в школе наихудшая отметка по геометрии? — сказал удивленный Левин. — Так или сяк выйдет треугольник. Три места — три вершины.

Мок, не обращая внимания на ворчание стенографиста, встал, подошел к карте и воткнул три булавки в три места преступления. Вышел тупоугольный треугольник. Мок некоторое время смотрел на цветные головки, затем подошел к вешалке, снял с нее свое пальто и шляпу, а затем направился к двери.

— Мок, куда вы идете? — рыкнул Мюльхауз. — Совещание еще не закончено.

— Уважаемые господа, все эти здания находятся в районе, ограниченном старым рвом, — тихо сказал он, вглядываясь в карту. Через секунду он покинул кабинет своего шефа.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, полдень

— Господин советник, — директор Университетской Библиотеки Лео Хартнер слегка улыбнулся. — Ну и что с того, что эти здания находятся в районе, ограниченном старым рвом?

Мок встал с кресла восемнадцатого века, обитого недавно зеленым плюшем, и начал торопливо ходить по кабинету Хартнера. Толстый пурпурный ковер заглушил его шаги, когда он подошел к окну и посмотрел на голые ветви деревьев на холме Холтея.

— Господин директор, — Мок отвернулся от окна и оперся о подоконник, — я сидел недавно почти целый день в Строительном Архиве, потом в архиве полиции и искал след какого-нибудь преступления, чего-то, что произошло в этих зданиях, потому что, как я вам говорил…

— Я знаю, вы говорили, важны лишь способ, место и время, — прервал Хартнер несколько нетерпеливо. — Не жертва…

— Вот именно… — Мок освободил подоконник от своего веса. — И ничего не нашел… Знаете почему? Потому что посещенные мною архивы содержат только акты девятнадцатого века и немногим ранее. Как проинформировали меня архивисты, большая часть актов была затоплена во время наводнения в 1854 году. В Городском архиве есть зато акты более ранние: криминальные, строительные и все прочее. Может, таким образом, то, что важно для нашего дела, случались раньше в этих зданиях, но след об этом по разным причинам сгинул либо его можно отыскать только специалист, который смог бы прочесть старые документы?

— Я все еще не понимаю, почему так много внимания придает господин советник тому, что преступления эти были совершены в пределах старгородского рва.

— Дорогой директор, — Мок подошел к висящей на стене карте Вроцлава и внимательно прочитал дату, размещенную в нижней части, — эта красивая карта создана в 1831 году, то есть представляет город в пределах границ, установленных, вероятно, в начале девятнадцатого века. Или я ошибаюсь?

— Нет, — сказал Хартнер. Он потянулся к стоящему около стола стеллажу и достал какую-то книгу. Открыл ее медленно и начал аккуратно листать. Через несколько минут он нашел искомую им информацию. — Нет, вы ошибаетесь. В 1808 году присоединились к нашей надодранской метрополии деревни Клечков, Щепин и Олбин и территории вдоль Олавы и сегодняшней Офенерштрассе. Эта карта представляет город после вкления в него упомянутых деревень.

— Когда раньше, до 1808 года, увеличилась площадь города? — спросил Мок острым тоном допрашивающего.

Хартнер не обратил внимания на тембр голоса советника и все внимание уделил книге. Через некоторое время он нашел ответ на заданный вопрос.

— В 1327 году. Тогда был присоединен район так называемого Нового Города, то есть территория, — Хартнер подошел к Моку, взял его под руку, подвел к окну и указал на высотное здание чековой почты — расположенное за Охлау-Уфером и Александерштрассе.

— А еще раньше? — Мок смотрел на одиннадцатиэтажный скелет здания почты, выглядывающего из-за деревьев Холтея.

Хартнер сморщил нос, чувствуя от гостя запах алкоголя, и подошел к карте. В одной руке он держал книгу, другую направил в сторону карты. Очки соскользнули на кончик носа, а коротко подстриженные, седоватые волосы топорщились на затылке.

— В 1261 году, как пишет Марграф в своей работе о улицах Вроцлава, — Хартнер переводил взгляд с книги на карту. — К древнему поселению на Одре официально присоединены эти вот земли…

Директор водил пальцем по карте, описывал им круги, вычленял на карте нерегулярные — раз больше, раз меньше — круги или эллипсы, которые при определенном сильном желании воли можно было бы принять за концентрические, а центр разместить где-нибудь на Рынке. Мок подошел к Хартнеру и медленно провел пальцем по синей змее старгородского рва.

— Это тот самый район? — спросил он.

— Да, именно эти территории присоединены в тринадцатом веке к городу.

— Территория внутри рва, так?

— Так.

— То есть эта ограниченная рвом территория, на которой совершено три убийства, кроме Тумского острова старейшая часть города.

— Верно.

— Вы уже понимаете, директор? — Мок крепко схватил палец Хартнера и рисовал им изогнутые линии на карте внутри этой области. — Вы понимаете? Я сидел в архивах и искал следы каких-то событий, которые имели бы место именно в тот день и тот месяц, который виднелся на листке из календаря на жертвах. Но все эти архивы содержат относительно новые акты, в то время как область преступления принадлежит к самой старой части Вроцлава. И, следовательно, этот след не является ошибочным и слишком надуманным, как утверждает мой шеф и мои люди, но попросту зацепка… — Мок задумался в поисках подходящего слова.

— Которую вы слегка нащупали, — помог ему Хартнер и решительно отошел от карты, тем самым восстановив контроль над своим пальцем. — Трудная из-за тонкой и нелегкой для чтения документации, мало эффектная и не дающая шансов на успех.

— Вы хорошо сказали, — Мок опустился на кресло, скрестил вытянутые ноги и закрыл глаза. Он был доволен, потому что он хотел спать, а это означало, что сжалились над ним все эрины, все шлюхи — именные и безымянные, живые и мертвые — все изъеденные червями, расчлененные и бескровные трупы, весь его мир милосердно позволял ему уснуть. Мок впал в летаргию, но почувствовал странный укол может в диафрагму, может в сердце, может в желудке — укол, который развивался, особенно когда он просыпался после перепоя; тогда его скрученное похмельем тело требовало сна, и рассудок велел «вставай, у тебя сегодня куча работы»; тогда Мок вызывал перед глазами какой-то неприятный образ — рассерженного шефа, безнадежность и серость полицейской работы, глупость подчиненных — и усиливал его в себе, аж чувствовал проникающую боль и беспокойство, которые больше не позволяли ему уснуть. Тогда он поднимал мучимую похмельем голову, засовывал ее под струю холодной воды, проводил влажными от одеколона пальцами по бледным щекам и опухшим векам, а затем в слишком тесном котелке, в галстуке, затянутом туго, как виселица, входил в старые холодные стены полицайпрезидиума. Сейчас Мок, сидя на стуле восемнадцатого века, также чувствовал такую тревогу, но в отличие от утреннего похмелья, не смог идентифицировать ее источник. Перед глазами не появлялся ни разгневанный Мюльхауз, ни Софи среди папиросных окурков в грязной постели, ни водопад дворянской крови Гейссена. Мок знал, что должен повторить ситуацию, которая вызвала беспокойство. Он открыл глаза и посмотрел на Хартнера, который как будто забыл о госте и крутил в задумчивости металлическую ручку прикрепленной к столу точилки.

— Господин директор, — прохрипел он, — прошу повторить то, что вы только что сказали.

— Я сказал, — ответил Хартнер, не прерывая заточку, — что вы движетесь на ощупь, что у вас мало источников, чтобы вести это следствие, что источники могут быть трудны для чтения и интерпретации и что я не предсказываю этому следствию успеха.

— Вы очень гибко выразились, директор, но объясните мне, что вы имели в виду, говоря «мало источников».

— Если вы ищете что-то, что в прошлом происходило в этих местах или прямо в этих зданиях, то вам нужно найти какие-то источники, относящиеся к истории этих мест, то есть какие-то архивы, — терпеливо объяснял Хартнер. — Вы сами сказали, что те архивы, которые вы изучили, относятся к началу девятнадцатого века, в — как мы уже говорили — история мест преступлений может быть намного старше, потому что касается самого старого района города. Вот почему я сказал о тонких источниках. Просто не слишком много актов от тринадцатого до конца восемнадцатого века.

— Если нет почти никаких документов, — Мок был раздражен, — то тогда где я могу найти любую информацию об этих местах или зданиях? Где бы вы их искали, как историк?

— Дорогой господин советник, — Хартнер напрасно старался скрыть нетерпение, — я прежде всего исследователь семитских языков…

— Прекратите делать из меня идиота, директор, — Мок очень ценил скромность Хартнера, не слишком распространенную среди ученых, которые не были действующими преподавателями и не могли проверить плодов своих мыслей на лекциях под перекрестным огнем студенческих вопросов. — Как человек, получивший солидное классическое образование в прошлом веке, настоящий saeculum historicum[16], вы знаете, что я отношусь к вам скорее как к полигистору, историку в Геродотовом значении…

— Очень приятно, — нетерпеливость Хартнера начала угасать. — Я попробую вам ответить на этот вопрос, но вы должны уточнить несколько вопросов. Что значит «информация о местах»? Скудное количество актов не освобождает нас от обязанности их тщательного изучения. Итак, сначала старые акты. Потом вы должны начать поиск по существу. Как в материальном или терминологическом указателе в учебнике. Но что нам искать? Вы имеете в виду какие-то легенды об этих местах? Или о владельцах этих зданий? А может, о их жителях? Чего вы ищете в этих местах?

— Еще до недавнего времени я думал, что в актах ищу преступления, которые могли бы быть вспомнены спустя годы — в тот же день месяца, когда его совершили. Убийца, убивая невинных людей, хочет, чтобы мы возобновили старое следствие и нашли преступника много лет назад. Но о каких-либо преступлениях в двух первых местах — истории третьего еще не исследовал — нет в архивных материалах упоминания. Таким образом, пропадает гипотеза напоминания спустя годы.

— Так… — прервал Хартнер и замечтал об ужине: рулет, красная капуста и картофельные клецки. — Преступление как вымогательство возобновления следствия преступления вековой давности… Звучит это на самом деле мало правдоподобно…

Мок почувствовал одновременно и сонливость, и неизвестное беспокойство. Через какое-то время машина тронулась. Беспокойство было связано с гимназией, с Софи и со словами «возобновление» и «преступление». Размышлял лихорадочно, если он думал о Софи, когда проходил или проезжал мимо какой-то школы. Через несколько секунд он увидел вчерашнюю картину: столб с объявлениями около Гимназии святой Елизаветы.

Духовный отец князь Алексей фон Орлофф предсказывает скорый приход Антихриста. «Прав этот отец духовный, — подумал Мок, — возобновляются преступления и катаклизмы. Меня снова бросила женщина, Смолор снова начал пить».

Мок увидел себя, выходящего из цветочного магазина. У маленького газетчика он купил «Последние новости Бреслау». В одной из колонок объявлений его взгляд привлек необычный рисунок. Мандала, круг перемен, окружала мрачного старика с поднятым вверх пальцем. «Духовный отец князь Алексей фон Орлофф предсказывает, что приближается конец света. Вот и наступает очередной оборот Колеса Истории — повторяются преступления и катаклизмы древних веков. Приглашаем на лекцию мудреца из Sepulchrum Mundi. Воскресенье 27 ноября, Грюнштрассе, 14–16».

Мок снова услышал голос Хартнера: «Преступление как вымогательство возобновления следствия о преступлении вековой давности… Звучит это на самом деле мало правдоподобно…» Мок мрачно посмотрел на Хартнера. Он уже знал, зачем сюда пришел. Директор в доли секунды понял, что мечты о долгожданном обеде сегодня могут не сбыться.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, два часа дня

Карандаш с золотым обрезом быстро двигался по разлинованным листкам записной книжки. Хартнер записал последнее пожелание Мока.

— Это все? — спросил он без энтузиазма, смакуя в мыслях восхитительный рулет.

— Да, — Мок достал похожую записную книжку, записную книжку путешественников и полицейских: черную, обвязанную резинкой, с узкой тесемкой, к которой был привязан карандаш. — О, и еще одно я хотел бы просить вас, директор. Пожалуйста, не упоминайте мое имя или должность. Сохранение инкогнито — это лучшее решение в ситуации, когда…

— Не надо мне объяснять, — тихо сказал Хартнер, жуя в воображении хрустящую от шкварок клецку, покрытую соусом и густой красной капустой.

— Прошу понять, — Мок написал в записной книжке заголовок «Убийца из календаря». — Мне очень неловко отдавать вам приказы.

— Дорогой советник, после «дела четырех моряков» вы можете давать мне приказы до конца жизни.

— Да, — карандаш попал между зубов Мока. — Поэтому вы согласны, что я буду сидеть в вашем кабинете и работать с вами до утра?

— При одном условии…

— Да?

— Что вы позволите мне пригласить вас на ужин… Конечно, сначала я отдам соответствующие распоряжения своим подчиненным.

Мок улыбнулся, кивнул головой, тяжело поднялся и сел за аккуратным секретером девятнадцатого века, где обычно утром секретарша Хартнера записывала ежедневные распоряжения шефа. Хартнер поставил перед ним телефон и открыл дверь в секретариат.

— Госпожа Хаманн, — обратился он к секретарше и указал рукой на Мока. — Господин профессор является моим соавтором и другом. В течение нескольких следующих часов, а может быть, дней мы будем работать вместе над некоторыми научными вопросами. Мой кабинет является его кабинетом, и все его приказы — мои.

Госпожа Хаманн кивнула головой и улыбнулась Моку. Такая же улыбка, как у Софи, но другой цвет волос. Мок набрал номер Майнерера и — до того как Хартнер закрыл дверь — одним взглядом обвел стройную талию и выдающийся бюст госпожи Хаманн, а звучащая у него еще в ушах фраза директора «все его команды» запустила воображение и подтолкнула перед глазами непристойные и дикие сцены с ним самим и с госпожой Хаманн в главных ролях.

— Майнерер, — пробормотал Мок, когда услышал характерный фальцет своего подчиненного. — Прошу придти в Университетскую Библиотеку на Сандштрассе. У секретарши директора Хартнера, госпожи Хаманн, вас ждет картонная папка с именем адресата. Отнесите ее в отель «Königshof» на Клаасенштрассе. Независимо от того, какие поручения вы получили от Мюльхауза, приказ на слежку за Эрвином все еще в силе. Через час мой племянник должен закончить занятия. Есть там где-то рядом с вами Райнерт? Нет? Так прошу его найти.

Получив быстрое подтверждение послушания со стороны Майнерера, Мок ждал, когда Райнерт отзовется.

— Попросите ко мне доктора Сметану, — из-за запертых дверей звучал сильный баритон Хартнера. — Пусть принесет с собой реестр должников.

— Райнерт, хорошо, что вы есть. — Мок смотрел на докладную, написанную своим наклонным почерком. — Не отставайте ни на шаг от князя Алексея фон Орлоффа. Вы не знаете, кто это? У меня нет времени вам объяснять. Информацию о нем вы найдете на каждом столбе объявлений и в каждой газете, и, конечно, в «Последних новостях Бреслау» в день, когда мы нашли замурованного Гельфрерта. Ваш сменит Кляйнфельд.

— Пусть Спехт из отдела каталогизации, — зазвучал голос Хартнера, — принесет каталожные ящики с надписями «Вроцлав», «Криминалистика», «Силезия». Хорошо, повторю: «Вроцлав», «Криминалистика», «Силезия». Пригласите мне к телефонному разговору директора Городской библиотеки Теодора Штайна. Да, доктор Теодор Штайн. Днем, вечером… все равно.

Мок набрал еще один номер и быстро убедил молодого человека, чтобы тот прервал важное собрание советника Домагаллы.

— Сердечно приветствую тебя, Герберт, — сказал он, услышав слегка раздраженный голос своего партнера по бриджу. — У меня сейчас важное дело. Да, да, я знаю, что тебя беспокою, но дело очень срочное. Мне нужно просмотреть записи всех сектантов, которыми занимались твои люди. Кроме того, мне нужно знать все о секте Sepulchrum Mundi и ее przywódcy провидце Алексее фон Орлоффе. Хорошо, запиши… Не знаешь, как пишется sepulchrum? Что у тебя с латынью? Я так и думал…

— Из главной читальни, — голос директора изменяло волнение. — Велите мне немедленно принести следующие книги: «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса и «Криминальный мир в старом Вроцлаве» Хагена.

Мок снова соединился и больше не давал поручений, а выслушивал повышенный голос Мюльхауза. В какой-то момент он отодвинул трубку от уха, а другой свободной рукой постучал папиросой о столешницу секретера. Когда голос успокоился на мгновение, Мок положил папиросу в рот и начал странный диалог, в котором его лаконичные высказывания прерывались время от времени гневными и замысловато выстроенными фразами шефа.

— Да, я знаю, что я вел себя как грубиян, начиная с собрания… Это новый след… Все объясню завтра… Да, знаю, последний шанс… Злоупотребил терпением господина директора… Знаю… Буду завтра… В восемь утра… Да, конечно… Спасибо и извините…

Мок повесил трубку и в очередной раз тепло подумал о Райнерте и Кляйнфельде. Они ничего не сказали Мюльхаузу и отправились вслед за фон Орлоффом.

Хартнер закончил давать приказы и вошел в кабинет, неся пальто и шляпу Мока. Через некоторое время оба двинулись в сторону двери. Хартнер пропустил Мока вперед и улыбнулся лучезарно госпоже Хаманн. Он мог воплотить свою мечту о рулете.

Вроцлав, понедельник 9 декабря, десять вечера

Вроцлав утонул в мягком пухе снега. На Сандштрассе было безветренно и тихо. Иногда заурчал какой-то автомобиль, изредка звякали сани. Даже скрежет последних трамваев, скользящих в сторону Ноймаркета и Центрального почтамта, приглушен был мягким фильтром метели. Окна монастыря норбертанов (премонстрантов) блестели приятным теплом. Мок наблюдал это все через окно старого монастыря Августинцев на Песчаном острове, где находилась Университетская Библиотека, и далеко ему было до настроения радостного праздничного ожидания, которым казался охваченным весь город. Не интересовал его Песчаный мост и Гимназия святого Матфея, ни Минералогический Музей. Интересовали его освещенные елками окна бедных особняков, расположенных по периметру Риттерплац, где усталый отец, ожидая ужина, откладывает в сторону трубку, дымящуюся дешевым табаком, и подбрасывает сидящих у него на коленях детей, которые радостно вскрикивают, а их дикие возгласы не раздражают ни отца, ни подпоясанную фартуком мать, которая ставит на горячую конфорку горшок с мужниным супом; каждый день одно и то же — крупник с копченостями, довольная и сытая отрыжка, поцелуй после ужина, рот, полный дыма, шлепание детей и загоняние их в ванну в парящей лохани, их зарозовевшие от сна губы, мужские руки под тяжелой периной. Каждый день одно и то же — вера, надежда и любовь.

Мок подошел к двери кабинета Хартнера и положил руку на ручку.

«В этих арендованных домах, — подумал он, — в этих закопченных кухнях, под затертыми обоями живет еще одна добродетель, неевангельская добродетель, которая не могла найти для себя места в стерильно чистой пятикомнатной квартире на Редигерплац. Эта добродетель не была привлечена ни силой, ни лестью, ни дорогим подарком, она не хотела там оставаться дальше, она покинула вскоре после свадьбы возвышенную жену и уверенного в себе мужа, которые не высказали сформулировали свои потребности перед собой; она — потому что не умела, он — потому что не хотел. Она предоставила их самим себе: ее надменно молчащей и его — яростно бьющегося о стены квадратной головой. Как называется эта добродетель, которая презирала квартиру на Редигерплац?»

Мок отворил дверь, выпустил дворника, тащившего ведро с углем, и услышал голос Хартнера:

— Да, господин директор Штейн, я имею в виду выписку различных книг из общего каталога, то есть составление предметного каталога согласно следующего ключа понятий: Силезия — криминалистка — Вроцлав. Если бы эти понятия пересеклись в какой-то книге, было бы здорово. Если нет, то очень прошу господина директора прислать мне список книг, к которым относится хотя бы одно ключевое слово. Думаю, если бы я потом решил взять эти книги… Да? Это здорово, спасибо за любезное согласие…

Мок закрыл дверь кабинета и пошел в уборную. Проходя мимо дворника, он обхватил его за руку и прошептал:

— Ты знаешь, как называется та добродетель, которая не хотела у меня жить?

— Нет, не знаю, — ответил владелец заросшего густыми волосами уха.

— Верность, — вздохнул Мок и зашел в туалет. Он заперся в кабинке и аккуратно опустил маленькое окошко, за которым засыпало город, полный верных жен, улыбающихся во сне детей и наработавшихся отцов, город пыхтящих теплом печей, скулящих от радости верных собак с умными глазами. В этом городе какая-то пятикомнатная квартира была неподходящим курьезом, мрачным уродом.

«Там в четырех углах комнат таится злой демон насилия, отринутый демон иллюзии и еще один… — думал Мок, расстегивая ремень, — еще один… — повторил он, выполняя знакомые, старые как мир действия, осуждаемые Церковью, — демон смерти». Когда он нашел правильное слово, он всунул голову в петлю, образованную из ремня и прикрепленную к ручке окна, за которым Вроцлав стал белее, чем покрывающий его снег.

Висбаден, пятница 13 декабря, час дня

Частный детектив Райнер Кнуфер вышел из экипажа возле Курортного парка и отправился среди черных, безлистных каштанов в сторону казино. Из-за паркового пруда ворвался между деревьями холодный порыв резкого ветра и поднял вверх столбы снежной пыли. Кнуфер натянул шляпу, поднял воротник пальто, быстро миновал покрытые инеем каменные клумбы и вошел в сверкающий храм азартных игр. К нему подскочил рассыльный, обвел его энергично щеткой, с радостью принял горсть мелочи и подбежал с пальто и шляпой гостя к гардеробу. Кнуфер стоял в фойе, смотрел и восхищался бело-коричневым шахматным полом, витражом над входом, арочными сводами и стоящим под стенами большими скульптурами. После созерцания великолепия повернул налево в большой игорный зал. Он стоял на пороге и щурил глаза под беспощадным блеском канделябров, которые обнажали каждую морщину вокруг раздраженных бессонницей и пороками глазам игроков, отражались в лысинах, покрытых сгустившимися знаками проигрыша, вызывали фальшивый румянец на щеках престарелых аристократов и блестели на алебастровой коже молодых дам, привычки которых были такими же тяжелыми, как разноцветный пух перьев, воткнутых за повязками, покрывавшими их аккуратно подстриженными и блестящие прически. На одной из молодых дам Кнуфер остановил на несколько секунд взгляд. Он не был уверен, что нашел нужную особу. Согласно описанию, которое он получил от Мока, у Софи должны быть длинные волосы. Смеющаяся яркая блондинка имела волосы, подстриженные модно, коротко и спортивно. Другие элементы описания совпадали. Ее груди, которые сильно обтягивались шелковым платьем и восхитительно поднимались, когда резким и радостным движением она вскидывала руки вверх, соответствовали точным характеристикам Мока: «выдающийся бюст с твердостью почти видимой». Ее голос прорезал душный воздух зала серебряной колоратурой и мог смело быть определен как «жемчужный» (описание Мока). С трудом он отвернулся от блондинки и заглянул в соседний карточный зал. Когда уже убедился, что ни одна из присутствующих дам не соответствовала составленному криминальным советником описанию, он сел у соседнего, незанятым никем столом с рулеткой, на котором пребывал на посту старый пузатый крупье, и, поставив фишки по пятьдесят марок на красное, начал рассматривать проблему: почему вероятная Софи Мок так шумно себя ведет. Когда крупье подтолкнул в его сторону удвоенный столбик фишек, Кнуфер уже знал две причины. Во-первых, блондинка не ограничивала себя в шампанском, во-вторых, ее крики радости и вскидывание рук были реакцией на азартные действия крошечного мужчины с болезненными, меланхоличными глазами. Кнуфер решил играть один на один. Поставил все вновь на красное и быстро записывал в памяти внешние характеристики невысокого господина, которому блондинка только что положила голову на плечо, нежно обнимая ладонями место, где у других мужчин есть бицепсы. Игрок мало находился за игровым столом. Он равнодушно скидывал фишки, и они приземлялись по мягкой дуге на жесткое зеленое сукно и всегда находили свое место в одном из тридцати шести квадратных полей.

— Он совсем не думает, — прошептал Кнуферу пузатый крупье. — Надеется на случай. Бросает вслепую несколько фишек и, в основном, попадает. Если фишка упадет на — скажем — «двадцать два красное», ставит либо четное, либо красное. Никогда не играет на en plain (поле), «коня», или даже на шесть номеров…

— А что происходит, — Кнуфер разделил внушительный столбик на две части и обе поставил на красное, — если какая-то фишка упадет на линию между двумя полями? Например, между «восемнадцать красное» и «семнадцать черное»? На что он тогда ставит?

— Всегда большая часть фишек, — крупье закрутил колесо рулетки, — на каком-то поле. Никогда граница между полями не пересекает фишку идеально пополам.

— Таким образом, у него нет никакой системы, — Кнуфер беззаботно наблюдал, как шарик подпрыгивает и попадает в сектор «двадцать девять красное».

— Да, это правда, — крупье сдвинул в сторону Кнуфера четыре столбика фишек. — Он не суеверный, как другие игроки, не верит в магические чередования чисел, в притяжение противоположностей, не носит медных украшений, когда Сатурн в оппозиции к Марсу, и не ставит тогда ва-банк на двенадцать, а на voisons du zero (на ноль) в начале месяца. Он верит — как бы сказать — в детерминизм случаев.

— Кто это? — Кнуфер снова поставил все на красное.

— Вы здесь впервые, не так ли? — крупье закрутил колесо обманутых надежд. — Это известный игрок и знаменитый…

«Дорогая Элизабет, я в Висбадене с понедельника и сопровождаю Бернарда фон Финкельштейна. Это один из режиссеров UFA, известный в начале двадцатых годов под псевдонимом Бодо фон Финкл. После этой краткой информации о моем нынешнем пребывании мои руки опускаются. Так много хочу тебе написать и не знаю, с чего начать. Может, от выезда из Вроцлава? Нет, трижды нет! Я даже не хочу упоминать название этого города, где случилось со мной столько нечестности. Конечно, не с твоей стороны, моя дорогая; все, что нас связывало, было так чисто и хорошо!

Я напишу тебе о том, что я делаю здесь, в Висбадене, и на чьей я теперь стороне. Фон Финкла я встретила пять лет назад в Берлине, когда пробовалась на роль второго плана в фильме «Усталая смерть» Фрица Ланга. Я произвела на него очень большое впечатление, потому что в тот день, когда он встретил меня, он пригласил меня на ужин и открыл мне самые сокровенные уголки своей души. Он оказался робким мужчиной, который — несмотря на большие деньги и отличную позицию в артистическом мире — хочет прежде всего любви, той чистейшей и полной восторга. Тогда он попросил меня о исполнении своего эксцентричного, интимного желания, а когда я — немного возмущена, хотя, признаюсь, также сильно заинтригована — отказалась, он умолял меня о прощении и поклялся доверить мне роль, которую я искала. Я встретилась с ним тогда еще несколько раз и — несмотря на его отчаянные и лихорадочные настояния — позволила ему только поцелуи моих туфель, что он сделал с большой радостью, отдавая мне таким образом честь и поклонение. Фон Финкл был настоящим джентльменом и очаровал меня культурой, а прежде всего любовью к искусству. Вышла бы за него замуж, если бы в ситуацию не вмешался мой покойный папа, который как раз тогда — после долгих поисков — нашел меня в Берлине, обругал фон Финкла грязным гудлаем (евреем) и забрал меня обратно в Пассау, где тогда моей руки просил один баварский землевладелец. Но я стала, однако, не баварской домохозяйкой, но в компании некоего художника — о, эта моя любовь к искусству! — я отправилась в Вроцлав, где довольно быстро познакомилась с изысканным обществом.

Но я возвращаюсь к фон Финклу. Когда несколько дней назад я приехала в Берлин, он уже ждал меня на вокзале, предупрежденный моим ночным звонком (к счастью, как ты знаешь, я никогда не выбрасываю блокноты с адресами и телефонами) — я позвонила в ту же ночь, когда меня изнасиловал Эберхард. Фон Финкл никак не изменился, все еще грустный, непонятый другими, полный комплексов и причудливых, темных потребностей. Я давала себе отчет, что — связываясь с ним — должна буду дать удовлетворение его желаниям, и решила сделать это уже в первый день. Даже не спрашивай, что это было, возможно, я когда-нибудь прошепчу тебе это на ухо. Достаточно того, что фон Финкл готов отдать за меня жизнь. Как легко сделать человека счастливым! Он стал уверен в себе и заявил, что — имея меня рядом — может взять на себя самую большую проблему. Он хочет получить состояние, чтобы финансировать новый фильм со мной в главной роли! Потому что — после анализа всего побега случайные совпадения, которые привели меня к нему и позволили получить ему высшее счастье — пришел к выводу, что существует высший детерминизм случаев, и он приехал со мной сюда, в Висбаден, чтобы добыть деньги и доказать свою теорию. И представьте себе — все время выигрывает…

— Правда? Это знаменитый фон Финкл? — Кнуфер собрал в эбеновую шкатулку гору фишек, которые выиграл, после того как дилер объявил «двадцать три красное». Закурил первую сегодня папиросу. — Как вас зовут?

— Рихтер, уважаемый господин…

— Скажите мне, Рихтер, зачем вы это все мне рассказываете? Ведь персоналу казино запрещено разговаривать с гостями! Крупье могли бы водить с игроками в различные сговоры…

— Мне все равно. И так я потеряю эту работу…

— Почему?

— Каждому крупье приписывается один и только один стол. — Рихтер по привычке закрутил рулетку, хотя Кнуфер больше уже не выказывал желания продолжать игру и, выпуская дым из сигары, пытался засунуть шкатулку в карман пиджака. — Мой стол считается плохим и никто с ним не играет. Если никто не играет, я не получаю чаевых, а ведь с чаевых живу, потому что наша зарплата… Простите, я не хотел ни о чем вас просить.…

— Вот сегодня твой стол уже feralny не плохой. Я за ним много выиграл. — Кнуфер отсчитал десять фишек и всунул их в карман фрака крупье. — Если хочешь получить больше, намного больше, сообщи мне обо всем, что делает эта блондинка со своим маленьким пидором.

Он похлопал Рихтера по плечу и покинул зал, преследуемый взглядами игроков, среди которых блондинка и сопровождающий ее невысокий мужчина произвели впечатление наиболее заинтересованных недавними действиями Кнуфера.

Висбаден, пятница 13 декабря, пять часов дня

Кнуфер поставил фотографию Софи около телефона и осмотрел комнату. Куда только переносил взор — или на стену, обитую бледно-голубыми обоями в цветочек, или на испещренный трупами мух потолок, или на ширму, отделяющая железную кровать от умывальника — везде видел ее лицо, которое исчезало в инвертированных, черно-бело-серых мрачных оттенках.

Кнуфер почувствовал беспокойную неуверенность и потянулся у подпрыгивающей на рычаге трубке телефона. Он приложил ее к уху и услышал гессенский диалект телефониста, сообщающего, что только что был сделан звонок на вроцлавский номер 6381. Через некоторое время до него донесся спокойный голос абонента № 6381, который делал длительные паузы между словами, издавая из себя звуки, напоминающие пыхтение трубки.

— Добрый день, герр криминальдиректор, — Кнуфер, прижав к уху трубку наушника, приблизил голову к микрофону. — Я нашел ее. Она в Висбадене под именем Изабель Лебецайдер в компании некого Бернарда Финкельштейна. Да, я знаю о нем немного. Как я узнал об этом? У меня есть коллеги в Берлине, а телеграф работает быстро. Финкельштейн был в начале двадцатых известным режиссером… Правда, уверяю вас! Вы знаете имя Бодо фон Финкл? Конечно, это он самый. После периода славы он попал в какие-то неприятности. Был на заметке в берлинской полиции, в отделе нравов, как маниакальный игрок. Подозреваемый в съемках порнографических фильмов. Тут, в Висбадене, играет очень резко и выигрывает горы денег. Софи Мок, или Изабель Лебецайдер, очевидно, его хорошая муза.

— Прошу меня теперь внимательно выслушать, — Кнуфер услышал треск спички и почти почувствовал аромат табака «Австрия». — Вы должны изолировать эту женщину.

Голос умолк. Молчал также Кнуфер.

— Вы не понимаете? — забулькала слюна в чубуке. — Вы должны ее похитить и укрыть на месяц, два. До дальнейших распоряжений. Расходы не играют никакой роли.

— Я вас очень хорошо понял, директор Мюльхауз, — Кнуфер повесил трубку.

Висбаден, пятница 13 декабря, семь вечера

Крупье Рихтер с радостью подтолкнул огромную кучу фишек к безупречно белой манишке фон Финкла. Режиссер не выказал никакого чувства, вкрутил турецкую папиросу в длинный мундштук из слоновой кости и подал его своей светловолосой спутнице. Софи приняла его с задумчивостью и медленно подняла веки. Зеленое пламя ее глаз облизало собравшихся вокруг стола мужчин. Из-под рукавов смокингов выдвинулись несколько белоснежных манжет, зашумевшие бензиновые зажигалки в наманикюренных пальцах. Софи обняла ладонью в кружевной перчатке пухлые красные пальцы, в которых чуть не пропал блестящий конус, щелкающий голубоватым пламенем. Владелец пальцев был этим прикосновением так взволнован, что не чувствовал почти никакой боли, какой палил разогретый металл.

За столиком Рихтера играл только фон Финкл. Это был единственный занятый столик в казино. Все остальные были свободны, потому что сидящие рядом с ними до недавнего времени гости теперь окружали столик Рихтера. Крупье переживал ярко свой великий день и благословлял миг, когда фишки Кнуфера попали в нанесенную на зеленом сукне красно-черную клетку. Первая из них была началом большой серии Кнуфера, о которой говорили все, последняя — привлекла к этой игре Бода фон Финкла, который уже несколько часов окончательно подтвердил против всех гостей и персонала казино, что злые слухи, окружающие столик и остерегающие от него игроков, были глупым заблуждением, выдуманным, как считал Рихтер, завистливыми коллегами крупье.

Большая толпа сгущалась вокруг стола и почти не позволяла дышать крупье, игроку и блондинке-богине азарта.

— S'il vous plait (прошу вас), — воскликнул Рихтер. — Mes dames, monsieurs, faites vos jeux (дамы, господа, делайте ставки).

Фон Финкл отсчитал двадцать десятимарковых фишек и подтолкнул столбик к Софи, которая — к возмущению немногих наблюдающих игру дам — сделала над ним жест благословения. Затем фон Финкл бросил одну фишку в сторону сетки. Большая часть ее закрыла поле «двадцать восемь красное». Софи — по приказу фон Финкла — поставила двестимарковый столбик на поле двадцать восемь, а остальные фишки, пять таких столбов, на поле «красное». Публика вздохнула, потому что фон Финкл впервые не поставил «один к одному».

— Rien ne va plus (ставок больше нет), — Рихтер закрутил колесо рулетки, и в гробовой тишине раздался стук подпрыгивающего шарика в перегородках и легкий свист колеса, скользящегл в своем цилиндре. Через некоторое время колесо остановилось. Шум восторга разнесла толпа. Софи вскинула обе руки вверх, обнажив эпилированные подмышки. Выпало «девятнадцать красное». Столбик, стоящий на «двадцать один», отправился к Рихтеру, а фишки, лежащие на поле «красное» — в удвоенном числе — к фон Финклу. Тот с большим уважением поцеловал руку своей спутницы и бросил еще одну фишку, снова начав акцию детерминизма случаев. После «благословения» фишка упала на линию, разделяющую поля «девятнадцать красное» и «четное». Софи, фон Финкл и Рихтер наклонились над столом, а над ними замкнулся свод голов и плеч. Игрок встал, вздохнул, посмотрел на неохотно отстранившихся болельщиков.

— А может бы, так господа отодвинулись и позволили мне принять решение, — сказал он спокойным голосом и вопросительно посмотрел на Софи. — Что вы об этом думаете, мадам?

— Что это пара, — Софи смотрела неуверенно на фон Финкла. — Не… Я не знаю…

Игрок взял фишку двумя пальцами и вложил ее в карман фрака Рихтера. Потом тщательно выбрал другую, позволил провести над ней заклинания и кинул ее. Она упала, и ее большая часть залегла на «шесть черное». Тогда фон Финкл поставил на «шесть черное» тысячу марок, а десять тысяч на черное. Рихтер произнес французское заклинание, и шарик начал танцевать среди деревянных перегородок колеса. Фон Финкл закрыл глаза и увидел свое детство в пропахшем луком деревянном доме в Бедзине, который его отцу служил портняжной мастерской, для его восьми братьев и сестер — полем непрестанных битв, а бесчисленным клопам — удобным убежищем. Теперь он не слышал стука шара, а треск старой машинки для шитья фирмы Зингер, не слышал стона разочарования окружающих его людей, а крик недовольного клиента швейного мастера, не чувствовал страха Софи, а страх своей матери перед очередным днем голодания. Фон Финкл не открыл глаза, когда он услышал отдаляющийся шелест фишек, когда Софи сильно впилась пальцами в его руку, когда дошло до него шуршание ног недавних сторонников и когда внезапно другие столы ожили французскими формулами, а его дилер спел погребальное «Les jeux sont faites (игра сделана)». Он открыл глаза только тогда, когда почувствовал рядом со своей рукой прохладное прикосновение стекла. Напротив сидел изящный седоватый мужчина и нежно обнимал тот же бокал шампанского, какой стоял перед ним и перед Софи.

— Клаус фон Стейтенкротт, директор казино, — улыбнулся он. — Позвольте мне выразить свое восхищение. Никогда не встречал еще игрока, каждые ставки которого было бы игрой ва-банк.

— Благодарю, — сказал фон Финкл дрожащим голосом, не осмеливаясь смотреть в сторону Софи. — Ваше восхищение — честь для меня.

— Нет, это для меня большая честь, — фон Стейтенкротт сделал быстрое движение, и два бокала хрустально зазвонили. — После такого поражения вы не сказали: «Что мне после вашего восхищения!» или «Идите к черту!», но отреагировали как настоящий джентльмен. Мы относимся к джентльменам в нашем казино с полным уважением, и всякий раз, когда удача перестает быть к ним добра, мы предлагаем им кредит в любой сумме без предоставления каких-либо залогов. Вы хотите себе такой кредит?

Вроцлав, пятница 13 декабря, одиннадцать вечера

Элизабет Пфлюгер заканчивала именно третий «Gnosienne» Эрика Сати и ее белый рояль рокотал звуками падающего дождя, когда горничная вошла в гостиную, объявила срочный вызов из Висбадена и спросила, где госпожа Пфлюгер соизволит ответить. Элизабет соизволила ответить в гостиной и, скрестив свои подогнутые ноги на шезлонге, спросила служанку раздраженным голосом, кто посмел беспокоить ее в столь поздний час. Когда она узнала, подавила гнев и приложила к уху трубку. После серии слез, рыданий, заверений в любви и дружбе она услышала просьбу о помощи и совете.

— Прошу тебя, Элизабет, скажи, что мне делать… Он все проиграл…

— Тот фон Финкл, о котором ты мне писала? Сегодня специально забрал письмо с поезда из Висбадена и принес мне…

— Да, фон Финкл. Директор казино предложил ему кредит без залога, но он отказался и попросил о замене на фишки, векселя и чеки, которые у него были с собой. Когда удовлетворили его просьбу — проиграл все. Не имеет, чем заплатить за отель. Тогда он принял предложение шефа казино, но это предложение было уже другим… Другой кредит с залогом… Тем залогом была я…

Мужская рука прижала вилку телефона. Элизабет посмотрела сквозь слезы на барона фон Хагеншталя и почувствовала облегчение, что ей больше не нужно слушать плач подруги.

— Ты ничего не сможешь сделать, — сказал тихо барон. — Сейчас только я могу ей помочь. Я знаю, что означает в казино залог с красивой молодой женщины. Ва-банк.

Висбаден, пятница 13 декабря, полночь

— Фон Стейтенкротт выплатил фон Финклу за его векселя и чеки тысячу марок, — Рихтер говорил тихо, боясь оглядываться по парку вокруг казино. — Фон Финкл сыграл, как обычно, ва-банк и проиграл. Тогда шеф предложил кредит, но с гарантией. Эта гарантия — госпожа Изабель Лебецайдер. Шеф оценил ее в три тысячи марок. Это такой кредит.

— Ничего не понимаю, Рихтер, — Кнуфер дрожал от холода. — Хотят играть на госпожу Лебецайдер?

— Да, — Рихтер натянул шляпу на глаза. — И это завтра на моем столе. В полночь. На одну чашу фон Финкл ставит свою подругу, на другую фон Стейтенкротт три тысячи марок. Если выиграет режиссер, он получит фишки на эту сумму, если выиграет шеф — госпожа Лебецайдер останется на некоторое время в нашем казино. Это только одна игра черное-красное. Больше ничего. Одна игра. Ва-банк.

Кнуфер почувствовал дрожь в коленях.

— Холодно тут в этом парке — зарычал он. — Рихтер, пошли, черт возьми, что-нибудь выпьем. Веди меня.

Крупье поправил перчатки и быстро побежал через парк. За ним следовал Кнуфер. Ночью Висбаден был украшен праздничными фонарями. Несмотря на рождество винный погреб «Ente» в «Nassauer Hof» кипел жизнью. У памятника императору Фридриху трещали на морозе губы страстно целующейся пары. Усатый оберполицмейстер инструктировал какого-то подвыпившего иностранца, как попасть к Термам императора Фридриха. Рихтер вел Кнуфера за рукав к одним из городских ворот, где располагалась домашняя закусочная, пахнущая луковом сыром «Hankas mit Musik». Они сели в какой-то темный угол, и крупье заказал две кружки глинтвейна Appelwol.

— Скажите мне, Рихтер, — Кнуфер положил на стол десятимарковую купюру, — как долго госпожа Лебецайдер, в случае проигрыша фон Финкла, останется в казино и что она там может делать.

— За то, что я вам сказал, — Рихтер растопырил пальцы на банкноте. — За то, что я скажу, — повторил он, — я могу потерять работу… Но да ладно! Вы мой добрый дух… Есть у нас еще одно казино… Неофициальное… В подвалах… Там играют очень богатые клиенты. Крупье — нагие, красивые женщины. Если игрок выигрывает очень высокую сумму — ее величина зависит от мастерства и привычки игрока — в качестве подарка он получает на одну ночь ту крупье, которая его обслуживала. Вы даже не понимаете, как жадность ослепляет этих парней. Редко кому удается выиграть девушку, теряют горы золота, а все равно приходят… За госпожу Лебецайдер будут играть как сумасшедшие. Достаточно на нее взглянуть. Наш шеф знает, что делает…

— Как долго госпожа Лебецайдер будет работать в тайном казино? — Кнуфер повторил вопрос.

— Обязательно два месяца. Продление является добровольным выбором нашей блондинки Венеры.

— Когда состоится игра?

— Завтра в полночь. Шеф хочет уведомить нескольких знакомых с ним журналистов и клиентов неофициального казино, которые с удовольствием посмотрят новый товар. Думаю, он пригласит вас, после того как вы выиграли кучу денег на моем столе.

— Не берете во внимание еще одного, — Кнуфер пытался скрыть дрожь в руках, когда пил горячее вино, пахнущее гвоздикой и корицей, — что эта госпожа может не согласиться. И что фон Финкл не должен проиграть.

— Не думаю, — ответил Рихтер и задернул грязную занавеску, которая, если бы была целой, отделяла бы их столик от остальной части комнаты. — Я видел в казино многих сорвиголов, которые рассматривали игру как последнюю и единственную возможность получить деньги. Все они, как правило, притворялись и были так же правдивы, как этот режиссер аристократ, который издалека попахивает евреем, и эта псевдо-австрийка с баварским акцентом. Сорвиголовы сделают все в следующей раз.

— Благодарю вас, Рихтер, — Кнуфер бросил на стол еще одну банкноту. Он хотел уйти, но крупье придержал его за рукав. Для своего возраста он был очень сильным. Судя по всему, его мускулы появились не только у рулетки.

— Они сделают все и все проиграют, — он внимательно посмотрел на Кнуфера. — Все до единого. Решительно. Помните об этом.

Висбаден, суббота 14 декабря, четверть часа до полуночи

Райнер Кнуфер набрал серебряной ложечкой горку красной икры и украсил ее кубиком черного сухарика из муки грубого помола. Затем в половинку лимона вкрутил хрустальный, надрезанный вдоль конус, помещенный в округлую форму. Формочка наполнилась соком. Несколько его капель разбавило мягкий вкус икры. Кнуфер запил этот kęs укус шампанским и снова достал приглашение, которое было написано директором.

Имею честь пригласить уважаемого господина на специальную игру в день 14 декабря текущего года в полночь в главном зале казино. После игры приглашаю вас на прием, который пройдет в подвалах казино. Приглашение распространяется только на уважаемого господина Райнера Кнуфера без сопровождающих. С уважением

Клаус фон Стейтенкротт, директор

Кнуфер огляделся по принадлежащему казино ресторану «Käfer’s Bistro» и ощутил трепет, который потряс его жестоко. Его мать так ему объясняла это неприятное чувство: «Смерть заглянула тебе в глаза». Теперь он заглянул в глаза надежде на процветающую жизнь: вот Кнуфер каждый день ест обеды на этих серебристо-белых скатертях, вот сидит на этих мягких сиденьях из вишневой кожи, вот режет ножом с выгравированным гербом подрумяненного поросенка, откладывает нож на серебряный подносик и подает сидящей рядом с ним девушке розовый кусок мяса, окруженный хрустящим воротничком панировки; ее светлые волосы в золотом ореоле паучих канделябров резко выделяются на сочно-вишневых занавесках, официант кланяется в пояс, а в отдалении переливается радуга ликеров, выставленных на треугольных салфетках в огромном баре из красного дерева; Кнуфер снова смотрит на девушку и задается вопросом, кто она. Детектив покачал головой и остался свои мечты при себе. Он аккуратно подал приглашение, под накрахмаленную белую салфетку всунул десятимарковую банкноту и вышел в зал казино. У входа в главный зал какой-то бледный блондин с остроконечной бородкой показывал охраннику приглашение, идентичное тому, что покоилось в смокинге Кнуфера. Охранник поклонился, а его рука в белой перчатке сделала приглашающий жест. Через некоторое время в зале казино также оказался Кнуфер. Было уже там, — как он быстро сосчитал, — тридцать восемь мужчин. Все они были одеты в фраки или смокинги, а их манишки отсвечивали снежным сиянием. Крупье Рихтер беззвучно крутил колесо рулетки, гости поправляли цилиндры, завязывали вокруг шей шелковые шарфы, постукивали тросточками; некоторые, чтобы скрыть смущение, другие, чтобы привлечь внимание, большинство, чтобы дать выход нетерпению. Шли минуты. Взгляд Кнуфера бродил по кремовым стенам, зажигался в электрическом свете люстры и находил отдых в спокойной, плотной зелени сукна, покрывающего столы. Ропот нетерпения приобретал силу.

Через некоторое время он перешел в гул поздравления и вкрадчивый шум одобрения. В зал вошла Софи, а за ней директор фон Стейтенкротт и Бодо фон Финкл. Софи была одета в облегающее, длинное черное атласное платье и перчатки до локтей того же цвета и из того же материала. Кнуфер подошел близко к ней, и казалось, что в ее светло-зеленых глазах видит следы недавних слез. Глаза фон Финкла были неподвижными, а его крошечные желтые зубы стискивались каждый миг на верхней губе. Фон Стейтенкротт поправил монокль, поднял вверх обе руки и начал речь.

— Уважаемые господа, сегодня вечером я удостоен чести приветствовать вас на специальной игре — единственной в своем роде и второй в истории нашего казино. Приветствую прежде всего главную героиню этого торжества, мадам Изабель Лебецайдер, — фон Стейтенкротт приподнял цилиндр и сделал Софи глубокий поклон. — Приветствую представителей нашей гессенского дворянства, графа Адриана фон Кноблоха и графа Германа фон унд зум Штейн, людей пера: выдающихся журналистов нашего журнала «Wiesbadener Woche», а прежде всего известного писателя Маркуса Вейландта, который любезно согласился — с соответствующими изменениями — описать нашу встречу в своем новом романе, который является еще in statu nascendi (в состоянии задумки). Кроме того, приветствую — last but not least (последнее, но не менее важное) — всех господ, тут присутствующих, постоянных и новых гостей нашего заведения.

Грянули аплодисменты, а фон Стейтенкротт отвесил поклон.

— Уважаемые господа, представляю теперь правила сегодняшней игры и дальнейшую программу вечера. Через некоторое время разыграем специальный и единственный в своем роде ва-банк: Бодо фон Финкл против казино в Висбадене, представленный моей персоной. Уважаемый господин фон Финкл первым соизволит сделать ставку на красное либо черное, или четное либо нечетное. Мне, естественно, остается ставка противоположная, чем ставка господина фон Финкла. Моему уважаемому противнику — в случае его выигрыша — будет аннулирован долг перед казино, сумма которого известна только мне и ему. В случае его проигрыша мадам Изабель Лебецайдер будет занята минимум на два месяца в нашем казино. Условия работы и оплаты и отставки от должности мадам Лебецайдер известны. Рулетка будет вращаться только один раз. Заключение закладов между господами не запрещено. Принимать их будет представленный тут крупье Пауль Рихтер. Один процент закладов переходит в пользу казино. После окончания ва-банка господа приглашаются в подземелье, где состоится прием и тот тип игры в рулетку, который недоступен обычным посетителям казино, — фон Стейнтенкротт набрал воздуха и спросил важным тоном: — Мадам Лебецейдер, господин фон Финкл, не могли бы вы подтвердить при свидетелях, что то, что я сказал, соответствует истине? — фон Стейтенкротт, услышав дважды громкое «да», сделал знак Рихтеру. Тот разложил на столе лабораторные весы и положил на одну чашу шарик, на другую — маленькую гирьку. Найдя идеальный баланс, принял центральное положение и выкрикнул:

— Mes dames, monsieurs, s’il vous plait, faites vos jeux (дамы, господа, прошу вас, делайте ставки). Я также принимаю заклады.

Фон Финкл пододвинул Софи высокое, тяжелое кресло, занял место за столом напротив директора, вытащил из кармана золотой царский империала и подтолкнул его для благословения. Мягкие холмы груди лихорадочно двинулись в обширном декольте, палец в атласной перчатке сделал знак креста. Фон Финкл бросил монету над таблицей ставок. Монета закрутилась и покатилась за борт. Фон Финкл сжал веки и одной мыслью запустил серию ассоциаций. Восемь детей во сырой избе бедзинского портного Финкельштейна, шьющего халаты для бедняги, пара родителей — пылкий чахоточный и заботливая мышь в перекошенном парике — пара вонючих коз, которые зимовали вместе с обитателями дома. Первое шествие в Бедзине и полотнища кровавых цвет знамен, красное лицо Шаи Бродского, который обнимает нового казначея еврейской партии «Bund», Бернарда Финкельштейна, а затем через четыре месяца открывает партийную кассу и не видит кучи золотых империалов, красный платок роскошной шлюхи в лодзинском отеле, красная рабочая кровь на бедзинском булыжнике, красная кровь бундовцев, чьи взносы принесли ему состояние в лодзинском казино в «Гранд-Отеле». Фон Финкл открыл глаза и сказал:

— Ставлю на красное.

— Нет! — крикнула Софи. — Ставь на четное. Эта игра на меня, и мне тоже есть что сказать.

Среди собравшихся раздался шум восхищения. Заверили между собой ставки. Могучий бородач со славянским акцентом и внешностью всунул в руку Рихтера пачки банкнот.

— Четное! У этой красавицы предчувствие, — выдохнул он.

— Генерал Баседов знает, что делает, — прошептал редковолосый остробородый Кнуферу и вручил Рихтеру сто марок. — Четное!

— Красное, — Кнуфер бросил на стол пятьдесят марок.

Возникло большое замешательство. Мужчины толкались вокруг стола и выкрикивали. Никто из них не посмел прикоснуться к Софи. Рихтер все записал и подбросил шарик.

— Les jeux sont faites. Rien ne va plus! (Ставки сделаны. Ставок больше нет!)

— Вы принимаете, конечно, решение мадам фон Лебецайдер? — фон Стейтенкротт посмотрел вопросительно на фон Финкла.

— Ce que femme veut, Dieu le veut[17].

— Господин Рихтер, начинайте!

Шарик попал в обороты колеса и начал свой танец. Он остановилась в секторе «ноль», после чего — как будто сброшенный невидимой пружиной — подскочил и упал в ямку, помеченную «двадцать девять красное». Колесо остановилось, и Рихтер огласил результат. Фон Финкл закрыл глаза и увидел вращающиеся цвета казино: светло-коричневый, зеленый и золотой. Он встал от стола и вышел в холл. Софи заплакала и выбежала за ним. Кнуфер получил сто марок и незаметно подошел к двери зала. Фон Стейтенкротт принимал поздравления.

— Как хорошо, — сказал Кнфер сам себе, — они могли бы поздравить акулу, что разорвала тунца.

— Красавице не потрафило, — взревел генерал Баседов, входя в зал. — Вот судьба…

Красавица стояла рядом с фон Финклом и гладила его по щеке. Выдающийся режиссер кусал губы и медленно погружался в бедзинские воспоминания. Кнуфер услышал вопросительный тон ее голоса. Он подошел ближе и услышал ответ фон Финкла:

— Да, буду.

— Всегда и несмотря на то, что сейчас произойдет? — рыдания искажали голос Софи.

— Я еду в Берлин и там буду тебя ждать. Через два месяца я начну каждый день выходить на вокзал Zoologischer Garten (Зоологический сад) и ждать вечерний поезд из Висбадена. Каждый день у меня будет для тебя букет роз, — фон Финкл взял у боя пальто и шляпу, поцеловал Софи в лоб и спокойно отошел в туманный парк — кладбище замороженных пней каштанов. Софи хотела выйти за ним. Наткнулась, однако, на массивную фигуру охранника.

— Насколько я знаю, мадам, — сказал цербер — госпожа должна быть на работе.

Вроцлав, воскресенье 15 декабря, час ночи

Мюльхауз подошел к хрустальному зеркалу в ванной и широко открыл рот. Его верхний левый клык сильно расшатался. Он прижал его большим пальцем и вытащил из десны. Потом щелкнул пальцами, и зуб упал в раковину. Мюльхауз почувствовал вкус крови. Высосал его не без удовольствия и добрался до верхней единицы. Через некоторое время держал ее в пальцах и смотрел под светло-бурые пятна зубного камня. Зуб стукнул о фарфоровую раковину, громко звякнув. Звенел зуб, звенела раковина, звенел телефон. Мюльхауз вскрикнул и сел на кровати.

— Может, это Якоб? — в темноте блестели испуганные глаза жены.

Мюльхауз вложил указательный палец в рот и с облегчением обнаружил, что плохое состояние его зубов в течение ночи не изменилось к худшему. Потом поднял трубку и ничего не сказал. Зато его собеседник был крайне многословен.

— Мне нужны деньги, герр криминальдиректор. Две тысячи. Это все я должен заплатить парням из Висбадена, которые владеют машиной и помогут мне перевезти ее в Берлин. Там я подержу ее на надежном месте.

— Подожди, — пробормотал Мюльхауз. — Минуту.

Он надел халат, тапочки и, потирая кончиком языка о неповрежденный клык, направился в прихожую. Тяжело уселся в кресло и прижал к уху трубку другого телефона.

— Объясни мне кое-что, Кнуфер, — Мюльхауз все еще немного сонным. — Зачем эти две тысячи нужны на насилие?

— Парни из Висбадена — игроки и сегодня много проиграли в казино. Они получили кредит от шефа казино. Завтра должны иметь деньги…

— Они пойдут в казино и проиграют, идиот, — воскликнул Мюльхауз. — Проиграют, никуда с тобой не поедут, а госпожа Софи Мок упорхнет на другой курорт…

— Если они не отдадут шефу до завтра до двенадцати часов пяти тысяч марок, могут не показывать в Висбаден. А они живут с этого города и с этого казино. Эти деньги — это для них «быть или не быть». Я должен им дать ответ, получат ли они деньги завтра.

— Послушай меня, Кнуфер. — Мюльхауз не был уже заспанным. — Первый час ночи, а твое донесение меня напрягает, как лай торговки. Ты получишь деньги. Вышлю тебе на почту до востребования. Каждое казино имеет хороший почтовый пункт. Завтра ты их получишь. Ты сказал, что эти парни много проиграли. Предупреждаю тебя, что — если меня обманываешь — то не проиграешь так много, как они. Ты проиграешь все.

Мюльхауз повесил трубку и поднялся в комнату. Он лег рядом с женой и почувствовал, что она не спит.

— Кто это звонил? Якоб? — спросила она испуганно.

— Дантист, — пробормотал Мюльхауз, а черная глухая сонливость отняла у него желание еще больше пошутить.

Wiesbaden, воскресенье 15 декабря, четверть второго ночи

Кнуфер вытер пот со лба, повесил трубку и спустился по мраморной лестнице в тайное казино. После входа через тяжелые дубовые двери, покрытые пурпурной портьерой, у него закружилась голова от вида обнаженных женщин, которые с улыбкой разносили по огненно-красному шелку, которым обиты были столы, столбики фишек. Кнуфер был в своей жизни в многочисленных борделях, в том числе в нескольких действительно дорогих и эксклюзивных, где отпраздновал счастливое окончание выгодных и сложных заказов, но нигде не видел одновременно столько красивых женщин. Кроме того, он констатировал, что не их обнаженные тела, а улыбки являются причиной его пронзительного беспокойства и волнения. В раздвинутых губах, обнажающих влажные драгоценные камни зубов, скрывалось приглашение и обещание, за которое нужно было платить деньгами и честью.

За что стоило платить, доказывало поведение присутствующих в зале мужчин, которые бросали горы фишек, чтобы приблизиться к грани, после превышения которой обещание становится реальностью. Только фон Стейтенкротт и его мужской персонал, разносящий шампанское и закуски, не принимал участие в этой битве, а просто обменивали наличные и векселя на фишки. Он сделал это и в тот момент, когда Кнуфер вручил ему вексель на две тысячи марок. Он пригласил его к игре, указав на столик, на котором за светловолосую красавицу воевал генерал Баседов с десятком других распаленных наркоманов. Софи ошибалась немного, но никто из играющих не имел в том к ней претензий. Кроме того, ее ошибки исправляла темноволосая крупье, которая вводила ее сегодняшним вечером в арканы профессии. Она отличалась от Софи не только цветом волос. Она была не совсем голая, но была одета в белый, накрахмаленный и очень короткий фартучек, подчеркивающий ее смуглую кожу.

Кнуфер с трудом добрался до нового места работы Софи и закурил папиросу, усердно наблюдая за ситуацией за столом. Как он быстро понял, Софи была дополнительным вознаграждением для игрока, который бы выиграл пять тысяч марок. Каждая тысяча марок была отмечена зеленым слоником из нефрита. Перед генералом Баседовым было три таких слоника, у остробородого — два, у остальных — ни одного. Все играли очень одинаково и аккуратно. Они ставили по сто марок на конкретные цифры и продолжали проигрывать. Не тратили при этом слишком много, все еще сохраняя возможность играть ва-банк. Эту последнюю игру выполняли особенно те, кто лишен слоников. Когда перед ними оставалась одна стопка фишек, они ставили ее на красное или черное и выигрывали другую, и по одной ставили фишки на конкретные цифры. Это было скучно, однако недостаточно, чтобы красивая улыбка Софи была искажена зевками.

Кнуфер поставил перед собой пять сотен фишек по триста марок и отрицательно покачал головой, когда темноволосая крупье захотела обменять их на слоники. После команды «Faites vos jeux», которую произнесла Софи с таким безупречным акцентом, как будто всю жизнь провела в Монте-Карло, Кнуфер поставил все на красное. Движение не произвело впечатления на состязающихся и не изменило их манеру игры. Затрещал шарик, и детектив закрыл глаза. Когда он открыл их, он увидел улыбку Софи. Новая крупье передвигала к нему его пять сотен и пять дополнительных. Тяжелые груди колыхались над столом, и Кнуфер поклялся бы, что соски трутся о скользкий шелк. Он встал, поманил официанта и выпил два бокала шампанского — один за другим.

— Сколько нужно выиграть, чтобы получить дополнительное вознаграждение? — спросил он сидящего рядом мужчину, которым оказался остробородый.

— Пять, — услышал ответ и передвинул все на черное.

— Внимание, — пропела темноволосая крупье. — Вы играете на все, что получили. Господа, после возможной победы этого господина игра на этом столе может закончиться, если вы немедленно примете дополнительное вознаграждение. Если так будет, уважаемый господин…

— Кнуфер. Не знаю, так ли будет, — услышал он свой хриплый голос. — Ничего не скажу, чтобы не сглазить.

Баседов и остробородый, единственные игроки, которые могли себе это позволить, поставили на красное, черное, четное и нечетное такую сумму, которая после победы дала бы им сумму шесть тысяч марок. Кнуфер закрыл глаза и приглушил свой слух. Он не мог, однако, zupełnie совершенно отключить и сделать, чтоб слышны стали огромные аплодисменты, которые раздались за столом. Открыл глаза и получил награду — самую красивую улыбку, которую видел в жизни. К сожалению, такой же улыбкой был наделен остробородый. Кнуфер взглянул на шарик. Он покоилась в секторе «два черное».

— Господин Кнуфер и господин Влоссок выиграли по шесть тысяч марок, потому что господин Кнуфер поставил на черное, а господин Влоссок на четное, — голос фон Стейтенкротта, который появился у стола Софи, как и большинство гостей тайного казино. — Дальше имеют право играть только те два господина, а преимущество хотя бы одной марки дает права на получение дополнительного вознаграждения, какое представляет собой мадам Лебецайгер.

Кнуфер, думая о затвердевших о фиолетовый шелк сосках Софи, поставил все на красное. Влоссок поставил также шесть тысяч марок — на этот раз на четное. Кнуфер снова закрыл глаза и через некоторое время услышал аплодисменты. Софи улыбалась лучезарно. Влоссоку.

Висбаден, понедельник 16 декабря, половина восьмого вечера

Кнуфер подавил зевоту и почесал тяжелую от никотина голову. Хотя спал с короткими перерывами более тринадцати часов, он был невыспавшийся, помятый и переполненный съеденной перед этим пищей, вчерашним шампанским, бешеным эротическим сном и сильным чувством разочарования, которое беспокоило его с момента, когда Влоссок выиграл Софи, а потом с карманами, полными фишек, в пять часов утра выходил вместе с ней из тайного казино. Кнуфер выпил тогда бутылку шампанского и скрылся в своем номере в «Nassauer Hof», поддерживаемый под руку заботливым Рихтером. Теперь посмотрел на часы и обнаружил, что только миновало обозначенных четырнадцать часов, которые Влоссок провел с Софи, в которых ему самому отказала «богиня Рулетка». Кнуфер стоял перед маленьким висящим зеркалом за ширмой, холодной водой из таза умыл лицо и прилизал торчащие тут и там волосы. Потом побрился, одел манишку и смокинг и — посасывая палец, порезанный запонкой для манжет — спустился в холл казино, чтобы получить деньги от Мюльхауза.

Забрал в почтовом пункте две тысячи марок и вошел в главный вестибюль. Подошел к охраннику и показал ему вчерашнее приглашение.

— Я в тайное казино, — прошептал ему.

— Очень прошу, — служащий в униформе откинул плюшевую занавеску, за которую был вход в преисподнюю.

Кнуфер поднял руку в жесте приветствия и спустился по широкой извилистой лестнице. Через некоторое время он оказался среди лишенных окон стен, фиолетового шелка, прекрасных обнаженных сирен, которые заманивали дрожанием бедер, колыханием груди и французским рефреном. Не было среди них той, о которой он не переставал думать. Кнуфер закурил сигару и ждал. Тогда в тяжелой голове услышал голос Мюльхауза: «Предупреждаю тебя, что — если ты меня обманываешь — то не проиграешь так много, как они. Ты проиграешь все».

Кнуфер был суеверным, как любой игрок. Отсутствие Софи за столом и гудящий в его черепе голос Мюльхауза счел предупреждающими знаками. Он не должен повторять игру на деньги, которые получил от Мюльхауза, потому что эти деньги он уже однажды проиграл — вчера — и выставил на них вексель. Поэтому он должен отдать их фон Стейтенкротту, снять какую-нибудь комнату в Висбадене, в течение двух месяцев не покидать город, чтобы незаметно следить за Софи. Благодаря удачному стечению обстоятельств, исполнено поручение и фон Стейтенкротт успешно «изолировал» Софи на два месяца. Рок выполнил работу за Кнуфера, и тот должен прыгать от радости и спокойно и весело проводить зимние каникулы на курорте Висбаден. Однако эту временную радость разрушал ему скрипучий голос, который повторял: «Предупреждаю тебя, что — если ты меня обманываешь — то не проиграешь так много, как они. Ты проиграешь все».

— Ты проиграешь все, когда хоть на миг потеряешь из виду Софи, — договорил себе Кнуфер и покинул тайное казино и сирен, поющих нагих крупье.

Висбаден, понедельник 16 декабря, девять вечера

Фон Стейтенкротт с трудом боролся с яростью. Посмотрел бешеным, набрякшим кровью взглядом на Маркуса Вейландта, который улыбался иронично, выпуская ноздрями столбы папиросного дыма, и принудил себя к любезному тону:

— Дорогой господин Вейландт, вы мне уже это объяснили. Вы писатель и хотите описать психологическое состояние госпожи Лебецайдер на второй день после того, — как вы это сказали — «когда стала консумирована как дополнительное вознаграждение в эротической рулетке». Меня радует, что вы так серьезно подходите к своей работе, но в данный момент госпожа Лебецайдер нездорова и не желает никого видеть.

— Должно быть очень остро, — заметил Вейландт, — если всю последующую не в состоянии стоять у стола.

От приступа апоплексии защитил фон Стейтенкротта телефонный звонок. Директор казино поднял трубку, выслушал короткое донесение и заорал:

— Тащи сюда этого регистратора!

Дверь распахнулась, и в комнату, заполненную бейдермейеровской мебелью, папоротниками и пальмами ввалилось трое мощно сложенных охранников и невысокий регистратор в униформе отеля «Nassauer Hof».

— Фамилия? — закричал фон Стейтенкротт, целясь толстым указательным пальцем в грудь регистратора.

— Зайссманн, Хельмут Зайссман, — ответил спрошенный, пытаясь не смотреть в глаза своего шефа. Очевидно, у него была болезнь Паркинсона.

— Говорите, Зайссманн, — директор схватил регистратора за слабые плечи, — говорите все.

— Господин Кнуфер пришел ко мне, — Зайссманна, обездвиженного в тисках рук шефа, сжигали искры, стреляющие из-за его монокля, — полчаса назад и спросил, у себя ли господин Влоссок. Я ответил правду, что он только что вернулся. Тогда господин Кнуфер пошел туда и до сих пор там.

— Вы знаете, что Кнуфер разыскивается мной за неисполнение векселя?

— Да, знаю, — Зайссманн осмелился в конце концов поднять дрожащий череп и слезящиеся глаза на фиолетовое от гнева лицо фон Стейтенкротта. — Я узнал об этом пятью минутами ранее. Поэтому я сразу же позвонил охранникам. Двое из них стоят сейчас у двери Влоссока.

— Вы действуете молниеносно, Зайссманн, — монокль сверкнул удовлетворение. — Вы получите за это соответствующее вознаграждение. А теперь расскажите мне все о мадам Лебецайдер и Влоссоке. Сколько раз видели ее сегодня?

— Два, — Зайссманн расслабился и начал похлопывать руками карманы брюк, как будто что-то искал. Писатель Вейландт протянул ему папиросу. — Два раза. Раз около пяти утра. Она вошла с господином Влоссоком в его номер. Около двенадцати господин Влоссок позвонил мне и попросил справиться об отправлении поездов до Вроцлава. Я проверил и перезвонил ему. Через три часа, около трех, мадам Лебецайдер вышла из отеля. Выглядело это так, как бы она хотела прогуляться по парку. Около пяти господин Влоссок заказал обед, который я лично отнес ему.

— Не мог это сделать кто-то из низшего персонала? — в голосе фон Стейтенкротта не было иронии.

— Знаете, уважаемый директор, — Зайссман улыбнулся от уха до уха, — я предпочел сделать это лично, чтобы отметить, что мы очень уважаем гостей, которые много выигрывают.

— Вы имели в виду, скорее, чаевые, — буркнул фон Стейтенкротт. — Давайте, рассказывайте дальше.

— Я отнес ему обед в пять. Он был один. Потом никуда не выходил. Полчаса назад его посетил господин Кнуфер. Вскоре после его прихода господин Влоссок позвонил мне и потребовал папирос. Я снова выполнил заказ лично. Господин Влоссок разговаривал о чем-то горячо с господином Кнуфером. Затем я вернулся к стойке регистрации и мне позвонил интендант казино господин Хечс, который сказал, что господин Кнуфер разыскивается господином директором. Я сразу же проинформировал об этом охранникам, и с этого момента они стоят под дверями номера Влоссока и ждут дальнейших распоряжений.

— Благодарю вас, Зайссманн, — фон Стейтенкротт обнажил набор зубов, столь же натуральных, как его «фон» перед именем. — Я о вас не забуду. А теперь всем — кроме господина Маркуса Вейландта — выйти!

Когда кабинет опустел, директор упал в кресло и поднял высоко брови.

— Какие-нибудь вопросы, дорогой господин Вейландт?

— Да, — писатель был явно чем-то обеспокоен. На его лице отразилось изумление ученика общей школы, которого попросили бы назвать все основные формы греческого глагола gignomai. — Никто из ваших людей не следил за мадам Лебецайдер? Все, что вы о ней знаете, это донесение регистратора Зайссманна? Вы позволили, чтобы она наиспокойнейше в мире вышла на прогулку? А может, уже сейчас ее нет в Висбадене? Вы не заботитесь о такой красивой крупье? Ведь любой мужчина заложил бы приданое жены, чтобы получить ее!

— Дорогой господин Вейландт, — улыбнулся фон Стейтенкротт. — Вы влюблены в мадам Лебецайдер и боитесь, что уже ее больше не увидите? — из черного ящика он достал сигару, обрезал ее щипцами, а коробку толкнул по глянцевой столешнице в сторону Вейландта. — Если бы я был таким глупым, как вы думаете, я бы не управлял уже двадцать лет этим казино. Я скажу вам кое-что очень интересное, что вы не напишете, под честное слово, в своей книге, — фон Стейтенкротт посмотрел внимательно на писателя, который дал слово чести, прижимая руку к сердцу. — В договоре, который подписала эта шлюха и ее сутенер, стоит как бык, что если она сделает ноги, будет для меня работать этот режиссер из погорелого театра. А за ним след в след идет моя горилла. Я его больше не выпущу из рук…

— И что? — Вейландт рассмеялся громко, делая заметку в памяти, чтобы записать языковую метаморфозу фон Стейтенкротта: из изысканного завсегдатая салонов, сыпящего иностранными цитатами, в вульгарного простолюдина. — Голый фон Финкл будет лежать на столе для рулетки и передвигать лопаткой стопки фишек? Достойная замена для этой Лебецайдер!

— Слушай, единственное, что связывает этих двоих, — это работа в тайном казино. Этот жидок заработает для меня больше, чем его дама.

— Как голый крупье? — спросил снова Вйландт. Посерьезнел, однако, и не обиделся, когда услышал шепот фон Стейтенкротта:

— Как мой шулер, придурок.

Висбаден, понедельник 16 декабря, половина десятого

Фон Стейтенкротт и Вейландт шли по коридору, ведущему к номеру Влоссока. На них не было пальто или шляп, хотя отель «Nassauer Hof» был по другую сторону улицы. За ними мерно подрагивали животами двое охранников и подпрыгивал регистратор Зайссманн. Облако дыма из сигар попало в открытые рты охранников и окутало трясущуюся голову Зайссманна.

— Теперь вы увидите, — из сигары фон Стейтенкротта оторвался столбик пепла и вылетел на красный палас, — как я поступаю с ублюдками, которые не отдают мне деньги.

Они стояли под дверями номера, и фон Стейтенкротт ударил в них кулаком несколько раз. Дверь отворились. Директор и писатель вошли в комнату. На полу лежали на животах Влоссок и Кнуфер, а их бледные лица обращены были к входящим. Открытые глаза заволокло бельмо, натянутые кадыки чуть не разорвали кожу горла.

— Scheisse (дерьмо), кто-то им открутил головы на сто восемьдесят градусов, — буркнул один из охранников.

Фон Стейтенкротт подошел к трупу Кнуфера и перевернул его на спину. Тяжелая голова закрутилась вокруг на вялой веревке шеи. Фон Стейтенкротт потянулся к внутреннему карману смокинга покойника и вынул связку купюр.

— Что вы делаете, директор? — крикнул Вейландт. — Нельзя ничего трогать, надо вызвать полицию.

— Не трогать мои деньги? — директор погасил сигару в соусе, плавающем в одной из тарелок, стоящих на столе.

— Остальное — это дело полиции и ваше. Да, ваше… — фон Стейтенкротт хлопнул Вейландта по пухлой щеке. — Видите ли, в моем казино никогда не хватает тем для писателей.

— Что у них во рту? — спросил один из охранников, наклонившись над трупами.

— Какие-то листки, — ответил второй. — Похоже на листки из календаря.

Вроцлав, четверг, 19 декабря, шесть утра

Вроцлав придавлен был набухшими клубами серых облаков, из которых сыпались липкие хлопья снега. Виктор Зейш, помощник администратора больницы святого Георгия у Мельгассе, снял жесткую кепку, обмахнулся ею, расстегнул шинель и оперся на лопату для очистки снега. Зейш был натурой рефлексирующей и прежде всего любил моменты раздумий, которые посещали его вдруг, велели прерывать работу и задумываться над окружающим его миром и его обитателями. Зейшу казалось, что он проникает взором стены арендованных особняков у Мальхгассе и видит их жителей: вот парикмахер Шлотош с трудом просыпается и с сожалением покидает безопасное убежище перины, погружает голову в холодной таза, приглаживает торчащие волосы и вывернутые усы, а потом спускается до своего заведения на углу около отдела гражданского состояния. Портниха, госпожа Вейдеманн, высовывает из-под ночной рубашки ножку и толкает ею полный горшок в сторону старой служанки, которая наполняет дровами кухонную печь. Через минуту спустится вниз трактирщик Шольц и будет ругать уборщика Ханушка за то, что не очистил снег с тротуара перед его заведением. Дворник не очищает теперь вывески его хозяина, потому что разделяет лопатой смерзшиеся края старых глыб снега и прогоняет бездомного пса, который в поисках еды сует морду в подвальное окошко и пробует залезть передними лапами на края чугунных мусорных баков с пеплом, выставленных без охраны на улице. Зейш смотрит вверх, в сторону больницы, и видит бородатого, худощавого мужчину, открывающего окно. Зейш почти чует ароматные облака табака «Австрия», которые покидают комнату больного, и задается вопросом, не донести ли дирекции на курильщика. Натыкается, однако, на внимательный взгляд мужчины и машет рукой: «А что мне за дело!» Мужчина поворачивается к кровати больного и видит, что пациент уже не спит.

— Вы очнулись, Мок. Вы проспали двадцать часов. Раньше еще дольше. Всю неделю в коме. Вы можете говорить?

Мок поднял утвердительно голову и понял, что она застряла в чем-то жестком. Следующее, что он почувствовал, это жжение, разрывающее ему кожу на подбородке. Он закрыл глаза и попытался переждать журчащий приступ боли.

— Это сильное и довольно глубокое истирание кожи, — Мок услышал скрежещущий голос Мюльхауза. — Пряжка от ремня разорвала подбородок. Кроме того, вы получили перелом шейного позвонка. Вы зафиксированы в корсете. Это все. Вы поправитесь, — в голосе Мюльхауза заиграла нота веселья. — С возвращением в эту юдоль слез.

Перед глазами Мока переместились в замедленном темпе несчастья последних дней: червяк, втискивающийся в глаз мертвеца в мастерской сапожника, порезанный на куски Хоннефельдер, жгучее сухое похмелье, изнасилование Софи, ее побег, безымянная проститутка с отрубленной головой, синяя опухоль на косматых плечах советника Гайссена, следствие, проведенное вместе с директором Хартнером, «забудьте об этой шлюхе, займитесь работой, чтобы не думать о ней!», счастливые семьи в скромных счастливых домах, белый Вроцлав, становящийся белее, чем снег, Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor; lavabis me, et super nivem dealbabor[18].

— Вас спас дворник Университетской библиотеки, некий Йозеф Марон, — протянул Мюльхауз. — Он не хотел быть вашим Хароном, — захихикал он.

— Я забыл для него обол, — Мок закрыл глаза и заснул. Спал, однако, только некоторое время, в котором медленный ритм движущихся недавних событий усилился. Он с трудом повернулся в сторону и блеванул рвотой на больничный линолеум в гранитном узоре.

Вроцлав, четверг, 19 декабря, два часа дня

Мок проснулся в очередной раз в тот день и сразу поднялся на кровати. Кровь ударила ему в голову, шею пронзила проникающая боль, а стертый подбородок болезненно надавил на жесткий край корсета. Он упал на подушку и позволил струям пота потечь по лбу. Потом медленно протянул руку, нажал на кнопку у кровати и через некоторое время увидел в комнате сестру боромеушку (Йохан Непомук Карл Боромеус Йозеф Франц де Паула Франц Ксавер Килиан фон Лихтеншайн).

— Тот господин, который был у меня сегодня утром, — прошептал он, — тут где-то еще?

— Он тут уже несколько дней, — сестра опустила скромно глаза. — И не уходит от вас. Разве что в туалет или покурить. Он сейчас придет. Что-то еще?

Мок хотел отрицательно покачать головой, но вспомнил о треснувшим шейном позвонке. Он не сказал затем ничего, а сестра растворилась в белом больничном интерьере. Вместо нее появился Мюльхауз, согревающий руки теплым чубуком.

— О, вы снова вы проснулись! — сказал он. — Надеюсь, вы не отреагируете с таким отвращением на очередное возвращение в реальность.

— Зачем сюда возвращаться? — вздохнул Мок и закрыл глаза. Тогда он увидел совершенно другую картину: ночь, Мюльхауз спит на железном больничном стуле, пепел из чубука рассыпается на его жилете.

— Благодарю вас, директор, — Мок открыл глаза, — за то, что вы при мне. Это как бдение при покойнике. Последняя дань…

— Да, я присматриваю за вами, — сказал Мюльхауз. — Как ваш друг и начальник. Впрочем, одно сочетается с другим. Начальник хочет, чтобы вы вернулись к работе. Мой друг верит, что работа исцелит вас.

Мок посмотрел на предмет, стоящий в углу комнаты. Это был латунный стеллаж с двумя отделениями. В нижнем прятался кувшин с водой, в верхнем — таз. Над тазом поднимался столб с зеркалом. Оборудование было замысловато украшено виолончельными ключами. Сварщик, должно быть, был меломаном. На краю таза видна была пена для бритья, испещренная черными точками сбритой бороды. Мок потер подбородок и обнаружил, что она гладкая.

— Кто меня тут бреет? — прошептал он.

— Я, — ответил Мюльхауз. — Я должен быть парикмахером. Ваша борода была бы для каждого мастера непростой задачей.

— Зачем? Почему вы со мной возитесь? И так не вернусь. Потому что для чего? — буркнул Мок.

— Я должен отвечать как хозяин или друг?

— Все равно.

— Вы вернетесь к жене и к работе.

Мок поднялся, не обращая внимания на боль, встал и схватил обеими руками за корсет, как будто хотел стащить его через голову. Его ноги начали искать обувь, а руки высвобождались из рукавов ночной рубашки. Через некоторое время он был не в состоянии игнорировать боль. Он упал на кровать и уставил глаза в Мюльхауза. Тот, немного напуганный поведением подчиненного, вспомнил предупреждение врача, что не волновать больного, и решил выкинуть из себя все.

— Послушайте, Мок, — Мюльхауз лихорадочно уминал табак в чубуке. — Три дня назад я говорил с Кнуфером. Он нашел вашу жену в Висбадене, и не сегодня, завтра она будет в Берлине. Там Кнуфер поместит ее в какую-нибудь квартиру, и какие-то его приятельницы будут присматривать за ней днем и ночью. Он не пропустит ничего. Как только вы закончите дело «убийцы из календаря», заберете ее из Берлина и все будет кончено. Ваша гипотеза о повторении преступления убедительна.

— И что теперь, Мюльхауз? — Мок еще никогда не обращался так к своему шефу. — Вы держит меня в страхе, так? Найдите, Мок, «убийцу из календаря», а я вам скажу, где ваша жена, — он подражал скрежещущему голосу Мюльхауза. Еще раз оживился и сел на кровати. — Прошу меня теперь внимательно послушать. Мне плевать на эту работу и этого гада, который убивает алкоголиков, гитлеровцев и продажных политиков. Меня интересует только моя жена, и сейчас я встану, оденусь и поеду в Берлин. Я найду Кнуфера в мышиной дыре, и он скажет мне, где Софи. Вы понимаете? Именно так я сейчас сделаю.

— Забываетесь, — Мюльхауз схватился за последнее спасательное судно, — что погибла еще молодая девушка. Шлюха, которая за пару пфенигов делала все, что только взбредет таким подонкам, как Гейссен. Но ей было всего девятнадцать лет, и до того как она умерла бы от сифилиса, могла еще немного пожить…

— Что меня волнуют какие-то безымянные проститутки, — Мок позвонил снова сестре. — Я даже не могу вписать ее в акт. Я поеду за другой шлюхой… И ее изменю… Больше никогда…

— Что вы, черт возьми, с ней сделаете, когда найдете? — крикнул Мюльхауз.

— Обниму ее за шею, — спокойно ответил Мок, — и попрошу о…

Вошла сестра и начала протестовать, когда пациент объявил ей намерение покинуть больницу. Бас Мока был прерван истерическим сопрано сестры. Мюльхауз попытался ухватить в этом шуме одну мысль, которая не давала ему покоя, которая должна быть контраргументом на то, в чем Мок полностью ошибался и чего не учитывал. Это не было объятие за шею Софи, чтобы ее обнять или задушить, это было что-то, что Мок сказал ранее, то, что не совпадало с истиной. Да, он уже знал.

— Тихо, черт возьми! Пусть сестра на некоторое время удалится! — крикнул Мюльхауз и с удовлетворением приветствовал шелест накрахмаленного фартука в дверях комнаты. — Почему вы считает, что эта проститутка была безымянной? Ее опознал отец, обеспокоенный ее отсутствием на рабочем месте, на котором он сам ее и разместил. Ну и дрянь, да? Был сутенером собственной дочери, — он выбрасывал из себя слова со скоростью пулемета. — Она работала в том борделе всего три дня, и ее коллеги знали только ее псевдоним. Отец опознал ее позавчера. Вы должны поймать убийцу этой девушки… Вы в этом вопросе глубже всего сидите… У вас новые идеи… Эта жертва не гитлеровская каналья или пьяный музыкант… Это обычная девушка вынуждена блудить из-за собственного отца!

— Вы говорите «из-за отца»? — Мок все еще сидел на кровати. — Как ее звали? Скажите!

— Розмари Бомбош.

Когда прозвучало это имя, Мок умолк. Мюльхауз сопел и искал спички. Затрещала спичка, трубка пыхнула искрами. В дверях стоял врач и открыл рот, чтобы выругать Мюльхауза за курение. Он не успел этого сделать, потому что вдруг заговорил Мок:

— Благодарю вас, доктор, за заботу, но я покидаю ваш госпиталь. Выписываюсь!

— Вам нельзя! — молодой врач повысил голос. — Вы должны еще быть у нас несколько дней… С врачебной точки зрения нет настолько срочных дел, которые бы…

— Есть дела поважнее, чем врачебная точка зрения!

— А какое же дело, мой милый, может быть важнее поправки здоровья пациента? — врач смотрел иронично на облик Мока, беспомощно крутящегося в жестком корсете.

— Я должен вписать одно название в полицейскую картотеку, — сказал Мок. Он встал с кровати и шатаясь подошел к окну. Выглянул через него и встретил взгляд Виктора Зейша, который — оскорбленный внезапной атакой рефлексии над миром и людьми, — в очередной раз сегодня долбил лопатой снег.

Вроцлав, четверг, 19 декабря, четыре часа дня

Генрих Мюльхауз потянулся к полке и вытащил небольшую квадратную старопечатную книгу. Взвешивая его на миг в руке, внимательно изучал библиотечную стремянку, которая заканчивалась двумя крюками. Они зацепились за железную трубу, идущую вдоль книжной полки на высоте около трех метров над землей. Мюльхауза вдруг заинтересовало внезапно количество ступеней, и он начал их считать. Однако он не мог закончить эту операцию, потому что верхняя партия стремянки была почти полностью заслонена обширным фартуком кладовщика, в который был одет его подчиненный Эберхард Мок. Криминальный советник поправлял каждый момент одеяние, приложил руку к хирургическому корсету, царапал по заточенной в нем шее и тихим, хриплым голосом начинал совещание в кладовой Университетской библиотеки. Директор Хартнер, сидящий за столом библиотекаря Сметаны, который неожиданно закончил сегодня раньше работу, с тревогой наблюдал, как собравшиеся в кладовой полицейские мнут в пальцах папиросы, тянут жребий и, припоминая о запрете курения, нервно бросают их в карман. Он посмотрел на карту Вроцлава, распростертую на деревянном крыле стойки, на три булавки с красными головами, вбитыми в покрытое рвом сердце города, а потом перенес раздраженный немного взгляд на Мюльхауза, рассматривающего со вниманием маленькую старопечатную книгу. Он чувствовал себя некомфортно в этом месте кладовой — у его конечной стены, прилегающей к костелу непорочной Девы Марии на Песке. Все библиотекари и кладовщики избегали находиться здесь, где всегда были ледяные сквозняки, а с верхних полок выпадали все те же книги.

— Удивляет вас, конечно, мои господа, — начал Мок, — что сегодняшнее совещание проходит в столь необычном месте и, кроме того, поздно пополудни, когда обычно вы заканчиваете работу. Объяснить это можно только максимальной конфиденциальностью проводимого нами следствия. Поскольку я попал в несчастный случай и получил травму горла, я буду говорить коротко и дам вам через минуту высказаться. Я подозреваю, что убийства Гельфрерта, Хоннефельдера и Гейссена, совершенные «календарным убийцей», имеют какое-то отношение к местам, где были найдены тела. Эта связь может быть существенно отдалена во времени. Отсюда мои библиотечные и архивные поиски, в которых бесценную помощь мне оказывает директор Хартнер. А теперь к делу, — Мок уселся на предпоследней ступеньке лестницы и закашлял сухо. — Господа по очереди будут выполнять свои задания в контексте того, что я сказал. Райнерт?

— Вместе с Клейнфельдом и Элерсом мы следим за Алексеем фон Орлоффом, — Райнерт посмотрел на стоящих рядом с собой коллег. — Мы не знаем почему. Поэтому мне трудно что-либо сказать, потому что я понятия не имею, как это задание вписывается в контекст, о котором говорил господин советник.

— Я помогу вам, — буркнул Мок. — Что говорит фон Орлофф во время своих сеансов?

— Что конец света приближается, — ответил Райнерт.

— Какие есть тому доказательства?

— Он утверждает, что выполняются какие-то предсказания, — сказал Кляйнфельд, — и приводит их. Я записал цитируемые им места различных священных книг. Надо признать, что фрагменты Пятикнижия Моисеева цитирует в собственном переводе…

— А его улики связаны с чем-то, что может заинтересовать нашу комиссию по убийствам? — Мок махнул рукой, как будто хотел опровергнуть слова Клейнфельда.

Наступила тишина. На складе царила тьма, освещенная лишь небольшим светом ламп, горящих здесь и там. Полицейские выглядели как заговорщики или участники тайной мистерии. Фартук Мока стекал по перекладинам стремянки уровням словно мантия священника.

— Да, — в голосе Кляйнфельда сохранились табачные ноты. — Фон Орлофф привел также доказательства «криминальные». Якобы обновляются сейчас давние преступления… Преступления, совершенные очень давно…

— Как давно?

— Вековой давности, — Элерс хлопнул себя по лысому черепу, будто о чем-то вспомнил.

— Эти преступления возобновляются во Вроцлаве? Что об этом говорит наш гуру?

— Да. Во Вроцлаве, в Берлине, по всей Европе и по всему миру. — Райнерт явно плохо себя чувствовал на холодном складе, где под каменным полом лежали в криптах скелеты монахов. — Гуру утверждает, что преступления возобновляются везде, а это значит, что конец света приближается…

— Вы хорошо это помните, Райнерт, — Мок говорил все тише. — Во Вроцлеве вековой давности совершены убийства, которые теперь повторяются или возобновляются, как твердит фон Орлофф. Века назад Вроцлав был очень маленький и находился в пределах старгородского рва. А теперь взгляните, господа, на карту… Гельфрерта, Хоннефельдера и Гейссена убиты на территории, ограниченной рвом… Вы понимаете мою гипотезу?

— Да, — Мюльхауз положил старопечатную книгу на место. — Только же мы не имеем полной уверенности, что убийства этих трех человек имели много веков назад свои прототипы…

— Это работа моя и доктора Хартнера. — Мок спустился с лестницы и ласково погладил стопку книг и несколько каталожных ящиков на столе Сметаны. — Вы должны наступать на пятки фон Орлоффу и попытаться ответить на вопрос, не пытается ли гуру лично ускорить конец света, воссоздавая прошлые преступления.

— Извините, господин советник, — Кляйнфельд скромно опустил глаза. — Но это задание не ваше, не доктора Хартнера… Это задание фон Орлоффа. Именно он, желая привлечь в свою секту, должен доказать, что преступления возобновляются… И он делал это во время выступлений. Люди спрашивали его, какие именно преступления теперь повторяются. А он давал примеры убийств в разных частях Европы…

— В Германии тоже? — спросил Мок.

— Да. В Висбадене, — ответил Кляйнфельд.

— А в Вроцлаве? — Мок отчаянно отвергал мысль о Софи, которую вызвало место ее рождения.

— На лекции, которою я слушал, он ничего не говорил о Вроцлаве.

— А вы слышали от него что-нибудь о Вроцлаве? — Мок обратился к Райнерту и Элерсу.

— Вы не помните, что говорил? — Мюльхауз поднял голос. — То, что там вообще жили?

— С вашего позволения, господин директор, — сказал Мок умиротворяюще. — Они, конечно, все красиво записали в рапортах, не так ли?

Райнерт и Элерс кивнули головой.

— Принесите мне свои рапорты! — голос Мока выдавал волнение. — Мигом, черт возьми! Кроме того, проверьте, когда филиал фон Орлоффа работает во Вроцлаве…

— Мы все знаем, — Райнерт оглянулся беспокойно по библиотечному подземелью, застегнул пальто и надел на голову шляпу. — Нам нельзя терять ни минуты. Мы знаем свои задачи…

— А какое задание у господина Майнерера? — Мюльхауз смотрел с любопытством на Мока.

— Я делегировал его на специальные поручения, — спокойно ответил на вопрос тот. — Он поможет мне при библиотечном запросе.

Мюльхауз кивнул головой трем полицейским, и все пошли к выходу. В темном подвале остался Мок, Хартнер и Майнерер.

— Подождите! — крикнул Мок и пошел за Мюльхаузом. — Ответьте мне на вопрос, — придержал он своего шефа за рукав. — Почему после моей попытки самоубийства вы позволили Элерсу, Райнерту и Кляйнфельду продолжить работу, которую я им поручил? Ведь я отдавал им повеления, не советуясь с вами… Самоубийства совершают сумасшедшие… Почему вы позволили им выполнять приказы сумасшедшего?

Мюльхауз посмотрел на Мока, а затем на своих подопечных, которые весьма охотно покидали библиотечные и монастырские катакомбы. Когда звуки их шагов застучали в верхней части лестницы, он наклонился в сторону Мока:

— Самоубийцы не сумасшедшие и обычно правы, — сказал он и вышел из кладовой.

Вроцлав, четверг, 19 декабря, пять часов дня

Листья пальм в кабинете Хартнера слегка двигались в порывах дыма от сигар. Директор библиотеки и закованный в хирургический корсет полицейский молчали, глядя, как дворник и Майнерер приносят из кладовой стопку книг и каталожных карточек и укладывают их на секретере и столе директора.

— Благодарю, Майнерер, — Мок прервал молчание. — На сегодня вы уже свободны. Но с завтрашнего дня вас ждет старое задание…

— Не могли мы сразу встретиться здесь? — Майнерер с треском поставил на стол большую коробку с копиями каталожных карточек. — Тут плохие условия для совещания? Мы должны были спуститься в тот подвал? И почему только я среди коллег ношу все это? Я что, какой-то уборщик?

Мок смотрел в течение долгого времени на своего подчиненного. Боль пронизывала шею и сверлила между лопатками. Он не мог проглотить слюны, ни шевельнуть головой. Единственное, что он мог сделать, это смотреть дальше в маленькие глаза Майнерера, а после его выхода позвонить Герберту Домагалле и предложить ему нового сотрудника отдела нравов, молодого, амбициозного Густава Майнерера.

— Мы должны были встретиться там, — прошептал Мок и почувствовал, что он слишком снисходителен к Майнереру. Он сразу же изменил тон. — А теперь заткнись и иди домой… Потому что ты не знаешь латыни, твоя помощь при чтении «Antiquitates Silesiacae» не на много мне пригодится. Это все. Прощай!

— Кстати, — Хартнер встал, заложил руки назад и закрыл двери за выходящим, не попрощавшись с Майнерером, — хотел задать вам, дорогой советник, тот же вопрос. Почему мы встретились в кладовой?

— В кладовой нет никого, кроме духов, — Мок сунул сигару между десной и стенкой щеки, — и даже если слушали наш разговор и узнали тайну следствия, они не опасны. Они не убивали и не оставляли на месте преступления листки из календаря… Это сделали люди — историки, эрудиты, способные добраться до древних событий и фактов, а также читать старые книги и хроники. Таких предостаточно в институте, где вы директор. Как ученые, так и ваш персонал… Все могут подозреваться, и поэтому лучше, чтобы никто не знал о нашем совещании…

Мок очень устал от долгих слов. Он громко вздыхал и прикасался пальцем к потертому подбородку. Он чувствовал пробивающиеся через кожу зерна бороды.

— Думаю, вы не предлагаете, — Хартнер пытался скрыть гнев, — что среди моих людей кто-то может…

— Слишком долго мы знакомы, директор, — тихо сказал Мок. — Вы не обязаны отыгрывать передо мной на праведное возмущение. Кроме того, хватит с меня этой дискуссии… Беремся за работу… Надо сделать список всех убийств в старом Вроцлаве, потому что этот фон Орлофф или какой-то другой предсказатель конца света может их имитировать, и будут гибнуть невинные люди…

— Пока есть такие в этом городе, — заметил сухо Хартнер и замер, как холодная курица в майонезном соусе, погрузился в кресло, поправил очки и начал читать «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса. На столе лежали записная книжка и хорошо заточенный карандаш. Мок сел у секретера и начал читать «Криминальный мир в древнем Вроцлаве» Хагена по искомому индексу. Под указателем «убийства» добавлены ссылки на несколько десятков страниц. Перейдя по первой, он оказался на странице сто двенадцать. Там была описана сцена ссоры нескольких головорезов, которые не смогли прийти к согласию о разделении добычи и закончили спор кровавой бойней в корчме «У зеленого оленя» на Рюхерштрассе. Мок продолжал путь через зловонный мир старого Вроцлава: встретил кожевников, которые в пьяном виде утопили в Белом Олаве странствующего крамаря, осквернителей кладбищ, испражняющихся среди могил, больных сифилисом солдат австрийского гарнизона, которые устраивали памятные поединки в Частном лесу, жидовских разбойников, грабящих во время ярмарки своих соотечественников, польских крестьян, которые за нарушение ночного покоя приземлились в карцере ратуши, называемом «клетка для птиц». Все это казалось Моку невинной забавой, игривым весельем, клоунским хороводом. Ничто не напоминало покрытый бельмом глаз замурованного музыканта, рваных сухожилий расчлененного слесаря, фиолетовой опухшей головы повешенного за ногу сенатора или разрезанной пополам шеи молодой проститутки. Мок потер глаза и снова вернулся к индексу. Уныло водил взглядом по разным указателям и думал о своей квартире, которой не видел уже неделю. Он решил отметить, что в монографии Хагена нет ничего, что могло бы внести что-то новое в дело. Из филологической привычки он решил записать подробный библиографический адрес книги. Потянулся к столу Хартнера и взял первую лучшую карточку с большой стопки. Это был чистый оборот Городской Библиотеки, который нашелся среди каталожных ящиков. Моку хватило одного взгляда, и он почувствовал выветрившийся запах вишневого ликера, царящий в комнате Гельфрерта. Запах царил повсюду в то время, даже пронизывал тонкий кусочек бумаги, который Элерс держал в щипчиках, когда они сидели в машине, делясь первыми впечатлениями от посещения квартиры Гельфрерта.

— Мы нашли обратный ответ из городской библиотеки, — Элерс подложил Моку под нос кусок печатной бумаги. — 10 сентября Гельфрерт отдал книгу…

Мок даже не пытался вспомнить название книги. Он не собирался использовать ненужную память. Он подошел к столу Хартнера и набрал номер полицайпрезидиума. Телефонист связал его с Элерсом. Прошло много времени, прежде чем Элерс нашел на столе Мока акты по делу Гельфрерта. Он быстро удовлетворил любопытство своего шефа. Мок не клал трубку. Он посмотрел на книгу, которую изучал Хартнер, и прочитал вслух ее название.

— «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса?

— Так и есть. Вот эта книга, — услышал он в трубке голос Элерса. — Господин советник, я нашел на вашем столе акт из отдела нравов в отношении религиозных сект…

— Ты мне его принеси вместе со своим рапортом, — Мок повесил трубку и улыбнулся Хартнеру. — Если бы этот Домагалла был так же быстр в бридже…

Вроцлав, четверг, 19 декабря, десять вечера

Мок перестал оценивать результаты своих пятичасовых исследований. Хартнер налил в большие бокалы вишневку от Купферхаммера и передал один из них Моку.

— Вы были правы. Выпьем за знания, которые мы приобрели.

— Мы много знаем о давних преступлениях, которые этот шарлатан обсуждает в своих проповедях, — Мок подошел к окну и кинул взгляд в темный надодранский пейзаж. Ему казалось, что он слышит треск льдин о столбы Песчаного моста. — Однако мы не знаем, как с ним поступать. Или его закрыть, или ждать его движение. Я уверен на сто процентов, что наш русский князь имеет неопровержимое алиби. Но у меня нет уверенности в ряде различных мелких вопросов. Например, как это возможно, что в Городской библиотеке дают напрокат обычному читателю старопечатную книгу восемнадцатого века, каким является «Antiquitates Silesiacae»…

— Простите! — воскликнул Хартнер и вылил в пустой желудок содержимое стакана. — Забыл вам сказать… Вы были очень заняты рапортами своих подчиненных, когда дворник Марон передал мне сообщение, принесенное с курьером, директора Городской библиотеки, Теодора Штайна. Директор поясняет, что некоторые читатели, которые представляют какие-то учреждения, могут за высокий залог заимствовать старопечатную книгу.

— Это хорошо, — буркнул Мок. — Но каким залогом мог располагать алкоголик Гельфрерт и какое представлял учреждение?

— Директор Штайн отвечает только на второй вопрос. Гельфрерт был секретарем Общества любителей Силезской родной земли.

— Очень мило со стороны директора Штайна, что захотел это проверить.

— Не только это захотел проверить, — воодушевленный Хартнер вливал в себя еще один бокал. — Он прислал мне также список членов этого общества (так совпало, что он является его председателем) и выписку из реестра должников…

— Да? Я слушаю вас, доктор. Прошу, продолжайте дальше…

— Из нее следует, что перед Гельфертом с произведением Бартесиуса ознакомились восемь читателей. Все они носят странные имена…

— В чем заключается их необычность?

— В том, что это имена исторических деятелей.

— С удовольствием ознакомлюсь с этими именами.

— Может, вы, дорогой советник, ознакомитесь также с их ликами. Все они находятся в Леопольдинском зале нашей альма-матер…

— Не понимаю, — Мок покачал бокалом и наблюдал, как капли водки стекают на широкую ножку. — Я сегодня слегка хворый, слегка грустный, слегка усталый… Прошу вы говорить яснее.

— Какой-то читатель или читательница заимствовали в читальном зале «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса и не вписали в реестр свои собственные имена, а имена выдающихся ученых и благодетелей нашего университета, имена персонажей, чьи портреты находятся в Леопольдинском зале. Разве что действительно те читатели так звались… Кажется, что в прошлом году в читальный зал Городской библиотеки приехали Кранц Венцл, Питер Канисиус, Йоханн и Карл Carmer фон Хойм, — Хартнер подошел к Моку и смотрел минуту на несколько черных птиц, которые стояли на быстро плывущей плоской льдине. — Завтра у вас будет много дел до доклада градоначальнику, если Мюльхаузу и вам удастся с ним встретиться. Ну, выпейте в конце хорошего дня, в котором так много удалось установить…

— Думаю, что завтра мы оба будем проводить доклад бурмистру. У нас в конце концов эта свинья, — тихо сказал Мок, протянул руку Хартнеру и, не тронув водки, покинул кабинет директора.

Вроцлав, пятница 20 декабря, восемь утра

Слуга Мока Адальберт Гозолл и его жена Марта одеты сегодня были празднично, чтобы — как Адальберт сказал Моку при пробуждении — отпраздновать счастливое возвращение своего работодателя к здоровью. Старый камердинер влез в слегка потрепанный фрак, на ладони натянул перчатки, а его жена обернулась десятком силезских юбок. Завтрак подавали в молчании, а страдавший бессонницей Мок также молчал и наполняла желудок — вопреки его явным протестам — штруделем с яблоками. Мирту интересовал аппетит господина, Адальберта — собственный карман, который работодатель заполнил минуту назад тем ежемесячной выплатой, а Мока — аскетичный вид квартиры, лишенной вчера по его приказу всего, что напоминало бы о Софи. Советник проглотил последние глотка кофе и вышел в прихожую. С помощью янтарной ложки обул туфли, принял от Адальберта пальто и шляпу, стоял перед зеркалом и долго уминал и разглаживал поля, чтобы придать головному убору правильный вид. Под мышку сунул портфель своего слуги, заполненную документами и выпечкой Марты, миновал большой мешок, в котором находилась его собственная папка, подаренная ему когда-то Софи, и вышел из квартиры. У особняка стояли уже заказанные Адальбертом сани, а фиакер разговаривал с газетчиком, который потоптывал дырявыми ботинками по ледяному тротуару. Изогнутый козырек каскета обнажил зеленоватое лицо мальчика. Мок взял у него экземпляр «Последних новостей Бреслау», а в награду дал ему пятимарковую монету и выпечку Марты. Не слушая слов благодарности, он вскочил в сани и опустился на твердое сиденье. Пронзительная боль в шее напомнила ему через миг наличие вероломных жен и дворников и хирургов, спасающих людские жизни. Возница пригладил внушительные усы и хлопнул кнутом с таким размахом, как будто хотел изгнать из него все печали этого мира. Мок, спрятанный за газетой, начал поиски информации о преступлениях, истории города и русских аристократах. Вместо этого он нашел новости о сегодняшнем заседании Sepulchrum Mundi, о немецко-польских переговорах по договору о двусторонней торговле и о голоде в Китае. На информационной заметке о лекции фон Орлоффа прервал его возница. Они стояли перед дворцом Хацфельдов, в котором находилась штаб-квартира Силезского Регентства. Мок потянулся к карману, вручил извозчику столько же, как за четверть часа газетчику, и подождал сдачи. Когда он получал залепленные жиром монеты, рот извозчика раскрылся и из-за сломанных зубов донеслись до Мока слова упрека:

— А тому вы дали такие чаевые… Холодно, господин, и до дому далеко…

Советник, преодолев отвращение, наклонился к извозчику и прошептал:

— Тот наверняка пропьет все, а ты вложишь деньги?

— Во что, господин? — шелохнулись пышные усы.

— В новые чулки с подвязками для своей дочери, — Мок крикнул сквозь снег и вошел во дворец.

В холле стоял Мюльхауз и при виде Мока взглянул на часы.

— Вы пунктуальны, — сказал он вместо приветствия. — А этот ваш Хартнер?

— Он опаздывает расчетливо и регулярно. Всегда пять минут. В этот раз, однако, на час.

Они молчали. Оба знали, что силезский правящий градоначальник фон Шрёттер скорее найдет понимание для слабостей Гейссена, чем аристократической непунктуальности Лео Хартнера. Мок был прав. Хартнер и секретарь фон Шрёттера не опаздывали. Прилизанный чиновник спустился в холл и пригласил их церемонно в кабинет градоначальника. Мимо них проходили занятые сотрудники — обеспокоенные секретарши и менее или более важные особы, ищущие напрасно счастья в столице Силезской провинции. Кабинет фон Шрёттера был наполнен гданьской мебелью. Градоначальник приветствовал их не менее церемонно, чем его ассистент, и — оправдываясь сессией силезского Ландтага — попросил возможно быстро перейти к делу. Мюльхауз принял это близко к сердцу и попросил Мока представить дело «календарного убийцы».

— Дорогой господин градоначальник, — Мок отказался от титула «превосходительство». — В нашем городе действует убийца, оставляющий на месте преступления листки из календаря, и глава секты, некий Алексей фон Орлофф, провозглашающий приближение конца света. Этот последний podpiera подпирается различными прогнозами, в соответствии с которыми концу света предшествуют ужасные преступления. Они являются повторением преступлений, совершенных века назад — люди убиты в таких же обстоятельствах. Три убийства — три примера преступлений вековой давности…

Градоначальник фон Шрёттер открыл круглую коробку, из которой торчали кончики сигар. Закурили все, кроме Мюльхауза.

— Фон Орлофф на своих лекциях доказывает, что прав, — Мок выпустил кольцо дыма. — Он утверждает, что в последнее время возобновились три убийства вековой давности. Детали его доказательств записали мои люди… Теперь я попрошу нашего эксперта, доктора Лео Хартнера, продолжить мою речь. Из-за боли в горле я не могу говорить слишком долго…

— Ваше превосходительство, — Хартнер посмотрел в записи Мока. — Уважаемые господа. Фон Орлофф первой цитирует историю «Колокола грешника». Она вам не чужда? — Несмотря на то что ее знали все дети в Германии, Хартнер не позволил себе замолчать. — Эту историю описал Вильгельм Мюллер в своем знаменитом стихотворении «Der Glockenguss zu Breslau»[19]. Подмастерье некоего литейщика в Вроцлаве четырнадцатого века не послушал своего хозяина и отлил колокол для собора святой Марии Магдалины вопреки его указаниям. Тот так разозлился, что убил подмастерье.…

— Как утверждает фон Орлофф, — вмешался Мок, — согласно последним историческим исследованиям, этот подмастерье был литейщиком заживо замурован в особняке «У грифов» на Рынке. Случилось это 12 сентября, — он посмотрел в рапорт Райнерта, — 1342 года. А теперь переходим к настоящему. 28 ноября мы нашли в особняке «У грифов» тело замурованного живьем Эмиля Гельфрерта, музыканта, работающего в Концертном доме. На жилете был прикрепленного листок из календаря с датой 12 сентября 1927 года. Полицейский врач Лазариус заявил, что смерть Гельфрерта произошла в августе или сентябре. В четырнадцатом веке подмастерье литейщика, то есть кто-то, кто слушает и анализирует звук колокола, а несколько месяцев назад кто-то, кто профессионально занимается звуком.

— Сенатор Гейссен тоже? — откашлялся фон Шрёттер.

— Давайте в хронологическом порядке, — Мок проигнорировал этот вопрос. — На следующий день, 29 ноября, мы нашли расчлененное тело безработного Бертольда Хоннефельдера. На столе лежал календарь с отмеченной датой 17 ноября. Нам не нужно было спрашивать доктора Лазариуса, когда он умер.…

— Это произошло на Ташенштрассе, 23–24, - Хартнер любил читать лекции, а градоначальник был слушателем весьма благодарным, потому что он лопался от любопытства, — там, где когда-то были городские укрепления за Олавскими воротами. В 1546 году в том менее или более месте был расчленен некий Тромба, запор. Мы не знаем ни виновника, ни мотивов, все это я узнал из произведения Бартесиуса «Antiquitates Silesiacae». Самое страшное то, что убийца играет с нами. Дом, в котором жил Хоннефельдер, — это дом «У золотого литого колокола»…

Воцарилась полная ужаса тишина.

— Там запор, тут безработный слесарь Бертольд Хоннефельдер, — прервал ее Мок, слегка раздраженный стремлениями Хартнера, который смело вступил на поле полиции. — Третья жертва была господину градоначальнику знакома. Известны вам также обстоятельства убийства. Сенатор Гейссен и проститутка Розмари Бомбош были убиты точно так же, как почти пятьсот лет назад камергер австрийского императора Альберта II. Император сделал Вроцлав своей базой в борьбе с польским королем Казимиром Ягеллонцем за чешский престол. Его камергер…

— …отправился, как пишет Бартесиус, — Хартнер считал, что прошлое является его сферой, и перебил слова Мока, — 9 декабря в какой-то публичный дом в Николаевском предместье, где его убили и ограбили. Также не выжила сопровождающая его проститутка. К сожалению, о деталях преступления молчит Бартесиус…

— 9 декабря, — завершил Мок, — был убит в объятиях проститутки советник Гейссен. Это было на Бургфельде, 4, то есть в Николаевском предместье.

Градоначальник под влиянием последних слов Мока покраснел и достал коробку с вечным пером. Он несколько раз открывал крышку, и его гости видели выгравированную на нем какую-то надпись. Румянец медленно разливался по лысине фон Шрёттера и насыщался интенсивным цветом.

— Что вы вообще тут делаете! — взревел он внезапно и резко встал. — Вы пришли ко мне, чтобы попросить разрешения арестовать какого-нибудь русского маркиза?! — пухлый кулак со всей силы ударил о стол. — Почему этот ублюдок еще не сидит у вас на Шубрюке?! Хотите дождаться следующего преступления?!

— С вашего разрешения, — впервые вступил Мюльхауз. — Пусть ваше превосходительство соблаговолит заметить, что о преступлениях пишут в газетах, которые фон Орлофф, конечно, читает. Свои доказательства он представляет на лекциях, всегда после совершения преступления, то есть, как заявили вчера в читальном зале советник Мок и доктор Хартнер, после публикации соответствующей газетной заметки. Поэтому у нас нет ни малейшего повода его арестовать. Ни один судья не осудит человека только потому, что какие-то убийства пригодятся в его аргументации за конец света. Это только след, который направляет нас на путь фон Орлоффа и делает так, что он или кто-то из его секты становится в тени подозрения.

— Да… — фон Шрёттер сел за стол и потушил в пепельнице сигару, на мгновение посмотрев на искрошенные листья, которые напоминали крылья раздавленного чудовищного насекомого. — Вы правы… У нас нет оснований арестовывать фон Орлоффа, но мы должны сделать что-то…

— Позвольте, ваше превосходительство, — Мюльхауз впервые в тот день наполнил рот ароматом любимого табака. — Выход один. Нам нужно узнать дату и место следующего убийства. Так мы защитим будущую жертву и устроим засаду на убийцу.

— Как вы хотите это узнать? — спросил фон Шрёттер, подняв ко рту чашку.

— Убийства, — Хартнер снова принял учительский тон, — совершаются в хронологическом порядке. К сожалению, эта хронология относится только к датам дней. А, следовательно, преступления-узоры могли произойти в разные века. Первое происходит из средневековья, второе — из Ренессанса, а третье — из барокко. Поэтому требуется просмотреть все доступные материалы, ища убийств, которые были совершены с… — он заколебался. — Какое сегодня число? Так, с 20 декабря… Обращать внимание только на дату дня, не года…

— Кто должен это сделать? — спросил фон Шрёттер.

— С этим мы и пришли к вам, ваше превосходительство, — ответил Мюльхауз. — Нужно назначить группу экспертов, которые поднимут очень быстро архивные исследования.

— Чем должны обладать эти люди? — Градоначальник хорошо себя ощущал, когда снова оказался в роли организатора. — И сколько должно их быть?

— Они должны знать латынь, — ответил Хартнер. — Уметь читать рукописи и старопечатные книги, усердно работать день и ночь, за что следовало бы им платить соответствующие вознаграждения. Чтобы быстрее найти очередную дату преступления и защитить перед ней потенциальную жертву… не мешало бы их много…

— Кроме того, они должны быть вне каких-либо подозрений, — добавил Мок. — Мы не можем поручить эту работу тому, кто может быть убийцей. Не будем забывать, что это человек, для которого архивы не имеют никаких секретов. А мы будем подбирать экспертов среди таких людей.

— Вот именно, — фон Шрёттер положил перед собой чистый лист бумаги и что-то записал, — а кто соберет эту группу?

— Ее руководитель, — ответил Мюльхауз. — Доктор Хартнер.

Вроцлав, пятница 20 декабря, полдесятого утра

Мюльхауз и Мок попрощались с Хартнером перед дверью чиновника, который по поручению градоначальника должен был подписать с вновь назначенным руководителем экспертной группы соответствующее соглашение. В молчании они спустились в главный холл и вышли из дворца Хацфельдов. Двинулись в сторону Полицайпрезидиума. Снег скапливался на полях их шляп.

— Мне любопытно одно, — Мюльхауз потер руками уши, которые отморозил себе в окопах на российском фронте над Двиной. — Эти преступления появляются только во Вроцлаве? А если так, то как это объясняет фон Орлофф? Почему конец света должен наступить именно в нашем городе?

— Нет, — Мок внимательно следил за тем, как два закутанных в шинели человека загружают на воз замерзшие на камне куски конского навоза. — Не только во Вроцлаве, но и в Висбадене. Надо туда позвонить. Но вопрос хороший. Нужно его задать фон Орлоффу.

— Может ответить вам, что преступления совершает сатана или падший ангел, предвещающий конец света.

— Если на самом деле наступит конец света, то в особняке «У грифов» должен жить настоящий подмастерье литейщик. А так у нас своеобразная замена подмастерья, пьяного музыканта, которого ангел тьмы переносит в особняк «У грифов»… Этот ангел напоминает выпускника, который тянет на экзамене, хотя может на вопрос прекрасно ответить…

Вроцлав, пятница 20 декабря, три часа дня

В «Свидницком подвальчике» царило обычное обеденное движение. В нишах у входа выстроились, как всегда, пекари и продавали булочки и сосиски. Официанты — одетые, как столетия назад, в сутаны — изгибались, как в укропе, и поднимали над головами подносы с тарелками, вазами, стаканами и кружками. Некоторые из них несли длинные деревянные подносы, на которых стояли старые чашки объемом две силезских кварты. Они были заполнены «белым» или «темным бараном» — так с незапамятных времен назывался продукт пивоваренного завода. В темном помещении белели их длинные до земли фартуки и салфетки, ровно перекинутые через предплечья. На стенах блестели квадраты обшивки. За одном из столов под гербами студенческих корпораций блестели белые манжеты рубашки — мужчина внимательно читал документы, после чего, на сколько позволял ему хирургический корсет, откинул голову и уставился в потолок. Он производил впечатление, как будто учил на память какие-то сведения. После одной из таких операций мужчина поднял кружку и выпил последние капли пива. Обер, который почти не спускал глаз с мужчины, сразу же отправил читающему документы молодого официанта с вопросом, не желает ли герр криминальрат Мок чего-нибудь. Он пожелал еще одного фабиана. Пожелание это было выполнено почти сразу официантом, который аж онемел от мысли, что вот он разговаривает с известным полицейским. Герой Вроцлава потянул большой глоток пива и снова посмотрел на подготовленный Домагаллой лист членов вроцлавских оккультных ассоциаций. Люди, присутствующие в нем, были отмечены лишь небольшими заметками: сколько им лет, какую выполняют профессию и были ли они занесены в полицейских записях. Подобные характеристики виднелись также на другом списке, подготовленном директором Городской библиотеки, Теодором Штайном. Однако те, кого выписал Штайн, отличались совершенно другой, гораздо безопаснее и более мирской страстью: были любителями Силезии и Вроцлава. Подозрительность Мока не позволяла ему отложить какой-либо лист и продолжала задавать вопросы типа: «Почему сорокалетняя владелица дома госпожа Кристель Бушхорн участвовала в деятельности розенкрейцеров», или: «Вытирание вроцлавских булыжников и наблюдение за городом было для тридцатилетнего почтальона Пауля Финка вдохновением присоединиться к Обществу Любителей Силезской родной земли?»

К ложе подошел Хартнер и поздоровался с Моком, прервав его размышления над истоками людской мотивации.

— В моей группе уже двенадцать человек. В основном профессора гимназии, — сказал он довольно, получив от официанта карточку блюд. — Никто не отказался. Искусил их, наверное, высокий гонорар. Фон Шрёттер позволил мне нанять только восемь экспертов. Мне пришлось потом придумать какие-то критерии отбора. Поэтому я потребовал от каждого из них краткую характеристику своей научной работы и список публикаций. Теперь решение за вами, господин советник. Для меня на перекус два кессельвурста, а затем телячью отбивную с яйцом и сарделька, — обратился он к официанту, который стоял вежливо, ожидая заказа Мока.

— Теперь вы…

— Таак… — пробормотал советник. — Для меня треска в горчичном масле и угорь в желе с жареным картофелем. Да, это все, — он посмотрел Хартнера. — Вы правы, теперь моя очередь. Я проверю их, а если результат будет неблагоприятным, мы не будем тратить на них деньги бурмистра. Но, но… Я не думаю, что мы не примем кого-то в группу. Я не знаю, что могло бы дисквалифицировать мирных учителей, которых вы собрали… Если же…

Мок посмотрел на список Хартнера, затем загрузился в списки публикаций и стал невосприимчивым к любым импульсам. Он не видел закусок, поставленных перед ним официантом, не чувствовал запаха табака, не слышал звяканья столовых приборов или шипения пива, наливаемого из бочек. Он видел только два имени, которые были общими на листах, лежащих перед ним, в этих фамилиях пересекался оккультизм с любовью к силезской родной земле, сложные человеческие мотивы становились простыми и выразительными, а человеческие цели — явными и преступными.

— Послушайте, доктор Хартнер, — Мое восстановил контроль над своими чувствами. — Вы помните, что, кроме Гельфрерта, восемь мужей позаимствовали в Городской библиотеке «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса. Это были viri Leopoldini[20]: Урбан Папст, то есть папа Урбан VIII, Франц Венцл, Питер Канисиус, Иоганн Кармер, Карл фон Хойм. А теперь у нас есть интересный кандидат в zespołu команду: профессор Эрик Хокерманн, член Общества любителей Силезской родной земли и автор монографии о знаменитых мужах, чьи портретами можно полюбоваться в Леопольдинском зале. (Как хорошо, что вы велели кандидатам составить библиографии своих работ!) Имена этих мужей указаны в реестре выдачи. Почему они там оказались? Они могли выйти из-под пера кого-то, кто о них думает, кто ими занимается. А кто может больше ими заниматься, чем автор монографии о них? — Мок одновременно почувствовал колющую боль в шее, царапанье в горле и стискивание корсета. — Я думаю, что Хокерманн читал Бартесиуса в читальном зале, а не дома и подписывался именами леопольдинских мужей. Если бы Хокерманн хотел одолжить Бартесиуса домой, он мог бы сделать это намного проще, чем Гельфрерт, подписавшись своим именем. Он же профессор гимназии! Объяснение одно: он не хотел, чтобы кто — то знал, что он изучает эту старопечатную книгу, — Мок с сожалением посмотрел на остывшего угря и вывод продолжил шепотом. — Но в случае сотрудника городского архива Вильгельма Дильсена, не стоит слишком напрягаться, чтобы считать его подозреваемым. Он является членом оккультного объединения Вроцлавское Общество Парапсихических Исследований, как следует из списка Домагаллы.

Мок прервался и занялся к остывшей рыбой.

— И что нам с ними делать? — Хартнер смотрел на своего собеседника, сильно ошеломленный. — Мы не примем их в группу?

— Напротив, — во рту Мока таял угорь в густых каплях желе, — чтобы внимательно следить за их экспертизой. Мои люди не будут спускать с них глаз. Как и все ваши эксперты. Если есть что-то общее с преступлениями, они будут стараться обмануть нас, ввести другую дату, чтобы мы никого не могли расставить ловушки. Кому-то придется каждый день, медленно и тщательно проверять их результаты… В тайне, вне часов работы группы… И это сейчас, перед праздниками…

— Моя жена сегодня уезжает в Польшу, к своим родителям, на праздники, — с улыбкой сказал Хартнер, зажигая послеобеденную папиросу. — Я к ним присоединюсь в сочельник. Для меня еще одно пиво, — приказал он официанту, который приблизился к столу. — Для вас тоже?

— Нет, — Моку казалось, что он слышит чужой голос. — Два хватит на сегодня. Кроме того, я иду на лекцию и не могу быть пьян.

Вроцлав, пятница 20 декабря, шесть часов дня

Окрашенный в белый цвет лекционный зал в «Вроцлавской монистской коммуне» на Грюнштрассе не мог вместить всех слушателей, верующих или сомневающихся в скором наступлении апокалипсиса. Те первые приветствовали лектора, вышедшего только что на трибуну, те другие презрительно поджимали губы или свистели. Мок, хотя определенно отождествлял себя с противниками апокалипсиса, бил браво с умеренным энтузиазмом и наблюдал за публикой. Большинство составляли женщины в бальзаковском возрасте, сердитые и надутые, постоянно повторяющие «это правда», утвердившиеся в собственной неприязни ко всему, что нарушало каркас их принципов и привычек. Немногие мужчины, в основном пенсионеры, смеялись громко, а в мыслях повторяли сформулированные уже много раньше обвинения против лектора. Было также несколько особ, которые проявляли признаки психического заболевания. Молодой человек, укутанный меховым воротничком измятого клетчатого пальто, все еще поднимал руку, а поскольку никто не хотел давать ему голоса, он резко садился на кресло, сгибался, выталкивал вверх узкие покатые плечи и отделял себя от остальной толпы стеной сердитых взглядов. Один сидящий рядом с Моком седоватый человек с выдающим семитским взглядом просматривал свои заметки, зашифрованные сложной системой знаков, и мягко смотрел на соседа, ожидая восхищения. Поскольку Мок сохранял каменное лицо, мужчина презрительно фыркнул и пытался заинтересовать таинственными записями соседку — тучную старуху, чью двухъярусную прическу украшала шляпа величиной с парусник. В углу, возле пышущей жаром печи, толкались два гимназиста в вытертых мундирах, покрытых под мышками угловатыми линиями соли. Мок чувствовал, что отличается от публики фон Орлоффа, и лихорадочно размышлял над какими-то попытками маскировки. К счастью, все взгляды были устремлены на Алексея фон Орлоффа.

Оратор поднял руки и успокоил хлопающую и свистящую публику. Скрученная щетина седой бороды торчала вокруг округлого и плоского лица, увенчанного монголоидной складкой. Маленькие, быстрые глаза двигались по лицам публики. Медленно. От одного слушателя к другому. Когда они проскальзывали по лицу Мока, тот ощерил зубы в восторженной улыбке. Господин, сидящий рядом, почувствовал в соседе родственную душу и нагнулся к нему. Мок слушал его с пониманием и кивал головой с явным одобрением. Дальнейшее проявление советником слов сочувствия было прервано мощным криком. В лекционном зале раздался голос пророка.

— Да, мои братья, — вздохнул глубокий бас. — Вот и конец. Гнев Господа всех поглотит, и из потопа спасутся только праведники.

Дама в паруснике на голове подняла вверх короткий палец и кивнула подтверждающе головой, а молодой человек, укутанный мехом, обернулся вокруг и сделал жест благословения.

— Вот наступает оборот Колеса Жизни и Смерти, а мандала жизней подходит к концу, — спокойнее продолжил фон Орлофф. — История повторяется. История зла, убийства и отчаяния. История резни, разврата и содомии. О, Содомо, — рыкнул оратор. — Будь проклят и умри…

Сосед Мока прикрывал записные книжки странными знаками, гимназисты делали друг другу мины: «а я говорил?», а Мок задавался вопросом, готовил ли фон Орлофф свое выступление или импровизировал. За тем другим он указал бы ход ассоциаций: оратор от содомии перешел к Содому.

— О, Содомо, — раздался сценический шепот, — избранные тебя покинут, избранные не оглянутся в твоем направлении. Они с радостью примут волны серы, которые сожгут твое мерзкое тело. Братья! — крикнул фон Орлофф. — Будьте с избранными.

Модуляция голоса оратора заставила некую морщинистую старушку, воюющую с гимназистами за место у печи, проснуться и разразиться коротким рыданием.

— Братья, — фон Орлофф поднял палец, а этот жест повторила значительная часть собравшихся в зале дам. — Во всем мире торжествует преступление. Но преступление раскрывает свое давнее лицо, преступление говорит нам: «Я уже тут было, меня уже когда-то совершали, века назад», — гласил оратор и искал в глазах слушателей понимания. — Да, братья, старые преступления, спрятанные в давних хрониках, питаются в Содоме… И это самые страшные, самые жестокие, бесчеловечные преступления… Потому что только они могут встряхнуть жителей Содома, чтобы они обратились… Вчера в Буэнос-Айресе нашли в мусорном баке оторванную детскую ножку. Сто лет назад испанский маркиз разорвал внебрачного ребенка своей дочери…

— Где это было? — ухо Мока овеяло какое-то гнилое дыхание.

— В Аргентине, — ответил он достаточно громко, выпуская воздух с шипением.

— Да, дорогой господин, — рыкнул Моку фон Орлофф. — В Буэнос-Айресе в Аргентине. Но ужасные убийства, убийства из прошлого, совершаются и здесь. Замурованный живьем человек в самом центре нашего города, другой — четвертованный недалеко отсюда, еще один лишен крови и повешен вверх ногами… Все эти морды уже когда-то были… Века назад… Хотите доказательств?

Сосед Мока, думая, что оратор обращается к нему, радостно подскочил и воскликнул:

— Да, да! Я хочу доказательств!

— Садись! Тише! Мы знаем эти доказательства! Они неоспоримы! — разозлилась толпа.

Фон Орлофф молчал. Перерыв в лекции сработал на дисциплинированных слушателей.

— Для нас есть, однако, помощь, — укрытый под жесткими усами рот растянулся в широкой улыбке. — К нам приходит святой муж… Он нас спасет… Это не я, я только его пророк, я возвещаю его пришествие и похороны мира, и могила вечный мира, sepulchrum mundi… Я не достоин завязывать ему ремешок у сандалий… Он спасет всех и возьмет их с собой до седьмого неба… Братья, будьте среди избранных!

— Когда же он придет?! — в этом вопросе, который выкрикивал мужчина в мехах, не было любопытства. Было желание. Мок улыбнулся в мыслях, ожидая какого-то уклончивого ответа. Оказался он, однако, как наиболее конкретный.

— Святой муж зачнется через четыре дня в сочельник. День рождения Христа станет днем зачатия нового спасителя. Рождение старого спасителя даст силу плодящему нового. Христос зачался от скромной женщины, а его отцом был Бог через своего посредника, Духа Святого… Он пришел в мир в месте, предназначенном для животных, в полном унижении… Новый пророк будет рожден в еще большем унижении… А вот священная книга пророчеств Sepulchrum Mundi. Послушайте, что говорит Мастер в разговоре с Учеником в III книге, — фон Орлофф открыл книгу, оправленную в белую кожу, и начал читать. — «Учитель, — спросил Ученик, — почему спаситель должен зачаться от вавилонской блудницы? — Истинно, говорю тебе, Бог ближе всего к тебе, когда ты грешишь… Его сила тогда наивеликая, потому что вся направлена к тебе, чтобы тебя от греха отвлечь. Поэтому новый спаситель зачнется в грехе, от грешной женщины, от блудницы вавилонской, потому что только так сила Божья снизойдет на него». Так говорит книга пророчеств.

Старец закончил чтение и опал на стоящее за ним кресло. Мок со своего места видел капли пота, покрывающие монголоидную складку. К столу подошел высокий юноша, который продавал билеты перед лекцией.

— Уважаемые господа, — сказал он, — господин князь ждет на ваши вопросы. Прошу их задавать. Это последняя возможность. Следующая лекция состоится только в воскресенье. Господин граф уезжает на цикл лекций в Берлин и во Вроцлаве будет только в тот день — в сочельник.

Молодой человек в поеденном молью пальто поднял руку — еще раз в этот день. Фон Орлофф кивнул с одобрением головой.

— У меня вопрос, — он бросал подозрительные взгляды на соседей. — Кто оплодотворит эту блудницу?

— Spiritus flat ubi vult[21], — ответил фон Орлофф в задумчивости.

Вроцлав, суббота, 21 декабря, три часа дня

— Spiritus flat ubi vult, — омрачился Мюльхауз, когда Мок закончил описание лекции фон Орлоффа. — Вы сказали, что именно так ему ответил…

Наступило молчание. Хартнер взглянул на криминального директора и решил, что механическое повторение латинской сентенции, резкая задумчивость и смыкание глаз предвещают, что полицейского чиновника охватила после сытой обеда умственная тяжесть. В отличие от Хартнера, все сидящие у Мюльхауза полицейские привыкли к ничего незначащим выражениям их шефа, к повторениям, которые можно бы назвать бессмысленными, если бы не свидетельствовали именно о лихорадочной работе мозга, которая заканчивалась, как правило, какой-то цельной мыслью, простым и вдохновляющим изложением фактов, размещением новой гипотезы. В этот раз так не было. У Мюльхауза не было никакой идеи. Хартнер почувствовал раздражающий зуд в нижней части спины. Он знал это жгучее чувство нетерпения. Решил воспользоваться своими приобретенными сегодня знаниями и глухим невежеством нынешних.

— Что вы обо всем этом думаете, Мок? — спросил Мюльхауз.

— Шлюхи будут иметь в сочельник хороший прием. Все последователи Sepulchrum Mundi будут искать вавилонскую блудницу.

— Оставьте эти дурацкие шутки, — тихо процедил Мюльхауз. Обед отбил у него желание к более решительным реакциям, — и скажите что-нибудь, что нас заинтересует.

— Я получил от криминального советника Домагаллы короткий рапорт о фон Орлоффе и Sepulchrum Mundi, — Мок поступил в соответствии с указанием своего шефа. — Есть там жизнеописание этого гуру и очень лаконичная информация о его деятельности во Вроцлаве, где он проживает около года. Хотите, чтобы я вам ее представил?

Мюльхауз закрыл глаза, тем самым выражая свое согласие, и ввернул маленький ершик в покрытое нагаром дно чубука. Райнерт положил тяжелую голову на руку, раздавив пухлую щеку, Элерс скрутил папиросу, а Кляйнфельд чмокал, пытаясь добраться концом языка до гнилого зуба. Снаружи раздались радостные крики детей. Мок подошел к окну и увидел санки, привязанные к большим саням, возницу и тощую клячу, которая только что подняла хвост и оставила памятку на покрытой грязным снегом Урсулиненштрассе. От группки детей отделилась маленькая смеющаяся девочка и подошла к вознице. Ее щеки были покрыты кровавыми пятнами. Мок отвернулся от окна, не желая знать, что на щеках ребенка кровь, или обычные румянец, или возница гадкий сосед девочки, что ее отец, который через пару лет продаст ее в рабство какой-то содержательнице борделя. Мок не хотел знать ничего о пустой и холодной постели брачного ложа, об отчаянных попытках избежать у слуг темы их господ, интересовала его только апокалиптичная проповедь русского аристократа.

— Этим рапортом мы обязаны чиновникам из Министерства Иностранных Дел. Его составили по просьбе криминального советника Герберта Домагаллы. Располагали они, к сожалению, только жизнеописанием, написанным нашим гуру. Граф Алексей Константинович Орлофф родился в 1857 году в имении Золотое Село возле Кишинева. Родом из богатой аристократической семьи. В 1875 окончил в Петербурге Школу Кадетов и начал военную службу на Кавказе. Неожиданно, в 1879 году, после войны с турками, он бросил военную карьеру и поступил в духовную семинарию в Тифлисе. Оттуда исключили его в 1881 году, за — как он написал — «отсутствие смирения и умственную самостоятельность». В течение следующих десяти лет он пребывает в Москве, где публикует повесть «Зараза», многочисленные философские брошюры и статьи в журналах. Можно догадаться, что его поддерживает богатая фамилия, — Мок прервался и внимательно посмотрел на сонных слушателей. — Одной из этих статей он особенно гордился. Домагалла приказал перевести ее на немецкий и присоединил к рапорту. Я вчера прочел ее. Это, sit venia verbo[22], страшная религия апофеоза зла и унижения. — Мок проглотил слюну отвращения. — Каждый преступник должен это прочитать, а потом убивать, радуясь, что в момент убийства в почти осязаемом контакте с Богом…

Характеристика взглядов фон Орлоффа ни на кого не произвела — кроме Хартнера — большего впечатления. Мюльхауз пихал ершиком в чубуке, Райнерт дремал, Элерс курил, а Кляйнфельд с мазохистским удовольствием извлекал из зуба новые волны легкой боли. Хартнкр кусал язык и дрожал.

— Фон Орловфф выезжает в 1890 в Варшаву, — продолжал Мок, — и предпринимает там личную войну с католицизмом. Он публикует пасквили на папство и теологические артикли, полемизирующие с католическим понятием греха. Один из них фон Орлофф присоединил к своему жизнеописанию, и у нас также есть его перевод. Он утверждает в нем, что от греха не убежать, что грех нельзя стереть, что с грехом нужно жить, и даже грех лелеять. Наш гуру был, вероятно, агентом охранки, тайной царской полиции, потому что в 1905 году был застрелен польскими боевиками. Его сильно ранили, и, как он пишет, только госпитализация в Германии спасла ему жизнь. В том же году он приезжает во Вроцлав, в больницу «Bethanien». После выписки его и восстановления он путешествует по Европе и в 1914 году возвращается во Вроцлав. Тут после начала войны, как русский гражданин, будет интернирован и заключен в тюрьму на Клетчкауштрассе. Через год выходит из тюрьмы, создает во Вроцлаве секту Sepulchrum Mundi и проводит, по его словам, историозофические исследования, — Мок прервался и постучал папиросой о серебряный портсигар. — Такая обширная биография. Теперь рапорты людей Домогаллы. Фон Орлоффом заинтересовались люди из Отдела II Полицайпрезидиума, после того как он установил тесный контакт с Вроцлавским Обществом Парапсихических Исследований, которое подозревалось Домагаллой в (внимание!) сводничестве детей из приюта богатым извращенцам. Подозрения в сутенерстве не подтвердились, но фон Орлоффа остановили наши акты. Аж до сентября этого года о нем было тихо. С октября он слишком активизировался. Дает две лекции в неделю, во время которых очень активизируется. Это весь рапорт Домагаллы. О том, как выглядели вчерашние рождественские мессы в Sepulchrum Mundi, я вам уже рассказал.

Мок закурил папиросу впервые после выхода из больницы. Ароматный дым халпауса пробирался по легким и наполнял голову легким, приятным волнением. Он посмотрел на скучающие мины коллег, после чего — чувствуя першение в горле и покалывание в позвоночнике — сел на свое место.

— Вот и все, уважаемые господа, — Мюльхауз прервал молчание. — Мы можем пойти по домам. Ах, простите, доктор Хартнер… Вам есть что добавить…

— Да, — Хартнер вытащил из желтого портфеля свиной кожи ровную стопку сцепленных скрепкой листов. Он говорил очень медленно и наслаждался приближающимся взрывом знаний, вопросов и восхищений. — После одного дня управляемая мною городская комиссия пришла к интересным выводам. Как вам известно, последнее убийство было совершено 9 декабря. Поэтому я рекомендовал моим людям искать преступления между 9 декабря и концом года. — Хартнер, как и любой кабинетный ученый, испытывал острую нехватку слушателей. Поэтому он решил удержать их внимание. — Как отметил господин советник Мок, последнее убийство отличалось от других тем, что его несомненно нужно было обнаружить… Я больше не помню ваших рассуждений…

— Ну, — Мок потушил папиросу, — первое преступление могло вообще не быть обнаружено, если бы сапожник, в чьей мастерской был замурован Гельфрерт, имел худшее обоняние. Хоннефельдера соседи могли найти только через две, три недели, когда трупный запах пробился из плотно запертой квартиры. Гейссен должен обнаружить кто — то очень быстро — охранник или очередной клиент, входящий в комнату Розмари Бомбоша. Убийца сокращает дистанцию времени между преступлением и его раскрытием… Если это не так, очередное убийство будет совершено почти на наших глазах… Если бы мы только ведали, когда и где произойдет…

— Мы только что узнали, — Хартнер тянул слоги и наслаждался видом расцветающих румянцев, вспышкой зрачков, дрожанием рук. — Так вот, знаем. Очередное убийство произойдет в сочельник. А будет оно на Антониенштрассе, 27. У нас даже есть время. В половине восьмого. В этом особняке в 1757 году в этот день и в этот час погибли два человека…

Вроцлав, 24 декабря 1757 года, десять вечера

Город окутали дымы возгораний и тушения пожаров. Они вились по крышам и вталкивались обратно в дымоходы порывистым ветром. Прусские солдаты, которые три дня назад заняли город, не трезвели в домах и замтузах (публичных домах). Ветер сбил шапку на глаза прусскому пехотинцу, который в свете факела наблюдал за купцом, сидящим на козлах большого фургона. Освещенные свечами окна мануфактуры у Николаевских ворот отбрасывали на них и на вооруженного эспонтоном сержанта, который к ним подошел, мерцающие блики. Сержант кивнул своим людям, укрывающимся от вихря под небольшими каменными стенками круглой башни, и указал купцу свободную дорогу, получив бочонок меда и маленькую коробочку с квасцами. Купец скатился на узкую Николайштрассе и позволил коню едва перебирать копытами в снегу, смешанном с конским навозом. В окошках углового дома вспыхивали свечи на украшенной яблоками елке. Собака, лежащая под домом, зарычала на покупателя, а потом всю свою энергию посвятила царапанью в дверь и скулению. Усталый конь потянул фургон вдоль валов, свернул на Антониенштрассе и остановился за монастырем францисканцев, перед небольшим деревянным домом, в котором не горело ни одного света. Флейтист из ратуши сыграл на вечере. Купец слез с воза с машины и вошел во двор. В заброшенном саду на деревянных рамах развешано сукно, которое застыло от мороза. Он подошел к небольшой деревянной пристройке и заглянул в нее через окно. Два ткацких подмастерья сидели над осьмушками пива и корзинкой булочек. Заметно обеспокоенный купец вернулся и вошел в передний дом. В сенях втянул в ноздри запах сушеных слив. Споткнулся о бочонке пива, стоящий перед дверью в избу и почувствовал прилив сонливости. Он открыл дверь и оказался в хорошо ему знакомом, теплом мире разнообразных запахов. От печи пахло пряниками, из загона в углу избы доносился запах свиных отходов, из бочки, вкопанной в пол — приятный запах солонины. Под печью горело, но из-под закрытых дверец огонь давал слабый, невидимый снаружи свет. Купец сел за стол и запустил другое свое чувство. Слышал поскребывание мыши, треск деревянных ставней, стон женщины в боковой избе, шелест лап ласки на соломе и шелест соломы, набившей сенник, трение неизвестных ему сил в балках, расположенных в стене, знакомые ему горловые крики наслаждения, издаваемые женщиной, шипение огня в закрытой печи, посапывание мужчины, треск досок кровати под ними. Купец тихо вышел на улицу, подошел к фургону, погладил храпящего коня, отбросил покрывающую воз дерюгу и почти на ощупь достал что-то найденное среди мешков соли, бочек меда и маленьких тюков гентского сукна. Он нашел ящик с медикаментами. Вошел обратно в избу, сел у печки. От холода задеревенели его ноги. Из ящика он достал посеребренный шприц с двумя кольцами, флакон с какой-то жидкостью, которой наполнил весь шприц. Потом подошел к двери боковой избы и быстро понял из доносящихся звуков, что вот приближаются последние мгновения, когда любовники наиболее жарко доставляют себе удовольствие. Купец вошел в избу и погладил рот младенца, спящего в колыбели. Затем все внимание сосредоточил на любовной сцене. В тусклом свете рождественской звезды он увидел огромный зад, подпрыгивающий между широко раскинутыми ногами. На земле лежал мундир, переплетенный шнурами, и большая шапка с двумя китами. Наряд указывал на прусского гусара. Купец вполне ощутил силу в ногах. Ему уже не было холодно. Он подскочил к кровати и сел на спину мужчины. Одной рукой он стиснул его шею, другой воткнул шприц в ягодицу и вкачал все его содержимое. Гусар сбросил с себя купца, вскочил с постели и потянулся за саблей. Тогда он начал задыхаться. Женщина смотрела в ужасе на своего мужа, держащего шприц в руке, и чувствовала наступление неизбежного.

Вроцлав, суббота, 21 декабря 1927 года, четверть часа дня

Торговый дом братьев Барашевых трещал по швам. Его наполняли в основном дети, которые усердно бегали, не обращая внимания на струи пота, вытекающие из-под каскетов и шляп. В огромном двухэтажном зале, окруженном двумя галереями, со стеклянного потолка свисали метровые металлические стрелки, которые указывали на стойки с игрушками. Двигались они вертикально на пружинах, приводимых в движение людьми, временно не работающими в период святок и нового года. Таким образом, дети прекрасно знали, как попасть перед лицо доброжелательных Санта-Клаусов, которые — представляя соблазны товаров — отправляли красочные волчки в безумное вращение, осторожно рассаживали лошадей на качалки, перебрасывали целую армию свинцовых солдат, вставляли пустышки в рот протестующим куклам, позволяли съедать фарфоровым львам черепаховых жирафов и заставляли поднимать вес крутящимся атлетам и преодолевать все тот же маршрут электрическим поездам.

Мок расстегнул пальто, снял шляпу, пригладил непослушные волны волос и сел на стеганое сиденье, состоящее из двух концентрических роликов. Удобно упершись, он начал задаваться вопросом, зачем сюда пришел. Он знал только, что вошел сюда, руководствуясь неукротимым импульсом, который был результатом более ранних мыслей. К своему ужасу Мок не мог вспомнить ни одной из них. Таким образом, чтобы восстановить эту последовательность ассоциаций, он должен был вернуться к рассказу Хартнера. Припомнил себе свои попытки оправдать неверную жену купца: она грешила, а следовательно, была такой человечной, архичеловечной! Ба! Алексей фон Орлофф посчитал бы, что она была в момент греха очень близка к Богу! А как оценил бы этот русский мудрец поступок ее мужа? Когда я ее убивал, тоже совершал грех! Кто из них был ближе к Богу? Кто тот, чей грех тяжелее?

Мок вспомнил свою бурную реакцию на эту извращенную аксиологию греха, порыв ярости, когда проходил мимо ювелира Сомме. «Разве не лучше избавиться от греха, — думал он тогда, — и забыть о нем, чем пребывать в нем?» Мысль об отлучении от греха вызвала следующее — первая исповедь маленького Эберхарда в огромном костеле Ангелов-Хранителей в Валбжихе и натруженная рука отца, сжимающая его руку, когда он извинялся перед родителями за свои грехи. Он, впрочем, не знал, за что извиняется — чувствовал, что грехов нет, жалел, что их нет, думал, что обманывает отца. Эберхард Мок почувствовал пожатие твердой руки сапожника Йоханнеса Мока, когда увидел, как дети вырываются от родителей и бегут под большую вывеску «Gebr. Barasch». Он знал уже, зачем пришел в универмаг. Он встал и отправился к стойке с алкоголем, где он купил квадратную бутыль водки Ширдевана, обожаемой его братом Францем.

«Следующее преступление только через три дня, — подумал он, минуя на первом этаже струнный квартет, играющего колядку «О, Танненбаум». — У меня так много времени. Все мои люди имеют время до сочельника. Я могу так напиться с веселья, поэтому почему я должен напиться с грусти?»

Вроцлав, суббота 21 декабря, после половины пятого дня

Мок с трудом поднялся на четвертый этаж особняка на Николайштрассе и — шумно задыхаясь — сильно постучал в одну из четырех пар дверей. Открыла ему Ирмгард, затем развернулась и уселась как автомат на табуретке. Затрещали искры. Мок заглянул в раскаявшиеся глаза своему брату, прошел мимо нее и вошел в комнату. Железнодорожный мастер Франц Мок сидел за столом в рубашке без воротника.

Крепкий черный чай вгрызался в эмаль стоящей перед ним чашки. Мышцы предплечья напряглись, когда большим и указательным пальцами одной и другой руки он сжимал разлинованный лист бумаги, исписанный равным письмом. Эберхард поставил на стол водку и, не снимая ни пальто, ни шляпы, sięgnął потянул за листок. Франц сжал бумагу еще сильнее и начал читать сильным твердым голосом:

Дорогая Мама, я покидаю Ваш дом навсегда. Он был мне больше тюрьмой, чем домом, больше мрачным подземельем, чем тихой пристанью. А в подземелье этом игнорировал меня злой тиран. Он не хотел меня понимать и имел только топорные представления о мире, в котором каждый поэт должен быть жидом или гомосексуалистом, а рецепт успеха жизнь выписывает только железнодорожным инженерам. Я бросаю школу и ухожу к женщине, с которой хочу дожить до конца своих дней. Не ищите меня. Я люблю Тебя и дядю Эберхарда. Будь здорова и прощай навсегда.

Твой Эрвин

Франц закончил читать письмо, поднял голову и посмотрел на брата. В его глазах читалась уверенность приговора.

— Он считает тебя отцом, — просипел он через стиснутые зубы. — Добился своего, да, свиное рыло? Вырастил моего сына, да? Своего не мог сделать сломанным членом, так забрал, чтобы растить моего…

Эберхард Мок застегнул пальто, поставил торчком воротник, надел на голову шляпу и вышел из комнаты. Через несколько секунд он вернулся за квадратной бутылкой водки Ширдевана, любимой водкой его старшего брата Франца.

Вроцлав, суббота 21 декабря, три четверти пятого

В кондитерской «Силезия» на Охлауэрштрассе было шумно и многолюдно. Окутанные папиросным туманом официантки в гранатовых платьях с кружевными воротниками преодолевали слаломную трассу от бара к мраморным столикам, запотевшим зеркалам, шумным лавочникам, чиновникам, набивающимся штруделями, и грустным гимназистов, которые зачерняли бумажные салфетки любовными страданиями и откладывали, насколько могли, момент урегулирования счета.

Один из страдальцев Вертеров боролся как раз над метафорой, которая наилучшим образом, в экспрессивнейшей манере, передала бы Катуллово odi et amo[23], когда на салфетку, заполненную его запутанными чувствами, упала тень. Мальчик поднял голову и узнал господина Эберхарда Мока, дядю его приятеля Эрвина. В других обстоятельствах такая встреча доставила бы ему большую радость. Теперь, однако, взгляд криминального советника ввел студента в сильное смущение, как это было, когда Мок год назад, на нескольких встречах, помог Эрвину и его коллегам понять причудливый стиль Ливия, как это было, когда после нескольких бесплатных репетиторов они пригласили советника в это кафе и слушали его полицейские истории. Мок сел, не сказав ни слова, возле гимназиста и улыбнулся ему. Из кармана пальто он достал портсигар, заказал у официантки кофе и яблочный пирог. Ученик тоже не говорил и соображал, как продлить до бесконечности свое молчание. Он знал, зачем пришел криминальный советник.

— Скажите мне, Брисскорн, — Мок подсунул портсигар собеседнику, — где я могу найти Эрвина?

— Он должен быть дома, — молодой человек, не глядя на Мокко, вытянул папиросу из-за резинки.

Мок знал, что Брисскорн лжет, что он сделал ребяческую шутку, как когда — то, когда — как ему рассказывал Эрвин — его спросил латинист Пехотта, где в этом предложении есть сказуемое, он ответил, что между словом, начинающим предложение, и точкой. Мок был уверен, что Брисскорн врет, потому что ищущий его дядя начал бы с дома, а не с этой парной, наполненной печеньем, кофе и теплыми густыми ликерами; об этом знал бы каждый, кто был бы в курсе побега Эрвина, а следовательно, говоря: «Наверное, дома», гимназист сказал: «Я знаю где, но вам не скажу».

— Мой дорогой господин Брисскорн, — Мок уставился на собеседника, — вы знаете, что профессор Пехотта — мой коллега с студенческих времен? И это хороший коллега, почти приятель. Мы много пережили, много выпили пива на собраниях студенческих товариществ, не раз и не два потели от страха на университетском жюри, когда профессор Эдуард Норден смотрел на нас, выбирая другую жертву, которая будет анализировать метрически какой-то хор из Плаута… Да… — он раскрошил ложечкой яблочный пирог. — Мы были приятелями, как вы и Эрвин, мой племянник, мы были верны друг другу, никто из нас не сдал бы другого… Но если бы Фердинанд Пехотта искал в те давние времена своего родственника и приятеля, чтобы поговорить с ним и предотвратить какую-то глупость, я бы нарушил слово, данное Пехотте…

— Господин советник думает, что я предам приятеля под влиянием столь интересного предложения? — Брисскорн крутил в длинных пальцах очередную папиросу. — Я знаю, что Пехотта меня ненавидит и скорее расстанется с вами, чем перестанет меня мучить…

— Вы меня оскорбляете, — Мок допил кофе, встал из-за стола и осторожно потрогал флакон в кармане пальто. — Вы сомневаетесь в моих словах… Вы умны и хорошо поняли мое предложение, но вы думаете, что я хочу обмануть вас, что я мелкий мошенник, скрытый обманщик, верно? Знаете, молодой человек, что такое дружба между мужчинами?

— Эрвин у Инге Генсерих, — сказал Брисскорн и раздавил в пальцах незакуренную папиросу. Светлый табак «Джорджия» рассыпался на мраморную столешнице.

— Благодарю вас, — Мок подал ему руку. Гимназист схватил ее и крепко пожал.

— Мужская дружба и мужское слово — это, пожалуй, что — то самое надежное в мире, — сказал Брисскорн. — Я верю вам, господин советник… То, что я выдал, где Эрвин, не заставит нашу дружбу погибнуть…

— Самая верная в мире вещь, — Мок покрутил в пальцах шляпу, — это смерть. Напиши так своей Лотте.

Вроцлав, суббота 21 декабря, половина шестого

Мок не должен был никого спрашивать, кто такая Инге Генсерих или где живет. Он знал прекрасно флигель на Гартенштрассе, 35 за галантереей Хартмана. Именно там жила эта известная художница, которая — как помнил Мок из картотеки — десять лет назад появилась в силезской столице. Сначала она начала тут искать счастье как модель. Славилась тем, что — если она согласилась какому-нибудь художнику позировать — это было однозначное согласие на разделение с ним ложа. Однако «да» не произносилось слишком часто и зависело во большой степени от оплачиваемого ей гонорара. Поэтому неудивительно, что красивая, загадочная и скрытная Инге была моделью и музой только самых богатых художников. Одному из них, некому Арно Генсериху, автору сюрреалистических подводных пейзажей, Инге дважды ответила «да» — раз, вскоре после того, как он был представлен ей, второй раз — у алтаря. После шумной свадьбы молодая пара поселилась на Гартенштрассе, 35 и более года продолжала после свадебной ночи вечеринку, к ужасу и ярости мирных и трудолюбивых соседей. Там Мок впервые увидел Инге, когда в 1920 году был вызван своим тогдашним шефом, оберполицмейстером из пятого округа, на акцию успокоения дикой пьяной оргии, которую устроили молодые супруги. Моку тогда тяжко далась живописная страсть присутствующих на вечеринке гостей. Он проклинал артистические таланты джентльменов и дам, которые, запачканные морфином, разлили краски и своими голыми телами смешали их на палитре пола. Мок схватил тогда Инге в объятия, накрыл ее одеялом, а потом начал тяжелую борьбу, чтобы ее вывести из квартиры. Еще сегодня, проходя мимо галантереи Хартмана, он почувствовал ее зубы на своей руке, все еще видел, как она вылила на его костюм из дорогой польской бельской шерсти ведро синей масляной краски, которой ее муж пытался передать меланхолию подводного пейзажа. Мок также вспоминал себя, как будто с отдаления, в замедленном темпе, когда он поднимал кулак над стройной головой Инге и наносил удар.

Он отринул печальное воспоминание об издевательствах над арестанткой и направил мысли на более позднюю судьбу Инге. Он вспомнил другой вызов, осеннюю ночь и кресло, в котором Арно Генсерих добровольно закончил свою жизнь сразу после того, как увидел свою жену, обнимающую стройными бедрами обритую голову атлета из цирка Буша.

Мок стоял на лестничной площадке и отворил окно. Несмотря на холод он чувствовал струйки пота, стекающие ему за хирургический корсет. На небольшом дворе, в свете газового фонаря катались дети. Их радостный крик вспугнул стаю ворон, которые оккупировали крышки мусорных баков, и накладывался на два скрипучих отголоска. Первый из них издавал заточник — он расставил во дворе управляемую педалью машину и заточил ножи, которые скоро вонзятся в мягкие животы рождественских карпов. Второй скрежет доносился из-под помпы. Девочка в заштопанном пальтишке качалась на ней, наполняя ведро, а слишком большие на ней ботинки хлопали каблуками на утоптанном снегу в ритм скрипению заржавевшего устройства. Из старого, лишенного крыши сарая в самом конце двора выходила струйка дыма. Двое детей, переодетых индейцами, воткнули в клепку сарая четыре палочки, а затем развесили на них залатанное одеяло. Таким образом возник вигвам, в центре которого горит костер. Через некоторое время из вигвама донеслись дикие крики краснокожих.

Мок поднялся по лестнице и освежил в памяти дополнительную информацию об Инге. Вернисажи, во время которых ее идеальное тело было обернуто только бархатным плащом, ее любовники — представители всех профессий, ее разрозненные образы, которые нарушали сон мирным вроцлавцам, и ее картотека в архиве комиссии по наркотикам — все это Мок теперь деловито собирал в укромных уголках мозга, как оружие против хитрого противника. На полу у двери Инге кто-то стоял. Советник одной рукой достал револьвер, другой зажег зажигалку. Огонек осветил коридор. Мок спрятал старый «вальтер» в карман, а освободившуюся от его тяжести руку он протянул стоящему мужчине.

— Хорошо, Майнерер, — вздохнул Мок. — Вы тут, где должны.

Майнерер молча протянул ему руку. В тишине зимнего дня, в сумраке лестничной площадки были слышны женские стоны, которые не могли заглушить крики индейцев. Эти звуки доносились из-за двери Инге Генсерих. К этому присоединился пронзительный скрежет пружин кровати.

— Это мой племянник? — спросил Мок. Не дождавшись ответа, он с заботой посмотрел на Майнерера. — Вы устали. Завтра у вас выходной. Послезавтра приходите ко мне на восемь на инструктаж… Вы хорошо выполнили задание. Мы закрываем дело Эрвина Мока. С этого момента вы ведете с нами дело «календарного убийцы».

Майнерер, не сказав ни слова, повернулся и спустился по лестнице. Мок улыбнулся при мысли о своем племяннике и прислушивался дальше. Шли минуты, на лестничной клетке загорелся свет, плохо одетые жители дома проходили мимо Мока, даже один из них, старый машинист, пытался спросить его, что здесь ищет, но полицейское удостоверение быстро удовлетворило его любопытство. Женский голос звал детей домой, на ужин, крики во дворе умолкли, умолкли стоны Инге, больше не скрежетала ни помпа, ни шлифовалка, ни кровать, на которой Эрвин Мок становился мужчиной.

Мок нажимал на звонок и ждал. Долго. Очень долго. В конце концов дверь приоткрылась, и Мок увидел лицо, которое иногда снилась ему по ночам как эриния, как укор совести. Инге знала, кто дядя ее последнего любовника — поэтому визит Мока не мог быть ошибкой. Она открыла дверь настежь и вошла в единственное, как он помнил, помещение в этой квартире, оставив советником одного в темной прихожей. Мок огляделся и — к своему удивлению — не заметил никаких мольбертов. Потянул носом и не почувствовал запах краски. Еще больше он удивился, когда в огромной комнате не увидел, кроме беспорядка, ничего, что бы свидетельствовало о артистической профессии хозяйки дома. Эрвин, ничего не говоря, сидел на скрипучей кровати, обернутый простыней, которая медленно намокала от его пота.

— Как красиво тут у вас, госпожа Генсерих, — сказал Мок, садясь у стола. На заваленной окурками столешнице он с трудом нашел место для локтей. — Не могли бы вы оставить нас на минутку одних?

— Нет, — сказал твердо Эрвин. — Она должна тут быть.

— Хорошо, — Мок снял пальто и шляпу. Из-за отсутствия места, куда бы их положить, пальто перевесил через плечо, а шляпу заложил на колено. — Тогда скажу коротко. У меня к тебе просьба. Не пропускай школу. Ты ученик примы. Через несколько месяцев выпускной. Сдай ее и изучай германистику, философию или что-то другое, что не принимает твой отец…

— Ведь этого не одобряет также и дядя. Две или три недели назад дядя сказал на обеде.…

— Я сказал, что сказал, — разозлился Мок. — Сожалею об этом. Не думал так вообще. Я хотел тебе об том сообщить, что сказал, когда забрал тебя из казино, но ты был слишком пьян.

— Трудно вам достается слово «прости», — сказала Инге. Мок некоторое время смотрел на нее и боролся со своей яростью, восторгом и желанием унизить художницу. В конце концов восторг победил. Инге была слишком красива с рассыпавшимися темными волосами. Зрелый мужчина почувствовал запах теплой постели, распаленного тела и полного удовлетворения. Он улыбнулся ей и обратился снова к Эрвину.

— Закончи школу и сдай диплом. Не хочешь жить с отцом, тогда живи у меня. Софи очень тебя любит, — он подошел к племяннику и шлепнул его по затылку. — Прости, — он поставил на стол бутылку водки. — Давайте все выпьем.

Эрвин повернулся к окну, чтобы скрыть волнение. Инге приложила салфетку к губам и закашлялась, а в ее глазах, уставившихся на Мока, появились слезы. Мок смотрел на нее, но не думал о ней, думал о своих словах «Софи очень тебя любит», о своей встрече с женой: вот они снова вместе, его кабинет занимает Эрвин, Эрвин учится на бакалавра, Софи навещает его в кабинете своего мужа…

— Должен дядя также извиниться, — сказал Эрвин.

Наступило молчание. Во дворе раздался пронзительный крик и стук ботинок по утоптанному снегу. Кто-то споткнулся или поскользнулся на гололеде и глухо упал в снег. Мок кинулся к окну и напряг глаза. Ничего не увидел в тусклом свете газовых фонарей, кроме толпы, собравшейся вокруг сарая. Мок ринулся. Задудели под его прыжками доски прихожей, задудели деревянные лестницы. Он выбежал во двор и пустился бегом по гололеду. Он столкнулся с людьми и начал их разгонять. Они удалялись в окаменевшем молчании. Мок оттолкнул последнего мужчину, который загораживал вход в сарай. Оттолкнутый, он повернулся с яростью. Мок узнал его — это был старый машинист, которого на лестнице он пугал удостоверением. На полу сарая лежало ветхое одеяло, из которого был построен вигвам. Из-под одеяла торчали худые, как палки, ноги в рваных рейтузах. Свежие пятна крови покрывали рейтузы и боты, которые были, по-видимому, слишком большие. Остальная часть тела была прикрыта одеялом. Рядом с телом лежало ведро и рассыпанные конфеты.

Мок прислонился к стене сарая, открыл рот и ловил хлопья снега. Старый машинист подошел к нему и плюнул ему в лицо.

— Ты где был, — спросил он, — когда убивали этого ребенка?

Во двор ворвались двадцать полицейских в киверах и подпоясанных ремнями шинелях. Возглавлял их какой-то полицмейстер с саблей. Полицейские окружили людей и сарай. Толпа молча стояла и смотрела на усатые лица правоохранителей, на их кобуры и на высокие шапки. Мок все еще опирался на стену и чувствовал, как влажные снежинки щекочут его за хирургическим корсетом. Не подошел к полицейским, не представился, не хотел быть одним из них, он хотел быть железнодорожником, портным, экспедитором.

Во двор вошел Майнерер с несколькими вооруженными стойками и с каким-то мужчиной, несущим штатив фотографической камеры. Прошел насквозь через двор и направился в его угол, откуда доносилась характерный запах коровьего навоза. Тянулись там по всей высоте здания маленькие окрашенные в белый цвет окна уборной. В самый низко расположенной туалет входили прямо со двора по нескольким ступенькам.

— Там я его и запер, — Майнерер совершенно зря указал пальцем.

Стойка, сопровождающий Майнерера, двигался в указанном направлении. Остальные расстегнули кобуру и смотрели враждебно на толпу, которая грозно двинулась.

— Убить ублюдка! Люди! Убить этого ублюдка! — взревел машинист и бросился на ближайшего полицейского. Тот вытащил револьвер и выстрелил в воздух. Толпа послушно замерла. Мок почувствовал дрожь по всему телу и закрыл глаза. К нему пришли все трупы, которые он видел. Советник Гейссен угощал его сигарой, Гельфрерт дул в валторну, Хоннефельдер кричал «Sieg heil», а Розмари Бомбош обнажала с заманчивой улыбкой тощие бедра. Вот посетил его в этом мрачной сарае его отец, разложил инструменты и надел какой-то ботинок на обновленное копыто. Тогда шевельнулось старое одеяло, которым был прикрытием вигвам. Выползла из-под него девочка и присоединилась к другим упырям. Связанный на спицах шарфик затянут был на ее шее, а в боку торчал хорошо заточенный нож.

Мок накрыл обратно тело девочки и поднял револьвер. Он не хотел быть ремесленником или коммивояжером. Он не хотел быть также хранителем закона. Он хотел быть палачом. Он достал из кармана полицейское удостоверение, протиснулся сквозь толпу и побежал в сторону уборной. Двое стойков вытащили оттуда мужчину, который был прикован наручниками к движущейся педали шлифовалки. Этот человек окоченел от холода, а его синие губы двигались, как будто в молитве. Его одежда — рабочий фартук и комбинезон — была покрыта кровью. Полицейские пинком бросили его на землю. Шлифовалка ударила его в висок.

Майнерер встал над связанным убийцей. Фотограф достал вспышку. Поднялся столб магнезии. Мок с высоко поднятыми руками, держа пистолет и удостоверение, подбежал к убийце. Полицейские расступились послушно. Советник встал на колени и приставил пистолет к покрытому кровью виску. Затрещала магнезия. Все смотрели. Мок в долю секунды увидел себя уволенного с работы в полиции. Взвел револьвер. Тогда снова увидел себя в зале суда в качестве обвиняемого, а затем в тюрьме, где с радостью ждут его все, кого он посадил за решетку. В мыслях он начал повторять оду Горация «Odi profanum vulgus»[24]. После первой строфы он спрятал пистолет в карман. Он ничего не видел, ничего не чувствовал — кроме плевка старого машинист, который замерз у него на щеке.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, восемь утра

Специальное рождественское издание «Последних новостей Бреслау» от 22 декабря 1927 года, с. 1 — интервью с президентом полиции Вильгельмом Кляйбёмером: «Что вчера произошло на Гартенштрассе, 35?

Кляйбёмер: Криминальный вахмистр, имя которого я не могу раскрыть, выполняя в этом здании следственные действия, заметил покидающего двор шлифовальщика. Этот человек выходил в большой спешке и тянул за собой шлифовалку. Внимание детектива привлекли пятна крови на халате шлифовальщике. Он остановил его и закрыл в туалете на первом этаже соседнего здания. Затем он обнаружил в сарае во дворе труп маленькой Гретхен Каушниц. Опасаясь самосуда со стороны жителей здания, привел значительные силы полиции и под их прикрытием совершили арест lege artis (по всем правилам).

Кто-то пытался сорвать арест.

К.: Это вопрос или утверждение?

В распоряжении прессы есть фото, на котором высокий офицер приставил револьвер к виску убийцы. Он хотел устроить самосуд?

К.: Действительно, один из моих людей так себя повел. В случае этого гнусного преступления сложно без нервной реакции. К счастью, он опомнился и оставил осуждение убийцы правосудию.

Убийца, Фриц Роберт, — сексуальный извращенец?

К.: Да. Он педофил. За это преступление уже сидел в тюрьме.

Жертва была изнасилована?

К.: Нет.

Роберт признал свою вину?

К.: Еще нет, но признает под влиянием доказательств. На его ноже были его отпечатки пальцев, а на его фартуке кровь жертвы.

Так быстро это обнаружили?

К.: Трудолюбивые люди могут многое сделать за одну ночь. А наши специалисты трудолюбивы.

Роберт психически болен?

К.: Трудно мне это оценить. Я не психиатр.

Какое постигнет его наказание, если окажется, что он болен психически?

К.: Он будет доставлен для лечения.

А если будет вылечен?

К.: Выйдет на свободу.

Вы считаете, это справедливо?

К.: Я не буду комментировать положений уголовного кодекса. Я не являюсь законодателем и, вероятно, никогда им не буду.

Но у вас свое мнение на эту тему?

К.: Да, но вы его не узнаете. Вы делаете интервью не с частным лицом, а с президентом вроцлавской полиции.

Большинство юристов, врачей, психологов и философов утверждает, что человек тогда виноват, когда преступления совершает сознательно. Если преступления совершает за человека болезнь, он сам не виноват. За болезнь можно осуждать на смерть?

К.: Я не принадлежу ни одной из упомянутых вами профессиональных групп.

Благодарю за беседу».

Мок отложил газету и смотрел некоторое время на портрет своего отца, висевший на стене. Сапожный мастер крепко стиснул зубы и внимательно смотрел на фотографа. Мок задал отцу очень сложный вопрос и безотлагательно получил ответ. Он был таким, какой он ожидал.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, девять утра

Альфред Соммербродт с большим удовольствием съел воскресный завтрак, состоящий из двух жареных яиц, и смотрел на суетящуюся на кухне жену. Он с равным удовольствием восхищался хорошо вычищенной кухней и своим полицейским мундиром, висящим на вешалке у кухонных дверей, которые одновременно были выходными дверями их маленькой квартиры в задней части магазина велосипедов Стангена на Требницерштрассе. Соммербродт радовался, что через минуту наденет форму, шинель, кивер, к поясу прикрепит палку, которая сейчас лежала на большом газовом счетчике, и выйти, как каждый день, на Требницер Плац, чтобы регулировать движение. Его жена гораздо меньше радовалась.

— Даже в воскресенье не дают тебе покоя, — сказала она сердито.

— Дорогая, сегодня очень нервный предпраздничный день, — сказал Соммербродт и задумался. Он пил зерновой кофе и похлопывал толстую жену, задаваясь вопросом, успел бы он еще до ухода ее почтить. Стук в дверь вывел у него из головы эротические фантазии. Жена открыла и в тот же момент, сильно толкнувшись, села на стол. Изношенный предмет мебели опасно пошатнулся. Чашка кофе подскочила и облила рубашку Соммербродта. Тот бросился с яростью к двум пришедшим, но ствол «вальтер» позволил ему быстро бросить воинственные намерения. Оба мужчины были завязанные платками лица. Один из них достал наручники и приказал госпоже Соммербродт приблизиться к нему. Когда она это сделала, он приковал ее к трубке, соединяющей счетчик со стеной. Постового движением револьвера попросили сделать то же самое. Его колебания быстро прекратились, когда «вальтер» появился в руке другого мужчины. Через некоторое время Соммербродт стоял на коленях рядом с женой, прикованный к той же самой трубке. Первый нападающий подсунул им два кресла, а сам уселся на столе и начал, насвистывая, махать ногами. Второй мужчина разделся до нижнего белья, после чего надел верх мундира и кивер. Через некоторое время он снял брюки с Соммербродта и надел их на свои тощие бедра. Прижав палку к боку, он вышел из квартиры. Тот, который остался, бросил дерево в огонь и поставил на конфорку большой чайник.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, два часа дня

К следственному изолятору на Шубрюкке подъехал большой, новый «хорх 303», из которого вышло трое мужчин. Они вошли в мрачные ворота, представились у охранника и двинулись на первый этаж в кабинет дежурного офицера.

— Кто из вас профессор Нейсванд? — спросил дежурный.

— Это я, — ответил седой мужчина в ярком галстуке.

— Я вижу, что не только у меня предпраздничное дежурство, — усмехнулся дежурный офицер. — Если какому-то дурню что-то почудилось…

— Это больной, не сумасшедший, — заметил сухо профессор.

— А господа — доверенные люди президента Вильгельма Кляйбёмера, — тон голоса дежурного офицера свидетельствовал, что сухое замечание Нейсванда не произвело на него большого впечатления. — Для защиты заключенного во время транспортировки, так? Попрошу приказ.

Двое других мужчин кивнули головами. Один из них достал из внутреннего кармана пиджака конверт и передал его дежурному. Тот открыл его и прочел вполголоса:

— Секретная инструкция по транспортировке заключенного Фрица Роберта на психиатрическую экспертизу… Ага, хорошо… Хорошо… Подписано, Фю… фю… фю… Сам президент Кляйбёмер.

Дежурный спрятал инструкцию в ящик стола и взялся за трубку.

— Это говорит Эссмюллер, — крикнул он. — Немедленно приведите Роберта к выходу C. Да. Будьте предельно осторожны. Там будет ждать вас профессор Нейсванд, который осмотрит заключенного в своем кабинете на Эйнбаумштрассе, — взглянул в задумчивости на присутствующих в комнате. — Господа, до восьми пленник ваш.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, половина третьего дня

В городе царило большое движение. Поскольку снег не падал со вчерашнего дня, на проезжей части был гололед. Скользили не только автомобили, но также сани и экипажи. В переполненных трамваях давились вроцлавяне и обсуждали высокие цены предпраздничных покупок.

Восьмицилиндровый «хорх» не мог развить впечатляющей мощности и ехал очень медленно, как и другие автомобили тем днем. Внутри было душно. Все мужчины, кроме скованного наручниками заключенного, вытирали запотевшими стеклами. Они застряли на перекрестке около Одржанского вокзала. «Хорх» встал за большим грузовиком с рекламой резины «Wrigley», нарисованной на брезенте. Такой же грузовик продвигался за «хорхом». Полицейский на перекрестке дал знак, и автомобили тронулись. Когда второй грузовик успел проехать через перекресток, полицейский неожиданно изменил направление движения. Несколько автомобилей резко затормозили. Какой-то шофер в клетчатой кепке высунул голову из окна и малоприязненно смотрел на полицейского. Оба грузовика, с «хорхом» между ними, въехали под виадук. Ни одного другого транспортного средства там не было. Все они уже успели проехать к Розанскому мосту. Первый грузовик остановился. Из нее выскочили десять человек, вооруженных маузерами. Столько же вооруженных людей покинули второй грузовик и стояли за машиной. Никто из сидящих внутри не сделал ни малейшего движения. Все молчали. Рябой великан подошел к «хорху», открыл дверь и схватил водителя за воротник униформы. Через некоторое время шофер оказался на брусчатке мостовой. То же самое произошло с пассажирами. Все, кроме пленника, встали перед автомобилем. Люди с автоматами показали им вход в первый грузовик — взобрались в кузов. На эстакаде загрохотал поезд. К машине подошел невысокий элегантно одетый человек с продолговатым лисьим лицом. Его сопровождал пожилой мужчина в железнодорожной шапке. Железнодорожник подошел к автомобилю, наклонился, посмотрел на заключенного и кивнул маленькому щеголю. Никто не сказал ни слова. Только заключенный начал кричать. Его вой сгинул в грохоте поезда.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, восемь вечера

На трамвайной остановке на Цвингерплац стояли только два пассажира. У обоих были подняты воротники пальто и надвинуты на глаза шляпы. Высокий рисовал в свежем снегу зигзаги и склонился к низкому, который шептал ему что-то, поднявшись на пальцы. Снег сыпал наискосок, пересекая нечеткую границу между черным небом и полосой газового освещения. Высокий мужчина выслушал без слов поспешное донесение.

— Да, как господин советник сказал. Мы выпустили двух фараонов и коновала от чокнутых через два часа, когда все было кончено.…

— А как с тем полицейским, регулирующим движение?

— Подъехали с моими людьми в его квартиру и освободили его и его жену. Сразу после акции…

— Сильно был избит?

— Немного порезали им руки. Кроме того все в порядке.

— Вирт, ты поедешь сейчас к нему, — высокий мужчина достал из внутреннего кармана пачку банкнот и вручил ее своему собеседнику, — и оставишь ему эти несколько марок. Дай ему эти деньги и ничего не говори, — он нарисовал в снегу знак бесконечности. — Ты хорошо справился.

— Господин советник не хочет узнать, что сделали с этой свиньей?

— Они? Они были только орудием в моих руках.

Вирт спрятал деньги и внимательно посмотрел на советника.

— Это орудие вышло немного из-под вашего контроля.

Советник протянул руку Вирту и двинулся в сторону Городского театра, чьи размытые огни мелькали в снежном тумане. Большие афиши, развешанные на столбах, приглашали на просмотр вагнеровского «Тангейзера», доход от которого должен быть направлен на благотворительность. Немногие опаздывающие зрители выходили из саней и из автомобилей, распространяя ароматы парфюмерии. Советник купил билет в партер и вошел в светлый вестибюль, украшенный барочным золочением. Мощные звуки увертюры, несмотря на свою силу, привели толстого гардеробщика в сон. Мок через тридцать секунд похрюкивания встряхнул его руку, возвращая его в реальность. Он оставил в раздевалке заснеженный гардероб и поднялся по лестнице на первый этаж, постукивая тростью. Там отыскал ложу номер 12 и осторожно нажал на ручку. Звуки рогов выводили морской пейзаж. В ложе сидел криминальный директор Мюльхауз. Он вздрогнул, когда советник сел рядом с ним. Быстрые звуки струнных представляли теперь плескание наяд.

— Здесь нас никто не услышит, Мок, — сказал Мюльхауз и набрал дыхание, как будто хотел подпеть хору русалок «Naht euch dem Strande (Приближайтесь к Странде)». - Вы знаете, что Ханшер из Отдела IV сегодня разглядывает ваше фото, на котором вы прикладываете пистолет к голове Роберта? Вы знаете, что являетесь главным подозреваемым в организации самосуда над этот негодяем, который страдал от раздвоения личности?

Струны резали безжалостно, с хирургической точностью. Звуки труб были покорены глубокой чернотой басов. Затем Венера начала соблазнять Тангейзера.

— Благодарю за предупреждение, — сказал Мок.

— Можно предупредить о чем-то, чего можно избежать. А я получил приказ от президента Кляйбёмера отстранить вас от должности до тех пор, пока Отдел IV не закончит следствие в деле самосуда над Робертом, в совершении которого подозревает вас Ханшер. Это не предупреждение, но конец вашей карьеры.

— Это был бы конец, если бы Отдел IV доказал, что я имею отношение к самосуду. А я сначала зажгу в них надежду. Я скажу, что рад печальному концу Роберта.

— Вы не отрицаете, что причастны к этому. Вы только сомневаетесь, найдется ли доказательство против вас. Вы уже признались передо мной, — кричал Мюльхауз, но его голос вторил арии Тангейзера «Dir töne Lob (Тебе звуки похвалы)». — Черт возьми, этот человек мог быть невиновен! Убивал не он, а его болезнь! Вы это понимаете, идиот?

— Если даже так… — тихий голос Мока донесся очень отчетливо из-за печальных признаний презираемой Тангейзером Венеры, — то был он тяжело болен, попросту смертельно болен. Стоит ли удивляться, что человек смертельно больной умирает? Болезнь убивала других, потом убила и его.

Мюльхауз молчал, а Венера продолжала нападать на неблагодарного любовника.

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, половина десятого вечера

Во Вроцлаве общество замерзало в фойе, дышало дымом, пахло духами и обильно выделяло пот. Дамы взмахивали павлиньими перьями и наслаждались этим собранием — заменой новогоднего бала, которого не могли дождаться. Господа дискутировали бесцельно о приближающихся праздниках, увеличении торговли и расходов. Птичий щебет девиц соседствовал с интеллектуальным взъерошиванием юношами угрюмых челок, что должно было предвещать зрелую мысль о наблюдаемой интерпретации Вагнера.

Мок достал из портсигара папиросу «Ariston», переломил ее пополам и засунул в мундштук. В этот момент из чьих-то пальцев выстрелило желтое пламя и облизало разорванный кончик папиросы.

— Добрый вечер, доктор Хартнер, — Мок затянулся дымом, — спасибо за огонь. Я не знал, что вы любите Вагнера.

— Нам нужно поговорить в уединенном месте, — седоватые волосы Лео Хартнера съежились в бессознательном предупреждении. Было что-то необычное в его поведении.

Мок с пониманием кивнул головой, нырнул в разрозненную толпу меломанов и легкими прикосновениями рук начал прокладывать в ней дорогу. Хартнер сразу же последовал за ним. Мок вышел в коридор и направился к дверям, украшенным золотым треугольником. Какой-то неуклюжий старичок с трудом журчал в писсуар. Советник занял одну из кабин, закрыл крышкой унитаз и сел на него. Выкуривая папиросу, он слышал похожие звуки в кабине сбоку. Раздался гонг, который — хотя и был очень громким — не заглушил вздох облегчения, который выдал из себя старик. Наконец дверь щелкнула. Мок и Хартнер встали бок о бок, критически оценивая свои отражения в широком зеркале. Мок пооткрывал все кабины, а затем запер дверь туалета своей тростью.

— В моей команде экспертов, — тихо сказал Хартнер, — есть убийца.

— Продолжайте говорить дальше, — Мок знал, что будет дальше: серия вопросов и ответов, майевтическая методика доктора Хартнера, устойчивая к любым напоминаниям.

— Кто в моей команде подозреваемый и почему? — Хартнер не подвел Мока. — Дильсен, — советник дунул в мундштук, а папироса рассыпалась на зеркало дождем искр, — потому что работает в городском архиве и является членом «Вроцлавского Общества Парапсихических Исследований», и Хокерманн, читающий ту же книгу, что и Гельфрерт, и подписывающийся в реестре проката именами известных мужей из Леопольдинского зала… Это так. В какой промежуток времени проводятся исследования моих людей?… Время ограничено двумя-тремя веками… Не в этом дело. Я задал неправильный вопрос. Какие дневные даты мы изучаем?… От последнего убийства, то есть вероятно от 9 декабря, до конца года… Так. Чтобы как можно скорее найти другую дату убийства. И что мы обнаружили?… Что следующее убийство произойдет в сочельник на Антониенштрассе, 27. Мы будем там и схватим этого ублюдка. Вы даже дали час!… Я боюсь, что скоро произойдет убийство. — Хартнер приступил к доказательству своего тезиса. — Вчера вечером мне позвонил архивариус в Городского Архива. Мои люди каждый день после работы возвращают документы и книги, которые изучали в этот день. Архивариус лично приходит за ними в наше бюро на Ноймаркт. Оказалось, что не хватает одной с подписью 4536. Эта позиция, по всей вероятности, является донесением с какого-то процесса, поскольку акты с подписями 4500–4555 — это акты процесса. Кто-то из экспертов ее украл.

— Вы должны в момент обнаружения кражи остановить всех ваших людей, вызвать полицию и именно их допросить, — подытожил Мок.

— Я бы поступил так, если бы архивист обнаружил это достаточно рано. Не рассмотрел он, однако, акт в ратуше. Открытие сделал только в архиве, когда вставлял акт на место.

Мок подошел к умывальнику, открутил кран и сунул голову под струю воды. Через некоторое время он вытащил голову из-под крана и с удовольствием почувствовал, как холодные струйки льются за корсет. Он медленно подошел к Хартнеру и крепко схватил его за плечи.

— Мы взяли его, Хартнер, — закричал он и рассмеялся дико. — Взяли его наконец! Это кто-то из ваших людей! Достаточно, что мы за ними будем следить… А если это не поможет, каждого из них соответственно допросим… А совершенно точно Дильсена и Хокерманна.

— Документы должны относиться к периоду с 19 декабря, — сказал он медленно Хартнер. — Значит, убийство могло произойти в период с 19 по 24 декабря. Вы же сами обнаружили временную градацию. Очередные убийства все быстрее обнаруживаются. А значит, следует ожидать убийства теперь, а вы должны в тот же день найти тело. Того самого, который указан на листке из календаря. Вы не можете найти тело с карточкой, скажем, с 12 декабря, завтра, то есть 23 декабря, — Хартнер рассмеялся искренне. — Да, теперь я понимаю вашу радость. Со вчерашнего дня все мои эксперты, а особенно Хокермани и Дильсен, сопровождают ангелы-хранители из вашего отдела. Убийца будет пойман за руку.

Мок молчал. Вчера — когда он узнал, что убийство произойдет в сочельник — всех своих людей освободил от послеобеденной слежки за подозреваемыми. Он вышел из туалета, попрощался с Хартнером и убежал в раздевалку. Во второй раз в тот вечер он разбудил толстого гардеробщика и быстро оделся. Надев на голову шляпу, он почувствовал, что ему что-то давит в висок. Из-за тесемки, обертывающей внутреннюю часть шляпы, он достал небольшую прямоугольную коробку от папирос «Salem». В последнее время он вел себя странно: повесился в туалете, не пил алкоголя, унижался и просил прощения у молокососа, добивался справедливости единолично. Но никогда в жизни не случалось ему купить мятных папирос. Он надел перчатки, потряс коробкой и услышал дребезжание пакетика. Он открыл коробку и вынул из него маленькую белую визитку: «Доктор Адольф Пинзхоффер, адвокат, Тиргартенштрассе, 32, тел. 34 21». Он повернул ее и увидел тщательно выписанную надпись: «Я снова это сделал. Паровая баня на Цвингерштрассе».

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, три четверти десятого

В это время в Плавательных заведениях на Цвингерштрассе находились только мужчины, жаждущие своей компании. Они стояли у стен, некоторые завернуты в полотенца, другие полуодеты, еще другие, готовые к выходу, размахивали мокрыми от пота котелками. Однако никто не мог покинуть заведение, так как выход блокировал толстый мундир, занявший своей особой маленький коридор, ведущий в ванные комнаты. Рядом с ним с трудом протиснулся советник Мок. Он медленно пошел в сторону купального мальчика, который указывал рукой на открытую дверь.

Д-р Адольф Пинзоффер был от шеи до пятки плотно обернут жесткой веревкой. Он выглядел так, будто кто-то засунул его в веревочный кокон. По-видимому, кокон начинался с шеи, потому что свободный конец шнура, несколько раз натянутый на скос между стопами, прикреплен был к плечу душ сложными узлами. Тело доктора Адольфа Пинзхоффера удерживал в вертикальном положении шнур, привязанный к ногам, а голова трупа находилась в поотбитом ведре до шеи, окаймленная подвижным венцом плавающих волос. Ведро стояло в ванне прямо под сеткой душа, из которого сочилась горячая вода. Она стекала по телу, разогревая его водяным паром до красноты, наполняя ведро и ванну. В ведре плавала баночка, привязанная к шее жертвы, а в ней маленький листок.

Мока это последнее открытие специально не удивило. Он подошел к ванне и через пар, исходящий с распаренной кожи, увидел, что она почти полна — слив был заткнут пробкой. Он закрутил воду и посмотрел на купального мальчика, который постоянно сглатывал слюну.

— Как долго наливается вода в ванну? Когда она перельется?

— А почем я знаю? — выдавил купальный, которого тянуло на рвоту. — Будет с двадцать минут, полчаса…

Вроцлав, воскресенье 22 декабря, полночь

Мок сидел на краю ванны в плаще и шляпе и смотрел на плитки пола. Он слышал, как в соседней ванной комнате техники консервируют следы, как устанавливают металлические таблички на важных деталях места преступления. Он слышал треск магнезии и беготню сотен ног по коридору. Внезапно в кажущееся беспорядочным топание вкрался какой-то порядок и иерархия. Вот раздался спокойный и тяжелый шаг подбитых металлом каблуков, которые своим торжественным звуком успокаивали все вокруг. Его сопровождал зловещий свист, добывавшийся из больных бронхов. Величественный шаг остановился у двери ванной, где находился Мок.

— Grüss Gott (здравствуйте), Мок, — глубокий голос совпал со стуком обуви. — Так говорят в моем Мюнхене.

— Добрый вечер, господин президент полиции, — Мок встал с ванны.

Вильгельм Кляйбёмер был одет для вечера. Очевидно, он возвращался из оперы. Он огляделся по комнате и с отвращением содрогнулся, когда увидел бегущего по стене таракана.

— Вы удивлены, Мок, что я здесь делаю, — носком обуви придавил насекомое к стене, — вместо того чтобы спать. Так вот, в последнее время вы не даете мне спать по ночам. Но это уже недолго. До конца года. Только до конца года.

Мок не отвечал ни слова. Он снял пальто и повесил его на плечо.

— У вас есть время до конца года, — свистнул мучительно астматический вдох. — Если до конца года вы не поймаете «убийцу из календаря», ваше место займет Густав Майнерер. Герой, который арестовал педофила. Вроцлаву нужны такие герои. Не донкихоты, Мок. Не донкихоты.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, второй час ночи

Свеча, горящая на середине круглого стола, освещала лишь сосредоточенные лица и зажмуренные веки сидящих вокруг людей. Они подняли над столешницей растянутые руки, касающиеся большими пальцами, а каждый мизинец касался мизинца соседа. На столе лежала неподвижная фарфоровая тарелка. Пожилая дама вдруг открыла глаза и крикнула:

— Духи, дайте нам знать ваш приход!

Свеча погасла. Собравшихся охватил ужас. Но это был не дух. Открытые резко двери вызвали движение воздуха, которому не сопротивлялось слабое пламя. Раздался треск. Щелчок выключателя света. Беспощадный блеск электричества удалил в лица сидящих за столом участников сеанса и обнажил морщины и темные круги под глазами. Не менее безжалостно оно было для двух небритых мужчин, которые стояли в дверях комнаты. Рядом с ними ползала испуганная домработница.

— Криминальная полиция, — зевнул один из прибывших. — Кто из вас владелец этой квартиры, профессор Эрик Хокерманн?

Вроцлав, понедельник 23 декабря, час ночи

К угловому зданию с вывеской «Приют Шиффки» на Цвингерштрассе, 4 подъехал черный «адлер» и попал на затоптанном снегу в легкий гололед, из-за которого автомобиль припарковался криво, почти поперек улицы. Из «адлера» высадились двое мужчин, а двое осталось внутри. Одному из них был, по-видимому, мало места между стеклом и массивным плечом своего соседа. Те, кто высадились, подошли к двери и сильно заколотили. Изнутри не доносилось ни звука. Один из мужчин прошел несколько шагов, задрал голову и наблюдал, как появляется освещение в окнах. Второй повернулся спиной к двери и три раза ударил в нее пяткой. В зарешеченном стекле появилось испуганное лицо пожилой женщины в чепце. Ударивший приложил к стеклу удостоверение. Подействовало как ключ.

— Как вы можете, — возмущалась женщина, чей полный наряд свидетельствовал о том, что она еще не спала. — Это детский дом. Разбудят господа наших детей!

— Есть ли тут Вильгельм Дильсен? — прозвучал резкий вопрос.

— Да. Есть, — ответила женщина. — Он помогает пастору Фохдорффу устанавливать елки.

Мужчины вошли внутрь, не выказывая никакого удивления.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, четверть второго ночи

«Адлер» остановился на пустой в это время Офенерштрассе у высоких ворот, окруженных жестяной вывеской «Вирт & Ko. Транспорт и экспедиция». В воротах откинулась окошко, а через некоторое время железные ворота были открыты. «Адлер» свернул и въехал в небольшой двор, покрытый кошачьими головами. После несколькосекундного простоя снова тронулся, свернул налево за кирпичную высокую стену и остановился перед двухэтажном зданием, выглядевшим как склад. Двум закованным в наручники пассажирам «адлера» это здание оказалось тюрьмой.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, десять утра

В складе, принадлежащем фирме «Вирт & Ko» один из залов использовался редко. Как правило, стоял холодный и пустой, что, впрочем, никого из сотрудников фирмы особо не удивляло. Даже если бы распирало их любопытство, для чего шеф и его неотступный охранник используют этот зал, никто не осмелился бы задать вопрос на эту тему. Сотрудники фирмы ценили хорошо оплачиваемую работу, а принцип не задавать никаких вопросов wpoiły внесли им долгие годы, проведенные в криминале.

Зимним предрождественским утром зал не был пустым. Находилось в нем шесть человек. Кляйнфельд, Элерс и Майнерер были одеты в резиновые фартуки, а на их пальцах блестели кастеты. Они сидели на перевернутых вверх ногами ящиках, от холода топали ногами по скользкой от липкой смазки полу и курили папиросы, наблюдая за Моком, который кружил вокруг двух скованных наручниками мужчин. Эти мужчины были раздеты до кальсон. Этот костюм плохо влиял на их циркуляцию при нулевой температуре. Мок после двух четвертей часа такого кружения почувствовал изменение в отношении узников. Дильсен дрожал и через мгновение согнул шею, чтобы подуть на кисти рук, на которых наручники оставили полосы более темной окраски. Советник был уверен, что Дильсен готов к разговору, но Хокерманн нет. В отличие от своего сокамерника профессор гимназии, не моргая, наблюдал за полицейским. На его синем от холода лице появилась какая-то презрительная усмешка. Однако не это больше всего раздражало Мока. Для него было непонятно, почему Хокерманн не дрожит. Пока он пытался сдержать гнев. Он понимал, что он будет ему нужен позднее.

— Мои господа, — сказал он мягко, — я знаю, что вам холодно. Поэтому я предлагаю маленькую разминку.

Он прервал свое кружение и направился в угол зала. Он поднял руку и коснулся выступающей из стены рельсы. Это была рельса ручного крана, соединяющая две противоположные стены. Мок, морщась неохотно, повесил шляпу на ржавой ручке окна. Он снял пальто, заботливо вывернул его подкладкой вверх, чтобы не загрязнилось, и перекинул через рельсу. Закрепив гардероб, он ловко подпрыгнул и схватился за рельсу. Висел на ней некоторое время, после чего подтянулся пять раз, пока вены выступили у него на лбу. Люди Мока подавили улыбки, в отличие от Хокерманна, который громко дал волю веселью. Мок смеялся также.

— Уже не те годы, профессор Хокерманн, — радостно поведал он. — Я подтягивался двадцать раз. Во время войны мне пришлось выбираться из высохшего колодца, в котором я случайно оказался, убегая от казаков. И знаете, что? Мне удалось. Я был в безвыходной ситуации.

Мок подошел к заключенным и присел около них. Потрогал плечи и руки, как работорговец. Он был недоволен эффектом.

— Вы тоже в безвыходной ситуации, — тихо сказал он. — Мороз, а вы только в подштанниках. Вы замерзнете насмерть. Если только не сделаете то же, что и я сейчас, в увеличенной дозе.

Заключенные молчали, но в их глазах появилось изумление.

— Да, да. Вы согреетесь, если каждый из вас сделает по двадцать подтягиваний. А потом я отвезу вас обратно в ваши теплые погреба. Немного там воняет, но тепло, — громко рассмеялся. — От вони еще никто не умирал. Ну что, вы готовы?

— Вы, должно быть, спятили, — в голосе Хокерманна звучала серьезность. — Как вы смеете держать нас здесь! Вы садист?

Мок поднялся и подошел к шину. Он положил пальто, после чего занялся моделированием полей шляпы.

— Пошли, — сказал он своим людям. — Завтра сочельник. Выпьем чего-нибудь покрепче, а этим господам дадим время на раздумье до вечера. Тогда снова тут встретимся.

— Господин офицер! — крикнул Дильсен. Его круглый живот слегка торчал над тесемками кальсон. Узкие плечи опустились, а на плечах не было никаких следов бицепсов. — Я не подтянусь двадцать раз, а не хочу умирать здесь от холода!

— Ut desint vires tamen est laudanda voluntas[25], — сказал Мок.

— Хорошо, — зубы Дильсена заскрежетали. — Я попробую.

— Майнерер, сними с него наручники!

После снятия Дильсен долго растирал руки и запястья. Затем он начал подскакивать и похлопывать себя по животу и плечам.

— Готов? — спросил Мок.

Дильсен кивнул и подошел к рельсу. Он подскочил, и через мгновение его руки были зажаты на ржавом тавре. Только на некоторое время. Затем Дильсен упал. Он завыл от боли, массируя ногу. Прихрамывая, подошел снова к рельсе. Он пробовал подскочить, но сделал лишь жалкое пыхтение.

— Не могу, советник, я вывихнул ногу, — зарыдал он.

Мок подошел к заключенному, схватил его пополам и поднял вверх. Тело Дильсена, несмотря на холод, было покрыто потом.

— Держитесь, — сказал Мок, тряся головой от отвращения. — Ну же!

Дильсен обнял руками рельсу и попытался подтянуться. Размахивал при этом ногами, как будто хотел на что-то опереться. Мок с отвращением вытирал носовым платком пот Дильсена со своего лица. Он подошел к заключенному и внимательно наблюдал за его вялыми мускулами. Дильсен медленно подтягивался и опускался. Когда доходил уже подбородком до перекладины, отпустился и упал. Завыл от боли и встал на колени, держась за вывихнутый голеностоп.

— Не могу, — прошептал он.

— Видите ли, Дильсен, — Мок бросил платок в угол зала. — Овидий был прав. Я одобряю вашу волю борьбы и в награду направлю вас в обычную полицейскую тюрьму. Там мы сможем долго беседовать о криминальной истории нашего города. Да, там в тепле вы проведете Рождество, — он посмотрел на своих людей. — Вы слышали, Элерс?

Спрошенный кивнул головой, снял резиновый фартук, спрятал кастет в карман и бросил Дильсену его одежду.

— Одевайся! — взревел он. — Ты идешь со мной.

Мок повернулся к Хокерманну.

— Ты, наверное, сильнее, чем твой товарищ, — сказал он. — Покажи, что умеешь, и также окажешься в следственном изоляторе.

— Я не позволю себя унижать, сукин ты сын. — эти слова были произнесены Хокерманном нормальным тоном. Без эмоций, без скрежетания зубами.

Мок смотрел ему мгновение в глаза, а потом повернулся к остальным полицейским.

— Дай ему немного подумать над своими манерами. Это позор, чтобы профессор гимназии так выражался.

Мок вышел из зала в темный коридор, мрак которого едва освещал грязный светильник. За ним вышли Кляйнфельд и Майнерер. При их виде поднялся с кресла какой-то человек и начал обхватывать себе бока плечами.

— Холодно, — сказал он.

— Присмотри за ним хорошо, — Мок вручил ему несколько монет.

— А вот вам фляжка для разогрева. Ваш шеф тоже о вас вспомнит.

— Я не поэтому… Только чтобы что-то сказать…

— Неважно. Заходите к нему раз в каждый час и не позволяйте, чтобы уснул или потерял сознание.

Они сели в «адлер». Мок, заведя двигатель, увидел в зеркале удивленные лица Кляйнфельда и Майнерера. Автомобиль медленно двигался через двор.

— Что вы так смотрите, господа? Каждый раз, когда кто-то называет вас ублюдком, вы даете ему по голове?

— Не в этом дело, — сказал Кляйнфельд после минутного молчания. — Но почему вы приказали им подтягиваться?

Мок остановил «адлер» перед шлагбаумом, отделяющим Офенерштрассе от складов Вирта.

— Что с вами? — Мок резко въехал на засыпанную снегом проезжую часть и попал в легкий гололед. Он остановил машину на середине проезжей части и, не обращая внимания на яростный звон трамвая, оценивал лица своих подчиненных. — Вы живете только праздниками? Хоннефельдера, Гейссена и того последнего… Ну… Как его там? Пинзхоффера… Да, Пинзхоффера. Их убил кто-то очень сильный. Расчленить парня и повесить его за ногу на лампе или на душ может только кто-то сильный, кто-то, кто подтянется двадцать раз на перекладине. Вы так не считаете?

Вроцлав, понедельник 23 декабря, полдень

За круглым столом, за которым минувшей ночью участники спиритического сеанса создавали магический круг, сидел теперь Мок. Вокруг него, на полу, креслах, полках и везде, где было это возможно, валялись картонные папки, завязанные тесемками. На этих папках были нарисованы различные каббалистические и оккультные знаки. На некоторых были расположены символы планет и их связи или короткие надписи на иврите. В папках были пожелтевшие листки с записками или маленькие карточки. Последние были покрыты каллиграфическим Суттерлиновским письмом, а резюме их содержания было написано красными чернилами вверху карточки. Мок вытащил из кармана и протер редко используемые очки, и вслушался в звуки, доносящиеся из других комнат, которые Кляйнфельд, Элерс, Майнерер и недавно прибывший Райнерт обыскивали сантиметр за сантиметром. Покачал головой и снова начал просматривать заметки и карточки. Это были типичные научные материалы по истории Вроцлава. Мока не мог оставить в покое вопрос: почему Хокерманн зашифровал надписи на папках, если их содержимое не было тайной? Почему он не рассортировал свои материалы обычным способом, просто написав сверху и корешке папки, что она содержит? Единственное объяснение, которое пришло в голову Моку, было экстравагантность ученого. Справившись таким образом с навязчивой мыслью, Мок углубился в изучение материалов. Он пробирался через заметки о торгах польским скотом в четырнадцатом веке, о беспорядках среди сезонных рабочих в пятнадцатом веке, о первых протестантских мессах, совершенных ксендзом Яном Хессом, о осквернении могилы Властовицев пьяными толпами в 1529 году, пока не почувствовал, что бессонная ночь требует возврата долга. Он закрыл глаза и увидел сцену упражнения на турнике в холодном зале склада. Он отряхнулся от нарастающей сонливости, завязал ленточку десятой просмотренной сегодня папки и налитыми кровью глазами посмотрел на лежащие на столе и вокруг него груды. Он встал и начал их считать. Однако он быстро потерял терпение и упростил максимально метод: сложил примерно по десять папок. Через минуту он знал: папок было около четырехсот. Он вздохнул, посмотрел на лежащие перед ним заметки и узнал, что заключенные были в Вроцлаве восемнадцатого века привлечены для уборки города.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, четыре часа

У Мока осталось до прозрения еще десять портфелей. С мрачным выражением он развязал тесемки, отворил еще один картон, покрытый рядами ивритских загнутых букв, и подготовился к увлекательным донесениям о проблемах подвроцлавского села Мочбор, который отказался платить магистрату налог на рыбу, пойманную в Слезе. Всегда, когда он подходил к концу какой-то утомительной работы, появилось неожиданно много субъективных и объективных причин, которые не позволяли ему окончание дела. Та, которая мешала ему добраться до другой папки, была объективного свойства. Сонливость опала на его голову, тяжело и решительно. Ей — как обычно — предшествовало визуальное напоминание о событии, которое произошло в недалеком прошлом. Мок видел своих людей, выходящих из квартиры Хокерманна, и услышал свой голос: «Идите уже. В конце концов, Рождество. Сам просмотрю эти папки». Он видел благодарные лица полицейских и попытки протеста Кляйнфельда: «Я останусь и помогу вам, господин советник. У меня нет никакого Рождества, а в гимназии я был хорош с латынью и могу читать все это». В уши ворвался его собственный смех: «А как по-латински убийство?» «Похоже, homicidium…» — Кляйнфельд не раздумывал долго. Мок положил руку на картон, а затем положил на него голову.

Homicidium (убийство) — звучало у него в голове. Он моргнул и почувствовал новый импульс чувств. Он уже не только слышал это слово, он в мерцании век видел их. Он открыл глаза. На расстоянии пяти сантиметров от его зрачков находилась пожелтевшая карточка с толстой, ручной работы бумаги, а на ней написано старой каллиграфией «Homicidium Gnosi Dni Raphaelis Thomae in balneario pedibus suspensi die prima post festivitatem S. Thomae Apostoli AD MDCLXXXV». Над латинским текстом стояла печать, содержащая четыре цифры «4536».

— Убийство Рафаэля Томаэ, — пробормотал он себе. — Что это за сокращения Gnosi и Dni? Итак, «Убийство какого-то там Рафаэля Томаэ, повешенного в бане за ноги, за два дня до сочельника в 1685 году».

Мок почувствовал прилив крови к мозгу. Он резко встал, опрокинув тяжелое кресло. Обежал вокруг стола, а потом бросился в прихожую. Он схватил телефон бакелитового телефонного аппарата и набрал номер Хартнера.

— Какой была подпись актов, украденных экспертом? — крикнул он. Проходили секунды. — Пожалуйста, повторите, — сказал он, когда Хартнер в конце концов заговорил. — Так, ну ясно… 4536.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, после половины пятого

«Адлер» заехал очень медленно во двор экспедиционной фирмы «Вирт & Ko». Мок вышел и увидел стоящего на платформе владельца фирмы. Он выкрикивал что-то яростно и махал рукой, открывая дверь в контору. Мок постоял некоторое время в остекленном помещении, стряхивая с пальто и шляпы мокрый снег.

— Господин Мок. — Вирт был, судя по всему, в замешательстве. — Мой человек не знает, что делать с вашим голышом. Вы сказали ему, чтобы его не выпускал из склада. А он позвал моего человека, схватил руками трубы и двадцать раз подтянулся…

— В наручниках? — прервал его Мок.

— Да, в наручниках. Потом хотел, чтобы его отвезли обратно в подвал, где он сидел. Мой человек махнул на него рукой, но он так кричал, что ему пришлось дать по морде. Несмотря на то что он получил, он опять прыгнул на трубу и подтянулся. Как обезьяна, господин Мок. А потом дернулся, чтобы его отпустили в ту камеру, потому что так вы обещали. Двадцать раз он подтянулся… Получил опять по морде, но это не сработало. Он снова рвется. Он ненормальный, господин Мок…

— Видишь, Вирт, — рассмеялся Мок, — чего люди не сделают, чтобы оказаться в лучших условиях? Подтягивается в наручниках на трубе. Ладно. Видишь, как сильно он хочет быть в теплой камере? Такая решимость должна быть вознаграждена. Закрой его в том подвале, брось ему немного дров и угля, пусть курит козью ножку и тепло проводит праздники, — он достал из кармана мятую банкноту. — Купи ему на это немного хлеба и колбасы. Самой дешевой. Я после Рождества приду и его хорошенько допрошу.

— А кто должен за ним следить? Знаете, у моих людей есть семьи.…

— Знаю, Вирт. У них есть семьи и они примерные граждане. — Мок погладил документ семнадцатого века, который держал за пазухой. — Его никто не будет охранять. А ключ будет у меня, — он дружески хлопнул Вирта по плечу. — С Рождеством, Вирт! У нас завтра сочельник.

Вроцлав, понедельник 23 декабря, пять часов дня

В квартире Инге Генсерих царил чудовищный беспорядок. Две стоящие посреди комнаты ширмы были закиданы платьями, юбками и чулками. На столе громоздились грязные тарелки с остатками еды. Под столом и на комоде стояли ряды пустых бутылок из-под вина. На подоконнике, над которым висела цепляющаяся за одну прищепку занавеска, лежали пыльные газеты и журналы. Посреди комнаты, рядом с печкой, о которую кто-то разбил гитару, стояла железная кровать, на которой спал Эрвин Мок.

Его дядя закрыл дверь и осмотрелся с отвращением. Он подошел к спящему и крепко дернул его за плечо. Эрвин открыл глаза и снова закрыл их, после чего натянул на голову лишенное наволочки одеяло. Мок почувствовал от своего племянника кислый запах переваренного вина. Он сел на кресло, сбросив с него ранее бесформенный ком головного убора, из кармана достал пружинный нож, открыл его и поцарапал им шею под корсетом. Затем свернул папиросу с светлым табаком «Джорджия», закурил и уставился на обернутое одеялом тело Эрвина. Тот начал вырываться, пока наконец высунул из-под одеяла всклокоченную голову.

— Простите, что так принимаю дядю, но… — он говорил с трудом, как будто слова не могли пролезть через потрескавшееся горло. — Вчера у нас была вечеринка, которая затянулась до утра…

— Где Инге? — прервал его Мок.

— В ателье, — ответил Эрвин. — Работает…

Мок подумал о своей пустой квартире, без Софи, Адальберта и Марты, которые уехали к родным под Стржегом, даже без пса Аргоса, которого они щедро взяли с собой, чтобы у господина советника не было проблем. Мок представил себе завтра рождественский ужин — вот сидит один во главе большого стола и режет ломтиками жареного гуся, вот зажигает свечи на елке, вот пьяный колядует так громко, пока доктор Фриц Патчковский сверху лупит тростью в пол, вот с бутылкой водки уставившись в диск телефона… Он не хотел, чтобы его предсказание сбылось, он хотел положить зеркальногоа карпа на тарелку Эрвина, пить водку и колядовать вместе с ним. Поэтому теперь ему приходилось подавлять ярость по поводу пьянства племянника, по поводу притона, в котором жил, и которую убирали очередные любовники вроцлавской femme fatale, по поводу его двухдневных прогулов в школе и по поводу его неприкаянности, в которой никто не мог ему помочь.

— Я приглашаю тебя… вас, — повторил Мок, — ко мне на рождественский ужин. Семья должна проводить Рождество вместе…

Эрвин сел на кровати, посмотрел на стол и потянулся за стаканом с остатками воды. Вопреки ожиданиям Мока, не выпил ее, а вылил себе на руку и пригладил торчащие волосы.

— Благодарю очень дядю, — старался не заикаться он, — но я проведу Рождество с Инге. А она не придет к дяде. Если только дядя не извинится за свои старые вещи… А теперь дядя простит… Мне нужно в туалет на антресоль…

Эрвин завернулся в потрепанный халат, который — как предполагал Мок — был переходящим кубком обладателей соблазнительной художницы, и пошатываясь вышел из комнаты. Советник подошел к окну и открыл его широко. Он с удивлением прислушивался к журчанию дождя в желобах, который молотил по заснеженным крышам. С них стекали небольшие лавины и отрывались кинжалы сосулек. Он услышал шаги Эрвина и обернулся.

— Позавчера я предложил тебе пожить у меня, сегодня я приглашаю тебя на совместный сочельник, — сказал тихо Мок. — Позавчера нас прервал педофил. Сегодня ты пытаешься закончить этот разговор. Ты сказал: «Пусть дядя извинится перед Инге», и вышел в туалет. Ты не подождал мой ответ, не хотел его знать, потому что ожидал, что я обижусь и уйду, и тогда ты будешь иметь чистую совесть и проведешь Рождество, новогодний вечер с вином в грязной квартире, в грязной неопрятной постели… — Мок сунул папиросу в развалившуюся сельдь на тарелке. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать, но могу ли я рассчитывать на тебя?

Эрвин встал и подошел к дяде. Он хотел его обнять за шею, но удержался. В его глазах заблестели слезы. Он посмотрел поверх плеча Мока, и слезы мгновенно у него высохли. Мок обернулся и увидел Инге. Она стояла без шляпы, а мокрые от дождя черные волосы облепили ее лицо. Она смотрела на них, красивая, насмешливая и пьяная.

— Дядя, извинись перед ней, — прошептал Эрвин.

— Извинения, — Мок отряхивал пальто, — должны предшествовать просьбе о прощении. Чего стоят извинения, которых не принимают? Они компрометируют извиняющегося. А я не буду просить у нее прощения. — Мок поцеловал Эрвина в обе щеки: — С Рождеством, Эрвин, — повернулся к Инге: — Счастливого рождества, дорогая госпожа.

Не услышав от Инге ответа, он вышел из квартиры и стоял в темном коридоре. У него в кармане была бутылка любимой водки Франца. Он уже знал, как проведет Рождество.

Вроцлав, 24 декабря, четыре часа дня

Мок стоял перед зеркалом в ванной комнате и сердито смотрел на хирургический корсет, который мешал ему одеть бабочку. Беспомощный, в прекрасно отглаженном служанкой смокинге, манипулировал вокруг шеи, пытаясь пристегнуть к сорочке как самый большой воротничок, который, распускаемый корсетом, расстегнулся и торчал. Мок сердито плюнул в раковину и хлопнул воротничком о плитку. Он отвинтил кран с теплой водой и смыл с бритвы пену крема для бритья. Горячая пара оседала на зеркале, наполняла ванную комнату и заставляла Мока задыхаться. Он закрутил кран и вышел из ванной.

Большой стол в гостиной покрыт был белой скатертью. На столе стояли только пепельница, кофейник и тарелка с пряником. Мок не достал из кладовки никаких приготовленных Мартой блюд. Он не был голоден. Вчерашняя ночь, проведенная с шахматной доской и бутылкой водки, лишила его аппетита. Он не радовался, найдя серийного убийцы. Он не радовался свободному дню, который сам себе сегодня предоставил.

Он наслаждался только морозом, который сковал утром лужи, и снегом, лежащим пухлым слоем на скользком гололеде. Он сел во главе стола, равнодушный и скучающий. С радио плыла колядка «Stille Nacht», которая его всегда огорчала. Мысль об одиноком сочельнике еще не пришла со всей силой. Он смотрел на телефон и все еще верил, что он зазвонит. Он думал о красивых женских руках, которые где-то далеко поднимают трубку и неуверенно откладывают ее на вилку. Он думал о словах прощения и о просьбе о прощении, которые, перенесенные телефонным проводом, прорвались бы сквозь треск и проклятый вой.

Телефон не звонил. Мок пошел в свой кабинет и принес из него шахматную доску и книгу «Шахматные ловушки» Убербрандта. Расставил фигуры и начал разыгрывать партию Шмидт против Хартлауба в 1899 году. Вспомнил, однако, что разыграл ее прошлой ночью и нет в ней никаких загадок. Он махнул рукой, и фигуры рассыпались по полу.

Мок встал и обошел вокруг стола. Он подошел к елке и зажег все свечи. Сел, налил себе кофе и расковырял вилкой пирог. Через некоторое время он принес из кабинета последние папки, которые забрал из дома Хокерманна. Открыл их по очереди и попытался рассмотреть их содержимое. Он не мог повторить, что в них нашел, но инстинктивно почувствовал, что там не было ничего важного. Просматривая их, он чувствовал иронические взгляды Хокерманна и Инге Гансерих, когда объяснял Эрвину, что прощение является прелюдией извинений. Ухватился за эту мысль лихорадочно. Он встал и с чашкой в руке двинулся вокруг стола.

«Я не могу просить Инге о прощении. А могу ли я просить Софи о прощении?»

Он посмотрел на телефон, подошел к нему, вернулся к столу, закурил папиросу и снова сел. Вдруг он встал и резко поднял трубку. Почти вслепую набрал номер телефона Мюльхауза.

— Добрый вечер, господин криминальный директор, — сказал он, после того как услышал шипение трубка и затянувшееся «алло». — Я бы хотел поздравить вас и всю вашу семью с Рождеством.

— Благодарю и взаимно, — услышал Мок и представил, как шеф долго смотрит на пустое место за столом, где много лет сидел его сын Якоб.

— Господин криминальный директор, — сказал Мок, чувствуя давление диафрагмы, — я хотел бы поздравить с Рождеством мою жену. Не могли бы вы дать мне берлинский номер Кнуфера?

— Конечно, прошу минуту подождать… О, у меня уже есть: 5436. Прошу ему передать, чтобы мне позвонил. Совершенно о нем забыл и не знаю, что с ним происходит…

Мок поблагодарил и повесил трубку. Сила давления диафрагмы увеличилась, когда он попросил телефониста набрать берлинский номер 5436. Он положил трубку и ждал вызова. Шли минуты, он сидел и курил. С елочных свечей капал воск, Мок уставился на аппарат. Через четверть часа трубка подскочила на вилках и раздался резкий звук. Выждал. Он поднял ее после третьего звонка. Голос на другой стороне принадлежал пожилой женщине, которая плакала или была пьяна.

— Добрый вечер, сударыня, — крикнул громко Мок, — я коллега Райнера Кнуфера. Хотел бы поздравить его с Рождеством. Могу его просить к аппарату?

— Не можете, — женщина, по-видимому, плакала. — Он мертв. Не вернулся из Висбадена. Его кто-то там убил. В прошлый понедельник. Открутил ему голову назад. Он сломал ему позвоночник…

Женщина разрыдалась и повесила трубку. Мока заинтриговала эта информация. На листе бумаги он написал «24 декабря = вторник». Потом констатировал, что «прошлый понедельник», о котором говорила его собеседница, выпадал на 16 декабря. Теперь все стало укладываться. Дрожащими руками он развязал папку, в котором Хокерманн держал счета и планировал расходы. Среди них был билет железнодорожного сообщения Висбаден-Вроцлав с датой 16 декабря. Мок закричал от радости.

— У меня есть очередное доказательство против тебя, ублюдок.

Мок начал анализировать информацию о Кнуфере под другим углом. Полминуты разговора хватило, не надо больше ни о чем спрашивать. Последний человек, который видел Софи, лежит в гробу. Радость прошла.

«Погиб ангел-хранитель Софи, — подумал он. — Исчезла и она сама. Нет Софи, нет боли».

Снова зазвонил телефон. Мок взял трубку. В наушнике услышал хорошо знакомый голос:

— Ваша жена. Что-то очень нехорошее.

— Что-то нехорошее с ней?! Он жив?! — воскликнул Мок.

— Жива, но делает что-то злое. Подвал в здании Бригерштрассе, 4.

— Кто говорит, черт возьми?!

— Курт Смолор.

Вроцлав, 24 декабря, пять часов дня

Здание № 4 на Бригерштрассе было предназначено для ремонта. Лестницы угрожали рухнуть, протекала крыша, постоянно забивалась канализация, а редко чищенные дымоходы вызывали выбросы сажи в жалких двухэтажных квартирах. После принятия решения о капитальном ремонте собственник здания расселил за свой счет жильцов и так при этом обосновался финансово, что решил начать ремонтные работы только после Нового года. Тем временем квартиры отдали в эксплуатацию крысам и местным хулиганам, которые с дикой радостью лишали стекол окна многоквартирного дома.

В этот вечер сочельника на огороженной территории не было ни местных хулиганов, ни сторожа. Поэтому Мок без проблем добрался до темных ворот. В одной руке он держал «вальтер», в другой фонарик. Однако не зажигал его, а привыкал к темноте. Ему удалось это без труда. Слева увидел вход в подвал. Двери слегка заскрипели. Мок спускался медленно. Пришлось зажечь фонарик. Резкий сноп света вывел из мрака подвального коридора разбитые и выломанные двери в подвальные помещения. Он вошел в одно из них. Его ноздри поразил запах гниющих картофельных очистков, заплесневелого конфитюра и пота. Человеческого пота.

Мок провел светом вокруг и нашел источник этого запаха. На полу сидел мужчина. Фонарик осветил скованные наручниками руки, загнутые за спину, кляп и капли пота на лысой голой голове, на которой множились кровоподтеки и синие рубцы полученных ударов.

— Это Мориц Стржельчик, — Мок услышал шепот Смолора. — Тот, что меня ударил в бассейне. Горилла барона фон Хагеншталя. Теперь реванш. Удивил его.

— Где Софи? — Мок освещал по очереди то Стржельчика, то Смолора. Его подчиненный представлял довольно плачевное зрелище. Глаза почти не были видны в опухших глазницах. Нос был, похоже, сломан, а одежда Смолора порвана и лишена пуговиц.

— Пошли, — пробормотал Смолор.

Они двинулись по темному коридору к мерцающему проблеску, откуда раздался звук шуршания ног. Через некоторое время они стояли у входа в боковой коридор, который был освещен нефтяными лампами. Смолор шел, издавая немало шума. Мок остановил его и положил палец ко рту.

— Они мало что слышат, — сказал Смолор. — Я возвращался после звонка вам. Стржельчик тут меня настиг. Драка. Они ничего не слышали. А Стржельчик драл горло.

Они подошли к выходу коридора и слегка приподняли головы. Это был не типичный коридор, а скорее небольшой подвальный двор, замкнутый с трех сторон дверями в жилые помещения. В этом дворе валялись тряпки, которые, вероятно, служили бездомным постелью, и бутылки с пивом, вином и дешевая косметика. В центре двора стояла елка и кроватка с колыбелью, вокруг которой были разбросаны маленькие овечки из сахара. Рядом с кроваткой находился табурет, покрытый белой драпировкой. На салфетке лежали три до половины полные шприцы, а рядом с ними аптекарская банка, наполненная той же жидкостью, которая была в шприцах. Среди всех этих предметов были два персонажа. Барон фон Хагеншталь опирался на стену и каждый миг бессильно приседал. Медленно, наклоняясь в стороны, он поднимался с корточек и через некоторое время под ним снова подгибались колени. Алексей фон Орлофф был совершенно голым. Также прислонившись к стене, он принимал подобные позы, как фон Хагенталь, но его глаза в отличие от глаз барона не были затуманены. За елкой присела Софи и мочилась на пол. После завершения физиологического действия она вышла из-за дерева и, растягивая губы в неестественной улыбке, легла под ним на куче тряпья. Мок закрыл глаза, потому что ему показалось, что к нему был направлена улыбка Софи.

— Святой муж зачнется через шесть дней в сочельник. День рождения Христа станет днем зачатия нового спасителя. Рождение старого спасителя даст силу плодящему нового. Христос зачался от скромной женщины, а его отцом был Бог через своего посредника, Духа Святого… Он родился в месте, предназначенном для животных, в полном унижении… Новый Христос родится в еще большем унижении… В грехе, от грешной женщины, от блудницы вавилонской…

Мок открыл глаза. Фон Орлофф лег рядом с Софи, и начал в нее входить. Из полуоткрытых губ у него текла струйка слюны на торчащую бороду. Мок появился в свете нефтяных ламп с пистолетом в правой руке. Барон забеспокоился, покачал головой, взял шприц и направился в его сторону. Он не ушел далеко, потому что сильный удар Смолора бросил его на стену. Он опустился на колени. Смолор привел в движение свою ногу. Голова барона откинулась резко назад. Потом она вернулась в предыдущее положение, чтобы через минуту вместе со всем телом утихнуть на куче пустых бутылок.

Фон Орлофф при виде атакующего его Мока встал и бросился в сторону ближайших подвальных дверей. Пуля попала ему в ягодицу и прошла навылет. Смолор увидел фонтан крови, хлынувший из паха фон Орлоффа. Мок выстрелил еще дважды, но промахнулся. Пули рикошетили с шипением по стенам. Гуру заскочил в соседний подвал и потянулся к карману висящего на крючке пальто. Мок пнул его так сильно, что почувствовал боль в ноге и в шее. Носок ботинка попал фон Орлоффу в травмированную ягодицу. Пострадавший завыл, упал на пальто и сорвал его с крючка, оторвав вешалку. Мок подскочил к нему, приставил пистолет к виску и нажал на курок. Сухой треск бойка звучал в затхлом воздухе. Фон Орлофф вынул из кармана маленький зауэр и выстрелил вслепую. Мок почувствовал влагу около уха и сделал еще один удар ногой. Его подкованный ботинок попал фон Орлоффу в висок. Голова пораженного закачалась на шее, как будто должна была оторваться, и резко повернулась, ударив висок о большой камень, который почти пропитался запахом квашеной капусты. Лидер секты некоторое время рыл стопами землю и замер.

Мок вышел из маленького помещения и направился к выходу. Он не посмотрел даже на Софи, которая стояла замерзшая и беззащитная около колыбели, и, светя себе фонариком, выбрался на лестничную клетку, а потом перед ворота здания. Капли крови стекали с уха на воротник и плечи светлого запыленного пальто. Он приложил к уху платок. Через минуту он ощутил рядом запах папирос «Bergmann Privat», любимой марки Смолора.

— Вы простите меня? — сказал Смолор, а дым от папиросы смешивался с паром дыхания. — Я солгал вам… Я был с ней… Это не фотомонтаж.…

— Заткнись и слушай меня внимательно, — сказал Мок. — Вот ключ от склада Вирта на Офенерштрассе. Скуй наручниками ее и барона, отвези их туда на «адлере» и размести в подвале под конторой. Там уже есть один. Стржельчика пни в задницу и избавься от него где-нибудь по дороге. Потом оставь тело старца на Низких Лугах. Когда все это сделаешь, выезжай мне навстречу. Я буду идти по Клостерштрассе в сторону Офенерштрассе. Мне нужно прогуляться.

Мок пошел в сторону дыры в ограждении, через которую попал на территорию имения.

— Ага, — повернулся он в сторону Смолора, — я прощаю тебя, что мне солгал и убежал от меня. Ты проследил дальше за бароном, и благодаря этому мы оказались тут. А кроме того, могу ли я злиться на кого-то только потому, что он трахал вавилонскую блудницу?

Вроцлав, 24 декабря, шесть вечера

Мок шел медленно по улице Клостерштрассе. Напротив ехали сани. Они миновали его, звеня и вспыхивая ярким светом фонарей, прикрепленных к козлам возницы. Мок посмотрел на людей, сидящих в санях. Маленькая девочка в клетчатом пальтишке сжимала в руках пакет, покрытый белой бумагой и обмотанный красным бантом. Она получила подарок. Софи присела, сливая мочу на пол подвала. Потом она лежала на куче под елкой и раздавала всем вокруг улыбки, как рождественские подарки. Мок тоже получил подарок. Он схватился за голову и повернул налево перед больницей «Bethanien» в Маргаретен Дамм. Слоняясь на ногах, терся светлым пальто о прочную кирпичную стену, вошел в какой-то небольшой дворик и прислонился к перекладине. Вокруг сияли рождественские окна, украшенные веточками пихты. Окна квартиры, к которой вели невысокие лестницы, не были закрыты. Оттуда долетало пение колядки.

О как радостно, о как благословенно,

О как радостно, о как благословенно, Благодатное Рождество!

Мир был потерян, Христос рождается:

Радуйся, радуйся, о христианский мир!

О ты радостный, о ты благословенный…

Мок стоял на ступеньках и начал присматриваться к поющим людям. Два усатых мужчины поднимали высокие кружки пива и наклонялись в стороны, заставляя двигаться всех собравшихся вокруг стола. Их дородные супруги громко смеялись, являя промежутки в зубах. Бабушка доставала последние шоколадки из рождественского календаря. Дети или пели вместе с родителями, или бегали вокруг стола так быстро, что чуть не перевернули елку. Из-под стола высунулась светлая головка и смеющееся лицо четырехлетнего, вероятно, мальчика. В руке он держал мужской ботинок. Люди радовались и пели, потому что имели на это право. Они были после работы. Мок не имел права. Он никогда не был после работы. Даже теперь, когда освободил город от серийного убийцы.

Улики, которые он имел против Хокерманна, высмеет любой адвокат. «Профессор гимназии, историк, который пишет историю города, имеет в своих материалах карточку из архива. Он украл ее, потому что нуждался в ней для своих исследований. Это не значит, что он убил Пинзхоффера. Посетил старую тетю в Висбадене, чтобы передать ей рождественские пожелания. Это не значит, что он убил Кнуфера. Даже если это был необычный профессор гимназии, который замерз до костей и закован в наручники, он свободно подтягивается двадцать раз на трубе в заброшенном складе». Хокерманн выйдет на свободу, а Мок лишится работы за садистское издевательство над заключенным.

Он спустился с лестницы и покинул небольшой двор, где колядки гудели в беззаботном свете елок. На улице он почувствовал тошноту, опер руки в стену и оставил на пушистом снегу дымящуюся кучку пряника. Вытер рот и пошел дальше. Миновал больницу «Bethanien» и виллу Вебски. «Как себя теперь чувствует этот безумный профессор, запертый в камере с дегенератом и вавилонской блудницей? Он действительно сломал шею Кнуферу и утопил Пинзхоффера в ведре с водой? — Мок ударил себя слегка по щеке. — Конечно, окончательным доводом будет сегодняшний вечер. Преступление не произойдет, потому что убийца сидит в подвале конторы Вирта и не может его сделать. Сегодня ничего плохого не сделает, а завтра, послезавтра во всем признается. Сегодня в этом городе умрут только из-за переедания и от старости».

Поскальзываясь, он шел медленно. Вдруг увидел простой кусок разъезженного снега. Он разогнался, как ребенок, развел руки и двигался по инерции. В конце скольжения подошва левого ботинка попала на небольшой подъем и на мгновение оторвалась от гладкой поверхности. Этого хватило. Мок потерял равновесие и резко махнул руками. Через некоторое время он почувствовал, как треснул хирургический корсет. Его поглотила колющая боль в шее. Он лежал на земле, терпеливо ждал, когда пройдет боли, и смотрел в звездное небо. «А может, среди этих звезд есть звезда нового пророка? А что, если на Антониенштрассе кто-то совершит убийство? Если пара влюбленных будет поймана с поличным ревнивым мужем и умрет от какого-то яда?» Он попытался встать, но добился лишь положения на четвереньках. «Нужно там быть. На Антониенштрассе. Со всеми людьми. Наблюдать каждую дверь, проверять документы и расспрашивать тех, кто входят в ворота». Он поднялся с большим трудом, вздохнул несколько раз и поднял голову к праздничным окнам. «Я могу ехать только за евреем Кляйнфельдом, другие сидят дома со своими семьями. Рождество. Зачем мне их отрывать от жен и детей? Чтобы они окоченели от холода и стояли в каком-то доме неизвестно зачем? Ведь убийца сидит в подвале Вирта. А на Антониенштрассе поеду со Смолором. Хватит. Город в безопасности».

Из ворот, над которыми виднелась «B. Brewing Fahrradschlosserei (Велосипедные замки)», вышла шатающаяся пара. Большой и толстый мужчина опирался всей тяжестью на плечо хрупкой женщины. Когда они проходили мимо Мока, женщина послала ему веселый взгляд. Ее спутник заметил это. Он оттолкнул ее от себя и загремел запинающимся голосом:

— Ты, сука, что ты смотришь на этого урода! Тебе было насрать на столько членов, сколько заклепок в Цезарском мосту, и ты все еще хочешь новых?! — он замахнулся, но не попал в перепуганную женщину, которая пробежала несколько шагов вперед. — Ты подстилка! — выдохнул он и бросился вслед за своей спутницей.

— Что ты, Фридрих, — взволнованная женщина останавливалась каждый миг, а когда Фридрих приближался и махал своими кулаками, она снова отскакивала. — Даже на него не посмотрела.

Фридрих поскользнулся и сильно упал на задницу, что-то громко треснуло. Мужчина лежал на снегу и выл. Полы пальто обнажили левую ногу, в которой над коленом выскочила какая-то сфера. Женщина отдалялась очень быстро. Мок ускорил шаг и оставил воющего Фридриха наедине со своим открытым переломом голени.

«Если бы этот пьяница знал, что должен наступить конец света во Вроцлаве и что последним преступлением будет убийство вероломной жены и ее любовника, он мог бы раз и навсегда покончить со своим безумием. Он мог бы поместить свою жену на Антониенштрассе, 27, присоединить к ней какого-то вымышленного или реального любовника и заколоть отравленным кинжалом. Даже если она была невинна, оцепенела от наркотиков, как Софи. Как Софи…»

— Господиг советник не хочет знать, что сделали с этой свиньей?

— Они? Они были только орудием в моих руках.

Движущийся навстречу автомобиль ослепил Мока. Полицейский онемел от внезапной иллюминации. Потом снял пальто и бросил его на замершую призму на обочине. Он опустился на колени в снегу, снял шляпу и начал втирать в щеки кристаллики льда.

— Я сошел с ума, но это сделаю! — крикнул в сторону домов. Никто не слышал его пронзительного признания. Сытые вроцлавяне сидели у щедро заставленных столов и наслаждались рождественским святым спокойствием.

Вроцлав, 24 декабря, четверть седьмого вечера

Из «адлера» вышел крепкий рыжеволосый мужчина без головного убора. Он подбежал к падающему в снегу брюнету, схватил его под мышки и поставил на ноги. Брюнет надел шляпу, на руки натянул перчатки, сел в машину и занял пассажирское место.

— Мы едем туда, где были.

«Адлер» двинулся, повернул налево на Вебскиштрассе и снова налево на Брокауэрштрассе. Он остановился на углу Бригерштрассе, около закусочной Линке. Из автомобиля вышел мужчина в светлом пальто, на воротник которого попали кровавые пятна. Он нашел дыру в заборе, огораживающем разрушенное здание, и попал на территорию имения. Светя фонариком, вошел в ворота, а потом в подвал. Через несколько секунд он стоял возле рождественской кроватки, елки и табуретки, на которой лежали шприцы, и стояла аптекарская банка с бесцветной жидкостью, названной когда-то самым прекрасным лекарством из Божьей аптеки. Мужчина вкачал в два шприца жидкость из банки. Оглянулся вокруг. Его взгляд упал на старый ящик врача, который лежал в углу, рядом с пальто фон Орлоффа. Он открыл ящик и подождал, пока его внутренность покинет несколько черных пауков. Потом положил в него шприц и банку. Его шаги загрохотали в подвале, во дворе и на тротуаре. Автомобиль сел на рессоры, когда в него вскочил мужчина с ящиком.

— Теперь за узниками, — сказал он водителю, — а потом мы все поедем на Антониенштрассе, 27. Ясно?

«Адлер» двинулся.

Вроцлав, 24 декабря, половина восьмого вечера

Майнерер стоял на пустой и темной лестнице и бросал взгляд в дверь последней квартиры на чердаке. Снизу доходили веселые звуки рождественских ужинов, щелканье столовых приборов, шипение газа из пивных бутылок, растянутые слоги колядок. Все это не было слышно только из-за двери, перед которой стоял Майнерер. Там с недавнего времени царила тишина. Там его возлюбленная перестала играть на пианино. Умолк тоже мужской голос, принадлежащий ее любовнику.

Майнерер подошел к двери и приложил к ней ухо. Он услышал шепот и приглушенный смех. Опираясь спиной о дверной косяк, он сел на пол. Он схватился за голову и прислушивался. Шепот доносился из-за двери, приглушенные голоса доносились снизу, становились все отчетливее, они были странно знакомые, наполняли череп Майнерера, урчали в висках, сверлили в челюсти, менялись в голосе. Игривые голоса, похотливые, поднятые, ласковые, полные упреков голоса его дочерей, которых он оставил за ужином в этот рождественский вечер, полные сладостей голоса его любовниц, которые всегда оставляли его в зимние вечера, гудящий голос Мока, которым он был унижен. Все они наложились друг на друга, и Майнерер уже слышал только свист, когда терял сознание.

Вроцлав, 24 декабря, половина восьмого вечера

В «адлере» господствовал дурман. Три человека, сидящие сзади, выделяли острый запах. Знал его и Мок, и Смолор. Так пах пот допрошенных и запуганных. Подобным запахом било от обвиняемых в зале суда. Так воняли люди, которые вели на смерть. Мок остановил машину под домом на Антониенштрассе, 27. Он открыл ящик и передал его Смолору.

— Берите, Смолор, шприцы и оставьте на них лапы Хокерманна, — сказал он, выходя из машины.

Смолор вложил руку в ящик и почувствовал формы круглые и скользкие или круглые и ячеистые. Он предположил, что первые — шприцы, а вторые — фонарики. Он оглянулся назад и посмотрел на заткнутых и связанных заключенных. Барон дрожал и выпучивал глаза, Софи, покрытая дерюгой, найденной на складе Вирта, сидела спокойно с опущенными веками, Хокерманн напрягал мышцы, а его мимические морщины сжимались и спазмировали. Смолор схватил его за плечо и с трудом повернул в сторону Софи. На ее грудь приземлился потный лоб Хокерманна. Смолор натянул перчатки глубоко на пальцы, левой рукой потянулся за шприцами, правой — к привязанной к плечу руке заключенного. После нескольких неудачных попыток зажал на шприцах его распухшие синие пальцы. Когда он это делал, заметил, что кляп Хокерманна влажный, а затем начинает на нем появляться какая-то жидкость.

— Твою мать! — вздохнул Смоляр. — Его вырвало, сукин сын. Теперь он задохнется…

Смолор бросил шприцы в ящик и вырвал у Хокерманна кляп. Он ошибался. На губах заключенного была эпилептическая пена. Хокерманн сложился пополам, положил голову на колени Софи, вытянулся и начал биться. Стекло изнутри покрылось паром. Мок, увидев раскачивающуюся на рессорах машину, открыл дверь со стороны Хокерманна и вытащил его на снег.

— Закрой дверь, — крикнул он Смолору, не желая видеть уставленные на себя глаза Софи.

Смолор сделал, что ему сказано, и подбежал к Моку. Он пытался засунуть узнику в рот свой кошелек, чтобы он не прокусил языка. Внезапно Хокерманн открыл глаза и рассмеялся.

— Как раз происходит последнее убийство перед появлением пророка, — сказал он тихо Моку. — Там, это там! Он идет! — заорал он и бросился вдруг всем телом в сторону двери в особняк.

— О, ах ты, — вздохнул Смоляр и засунул кляп в рот Хокерманна. Он схватил его за плечи и, с трудом сохраняя равновесие, открыл дверь машины и втолкнул тело внутрь.

Сквозь падающий легкий снег дошел знакомый всем звук. Часы на ратуше ударили дважды. Мок, услышав это, застыл.

— Половина восьмого! — крикнул он Смолору. — Тогда купец убил! Пошли! Проверяем все квартиры! Начинаем сверху.

Полицейские ворвались в дом и зажгли свет в коридоре. Их тяжелые, облепленные снегом сапоги стучали о деревянные ступени лестницы. Из-за встреченных дверей доходили менее или более веселые звуки. Звуки жизни. Мок приложил ухо к каждой и дышал с облегчением. Они стояли на последнем этаже.

— А там только чердак, — Смолор указал рукой вверх.

Мок начал медленно входить. Свет преломлялся на этажах и подъездах. До чердака добирались его ничтожные остатки. Мок двигался очень медленно, тщательно пробуя ботинком каждую ступеньку. Там, куда он дошел, было совсем темно. Он поднял ногу и двигал ее в воздухе, ища очередную ступеньку. Вдруг он услышал приглушенный стон. Из одного кармана пальто достал револьвер, из другого — зажигалку. Он посмотрел вниз и увидел, что нога держится на чьем-то животе. Наклонился и в мерцающем газовом свете огонька увидел бледное лицо Майнерера. Он преступил через него и подошел к двери. Из квартиры не доносился ни один звук.

— Они там, — услышал голос Майнерера. — Она и ее любовник.

Мок схватил за ручку. Дверь была заперта. Он отошел назад и прислонился к качающейся периле. Отскочил от нее и рухнул на дверь. На весь дом раздался громкий треск. Мок почувствовал, как штукатурка и ошметки мусора упали ему за потрескавшийся корсет. Кивнул головой Смолору. Тот повторил наступление плечом. Обломки посыпались на доски. Где-то внизу кто-то вышел на лестницу и не уходил. Смолор еще раз ударил и ввалился с дверью и кусками кирпича внутрь. Мок сунул руку в квартиру и провел рукой по стене рядом с дверью. Наткнулся на выключатель света. Он переместил вниз маленький рычаг и отскочил в сторону в сильной вспышке электричества. Ничего не произошло. Смолор на полу не двигался, Мок стоял в коридоре рядом с лежащим Майнерером. Оба изучали интерьер квартиры. Их глазам явилась одна большая комната, центральной точкой которой было пианино. На нем стояли две бутылки вина и ополовиненные тарелки. Под стенами и около дивана распределены были широкие стойки. Мок почувствовал давление корсета. Доски эти имели свое название, которое он не мог сам припомнить. Угол комнаты был разделен двумя ширмами. Мок недавно видел такие ширмы… Память, видимо, отказывалась ему подчиняться. Смолор поднялся, уклонился и бросился к стене. Ничего не произошло, никто не стрелял. Мок вошел медленным шагом в помещение и направился к ширмам. Схватил одну из них и сложил ее, как гармошку. За ширмами была полукруглая раковина. Под ней лежали два обнаженных тела. Женщина и мужчина. На телах были небольшие круглые раны, из которых вытекали струйки крови. Головы трупов были спрятаны были в тени раковины. Мок не приближался к телам, сел на диван и закрыл глаза. Он только что вспомнил, как называются такие стойки. Он сжимал крепко опухшие красные веки и не позволял выходить горячим слезам. В горле ощущался жгучий, горький вкус. Он не мог вздохнуть. Уже прекрасно знал, что такие стойки называют «мольбертами» и обычно стоят в художественных ателье.

Вроцлав, пятница 27 декабря, девять утра

На первом этаже здания Полицайпрезидиума на Шубрюкке потрескивали к потолку дымки магнезии. В зале совещаний толпились и выкрикивали журналисты. За широким столом сидел Генрих Мюльхауз и пыхал спокойно трубкой. Секретарь Мока Эрнст фон Штеттен быстрыми протягиванием рук дал голос журналистам.

— Это правда, что любовники были отравлены наркотиком?

— Правда.

— Что советника Мок делал там в это время?

— Убитый есть… был его племянником. Советник Мок шел к нему, чтобы передать ему поздравления.

— Странно… дядя племяннику… Не должно быть наоборот?

— Я не знаю. Savoir-vivre (этикет) — не моя специализация.

— Какой был мотив?

— Преступник убил из ревности. Он был отвергнутым любовником.

— Убитая бросила его ради племянника советника Мока?

— Да.

— Тридцатилетняя женщина имеет девятнадцатилетнего любовника?

— Имела, дорогой господин. И поздравляю с хорошей памятью. О возрасте жертв я говорил пять минут назад. Вы умный человек.

— Как Мок поймал преступника?

— Он застал его убивающимся над трупом женщины.

— Откуда преступник, полицейский, знал Инге, даму полусвета?

— Работа полиции в значительной мере касается людей из полусвета.

— Как преступник связан с «убийцей из календаря»?

— Преступник выдал себя за «убийцу из календаря».

— Кто такой «убийца из календаря»?

— Эрик Хокерманн. Сегодня утром он признался в совершении пяти убийств во Вроцлаве и одного в Висбадене.

— Почему он их совершил? Какой имел мотив?

— Он был фанатичным сторонником фон Орлоффа и известным оккультистом. Он утверждал, что является рукой Бога, бичом божьим… Кем-то, кто готовит мир к пришествию… Со своими знаниями истории он легко находил записи в старых актах о давних преступлениях, а потом их воспроизводил…

Мюльхауз встал и ушел, а фон Штеттен любезно поблагодарил журналистов за то, что они пришли.

Нью-Йорк, понедельник 21 ноября 1960 года, пять утра

Анвальдт встал и подошел к висящей на стене карте. Он провел по ней пальцем и некоторое время находился в засыпанном снегом городе, городе стройных башен костелов, городе, окутанном дымом фабрик, который теперь называется уже по-другому и лежит в другой стране.

— Ты не сказал мне, Эберхард, — Анвальдт отошел от карты и сел обратно в кресло — что сделал со своей женой…

За окном раздался лай, а потом заплюхали собачьи лапы в луже.

— Я отпустил ее, — сказал Мок. — Я позволил ей дальше грешить с бароном. Немного позже я развелся. Per procura (в суде). Софи не взяла у меня никаких денег и куда-то уехала.

Ночную тишину перерезало булькание капельницы. Мок смотрел на Анвальдта и ничего не говорил.

— Это необычная и трагическая история, — Анвальдт потер сонные глаза, — но почему об ней ты делаешь свою исповедь? Ах, я понял… Ты никому не говорил еще об этом грехе… И мне первому хочешь об этом рассказать… Понимаю…

— Ты ничего не понимаешь, — присвистнул Мок. — Во-первых, я уже об этом грехе исповедовался, а во-вторых, у меня достаточно мужества, чтобы исповедоваться перед смертью без пробных покаяний перед вами.

По потолку и по стене скользнула полоса света. Какое-то время в ее сиянии нашлось лицо Анвальдта.

— Последнего убийства моего Эрвина и Инге Гансерих не делал Майнерер, — Мок медленно подбирал слова. — Это была работа дьявола, злого духа или как его там звать. — Мок достал портсигар и повертел его в пальцах. — Это не Майнерер. Он вообще не входил в ателье Инге. Он застрял у дверей и твердил, что слышал какие-то голоса… Наш судмедэксперт, доктор Лазариус, провел химический анализ яда, который убил Эрвина. Была в нем какая-то связь, которая…

Вроцлав, вторник 16 января 1928 года, час дня

Часы на башне лютеранского собора на Кайзерштрассе ударили раз. Их звук распространился далеко в солнечном воздухе и пробил стекло лаборатории Института Судебной Медицины на Максштрассе, в котоой сидели Лазариус и Мок, одетые в белые фартуки.

— Это опиум, — сказал Лазариус и встряхнул пробирку. — Когда-то считался волшебным лекарством. В случае вашего племянника и его подруги стал смертельным ядом. Им впрыснуто по десять кубиков растворенного в воде опиума.

Доктор Лазариус сдвинул очки на конец сморщенного горизонтальными бороздами носа, которому он обязан среди студенческих братьев прозвищем «Муравьед», и принял с снисходительностью тупой взгляд Мока.

— Задохнулись. Так действует опиум и морфин, когда вместе с кровью попадает в легкие. Что-то меня, однако, беспокоит. В теле вашего племянника очень странный вид опиума.

Мок посмотрел на пробирки, на реторты, газовые горелки, на весь этот упорядоченный мир науки, в котором — о чудо! — есть место для молодого и чувствительного поэта Эрвина Мока.

— Отлично! — Мок почувствовал ярость. — Тело моего племянника было катализатором, который изолировал или также освободил ваш «странный опиум»! Напишите на эту тему диссертацию и подарите ее моей невестке!

— Проблема в том, дорогой господин советник, — грустно улыбнулся Лазариус, — что опиум очень загрязнен.

— Не понимаю, — Mock медленно успокаивался.

— Опиум, как вы наверняка знаете, является продуктом, из которого в начале XIX века был получен морфин. Каждый грамм опиума также содержит морфин. Он в теле несчастного Эрвина тоже, но его очень мало. Почему? Потому что содержит множество других субстанций, которые обычно удаляются в процессе очистки. Кто-то накачал трупы неочищенным опиумом. Но где он его взял?

— Зачем вы все это мне говорите? — Мок опер ногу на большой палец, что ее привело в бесконечное колебание.

— На вроцлавском, а возможно, даже на общенемецком черном рынке, — Лазариус постучал о пробирку обесцвеченным кислотой ногтем, — опиум не очень популярен. Наркоманы предпочитают впрыскивать себе морфий, который дешевле и сильнее. Убийца вашего племянника должен получить этот опиум издалека… Но откуда? Ведь даже в Китае он очищается… Это настоящая загадка…

— Значит, этот ублюдок должен был сам его изготовить, — буркнул Мок. — Другого выхода нет…

— Есть, — задумался Лазариус. — Это опиум может быть старым. Очень старым…

— Как старым? — спросил Мок.

— Вы знаете, что, — Лазариус с удовольствием подставил свою лысину под воздействие проникающего стекла солнца, — я не хороший историк, но мне кажется, что где-то в середине девятнадцатого века Англия и Франция воевали с Китаем в так называемых опиумных войнах. После этих войн значительно улучшилось качество этого наркотика. Он содержал около двадцати, а не тридцать, сорок алкалоидов, как в теле Эрвина. Это довольно абсурдно, но может быть, этот опиум, который привел к смерти Эрвина, происходит от 1850 года?

Нью-Йорк, понедельник 21 ноября 1960, четверть шестого

Мок приподнялся на постели и направил палец в сторону карты.

— В этом городе, в сочельник 1927 года, — воскликнул он, — последовала демонстрация зла, понимаешь, Герберт? Я это зло освободил, вызвал его своим злом. Тем, которое я хотел причинить этой несчастной женщине. В городе Вроцлаве появился дьявол, а я его туда вызвал.

Мок опустился на подушки и тяжело дышал. Опухшие пальцы скребли простыни.

— Я исповедовался в этом, Герберт, — сказал Мок. — Это не давало мне покоя, и я должен был кому-то рассказать. Кому-то, кто борется с дьяволом, он закашлял сухо. — Было это в начале тридцатых годов. Мой исповедник имел для меня только один совет. Я должен был простить всех, кто причинил мне боль и которым я хотел отомстить. Барон фон Хагеншталь и Софи.…

— И что, простили им?

— Барону — да, но Софи куда-то пропала, и я даже развелся с ней в суде.

— Послушай, Эберхард, — Анвальдт хлопнул себя газетой по бедру. — Я должен…

— Тебе ничего не нужно, кроме одного, — Мок извивался от боли, которая прорезала его раздавленную опухолью большую берцовую кость. — Ты должен мне обещать, что найдешь Софи и передашь ей это письмо, — он передал Анвальду белый продолговатый конверт. — Это мое прощение. Я прощаю ей все. Обещаешь, что найдешь ее и ей это передашь?

— Обещаю, — ответил Анвальдт и уткнул взгляд в конверт.

Мок поднялся, чтобы обнять Анвальдта, но отказался от этой мысли. Он понял, что в этот момент его тело выделяет такой запах, как тела Хокерманна и барона много лет назад в старом «адлере» на рынке города, которого нет.

— Благодарю, — сказал Мок с улыбкой. — Иди и позови этого ксендза. Я могу умереть…

Анвальдт протянул больному руку и вышел из комнаты, спустился по лестнице и прошел мимо спящего в кресле ксендза Купайуоло. Он взял пальто и шляпу и покинул дом. Двинулся медленно в сторону ближайшей станции метро. На углу он заметил огромный мусоровоз, который подметал отходы. Он достал из кармана вчерашнюю «Süddeutsche Zeitung» и еще раз прочитал информацию о смерти известной берлинской театральной актрисы Софи фон Финкл. Под некрологом было интервью со знаменитой скрипачкой Элизабет Кернер, сердечной подругой покойной. Госпожа Кернер впервые открыла в этом интервью тайну Софи: так вот была она ранее замужем, а ее мужем был высокий офицер вроцлавской полиции Эберхард Мок. Анвальдт прочитал это все еще раз и подумал о прощении. Затем он бросил газету в трубу мусоровоза и спустился по бетонной лестнице.

УКАЗАТЕЛЬ ТОПОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ

Августасштрассе — ул. Счастливая

Александерштрассе — несуществующая улица, проходящая по сегодняшней Социальной площади

Ан дер Айевейде — ул. Старогроблова

Ан дер Клостермауэр — ул. Поля

Антониенштрассе — ул. Антония

Бишофштрассе — ул. Епископская

Блюхерплац — Соляная площадь

Бригерштрассе — ул. Брестская

Броккауэрштрассе — ул. Свистацкого

Бургфельд — ул. (Сизинского?) Силезии

Вайсгербергассе — ул. Белокорнича

Вахтплатц — площадь Солидарности

Вебскиштрассе — ул. Согласия

Ворверкштрассе — ул. Парижской Коммуны

Габитцштрассе — ул. Гаевицкая

Гартенштрассе — ул. Пилсудского

Гимназия святой Елизаветы — сегодняшний Институт Психологии Вроцлавского Университета

Гимназия Святого Матфея — штаб-квартира библиотеки Национального учреждения им. Оссолинских

Главная почта на Ноймаркт — не существует

Гогенцоллернштрассе — ул. Запорожская

Городской театр — сегодня Вроцлавская Опера

Грюбшенерштрассе — ул. Грабицинская

Грюнштрессе — ул. Домбровского

Густав-Фрейтаг-Штрассе — ул. Дирекции

Дворец Хатцфельдов — сегодня BWA на ул. Олавской

Драбицюсштрассе — ул. Зегадловича

Зайбенхуфенерштрассе — ул. Радужная

Зонненплац — площадь Легионов

Кайзеровский мост — сегодня Грюнвальдский мост

Кёнигсплац — площадь 1 Мая

Клаасенштрассе — ул. Шумная

Клетчкауштрассе — ул. Клечковская

Клостерштрассе — ул. Траугутта

Концертный дом — в настоящее время на этом месте находится филармония

Кошачий Тупик — несуществующий сегодня тупик в районе Доминиканской площади

Круллштрассе — ул. Собачьи Будки

Лемгрубенштрассе — ул. Глиняная

Лютеранский собор на Кайзерштрассе — ныне несуществующий собор между Грюнвальдской площадью и Грюнвальдским мостом

Мальтезерштрассе — ул. Иоаннитов

Маргаретен Дамм — Жабья Тропа

Мельгассе — ул. Рыдыгера

Мензельштрассе — ул. Вишневая

Мессерштрассе — ул. Ножовнича

Монастырь норбертанов — штаб-квартира Института Польской Филологии Варшавского Университета

Морицштрассе — расширение ул. Любуской, тянущаяся до ул. Силезских повстанцев

Розанский мост — сегодня Тшебницкий мост

Минералогический музей — сегодняшний Фармацевтический Факультет Медицинской Академии

Музей Силезских древностей — сегодня не существует

Николайштрассе — сейчас ул. святого Николая

Ноймаркт — сегодняшний Новый Рынок

Нойвелтгассе — Новый Свет

Ноуэ-Граупнер-Штрассе — ул. Судебная

Одржанский вокзал — сегодняшний вокзал Надодре

Особняк «У двух поляков» — сегодняшний антикварный магазин им. Жупанского

Офенерштрассе — ул. Краковская

Охлау Уфер — сегодня Словацкий проспект и его расширение до Грюнвальдского моста

Охлауэрштрассе — ул. Олавская

Пальмштрассе — ул. Князевича

Полицайпрезидиум на Шубрюкке — штаб-квартира Исторического Института и Института Классической Филологии и Античной Культуры Вроцлавского Университета

Полицайпрезидиум на Швайдницер Штадтграбен — сегодняшняя KWP на Подвале

Редигерплац — площадь Переца

Редигерштрассе — ул. Переца

Ресторан «Резиденц» — сегодня кафе «Тутти-Фрутти» на площади Костюшко

Ресторан Сангера — сегодняшний Эмпик

Ресурса — сегодняшний Театр Кукол

Риттерплац — площадь Нанкьера

Сандштрассе — ул. Песчаная

Силезское Регентство — сегодняшний Национальный Музей

Торговый дом братьев Барашевых — сегодняшний SDH (СДХ) «Феникс»

Фрайбургский вокзал — современный Свебодзкий вокзал

Шлоссштрассе — ул. Гепперта

Шмидебрюкке — ул. Кузница

Штокгассе- ул. Тюремная больница «Bethanien» — сегодняшняя больница им. Марчиняка

Шубрюкке — ул. Шевская

Тауенцинплац — площадь Костюшко

Ташенштрассе — ул. Жалобы

Тиргартенштрассе — ул. Склодовской-Кюри

Топфкрам — Переход Границы

Требницерштрассе — ул. Тшебницкая

Универмаг Мессо и Вальдшмидта — не сохранился

Универмаг Вертхайма — сегодняшний универмаг «Ренома»

Урсулиненштрассе — ул. Университетская

Фабрика Либчена — не существует

Фридрих-Вильгельм-Штрассе — ул. Легницкая

Хефхенштрассе — ул. Зелинского

Холм Холтея — Польский Холм

Холм Либича — Холм Партизан

Цитенштрассе — ул. Ржаная

Цвингерплац — Театральная площадь

Цвингерштрассе — ул. Театральная

Эйхеналлее — ул. Дубовая.

Эйнбаумштрассе — ул. Красжевского

Notes

1

Здоровье больного — высший закон (лат.).

2

Гробница Света (лат.).

3

Прежде есть, а затем уже философствовать (лат.).

4

Я поцеловал тебя однажды (нем.).

5

Осторожно, собака (лат.).

6

Я памятник воздвиг… (лат.)

7

«Не весь умру» (лат.).

8

Король жизни (лат.).

9

Вроцлавская монисткая община.

10

Как очаровательны женщины (нем.).

11

Когда лучшая подруга с лучшим другом… (нем.)

12

Лучшей в мире вещи нет, чем последний глоток у Габи Зельт (нем.).

13

Пылающие стены мира (лат.).

14

Память есть владение смерти (лат.).

15

На память о моей военной службе (нем.).

16

Исторический век (лат.).

17

Чего хочет женщина, того хочет Бог (фр.).

18

Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега (лат.).

19

Колокольный звон в Бреслау (нем.).

20

Мужи леопольдинцы (лат.).

21

Дух, где хочет, дышит (лат.).

22

Позвольте так выразиться (лат.).

23

Люблю и ненавижу (лат.).

24

Я ненавижу вульгарную толпу (лат.).

25

Хотя не хватает сил, само желание похвально (лат.).

Content

Марек Краевский
Конец света в Бреслау

УКАЗАТЕЛЬ ТОПОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ

Notes