Виктория Евгеньевна Платова

Увидимся в темноте

© Виктория Платова, текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

2019. ОКТЯБРЬ.

У НОЧИ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ/NIGHT HAS A THOUSAND EYES

(1948 г.) 81 мин.

…Взяли и сдохли.

А все потому, что не смогли приспособиться к озеру, чьи воды разъедали их плоть. Никто бы не выжил в этом концентрированном соляном растворе, так почему рыбы должны быть исключением? Вопрос лишь в том, как быстро наступила смерть и насколько мучительной она была. Или это уже два вопроса?

Мнение рыб решающего значения не имеет.

Комната, в которой я нахожусь, – не больше восьми метров, и Шошó бы она точно не понравилась. Я все время думаю о Шошо, когда устаю плакать и убеждать себя, что это ночной кошмар и он вот-вот кончится. Или хотя бы трансформируется в другой сон, не такой ужасный, хотя ничего ужасного в этой комнате нет.

Она чистая.

Возможно, полумрак скрывает истинное положение вещей. И если в комнате когда-нибудь зажжется яркий свет, то я увижу стены, исцарапанные ногтями тех, кто был здесь до меня. Наверное, им тоже хотелось проснуться. И они так же кричали, срывая голос, и плакали, пока хватало сил, и засыпали. Вернее, проваливались в небытие, потому что я тоже проваливаюсь в небытие. И это можно считать передышкой. Блаженным отдохновением перед встречей с Комнатой, где все продумано до мелочей. Подсказано теми, кто был здесь до меня. Их рыданиями, мольбами, тупым безразличием, опустошенностью, напрасными надеждами на то, что кошмар закончится.

Для них он уже закончился, иначе я бы здесь не оказалась.

Так подсказывает мне здравый смысл: время от времени он выныривает из мрачных глубин смятения и страха, в которых я тону и захлебываюсь уже много… часов? дней? Скорее всего, речь идет о днях, бедный Шошо!.. Но я могу ошибаться, потому что времени здесь не существует. Есть лишь бодрствование и сон: они сменяют друг друга когда вздумается – и одинаково беспощадны ко мне. Здравый смысл тоже беспощаден. Он, как дельфин, подталкивает меня к поверхности из толщи вод – туда, где покоится простая и ясная мысль: спасения нет. А еще, — стрекочет и насвистывает здравый смысл, – эта Комната будет последним воспоминанием в твоей жизни.

Иногда стрекот и свист затихают, иногда становятся нестерпимыми и разрывают барабанные перепонки. И мне хочется убить проклятого дельфина, вспороть его гладкую резиновую кожу, искромсать на куски – сотни маленьких кусков, тысячи. Лишь бы наступила тишина.

Но здесь и так тихо. Как в склепе, как в гробу.

Это и есть склеп. Параллелепипед, вытянутый в длину.

В комнате нет окон, но имеется дверь – на короткой стороне параллелепипеда, справа от меня. Дверь железная и абсолютно гладкая, как прозекторский стол (почему я думаю о прозекторском столе?). Железный и абсолютно гладкий стул привинчен к полу, он стоит ровно посередине комнаты, метрах в полутора от кровати. В любое время я могу сползти с нее и посидеть на этом стуле. И посидеть на унитазе, втиснутом в угол между кроватью и стеной. Он такой же чистый, как и Комната, о бумаге тоже позаботились…

Кто?

Тот, кто находится там, за гладкой железной дверью, и смотрит на меня глазами Лорен Бэколл. Ее черно-белая фотография висит на противоположной стене, или это киноплакат? Никак не удается определиться с размерами, плакат-фотография не слишком большой, но и не маленький, я вижу лицо Лорен во всех подробностях. Была ли она здесь в то время, когда остальные жертвы царапали ногтями стены?

Бугорки от клея.

Их шесть: два по бокам в верхней части плаката, два – в нижней, два посередине. Расстояние между бугорками совершенно одинаковое и кажется тщательно вымеренным линейкой. Бугорки никак не касаются лица Лорен – оно безмятежно. Из этого следует, что ТотКтоЗаДверью испытывает слабость к золотому веку Голливуда. А еще – он педант.

Ничего из этого не следует.

Это просто фотография или плакат. В самом дальнем углу Комнаты, под потолком, висит камера, о существовании которой я бы никогда не догадалась – такая она крошечная, такая стеснительная. Мерцающий зеленый огонек – вот что ее выдает. Он не успокаивает, не утешает, и глупо ждать от него сочувствия. И от бумажной Лорен – глупо, и от железного стула посередине комнаты. Сейчас на нем стоит бутылка с водой и печенье в пластмассовой кюветке. Круглые, твердые галеты – пятнадцать штук. Мой дневной рацион. Или ночной. Поначалу я к ним не прикасалась. Затем заставила себя съесть все пятнадцать – не потому, что умирала от голода, а… Почему? Из-за камеры под потолком. ТотКтоЗаДверью явно следит за мной, и, чтобы пополнить запас галет, ему придется войти сюда. Больше всего на свете я боюсь этого.

Больше всего хочу.

Я хочу ясности. С того самого момента, как оказалась здесь.

Но вместо человека приходит легкое угрожающее шипение: примерно такие звуки издает змея, стоит только ее потревожить. Я никогда не тревожила змей, по своей воле – уж точно. Несколько раз я держала их в руках, а однажды даже позволила обвить себе шею – в Марракеше, посередине туристической толпы, на площади Джамаа-эль-Фна. При этом хозяин змеи – темнолицый пройдоха араб – одобрительно щелкал языком и пальцами: хасанэн, хасанэн! Что это значит, я не помню. Но наверняка запомнила бы, если бы осталась в Марракеше.

Я могла бы остаться в Марракеше.

Или в Сплите, или в Стамбуле, или в Саламанке. И в том маленьком курортном городке в Доломитовых Альпах, где познакомилась с Аттилой. На третий день знакомства он предложил мне стать его женой. Штатный инструктор на горнолыжном курорте, да еще – итальяшка, разве можно относиться к его словам серьезно? Но он был милым и не был итальяшкой, – венгром. Если бы я только согласилась!.. Если бы я согласилась – не оказалась бы здесь. Тысяча вещей могла уберечь меня от Комнаты, сотня городов – укрыть. В какой момент все стало необратимым? До Комнаты был четверг, ничем не примечательный день. Такой же, как и все остальные. Четверг и ожидание субботы: в субботу мы должны были отправиться на шопинг с Дашкой, моей лучшей и единственной подругой. Почему, ну почему Комната случилась со мной, а не с ней? Это было бы справедливо, ведь Дашка – глупая. Глупее только угги и еще кеды на платформе. Все то, что носит Дашка, – глупо и украшено стразами. И бессмысленными пайетками, похожими на чешую.

Глупая Дашка работает продавцом-консультантом в магазине «Рив Гош», умная я – администратором в секс-шопе.

«Розовый опоссум».

Волосы у меня тоже розовые, на ногтях – черный лак, а еще – наполовину сбритая левая бровь и татушка на шее – цветок орхидеи. Татушку мне набили в Салониках.

Я могла бы остаться в Салониках.

Розовое и черное – из-за этого все стало необратимым?

Или из-за «Опоссума»?

Я могла бы устроиться в «Рив Гош». В «Л’Этуаль», «Л’Окситан», в «Иль де Ботэ» – в любое место, где вкрадчивым голосом предлагают духи, косметику и туалетную воду, почему я этого не сделала?

Мое знаменитое чувство юмора. Широко известное в узких кругах.

Не очень-то оно монтируется с респектабельными брендами от пяти с половиной тысяч. А с вибраторами, смазками, вагинальными шариками – вполне. Я всегда отпускаю сомнительные шуточки, когда рекламирую посетителям товар. В «Опоссуме» (соседняя с Дашкиным парфюмерным раем подворотня, далее – вход в арку, по стрелкам, второй двор) они идут на ура.

Мое знаменитое чувство юмора покинуло меня. Взяло и сдохло – как те рыбы в соленом озере.

Шошо тоже умрет.

Когда кончится корм в миске, когда кончится вода. Маленький канадский сфинкс Шошо заперт в квартире, которую я снимаю чуть больше полугода. Ее хозяйка давно перебралась к дочери в Португалию, вторая дочь живет в Коломягах, недалеко от станции метро «Пионерская». Португалия и Коломяги равноудалены от Комнаты, дочь хозяйки зовут Анна – ту, которая из Коломяг, она же передавала мне ключи. Милая, интеллигентная женщина лет сорока, волосы забраны в пучок, воспроизвести в памяти лицо не получается. Пару раз я задерживала выплаты, но Анна не надоедала звонками. Милая. Интеллигентная. Позволила вселиться вместе с Шошо, хотя обычно владельцы квартир не особенно рады чужим домашним любимцам.

Почему не она? Почему я?

Бесполезно спрашивать об этом у зеленого глазка камеры. Змеиное шипение идет снизу, в самый последний момент я понимаю откуда именно: две узкие вентиляционные решетки у самого пола. Сквозь них в Комнату проникает белесый туман со сладковатым привкусом. Я обреченно наблюдаю за ним – минуту, или больше, или целую вечность, а потом соскальзываю в беспамятство. Успев напоследок подумать: если это конец, то лучшего конца в моем положении придумать невозможно. Я умру, тихо и безболезненно, душа отделится от тела, а что случится с ним потом и в каком виде оно найдется – мне, в общем, все равно.

Мама. Мамочка, мамочка, моя мамочка. Пожалуйста, пожалуйста! Забери меня отсюда…

Часть первая

2019. НЕМНОГО АПРЕЛЯ И ИЮНЬ.

ДОМ ПОСТОРОННИХ/HOUSE OF STRANGERS

(1949 г.) 101 мин.

…О чем он подумал, когда увидел тело девушки? Первой жертвы того, кого впоследствии назовут Альтистом. Как же аккуратно все сработано — вот о чем.

Аккуратно, почти любовно.

Мысль, учитывая обстоятельства, выглядела едва ли не кощунственной, но не несла в себе опасности. Не обжигала. Просто констатация – и все тут.

Рабочий момент.

Вся жизнь Брагина состояла из подобных рабочих моментов – как и любая другая профессиональная жизнь. Врача, к примеру, или спасателя, или забойщика скота – тех, кто так или иначе связан со смертью. Приходится заслоняться от нее любыми доступными способами, вот и возникает своего рода деформация. Что-то вроде воздушного пузыря вокруг башки, который позволяет дышать, когда погружаешься в чертов ад.

Чертов ад.

Стоило приблизиться к девушке, чтобы понять, что это именно он. Стоило только увидеть ее лицо.

Серия. Такой была вторая мысль, сразу затмившая первую.

Серия, а не просто убийство.

Довольно долго прослужив в органах, Брагин успел несколько раз столкнуться с Сериями, и именно этот вид преступлений был самым чудовищным. Расследовать их, стоя по горло в крови невинных, – врагу не пожелаешь. И к виду растерзанных и поруганных тел невозможно привыкнуть, как и объяснить звериную жестокость насильников. Впрочем, и объяснять не надо. Зверь – он и есть зверь и должен быть изловлен. В идеале посажен на кол и живьем изрублен на куски. Так думает Брагин-человек. Он думает еще о множестве вещей: о мести, о каре, о Божьих Мельницах, чей неспешный ход сводит с ума. Брагин-следователь всего лишь выполняет свой долг. А долг заключается в том, чтобы, изловив зверя, передать его в руки правосудия. И никакого суда Линча, никакой самодеятельности.

Об этом постоянно приходится напоминать себе, чтобы не сорваться.

Вот он и старается не сорваться, вглядываясь в лицо девушки. Что-то с ним не так. Не сразу и поймешь, что именно.

Поначалу Брагин ощутил легкое, прошедшее краем недоумение: уж больно оно – лицо жертвы – несовременное, таких сейчас не существует в природе. Их встретишь разве что в замшелых, ч/б фильмах, но Брагин не любитель подобного кино. И вообще все, что связано с кино, – для него в последнее время табу. Включая Леху Грунюшкина, старого университетского приятеля, последние лет пятнадцать подвизавшегося на ниве производства телемыла для федеральных каналов.

Воспоминание о Грунюшкине не заняло и трех секунд, а потом стерлось и все остальное. Кроме лица девушки. Нет, не лица…

– Мать твою, – выдохнул стоявший рядом с Брагиным капитан Вяткин. – Это маска, что ли?

Вот что привело Брагина в смятение. Не то, что лицо было мертвым. А то, что оно никогда не было живым. Восковая маска.

Слепок.

Искусно выполненный и аккуратно подогнанный к тому, что осталось от настоящего лица задушенной девушки.

Ничего от него не осталось. Сочащийся сукровицей кусок мяса.

Но это выяснилось позже, а пока девушка была безупречна.

Безупречная фигура, молочно-белые ноги, длинные, струящиеся, хорошо промытые волосы. Никаких видимых следов истязаний, кроме едва заметно стертой кожи вокруг щиколотки – судмедэксперту Пасхаверу это позволило утверждать, что какое-то время жертву держали на цепи. Рваная странгуляционная борозда тоже не сразу бросалась в глаза – она была задрапирована легким шелковым платком. Повторяющиеся изображения человеческих рук, в центре платка – две раскрытые ладони с глазами, та еще психоделика. Молодой и неуемный Паша Однолет, подчиненный Вяткина, с которым следователь Сергей Валентинович Брагин уже успел отработать несколько дел, даже провел небольшое исследование относительно рукоглазых символов. И по всему выходило, что это – хамса, знак Мариам, или рука Фатимы (так себе открытие, отдающее пляжным антальским отдыхом all inclusive). Не удовлетворившись столь банальным решением вопроса, он принялся рыть дальше и дорыл до Месопотамии, Карфагена и вульвы богини-девственницы Танит. Как превратить все это в удобоваримую версию, Паша не знал, и все его изыскания заглохли сами собой.

Платок – одна из двух вещей, надетых на девушку, вторая – пальто. Проклятое пальто надолго выбило Брагина из колеи еще и потому, что за неделю до этого Катя, жена Сергея Валентиновича, купила себе похожее… Кой черт – похожее?

Абсолютно такое же.

Темно-синее. Длинное, доходящее до середины икры. Чистая шерсть, идеальный крой, блестящие пуговицы в два ряда. Томми Хилфигер.

Пропади ты.

Стоял конец традиционно холодного питерского апреля, так что в пальто не было ничего удивительного. Все сразу решили, что оно принадлежит убитой девушке, кому же еще? Пальто оказалось новым, едва ли не только что купленным, без особых следов носки. Теоретически это могло бы стать следом – зыбким, но все же: при условии, что следствие располагает фотографией жертвы, пусть и посмертной. Снимок предъявляется в бутиках и магазинах, и, если девушка сама купила это пальто и совершила оплату по карте (сейчас все совершают оплату по карте), – найти плательщика через банковские реквизиты не составит труда. Но лица жертвы нет – его подменяет восковая маска, и здесь имеет смысл говорить не только о дьявольской ритуальной жестокости убийцы, но и о такой же дьявольской осторожности.

Осторожности во всем, включая способ доставки тела, ведь убили неизвестную девушку совсем в другом месте (это было то немногое, что удалось достоверно установить). Очевидно, все готовилось заранее.

Сильно заранее.

Заранее был продуман маршрут доставки тела, заранее было выбрано место, где оно будет найдено: не слишком глухое, но и не кишащее людьми. У убийцы должна быть фора в несколько часов, чтобы обезопасить себя и свой автомобиль. Обвести вокруг пальца видеокамеры, которыми напичканы город и окрестности. Заставить сыграть себе на руку слепые зоны или, если это потребуется создать их. Брагин и Вяткин склонялись к тому, что маньяк вряд ли пользовался собственным автотранспортом: слишком велика опасность засветиться. Скорее всего, речь идет об аренде: минивэны, «газели» или маленькие трудяги-грузовички. Впрочем, это могла быть и неприметная легковушка с багажником – достаточно просторным, чтобы погрузить в него тело. Брагин ухватился за эту идею, и несколько недель его группа отрабатывала агентства по прокату авто. Благо вводные были просты: отследить автомобили, которые были взяты в аренду в дату, совпадающую с обнаружением тела, плюс-минус несколько дней. И установить – не найдутся ли в списках арендаторов повторяющиеся фамилии. План был вполне разумным, но, как показала практика, – неисполнимым. Слишком многое должно совпасть, чтобы он сработал. Да и не факт, что сами вводные были так уж безупречны. Убийца мог арендовать машину не на несколько дней, а, к примеру, на пару недель. К тому же далеко не все сделки правильным образом фиксировались. А некоторые – не фиксировались вообще. И что делать с ведомственным транспортом, а также с вышедшим на пик популярности каршерингом? Не то чтобы Брагин сдался окончательно, но его энтузиазм заметно поиссяк. Ничего не дали и сведения, принесенные в клюве судмедэкспертом Пасхавером: девушка была задушена струной от альта, а таких струн – миллионы, и продаются они где угодно, по всему миру, даже чертовски далекая Гренландия не исключение. И там люди живут, и, возможно, пользуют альты. По прямому назначению.

Но здесь, в Питере, альтовая струна не издала ни звука. Разве что к серийному убийце – с легкой руки Паши Однолета – приклеилась кличка Альтист. Вот и весь результат их бесконечных мозговых штурмов.

Зеро.

Первым об этом заговорил Вяткин, когда они с Сергеем Валентиновичем (после очередного мозгового штурма) неожиданно оказались в питейном заведении под чисто питерским названием «УгРюмочная». Настроение тоже было соответствующим, угрюмым. Мрачным донельзя. Брагин и Вяткин и сами не заметили, как напились. Но опьянение было странным – трезвым как стекло. Брагин и Вяткин говорили о Деле, потому что ни о чем другом они, как правило, не говорили вообще и в друзьях друг у друга никогда не числились. А с Делом, вернее, с его расследованием все обстояло именно так. Зеро. Жопа тоталь — в переводе с общечеловеческого на вяткинский. «Жопа тоталь» стала венцом пространных размышлений Вяткина о логистике, в которой Альтисту не было равных. Тело девушки обнаружили в почти медвежьем углу, но совсем рядом проходила оживленная трасса. На ней легко затеряться, влившись в общий поток. И так же легко выпасть из потока. Что еще отличало Альтиста? Полное владение информацией относительно того, где какие камеры установлены, – будь то заправка, автомойка, магазин, жилой дом, торговый центр. Альтист – как геймер, проходящий часть игры в режиме «invisible»[1]. И как ландшафтный дизайнер, что долго и придирчиво выстраивал композицию вверенного ему участка.

Идеальное место.

Идеальное преступление.

– Когда? – неожиданно спросил Вяткин.

– Ты о чем, Гриша? – удивился Брагин.

– Когда будет следующая?

– Может, пронесет еще. Чего каркать раньше времени?

– Сам знаешь, что не пронесет. – Вяткин опрокинул в себя стопку водки и тихо выдохнул. – Не первый год в органах.

– Я вообще не уверен, что это серия. Мало ли…

– Ты себя убеждаешь или меня? Почеркушка-то серийника.

– Поживем – увидим, Гриша.

…Они и увидели. Спустя месяц после того, как была найдена (и так и не идентифицирована) девушка в темно-синем пальто.

На этот раз пальто оказалось горчичного цвета.

Не такое дорогое, как предыдущее, – не брендированное, как выразился судмедэксперт Игорь Самуилович Пасхавер, чья жена Илона как раз и торговала брендированным товаром – женским нижним бельем известных фирм.

Не брендированное, но милое. Насыщенного горчичного цвета, свободного кроя, с большими накладными карманами и объемным воротником. То, что нужно девушке, чтобы пережить позднюю осень и раннюю весну. И уже к маю повесить пальто в шкаф и благополучно забыть о нем до середины сентября. Но был не май и не сентябрь – самое начало июня. Несколько по-настоящему изнуряющих, помноженных на дикую влажность жарких дней. Аномально жарких, но похожие дни найдутся в каждом, обычно сдержанном, питерском лете – если хорошенько покопаться. Именно в такой день Альтист снова напомнил о себе.

И опять это было укромное местечко поблизости от оживленной трассы, рядом – тропа для любителей скандинавской ходьбы. Абсолютно безлюдная по ночам, с раннего утра она забита пенсионерами. Девушка как раз и была обнаружена пожилой супружеской парой из ближайшего санатория, специализирующегося на лечении опорно-двигательного аппарата. Брагин прибыл на место происшествия чуть позже остальных, когда мизансцена уже устаканилась сама собой. Старики – бледные, перепуганные: оно и понятно – такие испытания на склоне лет. Мужчина при этом выглядел намного более деморализованным, чем женщина. А она ничего, держится. В отличие от Вяткина, чьи заострившиеся скулы говорят лишь об одном: капитан с трудом справляется с собой и обстоятельствами.

Капитан сидел на большом валуне лицом к Брагину. И курил, стряхивая пепел в руку. Чтобы, значица, лишний раз не мусорить на месте происшествия – оно, по мнению Вяткина, должно быть идеальным. Свободным от любых посторонних деталей, не связанных с преступлением. У любого опера со стажем существует своя теория относительно таких мест, есть она и у Вяткина. В отличие от всех прочих, попахивающая легкой инфернальностью и средней тяжести мистицизмом. Или, как выражается в подобных случаях Паша Однолет, кьеркегоровщиной. Производная от имени известного философа Серена Кьеркегора, которая, впрочем, ничего общего с ним не имеет. И в Пашиной трактовке означает лишь одно: предел научного допуска максимален, равно как и антинаучного, хочешь – верь, хочешь – нет. По Вяткину выходило, что время и пространство внутри места происшествия определенным образом консервируются, поглощая следы – самые важные, но при этом не считываемые ни одной, даже самой дотошной трасологической экспертизой. И то, что удается добыть следствию, – крохи по сравнению с законсервированным массивом. Но если оказаться на месте происшествия в определенное время и посмотреть на него под правильным углом, многое может открыться, и что-то – до сих пор неучтенное, непроявленное и неназванное – обязательно всплывет на поверхность. Прямые улики, четкие отпечатки пальцев, ДНК-материал и, наконец, Тень Убийцы. Она может быть короткой, как любая полуденная тень, или, наоборот, долговязой и вытянувшейся к горизонту, как любая вечерняя, но при этом – очень четкой.

Что-то вроде указующего перста.

Улови ее, правильно срисуй в своем воображении – и обязательно выйдешь на преступника.

Теория, эта по большому счету, не выдерживала никакой критики, как есть – кьеркегоровщина в чистом виде; оттого Вяткин о ней и не распространялся особо, молчал себе в тряпочку.

И правильно делал, что молчал. Потому что в деле Альтиста, в том, что касалось первого убийства, она не сработала.

Брагин перевел взгляд на судмедэксперта Пасхавера, копошащегося у тела. А затем и на само тело, упакованное в горчичное пальто. Пальто застегнуто на пару верхних пуговиц, шейного платка на этот раз не понадобилось – след от струны скрыл воротник.

И лицо.

Восковая маска, хорошо знакомая Брагину, изученная до последней черточки. Поначалу он никак не мог объяснить себе, что не так с этой проклятой маской и почему он до боли всматривается в застывшие кукольные черты, не в силах отвести взгляда. И откуда возникло это ощущение – Зверь где-то совсем рядом. Так близко, что можно услышать его смрадное дыхание.

– Понял, да? – просипел на ухо Брагину капитан Вяткин. – Понял, в чем тут дело? Улыбка. Улыбка, мать ее.

Еще секунда, и Брагин сам бы догадался: маски на лицах апрельской и июньской жертв – одинаковые, но не идентичные. Первая была скорее нейтральной, не воспроизводящей никаких человеческих эмоций. А вторая… улыбалась следственной группе легкой, едва заметной улыбкой. Уголки губ приподняты, сами губы слегка растянуты; не торжество, нет, скорее – ирония. Или – хуже того – сарказм. Как если бы сам убийца воплотился в этой улыбке – ну, что, мужики, ни черта не получается? Пыжитесь, из кожи вон лезете, а толку нет. Жопа тоталь. То ли еще будет, дурошлепы.

Эти фразы – никем не высказанные – гудели, подобно пчелиному рою, в голове Брагина, мгновенно ставшей пустой. Да и не голова это вовсе – стеклянный купол; и рой бьется в стекло без устали, стараясь вырваться на свободу: ни черта не получается, вз-ззз, то ли еще будет, вз-ззз. Вз-ззз… вз-ззз. И если бы брагинская голова разлетелась в этот момент, раскололась на тысячи осколков – он бы почувствовал только облегчение.

– Он же над нами издевается, мразь, – никак не мог упокоиться Вяткин. – Чует свою безнаказанность и издевается.

Рой наконец покинул Брагина, перестал терзать. Хорошо бы теперь и Вяткину немного сбавить обороты: такой всплеск эмоций не для места происшествия. Оно, как известно, требует сосредоточенности, но и известной отстраненности тоже.

Очевидно, и сам капитан вспомнил об этом – и потому замолчал. Но молчание длилось недолго. Вяткин втянул ноздрями воздух, беспокойно завертел головой, а потом произнес неожиданно севшим голосом:

– Он здесь.

– Кто?

– Альтист.

– В каком смысле – здесь? – не понял Брагин, но на всякий случай огляделся.

Не так уж много людей вокруг – они с Вяткиным, судмедэксперт Пасхавер, намертво приклеившийся к горчичному пальто. Паша Однолет. Эксперт-криминалист Ряпич, он как раз занят фотосъемкой. Те двое, что обнаружили тело, любители скандинавской ходьбы. Парочка незнакомых Брагину местных оперов. Участковый с труднопроизносимой фамилией Баумгартлингер – немецкая, что ли? Дичь, а не фамилия. Есть еще зеваки, без зевак не обходится, но все они – вне зоны видимости. А здесь, в этом влажном июньском аду, – десять человек. Тело – одиннадцатое.

Никто из них не Альтист.

– …Чую, что здесь, – продолжал упрямиться Вяткин. – Объяснить не могу, но чую.

Опять чертова кьеркегоровщина, бедняга капитан.

Именно в эту минуту Ряпич махнул им рукой: очевидно, кое-что нашлось.

Счет-извещение, завалившийся за подкладку пальто. Оплата жилищно-коммунальных услуг за май месяц текущего года. Юр. адрес – г. Санкт-Петербург, ул. Малая Гребецкая, д. 6. Плательщик Якубина О.С.

Это была удача, самая настоящая, у Брагина даже дыхание перехватило. Больше месяца прошло с момента обнаружения первой жертвы – так до сих пор и не опознанной. Отпечатки пальцев ни по одной из доступных следствию баз не проходили. Стоматологи тоже ничем помочь не смогли, да и проблем с зубами у совсем юной – не старше двадцати – девушки не было, всего-то пара пломб. И в графе «особые приметы» можно смело ставить прочерк: нет ни татуировок, ни шрамов, ни родимых пятен.

Даже удивительно.

Удивительно, что мертвая девушка оказалась на стороне своего палача. Не раскрыла ни одной тайны. Пока не раскрыла, – изо всех сил убеждал себя Брагин, – придет время – и все изменится. Рано или поздно появится зацепка, которая станет отправной точкой успешного расследования. Должна появиться. Не может не появиться. Большие надежды в связи с этим возлагались на Пасхавера, но, обычно всесильный, судмедэксперт только разводил руками:

– Я, Сережа, что мог из тела выудил и подробно все изложил. И про генетические особенности, и про состояние тканей, и про небольшую атрофию мышц, и про след на щиколотке. И про инъекцию. Остальное – сами. Ну, или ждите…

Фразы Пасхавер не закончил, но смысл ее и без того лежал на поверхности: ждите следующий эпизод.

Ждать пришлось долгий месяц и несколько еще более долгих дней, и вот теперь – счет-извещение. Малая Гребецкая улица, а значит – Петроградка. Нежно любимая Брагиным Петроградка, с которой связана вся жизнь. Ну что ж, всякое бывает, совпадение, не больше. Как и в случае с хилфигеровским пальто.

Не бери дурного в голову, Сергей Валентинович. Не отвлекайся на пустяки.

* * *

…На Малой Гребецкой они с Вяткиным и Однолетом оказались в тот же день несколькими часами позже. Уже вооруженные минимумом знаний о той, чье имя было указано в извещении. Оксана Станиславовна Якубина, уроженка города Череповец Вологодской области, 1961 года рождения.

– Мать, наверное, – предположил Вяткин.

– Или квартирная хозяйка, – предположил Брагин. – В любом случае что-то да узнаем.

– Вообще, как-то странно выходит с этим извещением, – неожиданно бросил Паша Однолет и покраснел.

Он всегда превентивно краснел, прежде чем высказать собственную точку зрения.

– А что с ним не так? – Капитан нахмурился. – Валяй, объясни нам, старым дуракам.

– Бумага слишком плотная, – пробубнил Паша. – К тому же лист сложен вдвое, прощупать через подкладку ничего не стоит. Вот и Ряпич в два счета его нашел.

– Ну, не в два, – еще больше нахмурился Вяткин.

– Хоть бы и не в два. – Однолет стал пунцовым, но продолжал упорствовать. – Хоть бы он на это больше времени потратил. Но с тем временем, которое было у Альтиста, не сравнить. Альтист осторожный, очень. Подчищает за собой будь здоров как. Все просчитывает до последней мелочи. А тут – такой косяк. Не похоже на него.

– Всякое бывает.

– Всякое, но не это.

– Ты что хочешь сказать? Он нарочно, что ли, туда его засунул?

– Получается.

Слово, выпроставшееся из мягкого Пашиного рта, камнем легло на сердце Брагина, рано ты обрадовался и подумал о несказанной удаче.

– Тоже мне, умник выискался, – неожиданно зло бросил Вяткин и надолго замолчал.

Молчал и Брагин. Он не злился на Пашу, ткнувшего их, старых дураков, в то, что лежало на поверхности. Вернее – за подкладкой пальто. Но счет – не единственное, что там обнаружилось, справедливости ради. Еще несколько фисташковых скорлупок и надорванная конфетная обертка «Мишка на Севере». Почетный эскорт, сопровождающий извещение и придающий достоверность истории с прохудившимся карманом. Хотя само пальто не выглядело особо поношенным. Почти новое, да. И если Однолет прав (а что-то подсказывало Брагину, что он прав), то возникает вопрос – зачем?

Зачем все это нужно, что за игру затеял Зверь? Это была именно игра, а правила придуманы в тот месяц, что отделял первую жертву от второй. И правила иезуитские, хрен их поймешь. Но понять нужно, иначе страшный список Альтиста будет пополняться, а восковые улыбки – множиться, становясь все шире. Серия никогда не заканчивается просто так, ее можно только прервать. И чем раньше это произойдет, тем лучше.

…Оксане Станиславовне Якубиной принадлежала комната в большой и довольно запущенной коммунальной квартире. Кроме нее в собственниках числилось еще четыре семьи (одна – неполная, с ребенком-инвалидом), всего прописано двенадцать человек. На момент прибытия следственной группы в квартире находились трое, но побеседовать поначалу удалось лишь с одной – женщиной лет сорока пяти, представившейся Гретой, фрилансером.

Брагин зачем-то вспомнил о Грете Гарбо, хотя никакого сходства с легендарной кинодивой у фрилансера не наблюдалось. Кроме разве что тонких – в ниточку – бровей. Стоило Сергею Валентиновичу задать вопрос о Якубиной, как брови взметнулись вверх и едва не исчезли в облаке тусклых, плохо прокрашенных волос.

– Она давно уехала, Оксана. Куда-то на Север завербовалась. Ну да. Больше года назад.

– А в ее комнате кто-то живет?

– К сожалению. – Брови Греты вернулись на место, а затем синхронно поползли к переносице. – Думала, вздохнем чуть свободнее, но куда там. Теперь в Оксаниных апартаментах ее якобы племянница обитает.

– Якобы? – удивился Брагин.

– Я в ее документы не заглядывала, так что степень родства подтвердить не могу. Но знаю, что некоторые особо прыткие записывают арендаторов в родственники. Чтобы таким немудреным способом от налогов уходить.

– Вы хорошо осведомлены.

– Пишу статьи на правовые темы для одного крупного интернет-портала. – На лице Греты заиграла кокетливая улыбка. – Так что мы коллеги. Почти.

– Как зовут племянницу?

Женщина на секунду задумалась.

– Кажется, Ольга. Но я не уверена.

– Не общаетесь?

– Повода нет. Да и видела ее всего лишь несколько раз. Знаете, бывают такие люди… Удручающе незаметные.

Если бы так, Грета-фрилансер. Если бы так.

– А в последний раз когда видели?

– Давно. Может, в апреле. Но я не уверена. А что, собственно, произошло?

– Пока мы просто выясняем некоторые обстоятельства, – ушел от прямого ответа Брагин.

– Криминального характера?

– Не факт.

– Притворюсь, что вам поверила. – Грета рассмеялась и подмигнула Брагину, показав острые мелкие зубы. – Если понадобится моя помощь в качестве понятой – я готова. И готова приехать на опознание.

– Речь об этом пока не идет.

– Ну если вдруг возникнет – имейте меня в виду. И знаете что… Переговорите с Полиной. Она приятельствовала с Якубиной. И, может статься, знает ее племянницу лучше, чем я.

– Кто это – Полина?

– Соседка, естественно. Третья дверь по коридору. Перед кухней.

Больше всего Брагина интересовала другая дверь – якубинская (на нее в начале разговора тоже указала Грета): к ней вел небольшой коридорчик, отпочковывавшийся от основного коридора. Где-то посередине коридорчик ломался под углом в девяносто градусов, и за поворотом как раз и находилась комната Якубиной. Туда же, в квартирный аппендикс, выходило еще две двери, чье предназначение уже успел выяснить Вяткин. Кладовка (там хранился всякий хлам) и выход на черную лестницу. На обитой железом лестничной двери красовалась пудовая щеколда, припечатанная для верности таким же пудовым амбарным замком.

Все встанет на свои места, и скоро. Ровно в тот момент, когда они вскроют дверь в «Оксанины апартаменты» (участковый и слесарь, за которыми был оперативно отправлен Паша Однолет, должны появиться с минуты на минуту).

– Что скажешь? – шепотом спросил Брагин у Вяткина, дождавшись, пока Грета скроется в своей комнате.

– Похоже, потерпевшая – она и есть. Племянница. Лучше чтобы так, чем по-другому. Хоть какая-то определенность.

– Нет никакой определенности, – вздохнул Сергей Валентинович. – Вот мы сейчас завалимся всей толпой, все вверх дном перевернем, а потом окажется, что жива племянница. Ладно, пойду поговорю с этой… Полиной.

Полина оказалась невысокой, хрупкой, словно обуглившейся женщиной, и дело было даже не в масти (да, брюнетка, да, смуглая). Не в масти – в чем-то другом, невыразимо печальном; горел-горел костер, плясали искры, и жаром обдавало небеса, а потом вдруг все кончилось. Остались только подернутые пеплом головешки. И так с ходу не определить, сколько ей лет – то ли тридцать, то ли все пятьдесят. Ближе к пятидесяти, если судить по одежде: темно-зеленый со светлыми проплешинами вельветовый пиджак и юбка в мелкую складку. Для таких складок и специальное название есть.

Вроде бы.

– Якубина Оксана Станиславовна – ваша подруга? – спросил Брагин после того, как представился и предъявил удостоверение.

– Нет. – На удостоверение Полина даже не взглянула. – Просто соседка по квартире.

– Как Грета.

– Нет. Оксана – прекрасный человек. Никогда ни во что не вмешивалась, никогда и никому не желала зла. Никогда не говорила «чтоб вы сдохли».

Интересное кино.

– Вроде бы она уехала.

– Уехала.

Полина ухватилась за лацканы потертого пиджака обеими руками, и Брагин поразился этим рукам. Этим пальцам – невероятно длинным, невероятно гибким, почти бескостным. Пальцы жили своей жизнью, произвольно выгибаясь в разные стороны. Осьминожьи щупальца, отростки актинии, паучьи лапки. О лапках и щупальцах думать безопаснее, чем об этих бледных пальцах. Обманчиво слабых на вид.

– Не знаете куда?

– Почему же не знаю? Город Лангепас. Это в Тюменской области. Пригласили преподавать в местную школу искусств. Кто-то из старых друзей.

– Поддерживаете связь?

– Нет. Просто помню о ней. Этого вполне достаточно.

Брагин наконец оторвался от созерцания щупалец и поднял глаза к узкому, почти иконописному лицу. Его жена Катя оценила бы это устремленное в вечность, исполненное высокого страдания лицо (XVII век, левкас, темпера), а Брагину – необязательно. И лучше изобразить недалекого бюрократа от правосудия, чем предстать человеком живым и мыслящим, и к тому же – неплохо образованным. Так подсказывает Сергею Валентиновичу интуиция, черт его знает – почему.

Разберемся потом.

– Кто теперь проживает на данной жилплощади?

– Ольга, племянница Оксаны… – Полина на секунду задумалась. – Вот только я давно ее не видела.

– Как давно?

– Последний раз в апреле.

– А сейчас июнь, – меланхолично заметил Брагин.

– Я в курсе. – Пальцы осьминожьей святой снова принялись терзать пиджак.

– Больше месяца девушка не появлялась дома, и никому до этого дела нет? Я правильно понимаю ситуацию?

– Абсолютно. У всех своя жизнь. А иногда и с ней не справляешься, так где найти время на чужую?

– Некоторые находят.

– Вот с ними и поговорите.

Она не хамила, как могло бы показаться. Просто тяготилась ненужным ей разговором, отнимающим драгоценное время. Его можно посвятить штопанью носков, его можно посвятить вечности, но уж точно не унылому следователю, зачем-то задающему унылые вопросы.

– Может быть, знаете, где Ольга учится? Работает?

– Работает у метро «Чкаловская» в цветочном магазине.

– Название магазина?

– Такие мелочи я не запоминаю.

– Покупали у нее цветы?

Вопрос не из тех, что задают недалекие бюрократы от правосудия, но он вкупе с другими (абстрактными, неточными, необязательными) должен породить встречный. Которым совсем недавно озаботилась фрилансер Грета: а что, собственно, произошло? По всем брагинским подсчетам, Полина уже несколько раз должна была этим поинтересоваться. А она все не интересуется. Почему?

– Я не покупаю цветов.

– Но откуда-то знаете про магазин.

– Она сама мне сказала.

Вот ты и попалась.

– Выходит, вы общались.

Ответить Полина не успела. За ее спиной, за плотно прикрытой дверью в комнату, раздался крик. Детский и такой душераздирающий, что Сергей Валентинович вздрогнул. Крик балансировал где-то на уровне ультразвука, и у Брагина мгновенно заложило уши, как бывает во время посадки или взлета. Оглушенный, он на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, Полины рядом не оказалось. Она исчезла за дверью, и последним приветом от нее был звук проворачивающегося в замке ключа.

– Что за хрень? Что здесь происходит, Сережа?

Вяткин:

– Понятия не имею.

Крик хоть и не прекратился, но стал заметно тише, и диапазон его съежился до одной ноты; получилось что-то вроде «ууууууууууууу». Монотонно, тоскливо и без всякого намека на паузу.

Брагин машинально дернул ручку, а затем постучал в дверь костяшками пальцев:

– Помощь нужна?

– Это нам нужна. – Рядом с Вяткиным, едва ли не дышащим в брагинский затылок, неожиданно нарисовалась фрилансер Грета. – Слышите вой? Второй год борюсь, чтобы их выселили. Куда только ни обращалась, а все без толку.

– Кого – их?

– Госпожу Ветрову и ее сынка-недоноска. Вот так вопить может двадцать минут кряду. И среди ночи, бывает, заводится. Одно время как-то поспокойнее был, врать не стану, а сейчас чуть ли не каждый день концерты устраивает.

– Что с ним такое? – понизив голос, спросил Брагин.

– С недоноском? – Грета брезгливо поморщилась. – Аутизм в тяжелой форме, как утверждает сама Полина. Что несовместимо с проживанием в коммунальной квартире. Налицо нарушение прав других квартиросъемщиков и членов их семей. Ну вот, заткнулся.

За дверью комнаты и впрямь наступила тишина.

– Я поначалу искренне сочувствовала бедняжке. – Тонкие Гретины брови сложились домиком. – Еще бы, больной ребенок, такого и врагу не пожелаешь. Она и работу давно бросила, и квартиру продала, сюда вот переселилась, в коммуналку. Все деньги – на врачей да на психологов, а тут не психологи нужны. И даже не психиатры. Санитары с носилками и смирительная рубашка – вот что.

Белый шум.

Все, о чем говорит сейчас энтузиастка интернет-права, – белый шум. Брагину нет никакого дела до страданий неизвестной ему женщины, он здесь – совсем по другому поводу. Но что-то важное промелькнуло в словах Греты, огонек в тумане, мелькнул и погас. Нет его.

– …Стоит и смотрит на тебя. Чистый ангелок. Стоит, смотрит и мочится в штаны. Или начнет головой о стенку биться…

– Вы простите, уважаемая, – прервал фрилансершу Вяткин. – Этот вопрос вне нашей компетенции. Обратитесь к участковому.

– Да он уже от меня бегает, участковый. А когда удается прижать к стенке, тоже говорит, что вопрос вне его компетенции. А ведь у меня и подтверждающие материалы есть. Видео и аудио.

Этого к стенке точно не прижмешь.

Примерно так подумал Брагин, когда увидел двухметрового гиганта в форме, явившегося вместе с Однолетом и плюгавым мужичонкой в темно-синем комбинезоне – слесарем.

– Лейтенант Белошейкин. – У гиганта оказался мягкий вкрадчивый бас. – Товарищ Однолет уже ввел меня в курс дела, но… Как же без ордера-то?

– Ордер подвезут с минуты на минуту.

С ордером должна была подъехать следователь прокуратуры Лера Гаврикова, бывшая стажерка Брагина, полгода назад отпущенная на вольные хлеба. Теперь же она снова оказалась в группе Сергея Валентиновича – слишком уж резонансной получилась история первой восковой маски. Охренеть смердящей, как выразился недавно Гриша Вяткин, измученный постоянными провалами в расследовании.

А теперь они имеют вторую маску – улыбающуюся. И смутную надежду, что дело таки сдвинется с мертвой точки.

– Может, тогда подождем? – пробасил Белошейкин.

– Вскрывайте.

На то, чтобы вскрыть дверь, слесарю и минуты не понадобилось. И вот они стоят на пороге квадратной комнаты с двумя узкими высокими окнами. Метров пятнадцать, не больше, и эти несчастные метры забиты мебелью: диван, платяной шкаф, пара стеллажей-трансформеров, хлипкая этажерка; два стола – обеденный со стеклянной столешницей и небольшой письменный у окна. Холодильник, засиженный магнитиками. Вытертый шерстяной ковер на полу. Мебель, за исключением стеллажей и новомодного стеклянного стола, перекочевала сюда прямиком из доперестроечных времен. Глубинные семидесятые или что-то вроде того. Все это выглядело бы совсем уж уныло, если бы не огромный куст гибискуса, стоящий в простенке между окнами.

Зеленые листья, красные цветы.

В доме Брагина, на кухонном подоконнике, тоже стоит гибискус. Не такой впечатляющий, совсем малютка, но размер листьев и цветов сопоставим. Есть и еще одно отличие: их с Катей гибискус – просто небольшой цветок в пластиковом горшке. А в здешнем заключен целый исторический пласт. Или даже несколько пластов. Достаточно подойти поближе, чтобы понять.

Мезозой, триас, мел.

И еще этот. Юрá.

Парк юрского периода.

Крохотные динозавры растыканы по веткам, внедрены в почву и даже прячутся в цветах. Сама почва влажная: гибискус поливали совсем недавно, день-два назад.

Они ошиблись.

Поверили квитанции в подкладке горчичного пальто. Поверили двум женщинам-соседкам, утверждавшим, что видели племянницу Якубиной, Ольгу, весной, в апреле. Кто-то же поливал цветок целый месяц и поливает до сих пор. Возможно, сама Ольга: она жива и здорова, но как тогда объяснить квитанцию? Возможно, гибискус опекает кто-то из соседей: опрошены далеко не все жители коммуналки, а это еще пять-шесть человек. Плюс-минус.

Нужно поговорить с каждым, прежде чем сделать окончательные выводы.

А предварительные были сделаны уже через пару часов, когда прибывший на Малую Гребецкую эксперт-криминалист Ряпич снял все имеющиеся в комнате отпечатки и собрал образцы биоматериалов. В ходе осмотра был обнаружен действующий внутренний паспорт на имя Трегубовой Ольги Викторовны, выданный ОВД одного из районов Вологды. Двадцать лет, симпатичная длинноволосая блондинка, если судить по вклеенной в паспорт фотографии. Паспорт лежал на верхней полке одного из стеллажей, там же валялся бейдж с надписью:

ООО «Гортензия»

ОЛЬГА

Продавец-консультант

И кошелек с десятком скидочных карт самых разных магазинов – «Полушка», «Подружка», «Улыбка радуги», сеть аптек «Озерки», сеть алкомаркетов «Градусы», хобби-гипермаркет «Леонардо». И, наконец, «Подорожник» – пополняемая карта для поездок на городском транспорте. В закрытом отделении обнаружилась именная сберовская кредитка, небольшая сумма наличными (тысяча двести пятьдесят рублей). И заламинированная фотография молодого человека, показавшегося Брагину странно знакомым. Он определенно видел этого брюнетистого красавчика. Вот только где?

Впрочем, это вопрос десятый. Или даже двадцатый.

И получаса, проведенного в комнате, Брагину хватило, чтобы понять: Ольга Трегубова (опознанная Гретой как племянница Якубиной по фотографии в паспорте) вела более чем скромный образ жизни. Карты недорогих магазинов, несколько дешевеньких колец и пара серебряных сережек-гвоздиков, найденные в стоящей на этажерке конфетнице, копеечная туалетная вода. Гардероб тоже – весьма и весьма посредственный, неброский. На его блеклом фоне пальто вызывающе яркого горчичного цвета выглядело едва ли не бунтом против собственной же системы ценностей. Не то чтобы это смущало Брагина: он просто отметил про себя этот факт, пронумеровал и закаталогизировал его – и отправил в архив собственной памяти.

Кошелек и паспорт – вот что вызывало беспокойство. А еще сумка, висевшая на вешалке у входа и набитая всякой девичьей лабудой: косметичка, ватные диски, жевательная резинка, гигиеническая помада, портативный медиаплеер с наушниками (полностью разряженный), ключи на кольце (ко входной и комнатным дверям они не подошли). Нет только телефона, а во всем остальном… В остальном остается лишь снять сумку с крючка, надеть ее на плечо и отправиться на работу в ООО «Гортензия». Отправиться куда угодно. Не исключено, что есть и другая сумка, и даже скорее всего. С чем-то же Ольга покинула дом. Но почему тогда она оставила паспорт и кошелек?

– За границу умотала, – высказал предположение Вяткин. – За границей российский паспорт ни к чему и без «Подорожника» можно как-то перекантоваться.

– Принято, – легко согласился Сергей Валентинович. – Куда в таком случае присобачить банковскую карту?

– Поездка за счет принимающей стороны.

– Ну, это мы легко установим. Выезжала ли она из страны вообще.

– Установим, конечно. Но если она и вправду выехала…

– И слава богу.

– Если она выехала, то как хренова квитанция оказалась в пальто у жертвы? Тоже, заметь, молодой девушки.

Вопрос без ответа. Они бродят в абсолютной тьме и задают друг другу вопросы без ответа. Но стоит только появиться хотя бы намеку на свет, как ответы обязательно найдутся. И они гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд.

– Ну все. Я закончил, – сообщил Брагину Ряпич. – Поеду в лабораторию, проявлю отпечатки.

– Сегодня будет готово?

– Ближе к вечеру.

– Уже вечер.

Так и есть, начало седьмого, в квартиру после трудового дня уже стекается народ, самое время с ним побеседовать. А из комнаты Якубиной они и так выжали все возможное. На сегодня.

– Значит, ближе к позднему вечеру.

– Сравнишь с отпечатками сегодняшней жертвы.

– Само собой. – По обычно невозмутимому лицу Ряпича пробежала легкая улыбка, мол, поучите жену щи варить, товарищ Брагин.

После отъезда эксперта-криминалиста новости стали валиться одна за другой. Во-первых, все жильцы, опрошенные Вяткиным и Однолетом, в один голос заявили, что видели Ольгу Трегубову не позднее апреля. Кто-то не сталкивался с ней с Нового года, кто-то сдуру перепутал ее с самой Якубиной, но эти показания решено было в расчет не принимать. А самые важные сведения поступили от мужа фрилансерши Греты – Вадима Петровича, тучного мужчины в черной вязаной шапочке, натянутой на самые глаза. В жизни своей Брагин не видел таких грустных глаз. То ли болеет человек, то ли скорбит о чем-то. Да еще шапка эта нелепая – не сама по себе, а в контексте внешнего вида Вадима Петровича. Почему так – Брагин понял чуть позже. И про грустные глаза Гретиного мужа тоже: они ничем не защищены, ни одной ресницы, ни единого волоска. Действительно, болезнь генетическая. Сбой в программе. Из-за полного отсутствия волосяного покрова все в лице Вадима Петровича кажется преувеличенным – слишком тяжелые надбровные дуги, слишком большой рот, слишком громоздкий нос. А подбородок, наоборот, слишком маленький и слабый. В этой диспропорции есть что-то порочное, заставляющее думать о тайных грехах черной шапочки.

Которых наверняка нет.

– Когда вы в последний раз видели Ольгу Трегубову? – Брагин заглянул в диспропорциональное лицо с максимальной доброжелательностью.

– Четырнадцатого апреля.

– Так хорошо запомнили дату?

– Я сдавал квартальный отчет. Засиделся на работе до позднего вечера. Возвращался домой около десяти – и столкнулся с ней в подъезде, у лифта. Она выходила, а я как раз собирался подняться. Поздоровались, поболтали немного.

Что-то новенькое. До сих пор все, с кем они успели переговорить, отрицали какое-либо общение с племянницей их соседки Якубиной. А некоторые, вроде Греты, вообще думали, что Якубина пустила постоялицу на время своего отсутствия: ну, живет себе какая-то девица, мало ли кто там вообще живет. Съехала – и слава богу, меньше народу – больше кислороду.

– Поболтали? – переспросил Брагин.

– Всего-то пара фраз, – почему-то испугался Вадим Петрович. – О погоде и о том, что весны больше не существует. Зима – и сразу лето. А еще она обещала подобрать мне букет ко дню рождения жены. Вот и все.

– Что-нибудь приметное из деталей гардероба заметили?

Брагин целил в горчичное пальто, так, на всякий случай. Но выстрел ушел в молоко.

– Ничего особенно приметного. Куртка. Темная. Джинсы. Еще мусорный пакет. Знаете, такой ярко-голубой с белыми ручками. Мне кажется, она просто выносила мусор.

– Почему вам так показалось?

– Ну… – Вадим Петрович на секунду задумался. – При ней был только этот пакет. И потом, девушки обычно красятся, если куда-то выходят. А она была без макияжа.

– Некоторые девушки не красятся вообще. Среди современной молодежи это распространено.

Брагин понятия не имеет, распространено или нет. Но контраргумент необходим, чтобы заставить Вадима Петровича напрячь память. Вытащить из ее недр все, что касается Трегубовой.

– Она была в резиновых сапогах. Большого размера. В таких только за грибами. Или куда-нибудь за город, на пикник… А, вот еще что. В пакете было что-то испортившееся. Мясо или рыба. Пахло уж очень неприятно.

– Ясно. И больше вы Ольгу не видели?

– Нет.

– А букет? Вы сказали, что она обещала подобрать вам букет. Почему обратились к ней?

– Она работает в цветочном магазине. Небольшой такой магазинчик у метро.

– Захаживали?

Им всем паршиво – и мгновенно приоткрывшемуся рту, и лысым глазам. Корчатся в муках, боясь выпустить на волю правду. А правда состоит в том, что Вадим Петрович бывал в «магазинчике», только почему-то хочет это скрыть.

– Как-то раз. Случайно.

– Да вы не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь.

Волнуешься. Даже посерел от волнения. Щеки сделались похожими на оберточную бумагу, а на кончике носа повисла невесть откуда взявшаяся капля пота.

– Вернемся к букету.

– Я его не получил. – Из-под черной шапки выкатилось еще несколько капель. – Говорю же, в последний раз мы виделись четырнадцатого. А день рождения Греты – восемнадцатого. Это важное мероприятие, потому-то я и торопился с отчетом. Чтобы ничто, как говорится, не отвлекало. Накануне, семнадцатого вечером, я постучался в комнату Ольги, и мне никто не открыл. На следующий день я специально отпросился с работы пораньше и отправился в магазин, но там уже принимала заказы совсем другая девушка. Она сказала, что Ольга здесь больше не работает.

– Объяснила – почему?

– Я не стал выяснять. Просто купил букет и ушел.

– А говорите, что не получили его.

– Я не получил его от Ольги. Вот и все.

– Она не собиралась куда-то уезжать?

– Откуда же мне знать? В свои планы она меня не посвящала.

– То есть девушка… Ваша соседка… Взяла и исчезла. Не появляется здесь довольно продолжительное время. А вы не забили тревогу.

– Это выглядело бы странно. – Вадим Петрович наконец-то смахнул каплю с носа. – Она посторонний мне человек. Почему я должен тревожиться? И Грета бы не поняла.

Вот оно что. Весь корень зла – в жене. Не будь ее, безволосый пугливый монстр озаботился бы исчезновением симпатичной ему девушки. Предпринял бы какие-нибудь шаги вроде визита к участковому или звонка родственникам. Но страх перед гипотетическим гневом или – того хуже – насмешкой жены (на молоденьких потянуло? А ты себя в зеркале видел, лысое чмо?) связывал Вадима Петровича по рукам и ногам. Не давал ему возможности поступить, как поступил бы любой человек. Даже не хороший – просто нормальный.

Но если исходить из этого – здесь все ненормальные.

– Не для протокола. Ревнивая у вас жена?

– Никогда не давал ей повода. И впредь не собираюсь.

На этом можно было заканчивать беседу с инфернальным типом Вадимом Петровичем, что Брагин и сделал. Задав напоследок еще один, чисто прикладной вопрос:

– Где у вас помойка?

– Помойка? – озадачился муж Греты. – Какая помойка?

– Вы ведь заявили, что Ольга собиралась вынести мусор. Вот я и интересуюсь – куда.

– А-а… Я понял, понял. Сейчас объясню. У нас в подъезде два входа. Один на улицу, другой во двор. Проходите через двор и через арку. Ворота там всегда закрыты, но в стене, с левой стороны, – кнопка. За воротами – что-то вроде небольшого проезда. Он заканчивается площадкой, там теперь импровизированная стоянка. А в глубине площадки, у стены, баки.

Слишком долгое объяснение, но такой уж Вадим Петрович человек – обстоятельный. И речи довольно пространные, если не касаются вещей, опасных для его благополучия. Семейного, личного, подлинного или мнимого.

– Вы там паркуетесь? – поинтересовался Брагин.

– Нет-нет, что вы. – Вадима Петровича снова бросило в пот. – У нас и машины-то нет. То есть… была, но мы продали ее в начале года. Стесненные финансовые обстоятельства.

– Может быть, знаете… Ольга встречалась с кем-нибудь? Возможно, кто-то заглядывал к ней?

– Никогда никого не видел. Но я и ее видел редко.

Спустя десять минут они с Вяткиным уже стояли внизу, в вестибюле подъезда, и все в нем было ровно так, как описал Вадим Петрович: одна дверь вела на улицу, другая – во двор. Вторая, в отличие от первой, не имела кодового замка.

– Что будем искать? – спросил у Брагина Вяткин.

– Тропу, на которой, возможно, исчезла Трегубова.

Они миновали крохотное пространство двора с парой клумб и недавно установленной детской площадкой, прошли через арку и оказались на узкой улочке, которую муж Греты отрекомендовал «проездом». Двум автомобилям разъехаться невозможно, но один пройдет без проблем. С правой стороны улочки тянулся высокий, в два человеческих роста, глухой забор. С левой – нависала туша огромного здания с черными провалами окон и глубокими трещинами по фасаду. Жилой дом, очевидно, был расселен уже давно: сквозь каменную кладку успели пробиться какие-то чахлые растения – то ли кустарник, то ли карликовые деревца. Брагин запрокинул голову вверх, к холодному высокому небу: отсюда, со дна каменного ущелья, оно казалось белым.

– Охренеть местечко, – только и смог выговорить капитан. – Я думал, таких в Питере не осталось. Про Апокалипсис снимать – самое то. Киношникам своим присоветуй при случае.

Место и впрямь было унылым, сумрачным – несмотря на световой день, который никак не хотел кончаться. Белые ночи все-таки. Поздним апрельским вечером – тем самым, в котором Ольга Трегубова отправилась выбрасывать пакет с мусором (и неизвестно, вернулась ли обратно) – здесь было наверняка еще унылее. И фонарей не видно.

Они прошли еще метров пятьдесят и оказались на площадке, сплошь заставленной автомобилями. Десятка полтора, не меньше; в основном эконом-класс, «Ниссаны», «реношки» и «Киа». Пара машин была не на ходу, о чем свидетельствовали спущенные колеса и битый ржавчиной корпус. Но внимание Брагина привлекли не они, а относительно новый минивэн с надписью «КИНОСЪЕМОЧНАЯ». Минивэн преграждал путь к четырем мусорным бакам в углу площадки.

– Вот видишь, киношники уже здесь. – Брагин заглянул за лобовое стекло, где лежала бумажка с номером телефона. – Легки на помине.

– Рад за них, – проворчал Вяткин. – Ну, а мы тут зачем? Какую версию предлагаешь отработать?

– Нет пока никаких версий.

Это была не совсем правда. Не вся. Брагина приволокла сюда интуиция, а брагинская интуиция проходила по разряду дам капризных и откликающихся на призыв через раз. Но если уж она проснулась и заворочалась – пиши пропало, сожрет с потрохами, а до того – будет зудеть в башке, как надоедливая муха: сделай то, поди туда, обрати внимание на это. Минивэн, к примеру. Не конкретный («Киносъемочная»), любой другой. В минивэн легко затолкать жертву, да и много времени такая операция не займет, если хорошо подготовиться. Тем более что ни одной камеры здесь нет. Их не было и на протяжении всего отрезка от арки до торца разрушенного дома, к которому примыкала автостоянка.

– Не факт, что она вообще пропала, эта девушка, – снова заныл Вяткин. – Могла просто съехать. С жильцами не поладила – и привет. Ты сам эту квартиренку лицезрел. Гадюшник же, Сережа.

Нет, Гриша. Девушка действительно пропала. Конечно, есть масса обстоятельств, которые могут вынудить человека неожиданно сорваться с места, но паспорт с собой он обязательно возьмет. Достаточно простого здравого смысла, чтобы это понять. И непонятно, почему здравому смыслу так противится кондовый профессионал Вяткин.

Не противится. Просто оттягивает неизбежное. Насколько может.

– Съехала, угу. А документы кому оставила? Жильцам, с которыми в контрах была?.. Не видишь здесь камер?

– Нету их. Уже посмотрел. И даже знаю, о чем ты думаешь. Только не получается. Если все было именно так, как ты говоришь, – не получается.

– Почему не получается? – немедленно заупрямилась брагинская интуиция. – Очень даже.

– Был некий фургон, который прихватил девушку и отъехал никем не замеченный, так? Но девушка могла и не появиться. Ну, вот не захотелось ей поздним вечером, когда темень хоть глаз выколи, переться на помойку. И то, что она оказалась здесь, – чистая случайность. Шансы – пятьдесят на пятьдесят. Или семьдесят на тридцать не в пользу фургонетто. Все верно?

Брагин молчал.

– Ты сам знаешь, с кем мы имеем дело. Случайностей эта сволочь не допустит. От слова «вообще». Не там начинаем рыть, – покачал головой капитан.

Прав, прав был Гриша Вяткин. Брагин и сам понимал, что прав, и не понимал, почему его чертова интуиция так цепляется за это место. И откуда возникла железобетонная уверенность, что с ним связано что-то страшное. Не с тем, в котором они нашли девушку в горчичном пальто, – то была просто декорация, которую она уже не могла оценить. А вот здесь…

Здесь все и началось.

Стоило Брагину подумать об этом, как в кармане зазвонил телефон.

Ряпич.

– Приветствую. – Голос у эксперта-криминалиста был совершенно ровным, лишенным эмоций, как у механического человека из старой версии gps-навигаторов. – Отпечатки сличил, ничего общего с отпечатками сегодняшней жертвы.

Вот и все.

– Спасибо, Володя.

Поменьше желчи, Сергей Валентинович. Бедняга Ряпич не виноват в том, что конструкция, тобой возведенная, рушится на глазах. А все потому, что была шаткой изначально. Возведенной на бумажном фундаменте счета-извещения. А ты и повелся, дурачок.

– Есть еще кое-что. Я тут проверил на всякий случай… Так вот. Эти отпечатки совпадают с апрельскими отпечатками.

О чем вещает ему механический голос? Не совсем понятно.

– Что-то я в толк не возьму…

– Получается, девушка, которую мы нашли в апреле… До сих пор неопознанный труп. Это она и есть. Ольга Трегубова.

Ряпич произнес еще несколько фраз, но Брагин уже не слышал его. Он как будто ослеп и оглох. Превратился в беспомощного маленького мальчишку, запертого в подвале, в кромешной темноте; и малыш точно знает, что в подвале он не один. Совсем рядом – бесформенное, ужасающее нечто, способное разорвать на части, если пошевелишься.

– Ошибки быть не может?

– Обижаете, Сергей Валентинович. Я, конечно, отправлю собранные биоматериалы в лабораторию, но и без этого картина предельно ясна.

– Значит, так. Теперь…

Брагин и сам не понимал, что делать теперь, когда все так неожиданно усложнилось. С самого начала эта Серия была не похожа на большинство серийных преступлений, с которыми сталкивался и он, и некоторые из его коллег по следственному управлению. Альтистом двигала не только жажда убийства, которую нужно утолить во что бы то ни стало.

Что-то еще.

Что-то, что заставляло изготавливать одинаковые восковые маски для своих жертв. Пока их две, но Брагин почти не сомневался – будет больше. И разные выражения одинакового лица – не просто так. Это не вызов, как сдуру подумал Сергей Валентинович. Некого вызывать. Альтист изначально не видел равных себе. И теперь не видит. Он так уверен в собственном превосходстве, что посылает им почтальона в горчичном пальто. Одна мертвая девушка передает привет от другой мертвой девушки. Не шевелись, малыш, сиди смирно в своем подвале, а то чудовище тебя сожрет.

– Теперь – что? – поинтересовался Ряпич, все еще висевший на другом конце провода.

– Что обычно. Отчет…

– Уже составил.

– Завтра утром загляну к тебе.

– Угу.

Ряпич отключился, а Брагин все стоял и стоял с телефоном, прижатым к уху. Картина – глупее не придумаешь.

– Ну, чего там? – спросил Вяткин.

– Отпечатки, которые Ряпич снял в комнате, действительно принадлежат Ольге Трегубовой. Но мы нашли ее не сегодня.

– Да? – капитан хмыкнул. – А когда?

– В апреле. Неопознанная апрельская жертва – Ольга Трегубова.

– Лихо. Твою же мать.

Лицо у Вяткина словно опрокинулось, и на нем застыло выражение детской беспомощности и какого-то неизбывного – детского же – отчаяния: еще один подвальный сиделец. Добро пожаловать в команду, сосунок.

– Твою же мать. – Вяткин никак не мог остановиться. – Твою же мать! Твою мать!

– Понимаешь, что это значит?

– Да уж не дурак. Выходит, прав был Однолет. Сволочь сама позволила нам идентифицировать жертву, вот и возникла бумажка в подкладке. Решил посотрудничать со следствием, подонок. Так это называется?

Вяткин может ерничать сколько угодно, но другого объяснения нет. И вряд ли появится в ближайшее время. Конечно же, это не сотрудничество – показательное выступление. И времени на его подготовку у Альтиста было намного больше, чем может показаться на первый взгляд. Сколько? Месяц минимум, а там – черт его знает. Брагин вдруг подумал о второй девушке – той, чье тело нашли сегодня утром. Не кто она, нет – рано или поздно имя всплывет. Он вдруг представил себе, что Альтист наметил ее в жертвы давно и наверняка следил за ней. Как до этого следил за Ольгой Трегубовой. Возможно, даже был знаком с обеими или познакомился под благовидным предлогом, такой вариант тоже нельзя исключить. А она… она не знала, какая страшная судьба ей уготована, подумать не могла, что кромешный ад – вот он, ждет за углом. Продолжала жить своей обычной жизнью, полной планов и надежд. О чем мечтают молодые девушки? Уж точно не о том, чтобы их обнаружили задушенными, с содранным лицом, прикрытым восковой маской.

– Имя, Гриша. Теперь нам известно имя первой жертвы. Уже кое-что.

– Поправочка, товарищ следователь. Мы не сами его вычислили. Его подсунул убийца. Я только не могу понять – зачем?

Брагин неожиданно разозлился на капитана: из-за неуместного вопроса, который мучил его самого. И будет мучить – до тех пор, пока…

– Сам у него спросишь, когда изловим.

– Хорошо бы изловить. И чем быстрее, тем лучше.

Они покинули тупичок-стоянку, предварительно переписав номера всех находящихся там транспортных средств. Наверняка кто-то из автолюбителей оставляет здесь свои машины постоянно и мог заметить что-то необычное или подозрительное тем апрельским вечером. Надежда на это призрачная – слишком много времени прошло, да и место такое, что мама не горюй. С двух сторон – глухие стены, с третьей – расселенный пустой дом, фонарей не наблюдается. То есть один все же имелся, торчал нелепым отростком из торца здания-призрака. Нелепым и совершенно бесполезным, поскольку ничего не освещал: лампа то ли перегорела, то ли была вывернута сознательно, а новую так никто и не поставил. Стена под фонарем (как, впрочем, и остальные стены) была украшена граффити разной степени мастерства, а также надписями, претендовавшими на некий концептуализм:

УЖЕ СКОРО. СОВСЕМ СКОРО. ПОТЕРПИТЕ.

Самые главные вещи на свете – это не вещи

Не потеряйся в том, чего нет

Чтоб все сдохли за исключением некоторых личностей

БУДЬ ОСТОРОЖЕН В НАШЕМ ГЕТТО

Козявку хочешь?

М-да.

Надо бы поговорить с тем гигантом-участковым, Белошейкин или как там его? Причем желательно не откладывать в долгий ящик, а сделать это прямо сейчас.

– Ты домой? – поинтересовался Вяткин.

– Загляну в опорный пункт. А завтра с утра – у меня. Будем решать, куда дальше двигаться. Подготовь свои соображения в свете вновь открывшихся обстоятельств. И Однолет пусть подготовит, раз оказался таким проницательным.

– Да уж. Уделал нас, щенок.

Не уделал. Всего лишь разглядел прикормку, брошенную убийцей, чуть раньше остальных. Да и от такой прикормки не особо разжиреешь, и никаких преимуществ она не дает, просто появился еще десяток вопросов без ответов. И вряд ли Брагин найдет их в опорном пункте полиции.

…Несмотря на поздний час, лейтенант Белошейкин оказался на месте.

– Так и думал, что заглянете, – сказал он. – Прояснилось что-то?

Несколько секунд Брагин молчал, разглядывая обстановку. Филиал Ботанического сада – вот на что была похожа небольшая комната, которую занимал участковый. Множество растений в горшках, теснящихся на подоконнике единственного окна, на сейфе и на шкафу. Листья у растений – упругие и свежие, кое-где – трассирующей россыпью – проглядывают разноцветные бутоны. За спиной Белошейкина возвышалась огромная разлапистая монстера, а на столе перед ним стоял крохотный бонсай.

– Ого.

– Вы про цветы, да? – перехватил взгляд Брагина участковый.

– Да тут не цветы. Тут у вас прямо джунгли какие-то.

– Работе не мешает. Наоборот даже. Место ведь казенное, суровое. А зелень… – Белошейкин на секунду задумался. – Зелень – она того. Снимает лишнее напряжение. Это и посетителей касается.

– Вот что, лейтенант. Я по поводу парковки рядом с расселенным домом. Там, где мусорные баки. Знакомое вам место?

– Знакомое. Сам паркуюсь иногда. Законом вроде не запрещено. И деваться некуда. Машин уже больше, чем людей.

– Как долго существует парковка?

– Года три точно.

– Камера слежения имеется?

– Была мысль поставить, но потом отказались. Нести дополнительные расходы никто не готов. Вы сами эту парковку видели? Стихийная она, необорудованная. Заезжай кто хочешь. Там пустырь был, потом, уже на моей памяти, баки эти самые поставили. А затем кому-то из местных пришла в голову мысль машины оставлять.

– А дом давно расселили?

– Лет семь назад, как фасад треснул. Ремонту здание не подлежит, а тяжелой техникой рушить никто не решается. Вокруг – плотная застройка, сразу все поползет.

– Понятно. А кирпичная стена напротив?

– Бывший цех по производству измерительных приборов. Принадлежал какому-то НИИ. Оборудование, понятное дело, растащили еще в девяностые. Только стены и остались.

– Так и стоит бесхозным столько лет?

– А чего ему сделается? Там конфликт собственников, а это похлеще, чем трещина в фасаде.

Замечательный все-таки бас у лейтенанта Белошейкина, теплый. Тягучий, как мед. И если бы вместо унылых рассуждений о конфликте собственников последовала бы ария Варяжского гостя, Брагин нисколько бы не удивился.

– Место, конечно, извиняюсь, геморройное, – осторожно кашлянул участковый.

– Ну-ка?

– Обход делаю почти каждый день. Случалось и бомжей выкуривать, и прочие антисоциальные элементы. Граффитчики покоя не дают – ну те, которые рисунки на стенах оставляют. А в прошлом месяце целого наркокурьера прихватил – в тот самый момент, когда он закладку делал. В общем, живем как на вулкане, товарищ Брагин. А уж когда киношники заявляются…

– Снимают? – Брагин немедленно вспомнил припаркованный к мусорным бакам белый минивэн. – И часто?

– Два-три раза в год – как «Отче наш». Все больше криминальные сериалы, конечно. Место там такое. Располагает.

– Да уж. И когда в последний раз снимали, не припомните?

– А чего тут вспоминать? У меня все ходы записаны. – Белошейкин ткнул пальцем в лежащий перед ним пухлый еженедельник размером с подарочное издание Библии; перелистнул несколько страниц и, остановившись на одной, торжественно объявил: – Вот. Тридцатого марта сего года. Восьмисерийный сериал производства студии «Афалина-фильм», рабочее название «Постарайся забыть». Премьера в сентябре. Мне, кстати, там сниматься предлагали. Так, эпизод, мелочь. В кадре постоять.

– Отказались?

– Само собой. – В голосе Белошейкина неожиданно послышалось сожаление: то ли потому, что отказался, то ли потому, что эпизод.

– Долго продлились съемки?

– Да часов восемь они там гужевались. Это называется смена.

– Я в курсе.

Брагин вдруг почувствовал глухое раздражение. Не к Белошейкину, добродушному человеку (это очевидно) и добросовестному служаке (не так очевидно, но можно предположить). Весь последний год Сергей Валентинович старательно делал вид, что кино как производственного процесса не существует и людей, которые им заняты, – тоже. Это стоило ему определенных усилий (на самом деле – невероятных, таких, что в стойло здравого смысла ни за что не затащишь, брыкаются). Но все вроде бы удалось и устаканилось, и тишь да гладь на поверхности, так нет! В совершенно неподходящий момент всплывает лох-несская башка заштатного участкового мента с рассуждениями о кинопроцессе. И худшее, что может быть, – отвлечься на эти пустяки прямо посередине тяжелого, изматывающего дела.

Самого тяжелого в карьере старшего следователя Брагина.

– Четырнадцатого апреля вечером, около двадцати двух часов, не находились, случайно, в районе стоянки?

– Четырнадцатого. Ага. – Белошейкин снова углубился в свой талмуд. – Так я же на вызове был. Как раз в это самое время. И как раз в этой квартире.

Неожиданный поворот.

– Интересно.

– Какое там! По мне – лучше уж задержание с применением табельного, чем в то болото соваться, уж простите. Вас, наверное, тоже просветили уже.

– Насчет чего? – удивился Брагин.

– Насчет больного ребенка. – Участковый понизил голос. – Кирилл Ветров, одиннадцать лет. С психикой у него не все в порядке. Кричит, воет, как собака. Если без присмотра оставить – может и сотворить чего. Сковородку с плиты сбросить или кастрюлю. Без спроса вещи взять. Поломать, испачкать. Вот соседи и жалуются.

Брагин вспомнил давешнее «ууууууууууууу» – из-за двери комнаты, третьей по коридору. Перед кухней. Сына грустного осьминога Полины зовут Кирилл, ее фамилия – Ветрова. Бесполезные знания, ни к чему их не приложишь.

– А что я могу сделать? – прогромыхал Белошейкин. – Выселить не могу, не моя компетенция. И любая профилактическая беседа до лампочки. Что тут поделаешь, когда – болезнь? И женщина она хорошая. Интеллигентная, воспитанная. Мать ребенка, я имею в виду. Одна совсем. Муж – если и был когда, сбежал. А ей куда бежать? С другой стороны, и соседей понять можно… Я вот еще чего спросить хочу, товарищ Брагин… Там, в комнате, цветок остался. Вроде как бесхозный теперь…

Такой прыти в перескакивании с темы на тему Брагин не ожидал и потому озадачился:

– Цветок?

– Он у окна стоит. Гибискус. Роза синезис, если по-латыни, а в просторечии – китайская роза. Я бы его взял. Пропадет ведь, если не ухаживать.

Гибискус в простенке между окнами, пристанище маленьких динозавров, загнанных эволюцией в подарочные наборы «Дино-Ленд». Зеленые листья, красные цветы.

Влажная земля.

– Подумаем, – пообещал Брагин участковому прежде, чем покинуть полицейские джунгли.

Слишком обтекаемый ответ. А ведь ничто не мешало Брагину сказать, что с розой синезис все в порядке. Она не брошена на произвол судьбы, кто-то следил за ней уже после того, как Ольга Трегубова исчезла. Поливал цветок. А значит, не мог не знать, что девушка не появляется дома с апреля. Кто-то регулярно заходил туда, видел лежащие на видном месте паспорт, кошелек и банковскую карту. И видел, что в комнате ничего не меняется – день за днем, неделя за неделей.

Видел и молчал.

Логика подсказывает, что этот «кто-то» – обитатель квартиры. И сегодня у него была прекрасная возможность рассказать о визитах к гибискусу: дать попить цветку – что в этом криминального? Но соседи Трегубовой – а они с Вяткиным опросили каждого – не просто промолчали. Открестились от помощи растеньицу, понятия не имеем – о чем вы. И традиционно отделались общей для всех мантрой: малоприметная девушка, давно не видели, толком не общались.

Ну, допустим.

Фрилансер Грета и ее верная Черная Шапочка. Осьминожка с сыном. Семейство Бабченко – Степан и Ирина, оба работают проводниками поезда Санкт-Петербург – Адлер, но, по счастливому стечению обстоятельств, оказались не в рейсе – плановый отпуск. Двое детей Бабченко (гипотетически игрушечные динозавры могли принадлежать им) проживают с родителями Ирины в Сестрорецке. Семейство Федорцовых: он – менеджер по закупкам, она – менеджер по продажам – ничего особенного. У Федорцовых есть дочь – девятнадцатилетняя Настя, студентка Художественно-промышленной академии им. Штиглица, на нее Брагин возлагал большие надежды. Возраст примерно тот же, возможно – схожие интересы, две девушки вполне могли поладить. Куда там! Настя Федорцова похожа на юную французскую бунтарку из шестидесятых прошлого века, занесенную в питерские палестины киношной nouvelle vague[2], порядком одряхлевшей за последние пятьдесят лет, но как направление – незабываемой. Так, во всяком случае, утверждает жена Катя, от которой валенок Брагин поднабрался культурной премудрости. И больше не впадает в ступор при упоминании всяких там Годаров, Ромеров и Трюффо. Кате они всегда нравились. А Брагину – только девочки из их фильмов. Манипуляторши, красотки, анархистки.

Настя Федорцова – как раз из таких. Что она забыла в чреве унылой коммуналки – непонятно.

Впрочем, недоразумение выяснилось почти сразу. С менеджерами Настя давно не живет, снимает в складчину с одногруппницами мансарду в центре города. К мутантам-родителям заглянула на давно обещанные домашние пельмени – и плевать на ЗОЖ. На соседей тоже, Настя Федорцова видела их в гробу. А девушку из комнаты на отшибе не видела вовсе. О чем и заявила Брагину – так экспрессивно, что на ее тонких запястьях звякнули браслеты. Необычные, отметил про себя Сергей Валентинович, странное сочетание кожи и керамики. Но выглядят довольно симпатично.

– Занятные вещицы.

– Эксклюзив, – не растерялась любительница домашних пельменей. – Хенд-мейд. Есть страница в Инстаграме, на Фейсбуке и ВКонтакте. «Федорино горе».

Было бы удивительно, если бы страница называлась по-другому.

– Заинтересовались – заглядывайте.

– Загляну, – пообещал Брагин.

Нет, динозавры – не Настина тема, слишком они далеки от революционных потрясений, своих хватает. Эволюционных.

Перебрав в памяти всех жильцов, Брагин вновь вернулся к Полине и ее сыну. Мальчик одиннадцати лет, пусть и проблемный, вполне подходит на роль покровителя диплодоков и птеродактилей, он мог бывать в комнате Ольги Трегубовой. Но Полина ничего об этом не сказала.

Что ж, придется поговорить с ней еще раз.

Сергей Валентинович взглянул на часы: половина одиннадцатого, а светло как днем. Если задрать голову вверх, то можно увидеть отблески заходящего солнца – в оконных стеклах верхних этажей. Когда Брагин разлюбил белые ночи, в какой момент?

Когда перестал быть счастлив с Катей.

Значит, уже давно.

Нет, он ничего не собирается менять в своей жизни, не дождетесь. И любовь к Кате никуда не делась, просто заросла по самую макушку сорняками других чувств – необязательных и не всегда правильных. А иногда – откровенно постыдных, об этом даже вспоминать не хочется.

Вот и не вспоминай.

Брагин достал телефон и набрал судмедэксперта Пасхавера: одного из немногих, кому он мог звонить в любое время суток.

– Слыхал уже, – вместо приветствия протрубил Пасхавер. – Новость первый сорт, доложу тебе.

– Ряпич слил?

– Поставил в известность.

– Ясно. Ты где сейчас?

– В трупецкой. – «Трупецкой» Пасхавер уже давно именовал морг при Бюро судебно-медицинской экспертизы. – Заключение по сегодняшней девушке добиваю.

– Есть что-то интересное?

– Не такое, как у Ряпича, но… возможно.

– Я подъеду?

– Валяй.

– Буду через пятнадцать минут.

– Тогда и пожрать захвати чего-нибудь. С вашим маньяком я сегодня без обеда.

2019. ИЮНЬ.

РАЗГОВОРЫ О НЕЗНАКОМЦЕ/TALK ABOUT A STRANGER

(1952 г.) 65 мин.

…В пятнадцать минут Брагин не уложился. Стоило ему сесть в машину, как отзвонилась Лера Гаврикова, еще один круглосуточный человек. Когда Лера была стажером, Сергей Валентинович сам предоставил ей право не смотреть на часы, если вдруг всплывет новая информация, касающаяся дела. Этим правом она пользовалась вовсю и пользуется до сих пор. Правда, значительно реже, чем раньше, – довольно быстро молодой следователь Гаврикова научилась отличать важную новую информацию от второстепенной. Она вообще оказалась из тех редких и ценных для их профессии людей, которые умеют вглядываться, сопоставлять и видеть главное. Пусть это главное и выглядит в текущий момент времени как нечто не заслуживающее внимания. А еще Лера Гаврикова – оголтелая карьеристка в хорошем смысле этого слова, работа для нее – прежде всего, ничего другого не существует: хоть убейся, хоть сама убей, а результат должен быть обязательно. Коллеги-мужчины ее недолюбливали за излишнее рвение, но Брагину как раз это и нравилось в Гавриковой – целеустремленность: девочка на верном пути.

– Поболтала с персоналом магазина, где работала Трегубова, – после короткого приветствия сообщила Лера. – Набросали всякого, в основном – несущественного.

– А существенное есть?

Она ответила так же, как несколько минут назад ответил Сергею Валентиновичу судмедэксперт Пасхавер:

– Возможно.

Сговорились они, что ли?

– Это метро «Чкаловская»?

– Да. Чкаловский проспект, 16, если совсем точно. Магазинчик на углу. Работает с восьми до двадцати трех. – В подаче даже самых незначительных фактов следователь Гаврикова всегда отличалась скрупулезностью.

– Ты еще там?

– Да.

– Сейчас подъеду.

Лера ждала его в двух шагах от «магазинчика на углу», у автобусной остановки, и вид у нее был крайне недовольный: сомкнутые губы, сдвинутые брови, прищуренные глаза. По прошлому опыту Брагин знал, что это не недовольство вовсе, а крайняя степень сосредоточенности. Лера решает про себя, какие сведения важны, а какими можно пренебречь. Это сэкономит и ее время, и брагинское. Вообще не лишенный воображения Брагин иногда представлял себе голову Леры Гавриковой в разрезе, и она напоминала ему образцово-показательное хранилище вещдоков, где все тщательно запротоколировано, заархивировано и разложено по ячейкам в спецсейфах. Пройди хоть двадцать лет, хоть сто – в хранилище ничего не потеряется. И будет найдено за считаные минуты – такова безупречная организация пространства.

И сама Лера безупречна. Ну, почти.

– Могу подбросить тебя до метро, – сказал Брагин. – А по дороге все расскажешь.

– Мы уже возле метро. Лучше останемся здесь, и я постараюсь изложить все тезисно. Много времени это не займет.

Через две минуты Сергей Валентинович уже знал, что Ольга Трегубова проработала в «Гортензии» восемь месяцев вплоть до четырнадцатого апреля текущего года, после чего на рабочем месте не появлялась. Поскольку трудовой договор с ней не оформлялся, то и увольнять Трегубову не пришлось. А ее внезапное исчезновение связали с переменами в личной жизни, о которых она сама неоднократно, хотя и туманно, намекала.

– Перемены в личной жизни? – Брагин немедленно вспомнил заламинированное фото брюнета из кошелька Трегубовой.

– Замужество, к примеру. – Губы ярой феминистки Гавриковой изогнулись в презрительной улыбке. – Не факт, конечно. Но парень у нее был, по ее же собственным словам. Она рассказывала о нем своей сменщице, Анне Корховой. И даже показывала переписку в мессенджере. Любовного содержания. Правда, никто его в окрестностях «Гортензии» ни разу не видел. Видели других, но этого точно нет.

– То есть парня теперь не найти?

– Почему не найти? При желании за минуту обнаружите, Сергей Валентинович. Если наберете в поисковике «Виктор Ганичев».

– Кто это?

– Звезда телесериалов. – Улыбка Леры стала еще презрительнее. – Уроженец города Приморско-Ахтарск Краснодарского края. Тридцать три года. Двадцать восемь работ в двадцати восьми проектах, как принято говорить. Разведен, есть дочь от первого брака. Увлекается дайвингом, имеет мотоцикл-круизер Rocket-3, премиум-линейка. Загородный дом в Белоострове. Очень состоятельный человек.

Очень состоятельный человек, ну да. А быт Ольги Трегубовой, если судить по комнате, в которой она жила, чрезвычайно скромен. Чтобы не сказать – убог. Клееная конфетница vs мотоцикл-круизер. Надо бы, конечно, в морду заглянуть этому самому Виктору Ганичеву. Но и без морды все ясно: не монтируются они с цветочницей никак.

Зря.

Зря он так подумал. Стыдно быть снобом, Сергей Валентинович.

– Интересно, где они познакомились? Цветы он у нее покупал, что ли?

– Я так думаю… не было никакого романа. Она его сочинила, роман.

– То есть как? – удивился Брагин.

– Как обычно. Ей понравился артист, она выдумала отношения с ним и в результате сама в них поверила. С фанатками такое часто случается.

– Это тебе ее знакомая поведала?

– Анна Корхова дала общую картину, а выводы я сделала сама, – сухо отрезала Лера. – И потом, я ведь не только с ней разговаривала. Еще с управляющей. Манько Наталья Борисовна. Она принимала Трегубову на работу. И отнеслась к ней по-матерински, это со слов самой Манько. Трегубова поведала ей трагическую историю своей жизни. Что она – дочь олигарха, молочного короля, в роду – сплошные дворяне, князья и цыганки-прорицательницы по материнской линии. Вы бы этому поверили? В цыганско-аристократическую смесь?

– Всякое бывает, – ушел от ответа Брагин.

– В мексиканских сериалах – да. А так – сомнительно. Это еще не все. С одиннадцати лет проживала в Англии, престижная закрытая школа, пентхаус в районе Ноттинг-Хилл и все такое. А потом папу-олигарха убивают конкуренты, буквально решетят: двадцать шесть пулевых ранений на теле. Заодно идут под нож и вся семья, мать, два брата и сестра. Которые почему-то не в Лондоне, в отличие от… Дольче вита, понятно, заканчивается, Ольга вынуждена вернуться в Россию, состояние отца уже прибрали к рукам те самые конкуренты. В общем, сюжет.

– Все это Ольга рассказала управляющей?

– В красках. Плакали обе. Манько не производит впечатления доверчивой женщины, я бы сказала, что она – прожженная торгашка. А вот купилась. Но это еще не все.

– Куда уж больше.

– Трегубова подворовывала. Регулярно вытаскивала небольшие суммы из дневной выручки. Несколько раз ее ловили на этом, она каялась, рыдала в три ручья, и Манько ее прощала. Какие-то там были железобетонные основания для воровства. То ли установить памятник на могиле погибшей семьи, то ли нанять частного детектива, чтобы расследовать ее убийство. Манько даже сама одолжила Трегубовой деньги, утверждает, что десять тысяч. Этого, естественно, мы проверить не можем. Но красть Трегубова не перестала. Наверное, еще и потому никто ее особенно не искал. Исчез источник напряжения. Проблема хищений рассосалась сама собой.

Лере не нравится Ольга Трегубова – это видно невооруженным взглядом. Она как будто даже презирает ее: и за несуществующий роман с Rocket-3, и за несуществующий пентхаус, и за отца-олигарха, который, скорее всего, был заштатным алкашом из убогого райцентра. А может, его и не было вовсе. Скидку на то, что несчастная погибла мучительной смертью, Лера не делает. Так не должно быть, но кто такой Сергей Валентинович Брагин, чтобы учить взрослого и состоявшегося человека состраданию?

– Это все?

– Почти. Незадолго до исчезновения Трегубова рассказала Анне Корховой о своей мечте. И даже показала ее в каталоге. Пальто от Томми Хилфигера. Темно-синее, с морскими пуговицами. Она хотела получить его на день рождения от своего телегероя. К пальто прилагалась еще романтическая поездка в Венецию, но пальто доминировало.

– То есть?

– О пальто она говорила даже больше, чем о поездке. Так утверждает Корхова.

Брагин вдруг понял, что не успел сказать своей помощнице о главном открытии последних часов: личность найденной сегодня девушки еще предстоит установить. А Трегубова и есть неопознанная до сегодняшнего дня первая жертва. И неизвестно, кто исполнил ее темно-синюю мечту – она сама или парень из телевизора, которого она считала своим возлюбленным.

Или Альтист.

От этой простой мысли по спине у Брагина пробежал холодок. Впрочем, и не холодок даже – на него обрушился ледяной дождь, от которого моментально заиндевел позвоночник. С высокой долей вероятности можно утверждать, что Ольга Трегубова исчезла либо вечером четырнадцатого апреля, либо в ночь на пятнадцатое. Ее нашли через две недели, и судмедэксперт Пасхавер констатировал, что смерть девушки наступила за несколько часов до обнаружения тела.

Две недели.

Что происходило с ней все это время? Где она находилась? Вступала ли в контакт со своим мучителем? Обнадеживал ли он ее, пока девушка была жива, или с самого начала не оставлял никаких шансов на спасение?

Две недели.

– …Мне кажется, вы не слушаете.

– Слушаю, Лера. Патологическая ложь и структурные аномалии мозга, с этим связанные. Но теперь это не имеет никакого значения. Девушка мертва. Две девушки мертвы.

– Кто из них Трегубова? – ровным голосом спросила Лера.

Умная девочка. Жесткая умная девочка, лишенная сантиментов, лишенная малейших проявлений эмпатии. Возможно, для расследования сложных дел, связанных с чудовищными смертями, это хорошо. Или все-таки плохо?

Время покажет.

– Первая жертва. Та, что нашли в апреле.

– Понятно. – Гаврикова нисколько не удивилась и не потребовала разъяснений.

– Мне нужны личные контакты этого парня, Ганичева. Хочу пообщаться с ним.

– Поняла.

– Потом. Ты говорила, что были и другие. Кто интересовался Трегубовой.

– Корхова хорошо запомнила одного. Он заглядывал в магазин несколько раз и, судя по всему, был знаком с потерпевшей. Называл ее Оленькой. Мужчина лет сорока пяти, в черной вязаной шапке, неприятного вида. Букет цветов купил лишь однажды, кустовые хризантемы, эконом-вариант. И тут же вручил его Трегубовой. Корховой Трегубова сказала, что это телохранитель крупного бизнесмена, который давно ищет ее благосклонности.

– Кто ищет? – уточнил Брагин. – Телохранитель или бизнесмен?

– Оба. – Снова эта презрительная улыбка.

– Человек в черной шапке – это сосед Трегубовой по коммунальной квартире.

– Я же говорила…

Продолжать Лера не стала, но смысл и так понятен: патологическая лгунья, что еще от нее ожидать? Любая информация, которая исходила от Трегубовой при жизни (не важно, чего именно она касалась), как правило, недостоверна. Ее нужно проверять и перепроверять, но в сложившихся обстоятельствах это возможно далеко не всегда.

О сложившихся обстоятельствах Брагин думал, уже расставшись с Лерой Гавриковой. Почти мгновенно нашлась первая неувязка. Трегубова, по словам коллег из «Гортензии», позиционировала себя как вегетарианка. Да и в холодильнике у нее обнаружились лишь несколько банок овощных консервов, пара яиц, засохший пучок зелени и вакуумная упаковка со свеклой. Тогда откуда взялось протухшее мясо в мусорном пакете, о котором говорил Вадим Петрович? Соврал насчет мяса, лысый черт? Но смысл в таком вранье не просматривается даже отдаленно. Проще списать все на несчастную патологическую лгунью и успокоиться. Но успокоиться не получилось. И вряд ли получится в ближайшее время.

Сергей Валентинович так углубился в свои мысли, что проехал мимо дежурного «Макдоналдса», где собирался купить что-нибудь комплексное для судмедэксперта Пасхавера. Пришлось ограничиться двойной шавермой из ближайшего к Бюро уличного павильона.

Шаверма произвела на Пасхавера удручающее впечатление.

– Собачатину подсовываешь?

– Побойся бога! Кебаб с курицей. Если тебе не нравится, сам потом съем. И можем заказать суши.

– Ладно уж. Давай ее сюда. Насчет суши подумаю.

Пока судмедэксперт жевал шаверму, они успели поболтать на всякие отвлеченные темы, в основном касающиеся семейства Пасхаверов. Главная новость состояла в том, что жена Игоря Самуиловича, Илона, пять дней назад укатила в Хайфу, к умирающей тетке.

– Не поверишь. Последние лет пять месяца не проходит, чтобы старая карга не помирала. Вот прямо как по расписанию. Стабильность – наше все. Но периодически случаются обострения, и тогда моя женушка летит прощаться. Уже целое состояние оставила – «Аэрофлоту» и «EL AL»[3]. Обидно.

– Из-за денег?

– Из-за того, что вот жена уехала, чем не повод? А у меня даже любовницы нет. Одна дочь на шее. И та готовить не умеет.

В этом месте пасхаверского спича Брагину полагалось хохотнуть, на худой конец – улыбнуться, такова традиция: все поддерживают Гарика Пасхавера в святой уверенности, что у него есть чувство юмора. Но сейчас отреагировать правильно не получилось, не до того, вот Брагин и отделался легким подергиванием верхней губы.

– Что, неудачная шутка? – как будто даже обиделся Пасхавер.

– Удачная.

– А новый анекдот хочешь? Про марш Мендельсона и очко?

– Не хочу.

– Ладно. Идем.

Спустя минуту они оказались в прозекторской, где вместо одного тела Брагин увидел два. Одно было прикрыто простыней, другое – совершенно беззащитное – заливал мертвый свет ламп.

– Это свежая жертва, – прокомментировал Пасхавер. – Утренняя. Вторую тоже выкатил для наглядности. Но сравнительные характеристики – позже.

Брагин старался не смотреть на красное пятно лишенного кожи лица – настолько удручающим, противоестественным было это зрелище. От этой противоестественности, а еще – от его личной неспособности хоть что-то противопоставить чужой бессмысленной жестокости, хоть что-то изменить у следователя вдруг закружилась голова. И, чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за край прозекторского стола.

Черт знает что такое.

Ты же видел всякое, Сергей Валентинович. И трупы разной степени разложения, и распухших от длительного пребывания в воде утопленников, и отрезанные головы, и прочую тупую расчлененку – так что происходит теперь? Чем лицо с содранной кожей отличается от других лиц, которые преступники иногда уродуют до неузнаваемости?

– Зрелище не для слабонервных, согласен, – сказал Пасхавер, мгновенно оценив мизансцену у стола. – Если отвлекает, могу накрыть салфеткой.

– Все нормально, – выдавил из себя Брагин.

– Да? – Судмедэксперт еще раз взглянул на следователя. – Пожалуй таки накрою.

Заканчивай ты уже эти менуэты, Гарик. Давай по существу дела.

«По существу дела» выяснилось следующее: смерть девушки наступила за пять часов до того, как тело было обнаружено двумя пожилыми любителями скандинавской ходьбы. Причина смерти – так же, как и в предыдущем случае, – странгуляционная асфиксия. Как и в предыдущем случае, девушка была задушена жильной струной (предположительно от альта). О том, что это именно струна и именно жильная, свидетельствуют микрочастицы масла для струн. После обнаружения первой жертвы Пасхаверу пришлось повозиться несколько недель и связаться с несколькими лабораториями, чтобы установить происхождение микрочастиц.

– Теперь, учитывая абсолютную зеркальность первого и второго убийств, дело всяко пойдет бодрее, – вывел в заключение Пасхавер.

– Бодрее? – изумился Брагин.

– Для нас. В том смысле, что убийца консервативен. Ничего нового не изобретает. И, вероятно, использует одну и ту же струну в качестве орудия преступления. Думается мне, даже некий простейший механизм на ее основе.

– Это как?

– Что-то вроде петли с фиксатором.

– Бывают и такие?

– Бывают всякие. Для отлова собак, к примеру.

– Что за… – Брагин поморщился, как от зубной боли.

– Я сказал – к примеру. Не факт. Но от того, кто снимает кожу с лица, чтобы заменить ее восковой маской, всего можно ожидать.

– Кстати, что скажешь про маску?

– То же, что говорил по поводу первой. Они идентичны. Если забыл – могу напомнить. Смесь парафина и технического воска с добавлением небольшого количества красителей. Скорее всего, заливалась разогретой в заранее подготовленную гипсовую форму, для укрепления каркаса использовалось несколько слоев марли. Технология несложная, ее даже младший школьник освоит на раз. Парафин и воск стоят копейки, распространены широко, торгует ими масса компаний. В основном это крупный опт, но можно легко приобрести и в розницу.

– Где?

– Где угодно. Складских точек сотни, если не тысячи. Так что отследить покупателя вряд ли получится. И насчет отпечатков на маске ничего утешительного сказать не могу. Есть смазанные следы с небольшим добавлением талька, что говорит только об осторожности убийцы и больше ни о чем. Он работал в медицинских перчатках.

– Все так безнадежно?

– Узнать бы, под чье конкретно лицо была отлита форма, – вздохнул Пасхавер. – Возможно, тогда все сдвинулось бы с мертвой точки.

– Ты и в прошлый раз это говорил. И не только ты. Вяткин мне этим лицом тоже всю плешь проел. Не допускаешь, что это – всего лишь стилизация?

– Может, стилизация, кто знает. Дальше. Инъекции. Очевидно, делались несколько раз, последняя по времени – незадолго до смерти. Флунитразепам внутривенно, как и в предыдущем случае. Когда ее убивали, жертва была погружена в глубокий сон. Схема та же, что и с первой девушкой. Обе какое-то время были лишены возможности активно двигаться и находились в одном и том же помещении. С бетонным полом. Поскольку на ступнях жертв – частицы бетонной пыли, идентичные по составу. Непереваренные остатки пищи в желудке тоже идентичны как в первом, так и во втором случае. Белое мясо курицы, зеленый салат, черные маслины. Небольшое количество алкоголя в крови.

– Ужин перед смертью?

– С парой бокалов вина.

Пасхавер обошел стол с покоившимся на нем телом и оказался возле второго стола: там, где под простыней лежала только сегодня обретшая имя Ольга Трегубова – хранительница гибискуса и патологическая лгунья.

Бедная девочка.

Две бедные девочки. Совсем скоро судмедэксперт Пасхавер закончит свои выкладки, и обе отправятся в тесные ячейки металлического шкафа. Несправедливый финал для двадцатилетних. Самый несправедливый из всех возможных.

Между тем Пасхавер откинул простыню с ног Ольги Трегубовой и едва ли не ткнул пальцем в чуть заметную полоску вокруг щиколотки.

– Этот след ты уже видел. Точно такой же – у сегодняшней девушки.

– Цепь.

– Я не был бы столь категоричен. Корректнее говорить о кольце, которое было зафиксировано на щиколотке. Но вариант щадящий, если в данном случае может идти речь хоть о каком-то милосердии. На коже я обнаружил несколько микроволокон плюша. Скорее всего, кольцо было металлическим и при этом обернутым в плюшевую ткань. Соскобы кожи я уже отправил в лабораторию, будем ждать результата.

– Какая-то странная конструкция получается, – задумчиво произнес Брагин.

Пасхавер широко улыбнулся, едва ли не до десен обнажив крепкие зубы. Брагину всегда казалось, что зубов у Гарика немного больше, чем положено среднестатистическому обывателю: примерно столько же, сколько бывает зерен в кукурузном початке. Да и сами зубы поразительно на них смахивают – желтоватые и понатыканы очень уж плотно, и стараются выпихнуть друг друга наружу. Оттого и улыбка в исполнении судмедэксперта всегда выглядит несколько инфернальной.

Чеширский кот на самовыгуле.

– Ты меня удивляешь, Валентиныч. Ты когда последний раз в секс-шопе был?

– Не понял?

– Совсем не заглядываешь, что ли? Не следишь за новинками индустрии разврата?

– Да как-то… – Брагин неожиданно смутился. – Не припомню даже. Повода нет.

– Размеренная супружеская жизнь к таким вещам не располагает, понял. Но ты зайди как-нибудь, поинтересуйся. Наручники всякие изучи для любовных утех и прочие приблуды. Там и пух, и перья, и стразы для особо одаренных. Найдется все.

– То есть ты предполагаешь…

– Делаю вашу работу, как обычно. А ты чего сразу раскис? Из-за секс-шопа?

Не раскис и не из-за секс-шопа. Не нужен старшему следователю Сергею Валентиновичу Брагину никакой секс-шоп, его и так на работе имеют. Во все отверстия, как обычно выражается капитан Вяткин. Что же касается их с Катей интимной жизни, то тут Пасхавер прав. С самого начала она не отличалась особой страстностью, а спустя десять лет все свелось к рутинному исполнению супружеских обязанностей. Неукоснительному, если речь заходит о ежемесячном пике фертильности. Ни одна овуляция не должна быть пропущена, пока сохраняется шанс забеременеть. Что бы ни происходило между ними – охлаждение, недопонимание, – в эти священные дни Катя всегда выбрасывает белый флаг; призывает Сергея Валентиновича тем особым, замешенным на химии внутренним зовом, каким наверняка пользуются пчеломатки, и муравьиные королевы, и королевы термитов. Правда, зов периодически слабеет – в тот момент, когда его маленькая жена в очередной раз срывается в пропасть неверия и отчаяния. И тогда место Брагина занимают медицинские центры, монашеские кельи, святые мощи, иконы православных заступниц, шаманские бубны и недельные камлания где-то у подножия горного хребта Какшаал-Тоо.

Масса усилий – и все напрасно. И что-то подсказывает Брагину, что по-другому не будет. Во всяком случае, до тех пор, пока они не перестанут относиться к сексу как к экзамену, который невозможно сдать. Сколько бы переэкзаменовок ни назначалось.

– Кстати, раз уж мы заговорили о сексе…

– Ты заговорил, – осторожно поправил судмедэксперта Брагин.

– Вот что странно. В сексуальный контакт убийца с девушками не вступал. Для подобного рода серий это нехарактерно.

– То, что делает этот подонок, вообще не характерно ни для чего.

– Хочешь об этом поговорить? – Пасхавер посмотрел на Брагина с сочувствием.

– Не хочу, но придется.

– Давай не со мной. Наймите в складчину какого-нибудь спеца по маньякам, пусть он вам все популярно объяснит. А мое дело – экспертиза. Физиологические особенности, причины смерти и все этой смерти сопутствующее. Девушка, убитая в апреле, была девственницей, ты это должен помнить.

– Я помню.

– Сегодняшняя – не была. Но ей вырезали аппендицит. Это – первое. Второе. Полостная операция, связанная с удалением кисты яичника. Операция недавняя, проводилась несколько месяцев назад. Очевидно, потребовалось экстренное хирургическое вмешательство, иначе все ограничилось бы лапароскопией.

– Что-то я про это слышал. Про лапароскопию. – Брагин на секунду задумался. – Это когда проколы и резать не надо. И все отслеживается по видео.

– Ну… В общих чертах. – Пасхавер снова явил Сергею Валентиновичу засевший в деснах кукурузный початок. – Так называемый малоинвазивный метод хирургического лечения. В любой уважающей себя клинике есть и оборудование, и спецы. Это что касается нашего городка и других крупных поселений. Я сказал, что потребовалось экстренное хирургическое вмешательство?

– Вроде да.

– Поправочка. Операция могла быть и плановой, но ее делали в учреждении, где нет соответствующего оборудования. Маленький город, райцентр.

– А это… редкая операция? – поинтересовался Брагин.

Судмедэксперт бросил на Сергея Валентиновича один из своих фирменных взглядов: сам-то понял, что сказал, брателло? Стыдно не знать таких вещей.

– Редкая операция – это пересадка фрагмента черепа на живот. А удаление кисты – сплошь и рядом.

– Сплошь и рядом. – Брагин дернул себя за мочку уха, что означало крайнюю степень разочарования. – Рядовая операция, возможно сделанная в райцентре. Тихвин, Подпорожье, что там еще?

– Что угодно – от Камчатки до Калининграда. Но клиники в Питере и области я бы на всякий случай пробил. Для очистки совести.

– Учту. Что там у нас еще? Бетонная пыль. Встречается повсеместно.

– Увы. – Пасхавер развел руками.

– Флунитразепам. Его отпускают по рецепту?

– Флунитразепам можно легко заказать в интернете, это же не боевое отравляющее вещество последнего поколения. Хотя… и их тоже можно.

– Про технический воск и парафин я вообще молчу.

– И молчи, – подзадорил Брагина судмедэксперт.

– А тебе-то есть еще что сказать?

– Все основное по горячим следам я изложил. Оставшиеся мелкие подробности будут в отчете. Кое-какие детали требуют лабораторного анализа, но это уже по мере поступления.

– Подробности о жертвах, я правильно понимаю?

– Да.

– А об убийце?

– Сам не хочешь рассказать мне об убийце? – неожиданно огрызнулся Пасхавер. – Ты же с этим делом месяц возишься.

Все они возятся, как будто других дел нет. Есть. Текущей работы полно, она стелется сорной травой до горизонта и никуда не девается, прополотое тут же зарастает вновь. И в этом преступном разнотравье чего только ни встретишь, – и тяжелого, и сложного, и муторного; и такого, что в себя потом прийти не можешь, хоть к психологам МЧС на прием записывайся. Так и с делом Альтиста: чем бы ты ни занимался, оно все равно колышется у тебя за спиной зловонной трясиной, нависает, подобно отколовшемуся куску скалы. В каменных складках полно многоножек, мокриц и ящериц, даже не подозревающих, что чертов кусок держится на честном слове и вот-вот упадет. И не куда-нибудь, а на голову Брагина и его начальника В.К. Столтидиса. Вот кто ежедневно всем богам молится о том, чтобы нехорошее дело было как можно быстрее расследовано. А еще лучше, если бы его вовсе не существовало или оно рассосалось бы само собой. А уж предположить, что это – Серия…

Это – Серия.

С появлением горчичного пальто все окончательно встало на свои места. Обрушился наконец нашпигованный ящерицами кусок скалы.

– А что тут рассказывать, – зло бросил Брагин. – Убийца может вылепить маску из воска и сделать внутривенную инъекцию нужного препарата. Он знает, где достать этот препарат… Он располагает временем, чтобы все продумать до мелочей. Он располагает местом, в котором может некоторое время держать жертвы без опасения быть разоблаченным. Он зачем-то скальпирует лица жертв, как будто маски ему недостаточно… С орудием преступления тоже не все ясно. Разве нельзя обойтись инъекцией, если уж ты взял в руки шприц? Зачем все так усложнять?

– Ты у меня спрашиваешь?

– У себя.

– Ну… Отсутствие лица затрудняет опознание. Он делает то, что сделал бы любой на его месте, – заметает следы.

– Еще вчера я думал так же. А сегодня я знаю имя первой жертвы. И есть серьезная вероятность, что убийца сам преподнес его нам. Зачем? Зачем он это сделал?

– Закажем суши, Валентиныч?..

Но вместо суши они заказали жареные лисички и по безалкогольному пиву – в круглосуточной кафешке неподалеку от Бюро. И посидели еще минут сорок за разговором, который никак не касался трупов в прозекторской. Обычный разговор двух усталых мужиков – то ли турменеджеров, то ли таксистов: о планах на лето («надо бы все-таки рвануть туда, где потеплее») и немного о политике и о дерьмовом правительстве, куда без них, сволочей. Потом перешли на частности, и Пасхавер поведал Сергею Валентиновичу, что собирается на следующий год отправить дочь Валюху в Пражский университет, подальше от священных границ Родины. Чтобы не случилось чего.

– Чего?

– Мало ли, – ушел от прямого ответа Пасхавер. – Когда такие страшные дела творятся – призадумаешься.

– Так они везде творятся, страна тут ни при чем. И монстром может оказаться кто угодно. Твой сосед, твой лучший друг.

– Мой друг – это ты. – Судмедэксперт приподнял бокал и посмотрел сквозь него на Брагина.

– Но ведь не лучший?

– Не лучший. Лучший – моя жена. Она, конечно, монстр, но без отягчающих.

Они еще посмеялись над тем фактом, что без отягчающих; снова перескочили на политику – теперь уже международную, гори она огнем. Особенно старался Брагин – только бы не оглядываться на топь позади себя. Только бы не возвращаться к проклятому – зачем убийца сделал это? Зачем всучил им конец нити, которая (при известной старательности Сергея Валентиновича, одержимости капитана Вяткина и норных инстинктах Паши Однолета) может распутать весь клубок? Или это не цельная нить? Так, обрывки разных, произвольно связанных мертвыми узлами, и узлы эти не развязать, хоть ногти ломай, хоть грызи зубами.

По факту – форменное издевательство.

Вряд ли судмедэксперт Игорь Самуилович Пасхавер думал о том же самом: он обладал счастливой способностью отключать голову от работы, едва сдав свой лабораторный ключ. Оно и понятно, бесконечные вскрытия – вещь не умозрительная, если вовремя не абстрагируешься – хана. И все же на прощание Пасхавер позволил себе короткую реплику в пространство:

– Как в кино.

– О чем это ты? – насторожился Брагин.

– Да все о том же. О чем ты мне талдычишь. О том, что убийца какой-то универсальный. И швец, и жнец, и на дуде игрец.

– На альте.

– Один черт. Ходили слухи, что ты консультировал один сериал…

– Не консультировал. Просто дал пару советов.

– И как там история?

– В смысле?

– Сюжет хоть приближен к реальным будням розыска? Или так, из говна и палок слепили?

– Местами приближен, – неожиданно обиделся Брагин.

– Понятно. Слепили, значит. Чтобы было позабористей. В надежде, что зритель-дурак все схавает. И ведь хавает же. Илона, женушка моя драгоценная, – так вообще за милую душу. И даже не подозревает, что для всех этих кинодеятелей главное – бабло распилить.

В общем-то, Гарик Пасхавер, несмотря на еврейскую кровь, в которой по идее должны быть растворены метафизика и известная философичность, – мужик на удивление приземленный. По-шагаловски летать над городом, ухватив Илону под мышки, ему и в голову не придет. Просто мыслит, ясно излагает. Копает от забора до обеда. Но иногда Пасхавера кусает вошь иносказательности, которую он и сам не в состоянии понять, и других ею мучает.

Вот как сейчас.

– Это здесь при чем, Гарик? Кинодеятели, бабло…

– Девушки – вот кто при чем. Преступление на сексуальной почве я еще могу понять. В том смысле, что мы с тобой это видели, и не однажды. А здесь нет сексуальной составляющей, просто содранные лица. Еще и с вами решил поиграть в какую-то странную игру. Сложно, бессмысленно, в реальной жизни – хрен представишь. Неправильная история…

– Как в кино? – вернул Брагин судмедэксперту его же реплику.

– Вот именно. Ты видишь только то, что тебе подсунули в кадре. И версии строишь исходя из этого. А за кадром что-то совсем другое. Совсем.

…Пасхавер давно укатил домой на своем циклопическом «УАЗе-Патриоте» (в народе ходили как минимум три версии его приобретения, одна другой забористее); Пасхавер укатил, а Сергей Валентинович все сидел в машине, раздумывая над его словами. Что-то в них есть, какое-то рациональное зерно. Вопрос лишь в том, когда оно прорастет и прорастет ли вообще. Затем Брагин переключился на сегодняшний – долгий и изматывающий – день. Сутки назад неизвестная ему девушка была еще жива. А спустя несколько часов они уже осматривали ее тело.

Вторая жертва.

И вряд ли маньяк остановится.

А это значит – будет третья. Между первым и вторым преступлением – месяц. Чуть больше. Сколько времени у них в запасе, чтобы предотвратить возможное развитие событий? Нисколько. Пока они могут только следовать за убийцей, надеясь, что он ошибется. Не так, как сегодня. По-настоящему.

Надо ехать домой и покемарить хоть немного.

Но прежде, чем оказаться в собственной квартире, в одном пространстве с неспящей Катей, которая обязательно притворится спящей, Брагин – неожиданно для себя самого – завернул в место, где и бывал-то нечасто, пальцев на руках хватит пересчитать. Причем львиная доля этих визитов относилась к работе: в середине двухтысячных они с Вяткиным расследовали дело об убийстве актера, снимавшегося в гей-порно, и изымали из секс-шопов компакт-диски фильмов с его участием.

В этот, по стечению обстоятельств находившийся не так далеко от его дома, Брагин никогда не заглядывал и даже на неоновую вывеску не обращал особого внимания, хотя проезжал здесь довольно часто, едва ли не каждый день. Справедливости ради, вывеска была неброской, никаких элементов разнузданности не несла и вполне органично вписывалась в конгломерат таких же сдержанных вывесок и табличек. «Нотариус», «Суши-вок», «Парикмахерский рай», «Всё для вейпа», «Всё для домашних любимцев». Но теперь, после разговора с Пасхавером, чертова вывеска сама собой вдруг всплыла в брагинском сознании. И не просто всплыла: она нестерпимо сверкала всеми цветами радуги. Капитан Вяткин отпустил бы по этому поводу какой-нибудь каламбур – непечатный и вполне ожидаемый. Но Вяткина рядом не было, и никого не было – вот и хорошо. Вот и ладушки, прояснить для себя кое-какие подробности относительно секс-наручников Брагину проще без свидетелей.

Магазин назывался «Розовый опоссум», и, чтобы попасть в него, необходимо было войти в арку, облепленную этими самыми вывесками, пройти по нарисованным на асфальте стрелкам через один двор и оказаться во втором. Здесь, в типичном питерском колодце, отделенные от гастрономических и парикмахерских радостей, они и находились, эти парии – всё для вейпа и секс-шоп.

До окончания работы «Розового опоссума» оставалось полчаса.

Первым, кого увидел Брагин, попав вовнутрь, оказался раскормленный сонный Будда – охранник, восседавший у двери. Хлипкий стул под ним едва заметно покачивался, подобно цветку лотоса на воде, но Будду это нисколько не беспокоило. Как не беспокоил антураж небольшого зальчика, выдержанного в красно-черных тонах. Вдоль стен шли застекленные шкафы, а центр зальчика занимал архипелаг из составленных в каре невысоких стеллажей. На стеллажах теснилась книги, журналы и какие-то коробки, к которым Брагин – от греха подальше – решил не присматриваться. Не фокусировать взгляд ни на них, ни на содержимом шкафов. В дальнем углу обнаружилась стойка с возвышающимся над ним компьютером, и к ней-то Брагин и направился. За стойкой сидела (вернее, полулежала в кресле, забросив ноги на стол) молодая девчонка с волосами, выкрашенными в провокационный ярко-розовый цвет.

Смешная. Нет, скорее забавная.

Впрочем, о том, что девушка забавная, Брагин подумал спустя несколько секунд, когда она оторвалась от книги, почти полностью скрывавшей ее лицо. Книга была не толстой, больше похожей на буклет, но молодые девушки и не читают толстых книг.

И они не готовы умереть. Никто не готов, но они – особенно.

Толком рассмотреть обложку Брагин не успел, кажется, там был чей-то обрезанный наполовину силуэт. Мужской. Мужчина в солнцезащитных очках, да. Лысоватый со лба.

– Интересная? – спросил Брагин, скосив глаза на книгу.

– Не оторваться, – ответила девушка. – «СТРАСТЬ: Между черным и белым».

Между черным и белым – розовые волосы. Смешная. Нет, забавная.

– Рекомендуете?

– Годара?

Она улыбнулась, дружелюбно и в то же время снисходительно, как можно улыбаться только в юности, когда знаешь все на свете и все на свете успел испытать. Кроме разве что… каково это – лежать на влажной жирной земле, в пальто, которое тебе немного велико; оно защищает, но и этой защиты ты скоро лишишься – когда к тебе приблизятся незнакомые люди и заглянут в тебя, как в разбитое зеркало, и отшатнутся в ужасе, едва не порезавшись об осколки. А потом, немного придя в себя, вызовут множество других незнакомых людей, и все закончится железным столом и железным ящиком в железном шкафу, и даже пальто у тебя отнимут.

Успокойся уже, Сергей Валентинович. Уймись, а?

– Я вас слушаю.

Только теперь Брагин заметил бейдж на груди девушки:

КИРА

Администратор

Ольга Трегубова была продавцом-консультантом, закрываем тему, мать твою.

У девушки подвижное живое лицо (слава богу – лицо!); не красавица, но что-то в ней есть. Такие нравятся всем без исключения парням, но особенно – затравленным ботанам и отвязным паркурщикам; крайности всегда сходятся – и в предпочтениях тоже. Зеленые прозрачные глаза, вздернутый нос, левая бровь наполовину сбрита. Это не портит девушку, и широкий, почти мужской рот не портит. Но вся прелесть администратора Киры – именно в этой подвижности, мгновенной, почти неуловимой смене настроений. Ей все нравится, и секс-шоп, и ночная работа, и ноги на столе, и Годар, и черное, и белое, и то, что между. Классифицируется как страсть, а там бог ее знает.

– Э… – булькнул Сергей Валентинович.

– Понятно. – Кира улыбнулась еще шире и неожиданно подмигнула Брагину. – Так что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить?

– Э…

Да что ж такое-то?

– Вот, держите. – Девушка протянула ему увесистый полноформатный каталог и остро заточенный карандаш. – Ознакомьтесь с ассортиментом и отметьте выбранные позиции. Затем верните каталог мне, и я подберу вам товар. Пойдет?

Брагин кашлянул, прочищая горло, и тихо произнес:

– Интересуют наручники. Но не те, которые на руки… Которые на ноги. Хотелось бы взглянуть.

– Только они интересуют? У нас большая БДСМ-линейка и широко представлены альтернативные практики.

– Давайте ограничимся наручниками.

– Поножи. Это называется поножи.

Кира поднялась с места и, осторожно обойдя Брагина, направилась к ближайшему к стойке стенду. Сергей Валентинович поплелся за ней.

Через несколько мгновений она уже снимала какие-то небольшие коробки.

– Есть варианты в кожзаменителе, есть варианты в коже. Есть комбинированные – кожа-мех, кожа-плюш. Есть фиксаторы в стиле «японский шелк», поводок в комплекте.

– Поводок? – опешил Брагин. – А поводок зачем?

– Элемент ролевой БДСМ-игры. Но собаку выгулять тоже можно.

В глазах девчонки он, безусловно, ближе к выгулу собак, чем к ролевым играм, но не все ли равно, что она думает?

– А есть вот эти самые поножи… из металла?

– Жесткая фиксация?

Теперь она решит, что Брагин какой-то извращенец. Наверняка.

– Что-то вроде. Из металла, но чтобы была опушка или оплетка. Как вы там сказали? Мех, плюш? Это подошло бы.

– Сейчас поищу образцы.

Розоволосая администратор отошла от Брагина, присела на корточки перед нижней секцией шкафа, открыла дверцы и принялась вытряхивать очередную порцию коробок. В этот момент над входной дверью звякнул колокольчик, дверь распахнулась, и на пороге возник молодой человек с картонной упаковкой в руках: два стакана кофе на вынос и что-то еще. Отсюда не разглядеть. Будда-привратник отреагировал на появление парня ровно так, как десять минут назад отреагировал на Сергея Валентиновича. Даже глаз не открыл и не расцепил толстых пальцев, сомкнутых на толстом животе. Парень, напротив, коснулся свободной рукой плеча азиата: «Привет, чувак, вот и я».

Типичный ботан. Хипстерня.

Квинтэссенция хипстерни: аккуратный череп, аккуратная – волосок к волоску – прическа; штаны в облипку, с низкой, прости господи, мотней. Не было дня, чтобы эти чертовы недоштаны не промелькнули где-нибудь поблизости от Брагина, это называется – уличная мода. Зато черная футболка – вне всякой моды, полгорода в таких ходит. И сейчас, и десять, и двадцать лет назад. Футболка самая обычная, да. Если не считать надписи.

WAKE ME UP WHEN THE LIFE ENDS[4].

Брагин не особенно силен в английском, но общий смысл послания понимает: что-то фрондерское и выпендрежное насчет конца жизни, ах ты, сукин сын. Что ты вообще знаешь про конец жизни?

Успокойся уже, Сергей Валентинович. Уймись, а?

Лицо тоже аккуратное, правильное, пропорции соблюдены идеально. Настолько идеально, что если раскладывать физиономию вновь прибывшего на геометрические составляющие, то все квадраты, параллелограммы и треугольники подойдут друг другу идеально, без всяких зазоров. Все с ним хорошо, с лицом, отвернешься и не вспомнишь. А вот очочки приметные: узкие, в тонкой железной оправе, стекла не прозрачные, а какие-то дымчатые, слегка затемненные. Очевидно, у парня проблемы со зрением. А может, и нет, кто этих хипстеров поймет?

Кофе явно предназначался девчонке, но аккуратный парнишка даже не подумал к ней подойти; понимает, что та обслуживает клиента. Вышколенный.

– Вот, посмотрите.

Кира протянула Брагину несколько небольших коробок с прозрачными пластиковыми окошками.

– Можете пока выбрать цвет.

Черный, синий, красный. Розовый, как волосы у девчонки. Пока следователь рассматривал плюшевые кольца с прикрепленными к ним цепочками, Кира успела отойти к стойке, у которой ее уже ждал ботан.

– Привет, Феликс.

– Капучино.

– Спасибо.

Черт бы побрал Пасхавера с его теориями. Черт бы побрал самого Брагина, не должен он рассматривать эту роскошь специфического человеческого общения. А вот, поди ж ты, рассматривает и даже прикидывает, что все пасхаверовские домыслы вполне могли оказаться правдой. И какая-нибудь девчонка в каком-нибудь похожем магазинчике продала Альтисту закамуфлированные плюшем железные кольца, даже не подозревая, для каких целей он их покупает.

Может, так. Может, нет.

Девица и ботан о чем-то тихо разговаривали, – как приятели, а не как влюбленные. Да и приведи очкарик это розовое чудо в семью, его родители вряд ли обрадовались бы такому приобретению. Наверняка и семья хорошая, преподавательско-профессорская, интеллигентные шататели режима. С утра до вечера заседают на фейсбуках, шпыняя власть и проклиная ее в самых красочных причастных оборотах. Зачем им невестка, заведующая резиновыми куклами и фаллоимитаторами? Найди себе другую, сынок, из нашего круга.

Брагин даже пожалел ботана, но ровно до той минуты, пока парень не снял свои узкие дымчатые очки – чтобы протереть их мягкой салфеткой. Не так он прост, этот Феликс. Глаза у Феликса жесткие и холодные, очень цепкие; цвет так сразу не определишь – олово, сталь? Все-таки олово. Вроде бы давно остывшее, но где-то в глубине все еще затухает и никак не может затухнуть огонь.

– Выбрали что-нибудь? – спросила у Брагина Кира.

– Подумаю еще.

– Ага. Хорошо.

– Спокойной ночи.

– И вам.

Молодые люди улыбаются Брагину и тут же забывают о его существовании. На правой руке девчонки (той, в которой зажат стаканчик с кофе) – браслет. Кожаный шнурок, несколько раз обмотанный вокруг запястья, и вместо застежки – изящный латунный якорь с обвивающим его осьминогом.

Занятная штуковина.

2019. ОКТЯБРЬ.

У НОЧИ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ/NIGHT HAS A THOUSAND EYES

(1948 г.) 81 мин.

…Надеждам не суждено сбыться.

Не в этот раз.

Придя в себя, я снова вижу Комнату. В ней почти ничего не изменилось, разве что запас галет пополнился. И со мной никаких существенных изменений не произошло, разве что болит голова. Боль неявная, струящаяся – от висков к затылку, – и еще сухость во рту. И металлический привкус, который немедленно хочется чем-то заесть. Галетами.

Не собираюсь прикасаться к ним.

Достаточно того, что ТотКтоЗаДверью прикасался. Был здесь. Пришел вслед за туманом – и… «И» вызывает приступ паники, животный страх накрывает меня, рвет когтями внутренности.

Ничего он не сделал.

Ни с Лорен Бэколл (фотография на месте), ни со мной. Достаточно ощупать себя, чтобы понять это. Джинсы, носки, футболка – вещи, доставшиеся от четверга, нет только куртки и кроссовок. И рюкзака, в котором сложено то, что делает меня мной: паспорт, телефон, планшет, ключи. Мысленно перебирать его содержимое – еще один способ занять истерзанный Комнатой разум. В этом случае рюкзак вырастает до размеров Доломитовых Альп, где я могла бы остаться. Жить с Аттилой или с кем-то другим. Или сама по себе. Работать в сувенирной лавке или в пункте проката горнолыжного снаряжения – разве это не счастье? Разве не счастье – мести волосы в парикмахерском салоне с маленькой табличкой на двери: «Здесь говорят по-русски»? И ждать конца сезона, когда волос на полу станет ощутимо меньше. И сувенирные лавки перестанут ломиться от посетителей, и за снаряжением в пункт проката никто не заглянет.

Самое время для чтения.

Я люблю читать. Это болезненная любовь, почти патологическая. Всю жизнь я хваталась за книги, как утопающий хватается за края полыньи посередине замерзшего озера. Не соленого – самого обыкновенного, каких под Питером миллион: Краснофлотское или там Врёво. Или Вуокса с Гупиярви. Мое собственное Гупиярви не бывает летним – только зимним. Льдистые края полыньи то и дело обламываются и уходят под воду. Туда, где чего только ни скопилось: постмодернистский беллетристический хлам, брошюры, популяризирующие науку; скучный Теккерей, оба Манна – Томас и Генрих, Хантер Томпсон (недооценен как писатель) и Жозе Сарамаго (переоценен). Тысячи имен хранятся в слежавшемся придонном иле моей памяти, тысячи сюжетов. Сюжет с Комнатой, в которой я оказалась, тоже разрабатывался. С разной степенью достоверности и изобретательности, вас бы сюда, писаки, вас бы сюда! Но здесь лишь я, никого другого нет, а когда-то прочитанное или увиденное ничем не может мне помочь. Рецепты по выживанию из брошюр тоже не годятся. Они касаются тайги, пустынь (включая арктическую и антарктическую), а еще ситуаций, когда на тебя упала железобетонная балка во время землетрясения. Травмы конечностей, черепа и позвоночника, синдром длительного сдавления – вот что за этим следует. Непрекращающаяся боль, к которой трудно приспособиться.

Я бы приспособилась.

К любому виду травм, который оставляет шансы на жизнь, оставляет надежду. Но я безнадежно заперта в Комнате и понятия не имею, почему я здесь, зачем. Похищение ради выкупа? Вот только кто будет платить за нищебродку с зарплатой в тридцать пять тысяч, из которых двадцатка уходит на съемную квартиру? Есть еще премии и процент от продаж, они исправно откладываются на путешествия – бюджетные перелеты и хостелы, – но слишком малы, чтобы заинтересовать ТогоКтоЗаДверью. И моя заполошная маман, с которой мы целый год в ссоре, вряд ли представляет целевую аудиторию для похитителей. Все, что у нее есть, – двухкомнатная хрущоба в Северодвинске, даже сейчас я не хотела бы в ней оказаться…

Я хотела бы в ней оказаться. Больше всего на свете.

Море в окне, что может быть прекраснее?

Само окно.

Можно распахнуть его настежь, а можно не распахивать, украсить наклейками: рождественские олени и колокольчики, а еще снеговик в красном шарфе. С надписью на круглом облачке, вылетающем изо рта, «Oh, shit!».

О, дерьмо.

Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо!.. Когда я выхожу из оцепенения, то думаю именно так. Это полные злого отчаяния мысли; почему я не осталась в Северодвинске? В компании со снеговиком и рождественскими оленями, лучше вернуться к рюкзаку. Паспорт, телефон, планшет, ключи. Два маленьких пакетика корма для Шошо, которыми я разжилась в ближайшем к «Опоссуму» супермаркете. Акционный товар, «Не для продажи». Я хорошо помню парня, который раздавал пакетики: долговязый, с бледным узким лицом. Впалые щеки украшены клочками темного пуха, следы от подсохших фурункулов на лбу. Мог бы он оказаться ТемКтоЗаДверью?

Вряд ли. Его даже посетителем «Розового опоссума» не представишь: слишком застенчив пух на его щеках. Слишком невесом. И выглядел парень затравленным: очевидно, обращение к посетителям супермаркета доставляло ему дискомфорт. Фурункулы, опять же. Прямо жалко его.

Себя пожалей.

Успею еще. Или нет? Смерть двадцатитрехлетней девушки (если, конечно, она не страдает каким-нибудь серьезным заболеванием и давно перебралась в хоспис) – всегда неожиданность. Нежданчик, как говорит Дашка. Вот тебе и нежданчик прилетел. Самое время по-идиотски расхохотаться, но вместо этого я по-идиотски кричу что-то несвязное. Что-то настолько несусветное и таким диким истошным голосом, что стыжусь сама себя. Оттого и закрываю уши ладонями. ТотКтоЗаДверью – он наблюдает за мной или нет? Как я корчусь здесь в муках, сплю или сижу в углу кровати, вжавшись в колени подбородком. Как дергаю за поводок, который ограничивает свободу передвижения даже по такому небольшому пространству. Вроде бы простая конструкция, но все в ней продумано до мелочей. Железное кольцо, обхватывающее щиколотку, обернуто мягким плюшем, чтобы не натирать кожу. В детстве у меня была шуба из такого плюша, а еще я помню плюшевую шляпу маман. Широкополую и развесистую – собственных кройки и шитья. Маман прогуливалась в ней по магазинам вдоль Приморского бульвара, а потом сворачивала на улицу Макаренко и тащила меня за собой. Ненавижу свое детство. Свою жизнь, пойманную в железное кольцо. В одном месте под плюшем прощупывается замок – наверняка незатейливый; примерно такой, каким украшены секс-наручники в «Опоссуме». Они тоже бывают плюшевыми, всякие там Love to Love ATTACH ME, – и хорошо раскупаются мужичками за сорокет. А то и за полтос – для своих молодых тупорылых подружек. Моя парфюмерная Дашка – как раз из подружек, два месяца назад она обзавелась папиком. Приземистый лысеющий папик имеет одно неоспоримое преимущество перед любым секс-символом из рекламы бритвенных станков: он богат. Не баснословно, иначе не поперся бы в Дашкин магазин выбирать духи для жены на ее столетний юбилей, поручил бы это специально обученному человеку из ближнего круга. Или телохранителю. Но у папика нет телохранителей, только должность в какой-то спецструктуре околотаможни, довольно хлебная. Он уже успел пообещать Дашке две недели в Доминикане и даже показательно свозил в приграничную финскую Иматру, в гостиницу при аквапарке. Перед поездкой Дашка забегала ко мне за духами с феромонами, но на попытки втюхать ей секс-игрушки ответила отказом, даже в лице переменилась. Папик – человек старой закалки, традиционалист, а не какой-нибудь извращенец. Ну, конечно, только я могла вляпаться в извращенца. Иначе не было бы Комнаты. Короткого поводка, к которому я пристегнута. Кольца на щиколотке. Если это не реалити-шоу, в котором я ни с того ни с сего оказалась…

Это не реалити-шоу.

И не надейся — стрекочет дельфин здравого смысла. Я уже знаю, что последует дальше: желудочный спазм, приступ тошноты и желание разбить голову о стену. ТотКтоЗаДверью – не обязательно извращенец. У сажающих двадцатитрехлетних девушек на цепь есть и другие определения. Маньяк. Серийный убийца. В кино определения всегда озвучивает небритый коп с красными от усталости глазами. С грязными волосами, в грязной рубашке с залоснившимися манжетами. Кто-то вроде Брэда Питта. Или Мэттью Макконахи, раньше (до Четверга, в прошлой жизни) я не пропускала сериалы, где никто не остается в безопасности. Кроме меня и Шошо – по ту сторону экрана.

Теперь я – по эту.

Где никому не спастись. Учитывая, что все в Комнате выверено до последнего сантиметра. Обустроено с убийственной методичностью и вниманием к самым крошечным деталям. Туалетная бумага, два рулона которой стоят на бачке, – она с запахом лаванды, из дорогих. Ненавижу отдушки для задницы, лаванду – особенно. ТотКтоЗаДверью ничего не знает обо мне. Кроме того, что можно почерпнуть в обычном паспорте: в нем значится старый домашний адрес в Северодвинске – с маман, но без Шошо. В нем значатся имя, год и месяц рождения и еще какие-то несущественные мелочи. Заставка на смартфоне тоже не прибавит знаний, хотя – по невероятной иронии судьбы – на ней изображен злодей Джокер. Не тот, который Джек Николсон, а тот, который Хит Леджер, из «Темного рыцаря». На заставке ужасная, кровавая улыбка Джокера пробивается сквозь туман – полускрытая такой же кровавой надписью: WHY SO SERIOUS?

Почему так серьезно, мать твою.

Потому что.

ТотКтоЗаДверью – еще хуже, чем Джокер, много-много хуже. Но вряд ли похож на него: ни в одном магазине такому инфернальному типу не продали бы туалетную бумагу. Ничего бы не продали. Но туалетная бумага – вот она. И галеты. И бутылка с водой. ТотКтоЗаДверью спокойно расхаживает по супермаркетам, бросает покупки в тележку, улыбается кассиршам – не кровавой, а самой обычной улыбкой. Протягивает им скидочную карту, наличные или кредитку. И, оплатив счет, уходит прочь. И кассирши не глядят ему вслед, и в страшном сне им не может привидеться, кто он на самом деле.

Это я – в страшном сне.

Все попытки проснуться – тщетны. Как тщетны усилия представить ТогоКтоЗаДверью. Он точно не Джокер, тогда какой он? Не имеет значения. Для меня, приговоренной к Комнате. Но для него, очевидно, все по-другому. Иначе он не пускал бы впереди себя змеиный туман. Для чего он это делает? Чтобы я не увидела его лицо! Об этом сообщает мне дельфин здравого смысла. Напоследок, прежде чем скрыться в бездне. Я не раздумывая отправилась бы за ним, бросилась бы в эту бездну – так глубоко, насколько позволит это проклятое кольцо на ноге.

Насколько?

Мама. Мамочка, мамочка, моя мамочка. Пожалуйста, пожалуйста! Забери меня отсюда…

2019. ИЮЛЬ.

СТАВКИ НА ЗАВТРА/ODDS AGAINST TOMORROW

(1959 г.) 96 мин.

…Спустя полтора месяца после ночного разговора Брагина с судмедэкспертом Пасхавером в группе появилась Джанго.

К тому времени была установлена личность второй жертвы и найдена третья, которая так и осталась неопознанной. В остальном все было как обычно. Чисто вымытые волосы, восковая маска, пальто. На этот раз – из легкой джинсовой ткани, с множеством накладных карманов самых разных размеров, пóлы разной длины, необработанные швы.

Девушку же, чье тело было извлечено из «горчичника», звали Аяна Уласова, и с Ольгой Трегубовой ее связывали только смерть и вытащенный из подкладки счет-извещение. Во всем остальном судьбы девушек разительно отличались друг от друга. «Два мира, два Шапиро», – как грустно пошутил все тот же Пасхавер.

Из родственников у Трегубовой имелись только тетка, уехавшая на север, и старший брат, который давно не поддерживал отношений с сестрой. Камнем преткновения оказалась череповецкая квартира их матери, родной сестры Оксаны Якубиной. Они так и не сумели поделить ее – в основном из-за жены брата, ушлой гиенистой бабенки, и Ольге пришлось уехать в Питер. Себе на погибель. Аяна Уласова была единственной дочерью обеспеченных родителей, правда давно живущих в Австрии, в маленьком городке с видом на Альпы.

– Объяснишь мне, почему она вернулась в Россию? – все спрашивал у Брагина капитан Вяткин. – Ведь могла бы где угодно заякориться, учитывая размер кошелька ее папаши.

– Объяснишь мне, почему ее никто не хватился? – отвечал вопросом на вопрос Сергей Валентинович. – Полторы тысячи подписчиков в Инстаграме, тысяча сто – на Ютьюбе. И хоть бы кто-нибудь для хохмы поинтересовался, куда подевалась девчонка.

– Да вообще трындец, – подвел итог короткой дискуссии Вяткин. – Видно, и впрямь последние времена наступают.

Воистину последние, если питерскую группу приходится усиливать варягами, выписанными из Москвы. Не идиотизм ли?

Как будто в Питере своих спецов нет.

– Такого уровня – нет, – заверил Брагина его непосредственный начальник В.К. Столтидис, – она одна из лучших. Выгребать надо, Сережа, из этого дела. И чем скорее, тем лучше, – заключил В.К. – Сам понимаешь.

Чего уж тут не понять – с третьим-то трупом на руках.

Джанго (в миру – Елена Викторовна Джангирова) была психологом и полицейским профайлером по совместительству. Сергей Валентинович ничего против психологов не имел, хотя не все новомодные дисциплины считал так уж необходимыми. Профайлер, к примеру, ужом заползший в русский сыск, вот куда его присобачить? Хотя слово, несомненно, броское и неплохо смотрелось бы в названии лихого сериала – как водится, западного. А так – муть какая-то. И вообще… Хороший следак и хороший опер – сами себе и психологи, и профайлеры, и черт в ступе.

Впрочем, по ходу дела выяснилось, что тридцатипятилетняя Елена Викторовна и есть тот самый черт в ступе. И разудалую кличку Джанго (стараниями все того же Паши Однолета) получила вполне ожидаемо. С места в карьер она успела прочесть всем заинтересованным лицам несколько лекций по психологии серийных убийц, а еще – вступила в открытую конфронтацию с Вяткиным. Вернее, это капитан объявил ей войну – как водится в таких случаях, изматывающе-позиционную. У Вяткина имелись свои причины ненавидеть психологов, а Джанго была концентрированным их воплощением, опять же – почти киношным. По повадкам, манере общения и подходу к собеседнику. Совершенно энтомологическому, на взгляд Сергея Валентиновича, из серии «выбери момент и наколи визави на булавку». Очевидно, Вяткин ощущал сходные с Брагиным чувства, вот и недолюбливал Джанго.

Э, нет. Ненавидел, так будет вернее.

Но ненависть эта была смешная и какая-то детская. С едва прорезавшимися – и оттого мягкими – молочными зубами. Куснуть ими как следует не получается – шкура у Джанго дубленая. Да и ее собственные клыки не чета вяткинским. Джанго могла играючи, секунд за тридцать, загрызть капитана, размазать по стене: пара-тройка иронических, саркастических и просто провокационных реплик – и все, дело сделано, этот Вяткин сломался, несите следующего.

Но Вяткин не ломался, поскольку механизм, заключенный в нем, был простейшим – в противовес тонким настройкам Джанго. По этой причине все выпущенные ею стрелы ни разу не достигли цели: капитан не оценил по достоинству интеллект московской психологической богини. Не смог, а может, просто не захотел. Оказался глух к словесным экзерсисам.

На каком вообще языке разговаривает эта сучка?

Трудности перевода, угу.

Которые, по большому счету, не пугали только одного человека – Пашу Однолета. До появления Елены Викторовны Джангировой он заглядывал в рот исключительно капитану Вяткину, своему учителю и наставнику, крестному отцу в профессии. А вот поди ж ты, явилась сучка – и все порушила.

Паше нравилась Джанго. Она понравилась ему с самой первой встречи; с того момента, как была представлена группе непосредственным начальником Брагина В.К. Столтидисом. Брагин хорошо помнил первую Пашину реакцию на московского суперпсихолога Джангирову: лицо опера вспыхнуло и пошло красными пятнами, нижняя челюсть отвисла, а глаза, поначалу едва не выкатившиеся из орбит, сощурились и превратились в щелки. Как будто лейтенанту Однолету было больно смотреть на ослепительно-яркий свет, исходящий от пока еще неизвестного ему божества. Какой именно культ представляет божество, Паша знать не знал, но уже готов был записаться в его адепты.

Вечно с ним так.

Однолет – толковый опер, нетривиально мыслящий и хваткий, с повадками хорошо обученной норной собаки. «Вижу цель – не вижу препятствий» – это как раз про него. Но все эти качества проявлялись исключительно в работе, а в частной жизни применения себе не находили. Убери профессиональную составляющую – и что останется от Паши Однолета? Неуверенный в себе молодой человек, застенчивый и нежный; мягкий как воск. А местами (там, где на интеллектуальных пустошах цветут рэп-баттлы и арт-хаусы) – даже глуповатый. Словом, именно тот типаж, который на дух не выносят современные девушки, не в меру независимые и самодостаточные. «Не в меру» – на взгляд Брагина, конечно. И еще нескольких, солидарных с ним, старых козлов вроде Вяткина. Хотя Вяткин выражается радикальнее: феминистки херовы. И Джанго – типичная феминистка: все в ней – от повадок до манеры общения с коллегами-мужчинами – вопиет об этом. Так что несчастному Паше, если учесть еще и разницу в возрасте, вообще ничего не светило. Кроме разве что быть раздавленным катком всепоглощающей Джанго-иронии. Вяткин предрек эту катастрофу еще в первый день знакомства Джангировой с Однолетом – а она все не случалась и не случалась. Каток явно пробуксовывал. Отчасти потому, подозревал Брагин, что Паша отнесся к теориям Джанго не просто с почтением. Он, единственный из всех, стал их фанатичным сторонником. И что бы ни лила ему в уши спец по маньякам – все воспринималось на ура.

Сам Брагин был далек и от вяткинской ненависти, и от Пашиного поклонения, но воспринял появление нового члена команды с энтузиазмом – а ну как Джанго нащупает что-то такое, что недоступно обычным работникам правоохранительных органов? Пусть и на уровне теории, а уж следственная группа попытается воплотить теорию в жизнь.

Вдруг что-то прояснится?

Но ничего так и не прояснилось, не помогли ни теория, ни бесконечные выезды в поля. А ведь уже были опрошены десятки, если не сотни людей и проведены консультации с целым рядом специалистов. И в героях на сегодняшний день ходили только Гарик Пасхавер и эксперт-криминалист Ряпич. Они-то, в отличие от остальных, извлекли максимум из того скудного материала, который попал им в руки. Особенно злился по этому поводу неистовый Вяткин, всячески намекая на то, что последние достижения науки делают работу экспертов чем-то вроде увеселительной прогулки на яхте вдоль берегов Французской Ривьеры. Отправил данные на обработку в лабораторию, и знай сиди себе в шезлонге на корме, поплевывай да потягивай свой мартини. А вот у оперов не получается присоединиться к этому празднику жизни от слова «совсем». У них, бедолаг, не Ривьера, а непролазные болота в пойме реки Васюган. И в болотах этих остается только стоять раком в мутной жиже и наобум нашаривать руками версии.

Без всякой надежды на успех.

Брагин ценил соленую вяткинскую образность, но тут вынужден был признать: капитан перегибает палку – и сильно. Впрочем, Гриша и сам понимал, что не прав, и потому недовольство высказывал тихо, трагическим шепотом. Да и недоволен он был прежде всего собой. Все остальное – производные от его самоедства. А не жрать себя не получается: каждая новая улика, которая в любом другом деле могла бы стать прорывом, лишь приводит следствие к очередному логическому тупику.

Но это логика следствия, которое вот уже несколько месяцев остается в дураках, и Альтисту совершенно необязательно о ней заботиться. Он заботится о своей собственной. И, с его точки зрения, эта логика наверняка безупречна и вполне себе объясняет странность, которую заметили все – и почти сразу, – но никто так и не смог объяснить, чем она вызвана.

Хотя предположения были самые разные, да.

Теперь Брагин хотел выслушать предположения Джанго.

Лучшим местом для подобной беседы стал бы кабинет, где группа Брагина еженедельно проводила мозговой штурм – со всеми выкладками, фотографиями и наглядными схемами. Но Джанго выбрала небольшую кофейню возле «Европа-Сити» – пафосного жилого комплекса, в котором она снимала квартиру. Не ведомственную – ведомству такую не потянуть, а уж об отдельно взятом госслужащем Брагине и говорить не приходится. Зато Елене Викторовне Джангировой – в самый раз.

Кофейня называлась «Забыли сахар».

– Вы не против? – догадалась спросить Джанго, когда они уже уселись за столик у окна. – Обычно я здесь завтракаю. Вегетарианская кухня, низкокалорийные десерты. Милое место.

«Милое место» нисколько не вдохновило Брагина. Все здесь было устроено с претензией на минималистический скандинавский стиль: конусовидные железные лампы, свисающие с потолка, легкие столы (даже локти на такие лишний раз не поставишь) и пластиковые стулья разной модификации, оптом закупленные в «Икее». Хорошо еще, что Джанго не поволокла его к высоким барным – их Брагин терпеть не мог: сидишь, как птица на жердочке, и зад то и дело норовит сползти. Народу в кафе было немного, в основном молодняк. Влюбленные парочки, несколько серьезных молодых людей с ноутбуками и несколько девичьих компаний. Брагин вдруг подумал, что Ольга Трегубова, Аяна Уласова и та неизвестная девушка тоже могли проводить время в таких вот компаниях. И наверняка проводили. Громко смеялись, обсуждали парней или что-нибудь более серьезное вроде покупки кроссовок, обменивались фотографиями в вайбере или вотсапе.

Где в это время был Альтист?

Сидел с ноутбуком через пару столов или просто пил кофе?

– Нет.

– Что? – не понял Брагин.

– Вы слишком часто рефлексируете, это мешает делу.

Да пошла ты.

– Вот сейчас. Думаете об этих девушках. – Джанго не спрашивала – утверждала. – Думаете, что они вот так же могли сидеть в кафе. В компании других, которым чуть больше повезло.

Чуть больше повезло. Так это называется. Так это называют. Московские психологини с апломбом и железобетонной уверенностью, что питерским недотепам можно доверить только дела о краже носков в общественной бане. А туда, где все построено на психологии, пусть и извращенной, им лучше не соваться. Брагин неожиданно разозлился на свою новую коллегу – впервые за их недолгое знакомство. Хотя обычно не питал враждебности к хорошеньким женщинам, что бы они ни отчебучивали. А Джанго была хорошенькая. Или даже красивая – светловолосая, светлоглазая, с тонко прописанными чертами лица. Похожа на актрису, которые обычно играют подружек главных героев в голливудских блокбастерах. Стрелять с двух рук они не умеют, но обладают чувством юмора и иногда выдают симпатичные шутки.

Запоминающиеся.

– Молодые девушки всегда сидят в кафе с подружками. Не могут не сидеть. Так они устроены.

– Девушки устроены по-разному, – сказала Джанго. – Я вот терпеть не могла все эти компании. И потом… Мы ничего не знаем о третьей жертве. Но у первых двух были явные проблемы с общением.

– У вас тоже? – не удержался Брагин. Надо же хоть чем-то ответить на высокомерное обвинение в рефлексии.

– Конечно. Синдром одиночки – мой первый диагноз. Полуофициальный.

Откинувшись на спинку стула, Джанго рассмеялась.

– Есть будете?

– На работе перекусил, – соврал Брагин.

Она помахала рукой официантке: «готова сделать заказ», и уже через пять минут (надо отдать должное «Сахару», здесь обслуживали довольно быстро) перед ней стояли крохотные миски с невнятными хлопьями, крохотные стеклянные стаканчики с застывшим десертом и блюдца с разноцветными круглыми шариками в обсыпке, похожими на тефтельки. Джанго взяла одну из тефтелек и, прежде чем отправить в рот, повертела в пальцах:

– Сыроедческие конфеты. Вкусно, кстати. Не хотите попробовать?

– Какие, простите?

– Сыроедческие. Клюква – шисо – фисташка.

Знать бы еще, что такое шисо, подумал Брагин, и Джанго снова прочла его мысли.

– Японская разновидность мяты.

– Ну, обалдеть. – Если бы здесь был капитан Вяткин, он выразился бы намного крепче. – А нельзя было так и сказать – «мята»? Шисо какое-то придумали. Ну, хоть с хлопьями-то все нормально?

– Это не совсем хлопья. Гранола.

– По-японски? Гранола-сан?

– Вас раздражают названия? Бросьте, Сергей Валентинович. Вы не целевая аудитория этого кафе.

С первого дня знакомства Джанго была подчеркнуто вежлива со всеми, даже к своему ненавистнику Вяткину обращалась исключительно по имени-отчеству. Но это была никакая не вежливость – изощренное, высоколобое и оттого не всяким считываемое хамство. Чего только стоила ее фраза «Мне кажется, ваш дебилизм передается воздушно-капельным путем, Григорий Федорович».

И что-то там еще про марлевые повязки.

– У Уласовой – полторы тысячи подписчиков в Инстаграме, тысяча сто на Ютьюбе. Как вам такая целевая аудитория? – мрачно произнес Брагин.

– Слезы по нынешним временам.

– Но всяко не говорит о трудностях с общением.

– Да ни о чем это вообще не говорит. – Джанго вскрыла баночку с десертом. – Глупо полагаться на опосредованную связь, она только искажает картину. У вас есть аккаунт в соцсетях?

– Нет, – честно признался Брагин. – У меня и времени-то нет на подобную лабуду. Правда, есть несколько профессиональных пабликов, на которые я подписан.

– Сколько их?

– Штук десять-двенадцать.

На самом деле – три. И зачем только он соврал?

– Негусто.

– Мне хватает.

– У среднестатистического пользователя Сети пабликов наберется никак не меньше полусотни. Часто – больше. Это создает иллюзию многовариантности альтернативных мнений и свободы выбора. Одна точка зрения, как и множество этих точек, – всего лишь повод. Приглашение – к самого разного рода манипуляциям. К тому же подавляющее большинство блогеров взаимозаменяемы. Насколько я поняла, вторая жертва – Уласова – вела трэвел-блог с уклоном в эзотерику?

– В последний год – нерегулярно.

– Сколько таких блогов в Сети? Миллионы. Если один исчезнет, никто даже не заметит. Скорее заметят, что человек вернулся, – после имейл-уведомления о новом видео. Тогда могут и написать что-то вроде: «О. Ты где пропадал?» А может, не будет и этого. Слишком большой объем информации валится на голову каждый день. Уследить за всем невозможно.

– Согласен. Допустим, все эти подписчики ничего не значат…

– Ничего.

– А смерть? Она – значит?

– Да, конечно. Это единственная четко определенная точка, вокруг которой должна выстраиваться вся система координат.

Умничает. Болтает ложкой в десерте и умничает. Вот стерва!

– Кое-что могли значить близкие Уласовой люди, родные. – Джанго сморщила губы в скептической улыбке. – Они должны были поднять тревогу. Но не сделали этого, почему? Потому что Аяна Уласова неоднократно практиковала подобное. Исчезала на несколько недель, а потом всплывала где-нибудь на Гоа.

Не только Гоа. Было еще несколько отдаленных мест в Индии, куда она отправлялась «ради духовных практик». Об этом Брагину рассказали родители девушки, приехавшие из Австрии. Отношения в семье были довольно сложными, пару лет они не общались вовсе, ограничиваясь переводом денег на банковский счет дочери. Родители практически ничего не знали о ее личной жизни, жива-здорова – и слава богу.

Теперь – не жива.

Семнадцатого мая ее в последний раз зафиксировали камеры видеонаблюдения: Аяна Уласова вышла из подъезда собственного дома на набережной Мартынова и села в Яндекс-такси. Оперативно найденный таксист, гражданин Узбекистана Закиров, сообщил, что должен был отвезти пассажирку в торговый центр «Европолис», но за несколько кварталов до центра Уласова неожиданно попросила его остановиться и покинула салон авто. Несчастного, перепуганного насмерть узбека ждали бы большие неприятности, если бы этот момент не сняла еще одна видеокамера – на фасаде строительного супермаркета «Сатурн»: вот девушка выходит из такси, вот такси трогается с места и уезжает по Литовской улице. Уласова же переходит дорогу и идет по направлению к улице Грибалевой. Впереди, где-то в километре, находится ТЦ «Европолис», в котором девушка так и не появилась. Справа, по Грибалевой, – центр мебели и мебельные склады. Чуть дальше – стройка. Очередной жилой комплекс из десятка параллельно строящихся зданий. Слева – дорога, небольшая аллея и жилые дома, в основном – кирпичные пятиэтажки. До тех пор пока Аяна не вышла из зоны видеонаблюдения, она была одна. Ни с кем в контакт не вступала, никто ее не сопровождал. Ярко выраженный этностиль в одежде, маленький рюкзак за спиной, высокая, длинные волосы. Симпатичная.

Брагин вспомнил, что примерно так же в свое время подумал об Ольге Трегубовой. Симпатичная девушка, миловидное, но плохо запоминающееся лицо.

– Не имеет значения, – сказала Джанго. – Для этого парня лицо вообще не имеет значения, он заменяет его своим. Тем, которое ему нравится, не дает покоя. Которое хочется постоянно воспроизводить. И чтобы это – воспроизведенное лицо – гармонично сочеталось с остальной фактурой. Обе девушки высокие, около метра семидесяти. Стройные. Третья жертва, о которой мы пока ничего не знаем, – не исключение.

– Кое-что знаем.

– Секунду.

Новоиспеченная коллега Сергея Валентиновича достала из сумки, висевшей на спинке стула, планшет и несколько секунд что-то изучала в нем.

– Третья жертва. Рост метр семьдесят, худощавое телосложение, особых примет нет. Инъекция флунитразепама перед смертью, но сама смерть наступила в результате асфиксии. Все как и в предыдущих случаях. И орудие преступления то же… Ага, вот и отличия. В паху и ротовой полости обнаружено несколько волос: судя по структуре – собачьих. Определить породу не удалось, но, скорее всего, это короткошерстная собака. Варианты могут быть самые разнообразные – от тоя и английского бульдога до кане корсо, бульмастифа и ретривера. Вы это имеете в виду?

– В предыдущих случаях их не было. Собачьих волос. Почему они вдруг возникли?

– Вряд ли это случайность, – после небольшой паузы задумчиво произнесла Джанго.

– У него есть собака?

– У него есть соображения по поводу собаки.

Опять умничает, стерва.

– То, что ошметки собачьей шерсти всплыли… в таких местах… Можно ли считать это… эм-мм… сексуальным извращением?

– Девиаций может быть сколько угодно, но пока я не вижу никаких проявлений сексуальной агрессии. Как не вижу проявлений сексуальности вообще. Либо убийца обозначает ее и связанное с ней доминирование по-своему.

Перед Брагиным на долю секунды закружились в хороводе стеллажные полки из секс-шопа «Розовый опоссум». Но чувствовал он себя гораздо лучше, чем в ту ночь. И дурацкого, ничем не объяснимого смущения тоже не было – в конце концов, перед ним не сопливая девчонка-администратор, а дипломированный спец по психопатам и извращенцам, запретных и неудобных тем для нее не существует. И за эту неделю у Брагина уже была возможность убедиться: о самых немыслимых и страшных вещах Елена Викторовна Джангирова способна говорить абсолютно безэмоционально, ровным, спокойным голосом. Как если бы она делилась со всеми желающими рецептом засолки огурцов.

– Он может быть импотентом, – ни с того ни с сего брякнул Сергей Валентинович.

– Он может быть даже женщиной. – Еще одна снисходительная улыбка, адресованная простаку Брагину.

– Женщина – серийный убийца?

– Гендерные стереотипы ломаются и уходят в прошлое. Еще немного – и они вообще перестанут существовать, это объективная реальность. И преступления, пусть и самые тяжкие, – такая же часть реальности. Так что я ничего не могу исключить.

– Правда?

Джанго ответила не сразу: не смогла отказать себе в удовольствии доесть наконец последнюю ложку десерта. И только потом произнесла с легким сожалением в голосе:

– Все-таки женщину я бы исключила.

А я бы нет, Елена Викторовна, а я бы нет.

Брагин неожиданно вспомнил о Полине Ветровой – соседке Трегубовой и матери мальчика-аутиста Кирилла. Когда стало окончательно ясно, что Трегубова погибла не в самом начале июня, а в самом конце апреля, Брагин решил еще раз поговорить с Полиной. Что, если именно она присматривает за цветком? А не сказала об этом по одной простой причине: ни Брагин, ни Вяткин, ни Однолет не спрашивали ее об этом. Не успели спросить. Зато сейчас этот вопрос был актуальным как никогда.

Отпечатки.

Помимо многочисленных отпечатков самой Ольги в комнате были найдены отпечатки еще как минимум трех человек. Одной из этих людей вполне могла оказаться уехавшая Якубина (это выяснится в ближайшее время), по поводу остальных можно строить самые разные предположения, включая невероятные, – ведь несколько вещей, обнаруженных во время осмотра комнаты, явно не принадлежали ни Оксане Якубиной, ни Ольге, ни кому-либо из соседей.

Не могли принадлежать, потому что имели прямое отношение к Аяне Уласовой.

Только начнешь думать об этом, как обязательно упрешься в тихое восковое торжество Альтиста: то ли еще будет, дурошлепы. Невероятное.

А чтобы невероятное наконец вступило в свои права, нужно исключить самое что ни на есть очевидное.

Полину Ветрову и ее сына.

* * *

Прежде чем нанести визит осьминожке, Брагин собрал кое-какие сведения о ней. Тридцать девять лет, разведена, дочь крупного партийного функционера и главреда кинообъединения на «Ленфильме» – оба не пережили девяностые. От родителей Полине досталась большая квартира в центре Питера и кое-какие сбережения, а друзья матери помогли девушке сначала поступить в Институт кино и телевидения, а затем устроили в одну из кинокомпаний по производству сериалов.

Незаменимая Лера Гаврикова обнаружила даже интервью Полины одному из популярных женских журналов, датируемое второй половиной нулевых. Интервью с подборкой фотографий шло в рубрике «Улыбаясь будущему», и на снимках двадцативосьмилетняя Полина Ветрова действительно широко улыбалась – не только читателям, но и себе самой. И жизни, полной самых дерзких ожиданий. Теперь, спустя почти двенадцать лет, Брагин знал, чем все закончится: рождением больного ребенка, уходом мужа, уходом из профессии и комнатой в коммуналке. И не мог не поразиться контрасту между той Полиной, которую он знал, и этой – молодой, яркой, чрезвычайно привлекательной женщиной. Это были два разных человека. Увиденное так потрясло Брагина, что он позвонил своему старинному приятелю Лехе Грунюшкину, с которым (после известных событий) не общался почти год[5]. Все-таки ты свинья, Сергей Валентинович, несчастный Леха в твоих гребаных личных проблемах уж точно не виноват.

– Есть дело, – хрюкнул в трубку Брагин, даже не поздоровавшись. Да и ладно, иногда необходимо создать иллюзию, что ничего не произошло, просто возобновляется прерванный накануне вечером разговор под пивасик и копчужку.

– А я думал, не позвонишь больше, – хохотнул Леха на том конце провода.

– С чего бы?

– Да просто так.

– Работы завались.

– Не всех злодеев еще переловил?

– Всех не переловишь, но стремиться нужно.

– Ну, а что за дело?

– Интересует один человек. Женщина.

Теперь Грунюшкин захохотал в голос:

– Даже не начинай!

Хороший парень Леха Грунюшкин, золотой, нужно только переждать, когда он закончит резвиться и включится наконец в серьезный разговор.

– Полина Ветрова. Слыхал про нее?

В трубке воцарилась глухая тишина – такая глухая и долгая, что Брагин забеспокоился – уж не случилось ли чего со связью.

Не случилось.

– Она в России? – осторожно кашлянув, поинтересовался Леха.

– А не должна?

– Вроде бы уезжала в Израиль. У нее сын проблемный, там как будто брались подлечить.

– Выходит, ты ее знаешь.

– Не близко, – почему-то испугался Грунюшкин. – Работали вместе на паре проектов. Я линейным, она исполнительным. Ей тогда лет двадцать пять было, может, двадцать шесть. А хватка такая – любой мужик позавидует. Хватка и чутье. Не телка – конь с яйцами. Причем такой величины, что по асфальту волочились и искры высекали. Точь-в-точь ее мамаша, только еще круче. А мамаша у нее будь здоров была. Железная леди, Агния Венедиктовна Барская, о ней на старом «Ленфильме» легенды ходили. Сгорела от рака в девяностые.

– А отец?

Что произошло с отцом Полины, Брагин уже знал: старый дурак Ветров, начинавший партийную карьеру в правоохранительных органах, застрелился из наградного ТТ, не пережил крушения идеалов. А может, просто не вписался в рынок, слишком был стар, чтобы мутить какие-то дела. Но что, если у Грунюшкина есть другая версия, отличная от официальной?

– Про отца толком не знаю. Ходили слухи, что покончил жизнь самоубийством. А Полина об этом особо не распространялась.

– Тогда давай про нее.

– Так я все рассказал вроде.

Не все.

Брагин, знавший Грунюшкина лет двадцать, еще с университетских времен, чувствовал это: по севшему Лехиному голосу и по долгим паузам, которые стали возникать в обычном вроде бы разговоре. Как будто безалаберный и несносный трепач Леха вдруг начал следить за собой – как бы не наговорить лишнего. Или…

Или рыло в пуху?

– У вас был роман, что ли?

Снова эта тревожная глухая тишина.

– Не по телефону.

– Через полчаса в «Молли».

– Через час.

Через час Грунюшкин и Брагин встретились в пабе «Молли Салливан» на Большом проспекте; они пересекались там и раньше пятничными вечерами, если не были заняты работой. Нечасто, потому что работа была всегда. На «Молли» они наткнулись случайно, но место понравилось – главным образом своим географическим положением: практически в шаговой доступности от дома Брагина, и до пафосного «Леонтьевского мыса» на Ждановской, где окопался Грунюшкин, недалеко.

Почти за год, что они не виделись, Леха поднабрал с пяток килограммов, побрился наголо и к тому же отсвечивал немыслимым для северного Питера загаром. Но, в общем, ничего в нем кардинально не поменялось: все такой же повеса и плейбой, мечта гримерш и девушек-хлопушек.

– Херово выглядишь, – протянул Грунюшкин после положенных случаю объятий.

– Кому-то же надо и херово, – меланхолично ответил Брагин. – А чего такой черный? У нас лето вроде.

– Это у тебя лето. А у меня – вечная весна. Копродукция с турками, тридцать серий с перспективой ста двадцати. Рабочее название – «Возвращение в Измир». Ездил, инспектировал, три дня как вернулся. По кружке?

– Давай.

Они приговорили три, прежде чем Сергей Валентинович вытащил приятеля на разговор о Полине Ветровой.

– Сначала скажи, зачем тебе это нужно? – как будто на что-то решаясь, спросил Леха.

– Расследую одно дело, – уклончиво ответил Брагин. – И Полина может оказаться ценным свидетелем.

– Не-а. Никем она не может оказаться, кроме как сумасшедшей… – Секунду помедлив, Грунюшкин добавил: – Сумасшедшей матерью. Хотя… Что-то с ней случилось, после того как… Ладно, не мои проблемы. Тем более столько лет прошло. Я ведь в Полишу влюблен был. Даже жениться хотел.

Что-то новенькое. За то время, что они были знакомы, Леха ни разу не изменил своему холостяцкому кредо: не обещать и не жениться. Постельные игрища и забавы – сколько угодно, а семья – извините, нет. Не был, не состоял, не участвовал. А тут – здрасьте-пожалуйста, чуть не подставил шею под ярмо. Да еще эта пошлейшая производная от имени – Полиша.

Совсем непохоже на Грунюшкина.

– …Теперь думаю, и слава богу. Не выгреб бы.

– А она – хотела? Чтобы ты на ней женился? – Последнее грустное замечание Лехи Брагин пропустил мимо ушей.

– Смеешься? У нее таких воздыхателей с перспективой на брак знаешь сколько имелось? С ходу могу человек двадцать назвать. И не только киношников. Некоторые уже тогда о-го-го были, некоторые потом стали о-го-го, не суть.

– Не суть, ага. А в чем тогда суть?

– А в том, что никого она не любила, вот что. Но при этом ранить не хотела тоже никого, бывают такие чуткие женщины. Со всеми держалась по-дружески, а если отшивала – то очень деликатно. Так что даже злиться было… эм-м… западло. И это при том, что она, конечно, была мощным профессионалом. Чудеса творила, уж поверь мне. И если бы не та история, что с ней случилась, Полиша сейчас входила бы в пятерку самых крутых продюсеров страны. Нет. В тройку даже. Вторая после бога.

– Давай-ка еще по пивку, – предложил Сергей Валентинович.

Лехе Грунюшкину нужно было выговориться. Совершить партизанский конный рейд в прошлое, изрубить его в капусту и успокоиться наконец. Что ж, Брагин не будет мешать, наоборот, подержит стремя и шашку подаст, если понадобится. А пока и пивас сойдет.

С копчужкой.

– Помнишь, был такой режиссер – Кирилл Шапсай?

Определенно, Брагин слышал это имя. Но никак не мог вспомнить, с чем оно связано.

– Ну-ка?

– Начинал в семидесятых прошлого века, а шороху еще в студенчестве наводил, во ВГИКе. Считался очень многообещающим, но со своими тараканами. Плохо адаптирующимися, так сказать, к советским реалиям. Плюс какая-то трагическая история любви, из которой Шапсай едва выкарабкался. Но из-за этих тараканов его запихнули на какую-то республиканскую студию вроде «Таджикфильма», дебют снимать. И он таки снимает – мощнейший по тем временам фильм. Да и без времен – мощнейший, потому что взять его захотели сразу несколько фестов категории «А». Канны, Венеция, далее везде.

– Это в семидесятые-то? – усомнился Брагин. – С «Таджикфильма»?

– А что не так? И тогда фильмы из совка отбирали. Учи историю кино, лапоть.

– Мне как-то без надобности. Тем более что ты мне и так все расскажешь.

– Расскажу, куда же я денусь? Так вот. Его киношку чуть ли не контрабандой показали отборщикам, и те на задницы попадали. В один голос сказали, что это русский Пазолини.

– Не знаю… По мне, так Пазолини сильно на любителя. – Брагин решил блеснуть познаниями, почерпнутыми в свое время у Кати.

– Ну, может, не Пазолини. Может, Фассбиндер.

– Тоже на любителя.

– Не угодишь тебе. Короче, речь шла о ком-то по-настоящему великом. О гении. А он с этим гением вровень. Понятное дело, никто никуда не поехал, фильм положили на полку, как клевещущий на социалистический строй. Но работы парня не лишили. И даже предложили постановку, что при тех раскладах было немыслимо.

– А он что?

– Согласился. А куда деваться? Снимать-то хочется. Короче, сунули ему в зубы какой-то дрянной сценарий на производственную тему. Так он из него умудрился такой детектив замутить, что Хичкок побежал бы к пруду с изменившимся лицом.

– Ну, это ты преувеличиваешь.

– Разве что слегка. Но тут уж никто возиться с парнем не стал, а просто выкинули его из кинематографа.

– Ну, и к чему ты мне все это рассказал?

– Просто чтобы ты знал, с чего все началось. Шапсай, конечно, пытался бороться, пороги обивал. И помогала ему в этом Барская, Полишина мать. Относилась прямо как к близкому родственнику. И в открытую всем заявляла, что Кирюша – гений… она его так и называла – Кирюша. И что не давать Кирюше снимать – преступление перед киноискусством. Но даже Барская, со всем ее авторитетом и партийным мужем, ничего поделать не могла. Единственное, что ей удалось, – сунуть Шапсая в ЛИКИ[6], третьим подползающим, но с правом читать какие-то там лекции. О кино, естественно. Так через год эти лекции полгорода слушать ездило. Студенты и сочувствующие на люстрах висели. Правда, продолжалось это недолго, его и из института попросили. Поскольку лекции у него были странные, никак не вяжущиеся с построением коммунизма. Оголтелый фрейдизм, порочное ницшеанство и прочая-прочая… В общем, он уехал куда-то на юга. В глухую провинцию у моря, прям как у поэта… Писал сценарии в стол, что-то пробовал снимать на ручную камеру. Правда, никто этих кадров не увидел…

– Ну а хеппи-энд будет?

– Смотря для кого, – честно признался Грунюшкин. – Вернее, для чего. Когда мы… еще общались, Полиша показала мне один из его сценариев. Замусоленная такая рукопись с дарственной надписью мамаше-редактору, что-то типа «дорогой Агнии – коленопреклоненно». Но сам сценарий – это было нечто. Жесткий, идеально выстроенный, и диалоги на отвал башки. Я уже молчу о самой истории. Психологический триллер о серийном убийце, причем самой высокой пробы. Если бы кто-то взялся тогда – сорвал бы джекпот. Да и сейчас сорвал бы.

– Что же Полина сама не взялась? Раз она такой профессионал, как ты говоришь. Времена-то давно изменились, слава богу. Снимай что хочешь.

– Не всё… – Леха тяжело вздохнул. – Знаешь ведь, что не всё.

– Ну, мне-то без разницы. Я в кино не хожу и телевизор не смотрю.

– Зря. Иногда полезно от работы отрываться.

– Оторвался уже как-то.

Грунюшкин, выглядевший после выпитого пива слегка подшофе, посмотрел на Брагина неожиданно трезвым взглядом.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не хочу.

– Смотри. А то мы все про Полишу…

Опять эта проклятая Полиша, как же она бесит Брагина – вот прямо до зубовного скрежета!

– Слушай, Леха. Ты ее так и называл? В бытность вашего тесного общения? Полиша?

– Так и называл. А что?

– Ну, теперь понятно, почему она тебе отказала. Кто же подобное издевательство над своим именем выдержит? Полиша, мать твою!

Леха хмыкнул и забарабанил пальцами по столу.

– Да не из-за этого она мне отказала. И всем другим тоже. Я ведь не зря тебе про Шапсая талдычил. Он как раз тогда и приехал из своей провинции на изменившийся Питер глянуть, ну, и на кинопроцесс заодно. Остановился у Полиш… у Полины по праву старого друга ее покойной матери. Пожил у нее некоторое время… Свои работы ей показал, из того, что было написано лет за двадцать. Ну и…

– Что?

– Я думаю, она в него влюбилась. Страстно. Причем непонятно, во что больше – в него самого, или в его тексты, или… Уж не знаю, чем может привлечь двадцатипятилетнюю девушку мужик, которому глубоко за пятьдесят. Но что-то в нем определенно было. Даже я это понимал. Хемовский типаж.

– Какой?

– Хемингуэй, короче, и знаменитый свитер один в один срисован. Только без ружья и кошек. Полина нас познакомила, провели чудесный вечер, напились, сфотографировались, и я ее с легким сердцем благословил.

– Чего? – не понял Брагин.

– Благословил на связь со старым хрычом. Потому что хрыч оказался глыбой. И права была Агния Венедиктовна – киноискусство много потеряло без Шапсая.

– Так что же вы не восстановили справедливость?

– Пытались. Поля насмерть билась за этот сценарий, но там и биться особо не надо было. Все понимали уровень. Конечно, для производства пришлось бы существенно облегчить повествование и сместить некоторые акценты… Но это не главное. Главное, что все уперлось в Шапсая. Он сам хотел снимать, но кто ему даст? Старичок с прибабахом, к тому же лет двадцать пять даже близко к съемочной площадке не подходил, а за это время все в кино поменялось. Так что никто, кроме Полины, видеть его в режиссерском кресле не хотел. А своей компании у нее в то время не было.

– А потом?

– И потом не было. Не успела создать ввиду известных событий. В общем, суперпроект накрылся тазом. Шапсай отчалил к себе в провинцию. И где-то через год умер. Точнее сказать, его убили. Нелепая случайность – наркоманы залезли к нему в дом, искали бабло на дозняк, а он попытался оказать им сопротивление. Ну, они и завалили его, как лося, а дом подожгли. Так что на пепелище только обгорелый труп и нашли.

– И он точно принадлежал Шапсаю?

– Ну, обгорел он не до такой степени, чтобы совсем не опознать. Вот и опознали. Плюс экспертиза проводилась… Тебе-то зачем дела минувших дней? – запоздало поинтересовался Грунюшкин.

– Для общего развития. Убийц-то нашли?

– Как водится, нет.

– Почему это – как водится?

– Ну, не везде же Брагины сидят.

– Лесть не засчитана, – проворчал Сергей Валентинович и на мгновение задумался.

Он вспомнил лицо Полины Ветровой – похожее на погост, где похоронены страсти. А местами и не похоронены – зарыты, как собаки. Или только присыпаны землей. Стоит пройти дождю, любому, даже самому мелкому, летнему, грибному – и землю смоет. И что откроется тогда?

Кирилл Шапсай.

И сына Полины тоже зовут Кирилл.

– Она родила сына от Шапсая? – спросил Брагин.

– Ну, – после небольшой паузы ответил Грунюшкин. – Вообще ходили такие мутные слухи, но быстро схлопнулись. Поля ведь до этого шапсаевского визита с одним актером встречалась. И после продолжила, и даже замуж за него вышла. Сильно он настаивал. Молодой, подающий надежды. Тогда был подающий. Сейчас звездит по полной. Фамилию знаю, но не скажу, ибо…

– Виктор Ганичев?

Имя, когда-то выуженное Лерой из показаний сотрудников магазина «Гортензия», всплыло внезапно. Но странно было бы, если бы не всплыло, – Брагин уже давно собирался встретиться с кумиром домохозяек и мнимым женихом Ольги Трегубовой, чью фотографию она хранила в кошельке. Правда, встреча все откладывалась – Ганичев пропадал на съемках где-то под Астраханью (а может, на Марсе), участвовал в записи телепередач и вообще – был нарасхват, ни минуты свободной. А вызывать звезду в прокуратуру повесткой Брагину хотелось меньше всего. В конце концов, подозревать актера не в чем и за фантазии фанаток он никакой ответственности не несет. Сергей Валентинович вообще отказался бы от попыток связаться с Ганичевым, если бы не один требующий разъяснения факт: в распечатках звонков Трегубовой, предоставленных мобильным оператором в рамках уголовного дела, неожиданно всплыл личный сотовый актера. Два исходящих и один входящий звонок.

Один раз звезда все-таки позволила себе снизойти до телефонного общения с цветочницей, и разговор длился пять минут.

Слишком долго для совершенно незнакомых людей.

– …Не Ганичев, – сказал Леха. – Но типаж тот же. Только Ганичев в Питере сидит, а тот давно в Первопрестольную перебрался. От греха подальше.

– В смысле от Полины и ребенка?

– И от этого тоже. А также от общественного осуждения в гримерках и костюмерном цеху.

– А ты не осуждаешь?

– Ты же знаешь, Серж. Я никого и никогда не осуждаю. Не лезу в чужую жизнь. И в Полишину не лез, тем более что она не приглашала. А свои соображения по этому поводу всегда держал при себе.

– Мне-то можно. Давай расскажи.

– Особо нечего рассказывать. К тому времени, когда у ее сына болезнь проявилась, они уже разбежались несколько лет как. И прожили-то с гулькин нос, просто развод долго не оформляли. Это потом он оперативно все оформил и стал от алиментов бегать… Ну и донесли добрые люди, что сын, может, и не его. Что, мол, прежде чем денежку отслюнявливать, неплохо бы и экспертизу ДНК провести.

– Да уж. – Брагин желчно рассмеялся.

– Тут я негодую, конечно. Как и вся прогрессивная общественность. Но Поля сама виновата, не стала в суд подавать. Гордая. А вообще… Думаю, не любила она этого несчастного актера. Старого хрыча любила, а молодую восходящую звезду – нет. И замуж вышла после смерти Шапсая от тоски. Потому что работать уже не очень получалось. Что-то сломалось в ней. Так бывает.

– И железные яйца не помогли?

– Отвалились яйца.

Тут Леха Грунюшкин ошибался. Быть может, потому, что давно не видел Полину. А Брагин общался с Ветровой недавно, и месяца не прошло, – и помнил все в подробностях. И лицо страстотерпицы, и почти потустороннюю, глубоко запрятанную ярость: все, все должно было сложиться по-другому! Но сложилось так, как есть. И пес с ним, выживем. Надо будет – почку толканем на черном рынке, если другого выхода не останется. Но выживем все равно.

– Я слышал, она квартиру продала, чтобы лечить сына.

– Я тоже слышал, – не сразу отозвался Леха.

– В коммуналке теперь живет.

– И что?

– Ничего. – Брагин пожал плечами.

– Ну, конечно. – В голосе Грунюшкина послышались уязвленные нотки. – Нельзя было бросать на произвол судьбы, надо было помочь. Так я пытался, другие тоже. Деньги собирали, клинику нашли в Израиле, а еще – там же – специализированную школу. Но никто не обязан за взрослого человека пожизненно впрягаться. Что, не прав я?

– Прав.

– Честно говоря, я думал, она там осела, в Израиле. Не прижилась, значит. Вообще-то она нигде не сможет прижиться. Сумасшедшего как ни устрой, ему везде тяжело. А мальчишку жалко, конечно… Слушай, Серж. Может, ты мне телефон ее толканешь?

– Зачем тебе?

– На всякий случай. Меня шапсаевские сценарии интересуют. Вдруг у нее сохранились? Я бы купил. Даже задорого. Тем более ей деньги нужны.

– Насчет телефона не знаю. Но привет передать могу.

– Ладно. Сам раздобуду. И привет не передавай. Полиша – она человек своеобычный. Так что лучше ее врасплох застать. Больше толку.

– Учту.

Расставаясь, они пообещали друг другу увидеться вскорости снова, причем оба прекрасно понимали, что обещание не будет выполнено. В следующую контрольную пятницу – уж точно. А напоследок Леха наконец-то спросил:

– Так что произошло-то? Зачем вам вдруг Ветрова понадобилась? Что за дело?

– Сложное дело. Как-нибудь потом расскажу.

– Скажи хоть – для кино сюжет годный?

Как в кино, – изрек недавно судмедэксперт Пасхавер. И лучшего определения Брагин пока не нашел. Вообще в этом деле было слишком много кино, физически много: первая жертва, влюбленная в киноактера, и ее соседка по квартире, когда-то работавшая в киноиндустрии. И брагинский старинный приятель Леха Грунюшкин, близко знакомый с соседкой, что было невероятно само по себе.

Как в кино.

И даже случайно затесавшийся на помоечную стоянку с автомобильным вторсырьем минивэн «КИНОСЪЕМОЧНАЯ» – разве это не знак? А ведь Брагин до сих пор пребывал в ничем не подкрепленной уверенности, что именно с этой стоянки начался отсчет последних двух недель жизни бедной провинциалки Ольги Трегубовой.

Надо бы пробить телефон владельца минивэна. Так, для очистки совести.

– …Совсем негодный сюжет. Совсем.

– Жаль. А то мы в активном поиске историй. Меняем сценарный состав.

Брагин вдруг почувствовал боль в сердце, несильную, но саднящую, как если бы его мальчишеское сердце свалилось с велосипеда и ободрало коленки. Впрочем, их даже йодом заливать не пришлось – все прошло быстро и само собой.

– А старый куда подевался? – безразличным тоном спросил Сергей Валентинович.

– Кто где. Некоторые в Америку-маму уехали, квалификацию повышать.

– Ну и слава богу.

– Это все, что ты скажешь?

– Все.

– Ну… о'кей тогда. А Полине… ничего не угрожает? – запоздало поинтересовался Грунюшкин.

– Ей – точно нет.

– Лишнего я не наговорил?

– Наговорил, конечно, – улыбнулся Брагин. – Но против тебя использовано не будет, обещаю.

…«Лучше застать ее врасплох».

Брагин решил воспользоваться советом приятеля и нагрянуть на Малую Гребецкую без предупреждения. Полина Ветрова с самого начала отнеслась к десанту правоохранителей настороженно, если не сказать враждебно. И при первой же возможности удалилась в свою комнату, закрыв за собой дверь на ключ. Это легко было списать на беспокойство о сыне: странный мальчик, страдающий странной болезнью, мог неадекватно отреагировать на большое количество незнакомых людей. Он и начал реагировать – Брагин еще помнил монотонные завывания из-за двери. Так что Полине не составит труда уклониться от встречи, если она того пожелает.

Прикроется сыном как щитом.

И все же Сергей Валентинович до последнего сомневался в правильности выбранной тактики. И потому простоял лишних пару минут перед монументальной дверью с несколькими звонками и табличками под каждым:

БАБЧЕНКО

Федорцовы

Якубина

Клосс

ВЕТЛИЦКИЕ

Из всех наляпанных на плашках фамилий Брагину была незнакома лишь одна – Клосс. С остальными он уже сталкивался в ходе опроса квартирных постояльцев. Очевидно, комната, которую занимает сейчас Полина, когда-то принадлежала некоему Клоссу. Или Клоссам, или Клоссихе, и – понятное дело – бывший продюсер не стала менять табличку. Не до того.

Лучше, конечно, позвонить Ветлицким (фрилансер Грета, носительница поп-фамилии, наверняка дома корпит над очередной статьей из жизни Административного кодекса РФ) и просочиться в квартиру с ее помощью. Потому что Ветрова может и не открыть.

Но коснуться кнопки звонка Брагин не успел: дверь открылась сама собой. Вернее – приоткрылась, но и этого было достаточно, чтобы в дверной щели разглядеть ангела.

Зачем-то притворившегося мальчишкой.

– Привет, – тихо сказал Брагин. – Ты Кирилл?

Мальчишка никак не отреагировал на вопрос, он как будто не слышал его. Просто стоял и смотрел куда-то в пространство позади следователя, и Брагин ему при этом совершенно не мешал.

И мальчишка не мешал Брагину изучать себя. Нет, все-таки мальчик. Мальчишки – те вечно шляются где ни попадя, пачкают травой футболки, приносят песок в сандалиях и дохлых полевок в карманах; с велосипеда падают опять же. А мальчики – всегда чистенькие, аккуратные, расчесанные на пробор, сидят дома, и что у них в голове – непонятно.

– Мне нужно поговорить с твоей мамой. Пустишь меня?

У мальчика светлые, почти белые волосы, светлые миндалевидные глаза и пухлые губы – Брагин в жизни не видел такого красивого детского лица. Но в этой красоте есть что-то пугающее. Пугающе неподвижное. Наверное, это связано с болезнью.

– Так я войду?

Вместо того чтобы переступить порог, Брагин топчется на месте. Идиотская ситуация. Мальчик не двигается вообще минуту-другую. А затем подносит к лицу обе ладони и ребром крепко прижимает их друг к другу; теперь лицо почти полностью скрыто за неровным частоколом пальцев – длинных, как у матери, но не таких подвижных.

«Осторожно, двери закрываются!»

Неизвестно, кто остался на перроне, а кто уехал в новеньком поезде метро, набитом дачниками, кавказцами и курсантами Академии тыла и транспорта.

Остался, наверное, Брагин, потому что в окружающем интерьере ничего не меняется, а мальчику все равно. Из общего коммунального коридора льется тусклый свет, он обволакивает фигуру Кирилла, и белая макушка почти теряется в нем. До следующего поезда никак не меньше трех минут, так что Брагин успевает рассмотреть одежду мальчика – темные брюки и грязно-лиловый свитер (цвета могли быть и пожизнерадостнее). И еще.

Пальцы Кирилла в чем-то выпачканы.

Брагин не успевает понять, в чем именно, – ребра ладоней отделяются друг от друга. Открываются двери, распахивается театральный занавес. И он снова видит застывшее лицо. Красивое, но абсолютно лишенное жизни, как… маска.

Нет. Даже думать в эту сторону запрещено.

– Ты – не он, – сказал Кирилл.

И, попятившись в глубь квартиры, исчез из поля зрения Брагина. Стой теперь прикидывай, что означают эти слова. Но стоять Сергей Валентинович не собирался: раз уж дверь оказалась открытой, нужно принять приглашение. Где-то в глубине квартиры еще несколько секунд слышался топот ног, но потом затих и он. Наверное, мальчик вернулся к себе в комнату, к матери.

Третья дверь по коридору. Перед кухней.

Спустя несколько мгновений Брагин уже деликатно постукивал по нужной двери костяшками пальцев. Одновременно прислушиваясь к звукам в квартире: где-то (очевидно, в логове фрилансера) пела народная певица Ваенга, почти заглушая льющуюся на кухне воду.

Так и не получив ответа, следователь дернул за дверную ручку, и та неожиданно поддалась.

– У вас не заперто, – скороговоркой произнес Брагин.

В комнате никого не было. Куда в таком случае отправился мальчик Кирилл? Это наверняка выяснится позже, а пока имеет смысл осмотреться.

И секунды не прошло, как Сергей Валентинович понял: мать и сын Ветровы жили в чрезвычайно стесненных условиях. Совсем небольшая площадь (метров пятнадцать, не больше), единственное окно, шторы на котором плотно задернуты. Диван у стены напротив окна, близко придвинутый к дивану журнальный столик со стопкой книг. Еще один стол – письменный; лампа, которая стоит на нем, – единственный источник света. Лампа выглядела богато, едва ли не самая богатая вещь в комнате. Массивное малахитовое основание, латунные вставки, кариатида, поддерживающая зеленый купол-абажур. Бóльшую часть комнаты занимали составленные друг на друга картонные коробки: они высились вдоль стен в несколько рядов. Скорее всего, в них хранились вещи из прошлой жизни Полины – в большой квартире в центре города. И разбирать их она не будет, как не стала менять табличку на двери. Старую жизнь в новую не впихнешь, как ни старайся. Но и совсем отказываться от нее нельзя. Наверное, поэтому все, что представляло хоть малейшую ценность, стояло на полке старого камина (недействующего, судя по его забитым хламом внутренностям).

Фотографии.

Половина из них пряталась в полумраке, но вторую (ту, что ближе к свету) Брагину разглядеть удалось. Странно, но он не нашел на них Кирилла, да и самой Полины было немного – всего-то несколько снимков. Девочка-подросток в обнимку с той, кем со временем стала сама, – сухощавой, коротко стриженной брюнеткой (очевидно, это и была женщина-легенда Агния Барская). Девочка чуть постарше с Агнией и каким-то улыбающимся бородачом. Совсем маленькая девочка, относительно молодая Агния – и снова бородач.

Это разные бородачи.

Один наверняка отец, высокий, плечистый. Плотный, но не толстый – основательный, что ли. Одновременно похожий на Арнольда Шварценеггера и советского актера Урбанского: с плакатным лицом положительного героя, единственного, кто может спасти мир. Никого он не спас, как показало время, даже себя.

Взял и застрелился.

Второй бородач – потоньше и посуше, с мальчишеским хохолком на макушке и рассеянной улыбкой на живом подвижном лице; такие красиво стареют (хотя на фотографии ему и сорока нет) и нравятся женщинам, безоглядно, всегда.

Шапсай?

– …Что вы здесь делаете?

Звук голоса был таким резким, что Брагин невольно вздрогнул. Обернувшись, он увидел Полину с маленькой эмалированной кастрюлей в руках. От кастрюли валил пар, Полина в фартуке, надетом прямо на уже знакомый Брагину вельветовый пиджак, выглядела совсем уж затрапезно. И, наверное, вряд ли бы хотела, чтобы ее застал в таком виде кто-то посторонний.

– У вас было не заперто, – промямлил Брагин.

– Я спросила не об этом. Что вы здесь делаете?

– Брагин, Сергей Валентинович. Следователь прокуратуры.

– Я вас помню. Мне повторить вопрос в третий раз?

– Мне бы хотелось кое-что прояснить относительно дела Ольги Трегубовой. Поэтому я здесь. Дверь оказалась открыта, и я вошел.

– По-моему, это неприлично. Входить без спроса туда, где вас не ждут.

– Большинство входит. Вы бы тоже вошли.

Женщина ничего не ответила на это – довольно смелое – предположение. Она проскользнула мимо, едва не задев Брагина, ловко обогнула небольшой выступающий мыс из коробок и поставила кастрюлю на маленький столик, похожий на ломберный. До сих пор Брагин его не видел: он стоял в «темной зоне», куда почти не проникал свет.

И нескольких секунд не прошло, а дурацкого фартука на ней больше нет, такое ощущение, что он растворился в пространстве сам собой.

Полина не предложила сесть, очевидно надеясь сократить визит «следователя прокуратуры» до минимума. Ну, ничего, у Брагина и на этот случай заготовлен план короткой беседы, с обязательным вопросом о добровольной помощи следствию (снятие отпечатков). Но беседу начал не он – Полина. Которая, казалось, не была особенно удивлена его визитом.

– Накатала-таки подметное письмо. И что-то объяснять ей без толку. – Женщина устало махнула рукой.

– Не понимаю.

– Да, он бывает там. Нечасто. Есть причины. Я могу объяснить. Надеюсь, хотя бы вы сочтете мои объяснения убедительными.

– Мы обязательно обсудим это. – Сергей Валентинович сделал вид, что не удивлен словам Ветровой, на всякий случай. – А пока… Вы, наверное, уже знаете, что произошло с Ольгой.

– Да-да… Какая-то дикая история.

– Ее убили.

– Бедняжка, ей-то за что, – без всякого выражения произнесла Полина. – Лучше бы это случилось с Гретой.

– Лучше бы этого не случалось ни с кем.

– Да, конечно. Я не жажду ничьей крови, правда. Но в этом коммунальном аду… Рога и копыта отрастают сами собой. Оксане уже сообщили? Она приедет?

– Возможно, позже. Ближе к осени. Или когда-нибудь еще.

Около недели назад Брагин уже связывался с теткой Ольги Трегубовой – по интернету: товарищи из Лангепаса довольно оперативно ее разыскали. Разговор получился коротким, путаным и каким-то неправильным. Если считать правильным то, что смерть близкого родственника вышибает тебя из колеи. Хотя бы на некоторое время. Но, судя по всему, тетка не отличалась особой привязанностью к покойной. С оставшейся в Череповце родней общалась мало и редко, племянницу знала плохо, пустила в свою питерскую комнату из чистого сострадания. Решив при этом позабыть инцидент, имевший место два года назад: тогда приехавшая в гости Ольга украла у нее все имевшиеся наличные деньги – тридцать девять тысяч триста рублей. В содеянном она так и не призналась – ни сначала, ни впоследствии, хотя улик было хоть отбавляй. Вывалив всю эту информацию на Сергея Валентиновича, Якубина наконец поинтересовалась, что произошло. В подробности Брагин вдаваться не стал, изложив лайт-версию событий, после чего спросил, сможет ли Якубина приехать. Это оказалось невозможным, во всяком случае сейчас. Все дело в том, что группа детей из школы искусств вот-вот отправится в Китай, буквально сидит на чемоданах, а детей нужно сопровождать, и все завязано на Оксане Станиславовне, так что приехать прямо сейчас не получится. Может быть, ближе к учебному году, но это неточно. Или потом, так точнее. В осенние каникулы. Или зимние.

Удивительное рядом.

– А что теперь будет с комнатой? – спросила Полина.

Такого вопроса Брагин не ожидал и на секунду задумался.

– Постоит опечатанной до приезда хозяйки. Вы бывали там?

– Именно это я и хотела объяснить. В комнате Оксаны есть цветок. Большой. Китайская роза.

Валяй объясняй.

– В простенке между окнами. Я помню. – Брагин придал голосу максимум беспечности.

– Мой сын привык его навещать.

– Цветок?

– Да. И когда Грета увидела Кирюшу выходящим из комнаты… И орала, что он мародер, и мы мародеры, и чуть ли не убийцы… и заставила вывернуть карманы… А потом сказала, что напишет в прокуратуру…

– Видимо, все еще составляет текст.

Шутка так себе, как и все шутки в исполнении Брагина, стандартная реакция на них – отсутствие реакции. В самых шоколадных случаях – легкое похмыкивание. Полина же явно переборщила с эмоциями: она раздосадована, почти в ярости.

– Что?

– Мы не получали никакого письма.

– И… она не звонила вам?

– Нет.

– Надо же. Глупо. А я подумала… – Сквозь смуглую кожу щек проступают два красных пятна. Совсем крохотных, с четко очерченными краями.

Нужно дать ей время успокоиться и справиться с собой.

– Кстати, я познакомился с ним.

– Что?

– С вашим парнишкой. Он открыл мне входную дверь. Симпатичный молодой человек, мы с ним поболтали немного, – соврал Брагин.

– Он не разговаривает с незнакомыми людьми. Он вообще… очень немногословен.

«Ты – не он».

Как же, как же.

– Возможно, он принял меня за кого-то знакомого. Его ведь зовут Кирилл?

– Его зовут Кирилл. И я сейчас объясню про цветок. Когда мы впервые оказались в комнате у Оксаны… Она пригласила нас, хотела познакомиться с новыми соседями… Так вот, этот цветок произвел на Кирюшу неизгладимое впечатление. Малыш буквально прилип к нему, не отходил ни на шаг. Даже принес несколько своих динозавров – подружиться, если получится. Там они и остались, кстати.

Вот и подтверждение тому, в чем Брагин почти не сомневался: именно Кирилл затащил вполне современный гибискус в мезозой.

– А в тот вечер мы, две взрослые тетки, с трудом уговорили его уйти. Потом он несколько раз просачивался к Оксане проведать цветок и динозавров. Уж не знаю, что его так привлекло в этом растении, разумных объяснений у меня нет. И нужно отдать должное Оксане, она – чуткий человек и периодически позволяла Кирюше кое-какие манипуляции с цветком. Полить, протереть листья. Мы даже договорились, что если Оксана будет куда-то уезжать, то Кирюша обязательно присмотрит за Джейсоном.

– Простите?

– У цветка, к которому так привязываешься, должно быть имя, не так ли?

– Вы его придумали?

– Кира.

– А не проще было бы переставить этого Джейсона в вашу комнату? Если уж мальчик так в нем нуждается?

Все, чего хочет Брагин, – получить согласие на снятие отпечатков. Но вместо этого в него впихивают историю жизни незнакомой ему женщины. Незнакомого ему мальчика. Незнакомого ему цветка. Цветок вызывает наименьшее раздражение.

– Плохая идея. Сейчас вы все поймете.

Она подошла к плотным тяжелым шторам и резким движением распахнула их, и… Ничего не изменилось. Света в комнате уж точно не прибавилось. Все из-за глухой кирпичной стены, которая находилась совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и сжирала больше двух третей пространства за окном. Или трех четвертей? В любом случае в небольшую щель между стеной и краем рамы была видна только узкая полоска неба и узкая полоска какой-то крыши – да и то если встать в правый угол и хорошенько вытянуть шею.

– Теперь ясно? Дневного света здесь почти нет. А гибискусу необходим свет, много света и пространства. Иначе он просто не выживет.

– М-да, – только и смог сказать Брагин. – Пейзаж.

– Из-за него комната обошлась нам недорого.

– А нельзя было взять чуть подороже, но с окном?

– Тогда было непринципиально – с окном, без окна. Мы уезжали в Израиль, по тем временам казалось – больше не вернемся. Так что принципиальным было только количество денег. Хорошо еще, что риелтор, которому я продала родительскую квартиру, посоветовал сохранить хоть какую-то жилплощадь. На всякий случай.

Так бывает – не всегда, но часто. Эксклюзивной информацией по интересующему тебя делу люди почти не обладают, но так и норовят нахлобучить какие-то свои проблемы. В принципе, Брагин не против, он собаку съел на всех этих бесполезных на первый взгляд разговорах. И всегда знает, когда повернуть стрелку, чтобы беседа устремилась в нужную ему колею. А уж куда колея вывезет – на широкую равнину с тоннелями и акведуками или в железнодорожный тупик, – вопрос удачи.

Но с Полиной Ветровой все не так, как с другими. И суть не в том, что теперь Брагин знаком с драматическими обстоятельствами ее жизни, которые никаким боком к зверским убийствам девушек не пристегнешь. Просто сейчас, в данный конкретный момент, она не соответствует этим самым обстоятельствам. В первую встречу – соответствовала; беспокойные бескостные пальцы, погасший взгляд. Ей хотелось поскорее уйти, избавиться от Брагина с его ненужными расспросами. Потому что… Потому что мальчик оставался в комнате один. Она волновалась. Переживала. И исчезла из поля зрения, как только аутичный ребенок подал голос. И даже дверь за собой закрыла на ключ. Сегодня – совсем другое дело. Никто ни о ком не переживает, и Полина выглядит не то чтобы расслабленно… Как-то поспокойнее, что ли, и язык развязался сам собой, щебечет на отвлеченные темы. Хотя ясно, что мальчика в комнате нет. Тогда где он? В кладовке? В чужой комнате, под присмотром гибискуса?

– В Израиле все было плохо?

– Все было отлично. Так, как никогда не будет здесь, – спокойно ответила Полина. – Просто нам не подошло. Вот и вернулись. В комнату без окна. Больше некуда было.

– Наверняка ситуацию можно исправить.

– Наверняка. Но стена больше напрягает меня, не его. Кире совершенно безразлично, что там, за шторами. Да и вообще. На свете очень мало вещей, которые волнуют его по-настоящему.

– Будем считать, что Джейсону повезло, – сказал Брагин.

И тут же осекся.

Почему он не заметил этого раньше? Проторчал здесь добрых пятнадцать минут за пустыми разговорами, а до этого целых три разглядывал чужие фотографии. И прощелкал динозавров. А между тем вот они стоят, прямо на столе, чуть в отдалении от ламповой кариатиды. Их немного, и десятка не наберется, но они расставлены как на плацу и изо всех сил стараются держать строй.

А еще – лошади.

Лошади имеют небольшое численное преимущество, табун голов в пятнадцать, белые, рыжие, гнедые, есть даже в яблоках. Фигурки выполнены с фотографической точностью, и они…

Нет. Даже думать в эту сторону запрещено.

Динозавры, оккупировавшие гибискус, показались Брагину пластиковыми, на худой конец – резиновыми. Но он ошибся: эти (родные братья гибискусовых) вылеплены из воска. И лошади тоже вылеплены из воска и раскрашены. Вот краски, вот кисти в банке, вот серый брусок парафина и несколько оплывших свечей.

– Занятные фигурки. Кирилл мастерит?

– Иногда сидит за этим занятием несколько часов кряду, не отрываясь. Раньше были только динозавры, но с тех пор, как мы записались в школу «Маренго»… он стал лепить лошадей.

– Они из воска, да? Не опасно? В том смысле… Можно обжечься.

Полина смотрит на Брагина не отрываясь, осьминожьи пальцы, как за спасательный круг, хватаются за лацканы пиджака – то же самое было в их первую встречу в коридоре. Теперь Брагин понимает, что означает этот непроизвольный жест: она пытается оценить риски. Чем вызвано такое участие следователя прокуратуры в судьбе ее сына? Что он хочет получить взамен?

– Особенный не означает – идиот.

– Да, конечно. Я так понял, у вас есть ключ от комнаты Якубиной.

– Не у меня, – сказала она после непродолжительного молчания.

– У кого?

– У Киры.

Пальцы успокаиваются и перестают терзать пиджак.

Риски оценены, и Полина, руководствуясь какими-то своими соображениями, решила, что дружелюбный и немного сентиментальный следователь прокуратуры неопасен. И его вопросы неопасны, они никак не могут нарушить жизнь матери и сына. Ничем.

– Почему вы не сообщили о ключе? Нам бы не пришлось вскрывать дверь.

– Вы об этом не спрашивали.

– Теперь спрашиваю.

– Вы не спрашивали – это во-первых. Во-вторых, Кирюша рассказал мне о ключе не так давно. Заявил, что должен ухаживать за Джейсоном, такой был уговор.

– С кем?

– С тем, кто живет в комнате… К тому же я вспомнила, о чем говорила Оксана еще до своего отъезда в Лангепас. Что если она по каким-то причинам будет отсутствовать, то Кира сможет ухаживать за цветком.

– Положим, отъезд случился год назад… Ключ дала ему Якубина? Логичнее было бы оставить его вам, как взрослому и ответственному человеку. – Брагин пристально взглянул на Полину. – Хотя нет. Логичнее было бы оставить его племяннице. Наверное, так она и поступила.

Полина пожала плечами.

– Даже от нашей конуры существует два комплекта ключей, на случай, если один потеряется. Наверняка у Оксаны имелся дубликат.

– И она отдала их мальчику, ничего не говоря вам?

– Возможно, и говорила. Я просто запамятовала.

Лучше было бы вообще не поднимать тему с ключами.

– Если Кирилл был так привязан к цветку, вы наверняка рассказали об этом Ольге. Когда она заселилась.

– Не я. Оксана. Думаю, она объяснила племяннице ситуацию. И, как я поняла, та не была против присутствия Кирюши. Хотя и удивилась. Ольга показалась мне милой. Очень милая девушка, правда, не без странностей.

Все, чем может оперировать на сегодняшний день Брагин, – скоропалительные выводы Леры Гавриковой о том, что Трегубова – патологическая лгунья. И вот на тебе – еще одно оценочное суждение подоспело.

– В чем заключались странности?

– Ну… – Полина на секунду задумалась. – Ни в чем конкретно. Просто возникло такое ощущение. Она мельком упомянула отца, очень богатого человека. И жизнь в Лондоне. Но она никогда не была в Лондоне.

– Почему вы так решили?

– Потому что знаю, что такое жизнь в Лондоне. Однажды я провела там полгода. Давно, еще до рождения Киры.

– Кирилл весь этот год ухаживал за цветком?

– Это очевидно. Раз в неделю поливал его. Такая была договоренность. Пятьдесят рублей за пятнадцать минут.

Брагин тотчас произвел нехитрые подсчеты.

– Двести рублей в месяц. Сами предложили эту сумму Ольге?

– Она вообще не хотела брать денег поначалу. Никаких. Но я понимаю, что значит вторгаться на территорию незнакомых тебе людей… Вот и сошлись на символической оплате.

– Платили единовременно за месяц или еженедельно?

– Если вы клоните к тому, что это апрельское исчезновение… – было видно, что Полина изо всех сил ищет подходящую формулировку, – …не могло остаться незамеченным…

– Клоню, – честно признался Брагин.

– Деньги Кирюша отдавал сам. Каждую неделю по пятьдесят рублей. У него есть жестянка, где лежит вся месячная сумма… Я думала, он исправно берет их оттуда. Но когда пересчитала – все оказалось на месте. Тогда-то он и показал мне ключ.

Сюжет «аутист и жестянка» вдохновлял Сергея Валентиновича гораздо меньше, чем сюжет «аутист и ключ». От кого мальчик Кирилл его получил, от самой Якубиной или от ее племянницы Ольги (что вероятнее всего – опять же, если принять на веру все, что сказано Полиной Ветровой)? Или… был кто-то еще? Помимо фрилансерши, очевидно застукавшей парня на входе или на выходе из комнаты и устроившей по этому поводу танцы с бубнами.

– Значит, ваш сын ходит туда и сейчас. Когда комната опечатана.

– Для него важен порядок вещей. – Полина ударила сжатым кулаком по ладони. – Система координат. Она должна быть идеальной. И должна быть… всегда. Если не появится лучшая. Еще более совершенная. Пока не появится.

– И тогда все начинается сначала, уже в новой системе координат? Ясно.

Ничего Брагину не ясно, но и вникнуть вряд ли получится. Идеальная система – это строй восковых динозавров, что ли?.. Табун лошадей? Хрен поймешь. В конце концов, он всего лишь следак, а не психолог. Но и психологи частенько бывают бессильны, учитывая израильский опыт самой осьминожки. Не так уж сильно помогли ей специалисты.

– Почему воск? – спросил Брагин.

– Почему нет?

– В том смысле… Есть же более привычные материалы. Пластилин, глина… Обычная и полимерная. Из специального пластика фигурки лепят…

– Он захотел лепить из воска.

Никаких уточнений больше не последовало, но Брагин все никак не мог отвязаться от мысли о восковых опытах мальчика Кирилла.

– Может быть, это в школе практикуют? В которую вы записались. «Маренго», верно? Это художественная школа?

– Нет. Конно-спортивная. У них есть специальный курс для детей… с особенностями развития. Включает прикладные дисциплины вроде класса лепки и декоративно-прикладного искусства. В основном дети лепят с натуры лошадей. Ведет художник-анималист Черника Дмитрий Юрьевич. Это стоит денег, но сумма не баснословная. Еще полгода назад я ничего не слышала о ней, старые друзья рассказали.

– Значит, Кириллу нравится? Альтернативная система координат, более совершенная, чем имеющаяся?

– Никто не может знать.

– А мальчику работать с воском господин… эммм-м… Черника посоветовал?

– Я уже говорила вам – Кирилл сам захотел. А материалы предлагаются на выбор – и самые разные.

– Я хотел бы побеседовать с вашим сыном. Это возможно?

– Возможно.

Ее улыбка исполнена грусти:

– Возможно, он захочет с вами разговаривать. Возможно, нет.

…Конечно же, чертов Кирилл не захотел.

А может, просто не знал, как вести себя с чужаком.

Фигня все это. Кира-Кирюша – сам чужак. Не рептилоид, конечно, – что-то вроде рыбы-удильщика с люминесцентным отростком на башке. Сидит внутри себя самого, на глубине, в темноте, под гигантским давлением в девятьсот атмосфер, – и это уж точно не способствует адекватности восприятия окружающего мира. Не исключено, что и Сергей Валентинович Брагин, старший следователь прокуратуры, кажется удильщику Кириллу кем-то другим. Акулой-гоблином или гигантским крабом-пауком.

О чем с ними разговаривать?

Давай поговори со мной о том, кто отдал тебе ключ. Соседка постарше или соседка помоложе? И каков был уговор? Ухаживать за буйно разросшимся Джейсоном – пункт первый и главный. Но, может, были и другие пункты? Может быть, ты что-то видел в комнате? Может, кого-то? И про воск – теперь понятно, в чем были выпачканы твои руки.

Все недолгое время, что Брагин пытается (под присмотром матери) разговорить Кирилла, тот снимает с пальцев остатки воска. Ему нравится это занятие.

А Брагин – не нравится.

Удильщик всячески демонстрирует неприязнь: снова заслоняет лицо шторкой из прижатых друг к другу ладоней, а потом разводит их – вдруг Брагин исчез, ко всеобщему облегчению? И, заметив, что Брагин никуда не делся, начинает издавать тихий звук, отдаленно похожий на завывание ветра в трубе.

– Вам лучше уйти, – шепчет Сергею Валентиновичу Полина.

– Вам лучше помочь мне, – шепчет Полине Брагин. – Вы же знаете, как с ним разговаривать.

– Ничего не получится. Вы вызываете в нем беспокойство.

– Я же молчу.

– Это не имеет никакого значения. Просто уйдите.

Завывания в трубе продолжаются и, кажется, становятся сильнее; направление ветра поменялось, получено штормовое предупреждение. Беги, Брагин, беги, не нужны тебе лишние проблемы. Мучаешь больного ребенка, а если это станет достоянием общественности?

Затравят на хрен.

Брагин пытается вызвать в себе хоть каплю сочувствия к мальчику с красивым застывшим лицом и с ужасом понимает, что в нем этого и близко нет – ни сочувствия, ни сострадания. А есть железобетонная уверенность: удильщик куражится, издевается, упивается своей полной безнаказанностью. И единственное, чего хочет Сергей Валентинович, – ухватить маленького негодяя за шкирку и хорошенько потрясти. Или вот – шваркнуть его башкой об угол стены (люминесцентный отросток даже не успеет подать звуковой сигнал SOS): навязчивое, невыполнимое, непроизносимое вслух желание, да вы людоед, батенька, а еще других в чем-то обвиняете.

«Ты – не он».

В какой момент ветер в трубе начинает выплевывать именно эту фразу – вполне осмысленную и лишенную смысла одновременно. «Тынеон, тынеон, тынеон, тынеон», – повторяет Кирилл монотонным голосом, глядя прямо перед собой.

– Что это значит? – шепчет Полине Брагин. – О чем он? О ком?

– Уходите, – шепчет Сергею Валентиновичу Полина. – Уходите немедленно.

И Брагин уходит, почти ненавидя себя за те неприглядные бездны, которые открыла в нем маленькая рыба-удильщик по имени Кирилл: Сергей Валентинович жесток и нетолерантен, нетерпим к чужой инакости; духовный пигмей – вот он кто. Но Кирилл не только открыл бездны – поселился в них. Сергей Валентинович волен не замечать зыбкий огонек, мерцающий под давлением в девятьсот атмосфер, но сам огонек это не отменяет. Вот он и дрожит, не дает старшему следователю покоя.

Заставляет с трудом засыпать и просыпаться с тяжелым сердцем.

Возможно, Кирилл Ветров обладает важным знанием, недоступным пока следственной группе. Которое пролило бы свет на появление нескольких предметов: они не принадлежали Ольге Трегубовой или ее тетке – и потому никак не могли оказаться в их комнате.

Ключи.

Три ключа на металлическом кольце: два от квартиры, дома или офиса, один (совсем крошечный) – скорее всего, от почтового ящика. Кольцо – самое обычное, к нему прикреплена оборванная цепочка из нескольких звеньев: на цепочке когда-то болтался брелок, но теперь он утерян. Ни один из ключей не подходит к дверям на Малой Гребецкой или к магазину «Гортензия», почтовые ящики тоже не отозвались. Впрочем, с ключами еще можно как-то примириться: вынырнули из прошлой жизни в другом городе, найдены на улице, одолжены знакомыми.

Отпечатков пальцев на них нет. А те, что могли быть, тщательно стерты.

Их нет и на медиаплеере, обнаруженном в сумочке Трегубовой. С плеером вообще все сложнее, чтобы не сказать инфернальнее. Изначально он был разряжен, и педантичный криминалист Ряпич зарядил его на второй или на третий день, когда дошли руки. В плеере обнаружилось несколько плейлистов – некоторые со странными названиями:

КОТ САМУРАЯ

Крест-Накрест

Полное погружение

Сентиментальное путешествие

УБЕЙ ЕЕ

Покатушки

Самое симпатичное – «Кот Самурая», самое невинное – «Покатушки», самое интригующее и страшное одновременно – «Убей ее».

Самое смешное – композиции во всех плейлистах полностью дублируют друг друга, хотя и идут не по порядку; одна и та же гребаная психоделика, или как там называется невнятный электронный лепет – транс, эмбиент, ло-фи, даунтемпо? В каждом плейлисте не меньше ста шестидесяти композиций, тонны музыки, несколько дней непрерывного звучания.

Есть еще закачанный в плеер фильм 1947 года – «Dark Passage»[7]. Фильм черно-белый, идет на языке оригинала, без дубляжа и субтитров, снят в жанре нуара, в главных ролях Хамфри Богарт и Лорен Бэколл. Содержимое плеера переведено на другие носители и изучается Лерой Гавриковой на предмет знаков и подсказок, способных сдвинуть дело с мертвой точки.

Ни Гавриковой, ни кому-либо еще и в голову бы не пришло копаться во всей этой аудиовизуальной мути; и плеер фигурировал бы только в перечне вещей, найденных в сумке Ольги Трегубовой, если бы не еще один короткий фильм. В отличие от «Dark Passage», полноценной и полнометражной голливудской ленты, коротышка проходит по разряду «хоум видео». Видео длится четыре минуты тридцать одну секунду, снято на телефонную камеру, и все четыре минуты отданы девушке.

– Так и будешь молчать? – смеясь, спрашивает девушка.

– Ах да, я помню уговор. – Девушка прикладывает к губам указательный палец.

– Попробуй, это не больно. – Девушка хохочет, запрокинув голову.

– Отличное вино. – Девушка отпивает глоток из бокала.

Ресторанный интерьер (видео, скорее всего, снималось в ресторане) почти не просматривается, а те детали, которые видны (салфетница, низкая ваза с цветами, спинка стула, плавающая в стеклянной банке свеча), не дают никакого представления о месте. Искать ресторан – безнадежная затея, но опер Паша Однолет так не думает. Он прочесывает все мыслимые точки общепита в алфавитном порядке, пока безрезультатно.

– Мне не нравится эта идея. – Девушка хмурится.

– Ну, хорошо, я подумаю. – Девушка снова улыбается.

– Завтра, – улыбается, улыбается, улыбается.

Дата съемки, как следует из файла, – шестнадцатое мая текущего года.

Девушка из «хоум видео» – Аяна Уласова.

Вторая жертва Альтиста, пропавшая на следующий день после съемки. Нет никаких сведений о том, что она когда-либо была знакома с Ольгой Трегубовой. Нет никаких мест в публичном пространстве города, где они могли бы пересечься. Во всяком случае, следствие их пока не нащупало. Трегубова покинула свою комнату в середине апреля, предположительно в резиновых сапогах и с мусорным пакетом в руках, и больше туда не возвращалась. А в конце апреля была найдена убитой.

Когда плеер с видео еще живой Аяны мог появиться в комнате на Малой Гребецкой? Это самый легкий вопрос: вторая половина мая, любой из дней. Самый трудный – зачем? И где-то посередине, но ближе к труднопроходимым местам, залитым восковой пленкой, еще один. Кто принес плеер в комнату, не рискуя быть замеченным жителями густонаселенной квартиры? Убийца? И кто сидел напротив девушки в ресторане и снимал ее на телефонную камеру? Убийца?

Ответ знает только мертвая девушка. И потому – улыбается, улыбается, улыбается.

2019. ОКТЯБРЬ.

У НОЧИ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ/NIGHT HAS A THOUSAND EYES

(1948 г.) 81 мин.

…Поножи — вот как еще называются такие кольца, вот я и вспомнила. Нафталиновое слово, не слишком подходящее для ассортиментной линейки секс-шопа, – без улыбки его не произнести. Да еще вечно путаешься в ударениях.

Ненавижу эту путаницу.

В отличие от маман, которой все равно. Она большой спец по педикюру и всю жизнь копалась в чужих ногах. А на «звОнят» и «звонЯт» чужие ноги реагируют одинаково бесстрастно. Маман же предпочитает именно «звОнят», и все попытки переучить ее год за годом проваливались. Это не основная причина, по которой мы с ней не ладили, но одна из.

Что, если лицо ТогоКтоЗаДверью мне знакомо?

Он посетитель «Розового опоссума», вечерний или ночной, и… Он мог приходить за кольцами, их обычно покупают вместе с наручниками и маской из латекса. «Опоссум» работает до двух часов ночи, без перерывов на обед и выходных. И мне приходится торчать там три дня в неделю, иногда – больше, если увольняется очередная сменщица: в нашей секс-богадельне – страшная текучка. И я давно могла бы уйти… почему, черт возьми, я этого не сделала?

Не сделала – и все тут.

Сменщицы появляются и исчезают, остается лишь несколько постоянных величин. Кроме меня, это Ким и Феликс. Ким – охранник, он заступает на вахту около семи вечера: усаживается на стул при входе и не сползает с него вплоть до окончания работы магазина. О чем он думает все эти часы – неясно. Возможно, о своей исторической родине (Ким – кореец), возможно, вообще ни о чем. У Кима круглая, словно блин, лоснящаяся физиономия; в блине прорезано несколько щелей – кое-как, наобум Лазаря. Тот, кто делал это, нисколько не заморачивался стандартами обычного человеческого лица, оттого глаза и оказались почти у волосяного покрова, а широкий жабий рот – где-то в самом центре блина. Все, что подо ртом (а это огромный валик кожи), плавно стекает на черную суконную рубашку. Или на серую. Рубашки исправно чередуются, неделю – одна, неделю – другая.

Я ни разу не слышала голоса Кима.

Он умудряется обходиться лишь покачиванием головы, колыханиями буддийского подбородка, иногда – в самых крайних случаях – жестами. Все попытки разговорить его оказались тщетными, но я и не особенно старалась. С самого начала Ким казался мне примитивным, чем-то вроде бесхитростного силиконового фаллоимитатора в ценовом диапазоне до полутора тысяч рублей. Феликс – гораздо более продвинутая игрушка. Чтобы заполучить ее, девушке с моим доходом пришлось бы некоторое время экономить на кино и десерте в кофейнях. Но в конечном итоге я все равно выбрала бы дорогущие солнцезащитные очки. Или перчатки из тонко выделанной оленьей кожи, а продвинутой игрушкой пусть пользуются другие. Если таковые найдутся. Хотя Феликс – симпатичный парень. Не то чтобы красавчик, но ужасно милый. Феликсом затыкают дыры в период поиска очередной претендентки на должность «консультанта-администратора» – и тогда я встречаюсь с ним в «Опоссуме». После смены, для передачи ключей. Феликс не бедствует, он близкий родственник владельца нашего секс-шопа, господина Жарких, племянник или что-то типа того. Что заставляет его отираться в магазине для взрослых – неясно. На озабоченного он совсем не похож, обычный, хорошо воспитанный питерский мальчик лет двадцати. Или двадцати пяти, или даже старше, питерским мальчикам легко ввести меня в заблуждение относительно возраста. Особенно таким – с тонкими скулами, с тонкими щиколотками, на которых едва держатся ботинки «Тимберленд». Ботинки – отдельная история. Вне зависимости от того, снег на улице, или дождь, или просто – ноябрьская слякоть, они безупречны. Ни пятнышка.

А еще свитера.

Всякий раз, когда мы встречаемся, Феликс предстает передо мной в новом свитере. Из тех, что принято называть дизайнерскими. Необычный крой, сложная вязка, кожаные и текстильные вставки, забавные надписи. Или они только кажутся забавными? Примерно как «why so serious?».

Если тебя спрашивают об этом не располосованным бритвой ртом – можно найти забавный ответ. Что случится с моим собственным ртом? С моим телом, погребенным в Комнате? Это будет бритва? Это будет… что?

Феликс и его свитера. Ким и его рубашки.

Лучше думать о них, лучше думать о чем угодно, историческая родина Кима подойдет. И моя историческая родина – тоже. И историческая родина Аттилы, за которого я так и не вышла замуж. Все родины ослепительно красивы и полны солнца – в каждой минуте, в каждом дне. Все, что вне Комнаты, – солнце, солнце, солнце. Бесконечный июль, тотальный. Что я обычно делаю в июле? Езжу с Шошо на Елагин остров смотреть, как яхты и катера снуют по Большой Невке. Мы валяемся на траве, вернее – это я валяюсь, пожирая бутерброды с колбасой. Шошо равнодушен к бутербродам, он сидит рядом и покусывает жесткие травяные стебли – красавчик-сфинкс в красной шлейке. Конец шлейки крепко обмотан вокруг моего запястья – на случай, если Шошо вдруг придет в голову погнаться за бабочкой или кузнечиком. Покинуть меня.

Ничего у тебя не получится, дружок.

В июле, повсеместно царившем до Четверга, я думала именно так. Мы ни за что не расстанемся с Шошо, никогда. За пару-тройку часов на Елагином я успеваю еще прочесть какой-нибудь постмодернистский роман, о котором все говорят, – и ожидаемо разочароваться в нем. Однажды мы обсуждали эти мои разочарования с Феликсом, и он сказал, что мне давно пора завести telegram-канал. С заметками по поводу прочитанных книг.

– Канал имел бы большой успех, – заверил меня Феликс, – потому что ты смешная. И умная, что, в общем-то, большая редкость.

– Для женщины? – насторожилась я.

– Вообще. – Мой спарринг-партнер по бдениям в «Опоссуме» на редкость деликатен, как и положено хорошо воспитанному питерскому мальчику.

Далее последовали пространные рассуждения Феликса о том, какая я необыкновенная. Как не похожа ни на кого в Питере и области, Карельский перешеек тоже нельзя сбрасывать со счетов. И Лапландию. Это из-за розовой башки, что ли, ахаха?

– Цвет здесь ни при чем, – качает головой Феликс.

Я и сама знаю, что ни при чем. Ну, разве что самую малость. Когда я навылет прошиваю вечный июль в районе Елагина, а затем – Крестовского, а потом – Петроградки, восемь из десяти, прошедших мимо меня, обязательно обернутся. Вне зависимости от того, сидит ли у меня на плече Шошо или нет. С Шошо мы гарантированно выбиваем десятку, не помню, рассказывала ли я о нем Феликсу. Какой Шошо красавчик, какой умник, с беспрецедентным для кота ай-кью. Скорее всего. Не могла не рассказать.

– Кот здесь ни при чем, – качает головой Феликс.

Рассказывала, да. Книги, кошки-киношки, музыка, путешествия – стандартный набор тем, по которым мы с Феликсом скользим, как катера по Большой Невке, – на безопасном расстоянии, не отдаляясь друг от друга, но и не приближаясь. Феликс следит за этим особенно строго, долгое время я не могла понять почему. Я ведь симпатична ему, это видно невооруженным глазом. Он по-особенному смотрит на меня и по-особенному улыбается. Не то чтобы мы проводили уйму времени вместе – совсем нет. Пятиминутка передачи ключей иногда растягивается на полчаса, но это все наши достижения. Однажды Феликс пригласил меня на кофе в соседнюю кафешку (она работает круглосуточно), и, по логике вещей, за этим должно было последовать приглашение в синематограф. На какую-нибудь высоколобую артхаусную драму из жизни трансгендеров, 18+. Не больше, но и не меньше, раз уж провозгласил себя интеллектуалом – сожми сфинктер и терпи.

– Смешно, – качает головой Феликс.

– Что именно?

– Что мы встретились в «Опоссуме», а не в читальном зале библиотеки Академии наук.

– Никогда там не была.

– Я тоже.

Наверное, это единственное место, где Феликс не был (если, конечно, он не врет). Стоит вскользь упомянуть те немногие страны, которые я когда-либо посещала, – оказывается, что он успел побывать там раньше меня. Дорогие гостиницы против хостелов, а список расходов, кроме всего прочего, включает в себя и аренду машин. Доломитовые Альпы – не исключение. Феликс еще и горнолыжник, надо же.

– У меня был знакомый горнолыжник. Инструктор. Чуть замуж за него не вышла.

– Зря не вышла.

– Наверное. Он был красавчик.

– Как твой кот?

Моя личная жизнь Феликсу до лампочки. Никакого синематографа после многообещающей кафешки, даже обидно. Но иногда он приносит латте в бумажных стаканчиках, это можно считать флиртом?..

Приносил.

Все осталось в прошлом, за порогом Комнаты. Мои попытки ухватиться за воспоминания о Феликсе и обо всем остальном – не больше, чем уловка. Жалкая попытка избежать контакта с ужасным настоящим и отсрочить ужасное будущее. Она заранее обречена на провал, углубиться ни в одно воспоминание толком не получается, пара-тройка метров по направлению к июлю – вот и все, на что я способна. Собачий поводок не пустит меня дальше ни за что. И кольцо, обернутое дешевым плюшем, не пустит. И бумажные глаза Лорен. Камера под потолком. Галеты, вода, вентиляционные решетки у пола.

Я просто хочу умереть.

Раз уж Комната похожа на склеп, куда не проникает ни звука.

Не совсем так.

Звуковой фон все же существует, хотя и не проявляется постоянно. Насколько он реален, я не знаю, возможно, это всего лишь мои больные фантазии. То, что изредка доносится извне:

– вибрация, как если бы неподалеку прошел поезд метро;

– равномерное постукивание, которое прекращается сразу же, стоит мне постучать в ответ;

– обрывки какой-то мелодии, слишком невнятные, слишком короткие, чтобы их идентифицировать;

– шум дождя.

Это всего лишь мои больные фантазии, потому что однажды я услышала плач Шошо. Такой жалобный, что сердце едва не разорвалось. А еще он был отчетливым, словно Шошо тоже оказался в Комнате, где-то совсем рядом.

У меня в голове – вот где. Из которой еще не выветрились знания, подцепленные в каком-то псевдопсихологическом журнале: пытку абсолютной тишиной – в специально оборудованном помещении – никто не выдерживал дольше сорока минут. Сорок минут – и психика начинает рушиться капитально; если не успел выскочить – тебя ждет безумие.

Может быть, я уже безумна?

Это самое щадящее объяснение произошедшего со мной. Оно позволяет надеяться: в один прекрасный день что-то щелкнет в моей голове – и адская Комната превратится во что-нибудь менее пугающее. Пусть и в другую комнату, но обязательно с окном. И чтобы я могла приблизиться, подышать на него и вывести пальцем на стекле «why so serious?».

Иди к черту, ненормальная. Идите к черту все, только Шошо пусть останется. Но Шошо – нет и нет, кроме одноразового мяуканья он никак себя в моем безумии не проявил. «Ненавижу сраные галеты!» – вот что еще я бы написала на стекле. Интернет-мемы тоже подойдут. И «меню дня» в любой из дешевых забегаловок в окрестностях «Опоссума». Суп, салат, тефтельки с пюрешкой, чай или сок – на выбор. Сейчас я бы выбрала шаверму или гамбургер, ненавижу сраные галеты! Слышишь, ты, ТотКтоЗаДверью! Будь ты проклят и тащи сюда гамбургер! Произнести это вслух я не решаюсь, в последнее время (сколько уже длится это «последнее время»?) я веду себя тихо, очень тихо, рот на замке. Это поначалу, едва осознав, что со мной произошло, я билась в истерике, выла, как собака, и, сорвав голос, едва слышно поскуливала. Теперь все по-другому, теперь я заледенела, сломалась, сдалась и больше не надеюсь на перемену участи. Тупо сижу в углу кровати, уставившись в переносицу Лорен; не стараюсь избавиться от кольца и строю башенки из галет.

Невысокие – галет слишком мало. А накопить побольше не получается. Я все-таки подъедаю их, раз ничего другого ТотКтоЗаДверью мне не предлагает.

Галеты круглые, а лучше бы им быть квадратными или прямоугольными, тогда получилось бы нечто, отдаленно напоминающее карточный домик. Мне ужасно нравился сериал «Карточный домик», а до этого – скандинавское «Убийство», а потом скандинавский же божественный «Мост», хотя в последнем сезоне они явно сдулись. На мое отношение к Саге Норен, больной на всю голову главной героине, это никак не повлияло.

Обожаю ее.

Что бы она делала на моем месте?

Или миссис Мейзел[8], стендап-комик из пятидесятых, – как бы она здесь загибалась, с шуточками или без?

До Четверга я была истовой прихожанкой церкви Binge-Watch – запойного просмотра сериалов. Не знаю, когда это началось. Но хорошо помню – с кого именно.

Никита.

Мой самый первый парень в Питере, с ним я прожила три месяца, а могла бы – всю жизнь. Как можно всю жизнь прожить с фарфоровыми статуэтками – всякими там «Нахимовцами с книгой», «Юными пограничниками» и «Балериной Карсавиной в роли Зобейды». Они не напрягают, стоят в глубине старого буфета годами без всякого движения. Даже пыль не в состоянии удержаться на их гладкой поверхности. Бесполезные животные. Никита – он тоже был бесполезным животным. Придурковатый айтишник с бритой башкой и тоннелями в ушах, зататуированный по самые гланды. И в постели я с ним оказалась только потому, что хотела разглядеть татуировки в подробностях, по-другому было никак. Никита не из тех, кто без повода демонстрирует тело, хотя с телом все норм: широкие плечи, аккуратная задница, прямые ноги. Упакованные в вечно грязные гриндерсы.

У Феликса чистые ботинки, у Никиты – грязные.

Почему рядом с Никитой, о котором я и думать забыла, оказывается Феликс? Объяснения этому нет. Хотя… Сидя на цепи, в Комнате, из которой мне не выбраться, я вольна создавать любые комбинации. Вот и все объяснение. Самое интересное в Никите – его спина, там разворачивается самая настоящая баталия. На пространстве от копчика до шейных позвонков японские пилоты-камикадзе атакуют американский линкор. Линкор – огромный и безымянный, на всю поясницу; о том, что это именно линкор, я узнала от Никитиного приятеля Джима. Джим не то чтобы друг, но он единственный, кто время от времени появлялся на горизонте.

У меня и этого нет.

Двум самолетикам-снарядам «óка» осталось жить не больше минуты – с точки зрения засевших в них камикадзе (на татуировке они не видны). Самолетики завораживают меня гораздо больше, чем лик богини Аматерасу, взирающей на все с надменной улыбкой. Чем даже знак «плавающая хризантема», который символизирует верность перед лицом неминуемого поражения. Аматерасу прячется в слегка размытых тату-облаках у левого плеча; плавающая хризантема впилась в крестец, а между самолетиками и линкором блуждает масса отвлекающих внимание вещей: ветки цветущей сакуры, волна, тень дракона, тень птицы, россыпь каких-то иероглифов.

Охренительно красивая картинка.

Непонятно только, зачем Никита выдолбил ее на спине, между ним и хризантемой – ничего общего, Никита – пофигист. Он жрет «Доширак» прямо из пластиковых корыт, в жизни не вымыл ни одной чашки – просто заливает их очередной порцией кипятка вперемешку с пятью ложками самого дешевого растворимого кофе. Он грызет ногти и редко моется; сутками сидит у компа, сочиняя патчи[9] для какой-то компьютерной игры. Он может неделями не выходить на улицу и совершенно не страдать от этого. Если бы Комната случилась с ним, он бы даже не заметил.

Почему, черт возьми, Комната с ним не случилась?

Я запоздало злюсь на Никиту и запоздало ненавижу его – чувства, слишком сильные для фарфоровой статуэтки «Нахимовцы с книгой», как бы ей не разбиться.

Не разобьется – скорее я разобью себе голову о стену. Один раз я уже пыталась это сделать, но ничего хорошего дурацкий эксперимент не принес. Наоборот, укрепил меня в мысли, что никакая я не сумасшедшая. Иначе я не стала бы церемониться с собственной башкой, не стала бы рассчитывать силу удара. Хотя я и не рассчитывала особенно. Просто струсила в самый последний момент, дернулась за секунду до того, как впаяться в бетон. И все равно было больно, хотя до крови дело не дошло – хреновый из меня камикадзе. У камикадзе – масса мотиваций, ненависть тоже входит в набор, но не она одна. А я всего лишь тупо ненавижу. Не только Никиту – всех, кого знаю. О ком, как и о Никите, не вспоминала годами. И не вспомнила бы еще десять лет. Двадцать. Любой известный мне кусок дерьма оказался счастливее меня, сорвал джекпот. А я – в пролете, и в руках у меня зажата наполовину сломанная спичка, которая обычно достается неудачникам.

Ты крайняя, детка.

Мама. Мамочка, мамочка, моя мамочка. Пожалуйста, пожалуйста! Забери меня отсюда…

2019. ИЮЛЬ И НЕМНОГО СЕНТЯБРЯ.

РОЗОВАЯ ЛОШАДЬ/RIDE THE PINK HORSE

(1947 г.) 101 мин.

…После того как Брагин увидел на столе Кирилла когорты и фаланги восковых лошадей и динозавров, он очень заинтересовался «Маренго» и даже потратил один-единственный за три недели выходной, чтобы съездить туда.

Сергей Валентинович и сам не знал, что собирается там найти.

Людей.

Кто-то же вложил в руки Кирилла прихотливый материал, работа с которым уж слишком непроста даже для взрослого. Одно дело – заливать воск в формочки, как это делают при изготовлении свечей. И совсем другое – мять его в руках, создавая фигурки. Переход от обжигающего к стынущему слишком короток, не успел в него вписаться – переплавляй и начинай работу заново.

Способен ли аутичный мальчик Кирилл на такие подвиги? Очевидно, да, раз до сих пор мать не забрала его из «Маренго».

И сам Брагин, будь он мальчишкой, не покинул бы такое удивительное место.

Эта мысль пришла ему в голову, когда он оказался перед широкими и приземистыми воротами с надписью на арочном полукружье:

МАРЕНГО

конно-спортивная школа

Ворота украшал богатый орнамент, и если присмотреться, то можно было заметить множество скрывающихся в чугунных листьях лошадей. Ни одна из лошадей не повторялась, все неслись куда-то по самым разным траекториям – рысью, галопом, аллюром, иноходью. Скорее всего, авторское литье, причем очень хорошего, почти музейного качества.

По обе стороны ворот шла плотная живая изгородь из кизила, а внутри – за всеми этими аллюрами и иноходью – просматривалась спокойная и размеренная деревенская жизнь.

Впрочем, от ощущения размеренности не осталось и следа, стоило только Брагину пройти через ворота и оказаться внутри «Маренго». Поросшие травой поля уходили к горизонту, почему-то низкому, южному. И ветер был южный, теплый. Он добродушно обнюхал лицо Брагина и унесся вперед, пригибая по пути пышное степное разнотравье. Прямо какое-то скифское даже. А спустя минуту мимо Брагина пронеслась группа всадников на лоснящихся мускулистых лошадях, и сходство со Скифией стало полным: не верится, что это скудный север, ближний пригород Питера. И даже небоскреб Лахта-центра, видный, наверное, и из Хельсинки, не смотрится инородным – скорее воткнутым в землю рукоятью гигантским скифским мечом.

Спустя пять минут Брагин уже подходил к небольшому комплексу домов. Двухэтажный теремок посередине (очевидно, офис), какие-то хозяйственные постройки, длинное крыло конюшен, поле для конкура и – сбоку от поля – небольшой флигель.

Директор «Маренго», Жогин, сам бывший сотрудник правоохранительных органов, оказался человеком в высшей степени серьезным и рассудительным. Сжато рассказал о целях и задачах школы, а также о дисциплинах и учениках. Открытие курса для детей-аутистов продавила дочь Жогина – Ульяна, «сама волонтер и в каждой бочке затычка, а теперь еще и других блаженных сюда привела». Жогин, конечно, не внакладе, волонтерствующие прилично экономят фонд заработной платы, но при этом обладают, по мнению директора, отвратительной чертой: лезут во все дела и плодят креативные (читай – завиральные) идеи в геометрической прогрессии.

От чего-то удается отбиться сразу, что-то можно принять к сведению и даже разработать бизнес-план (если идея обладает коммерческим потенциалом), а вообще, как вы понимаете, Сергей Валентинович, наш проект – чистая благотворительность.

– Лошади – дорогое удовольствие. С какой стороны на них ни посмотри.

– Кто же спорит. – Брагин немедленно вспомнил интернет-ценник «Маренго»: не такая уж это и благотворительность, отнюдь. – Но меня интересуют именно курсы для детей-аутистов.

– Ульяна могла бы вам рассказать. Но она будет только к вечеру.

– Вроде бы у вас там детишки даже лепят.

«Лепят горбатого к стене» – именно это сейчас было написано на лице Жогина, но выразился он предельно корректно:

– Есть такое. Класс ваяния. Его опять же Ульяна курирует. Но непосредственно им занимается Черника Дмитрий Юрьевич. Он у нас в штате.

– Где я могу его найти?

– Так прямо здесь и можете. Он как раз у себя, во флигеле.

…Брагин застал Дмитрия Юрьевича Чернику в дальнем углу небольшого зальчика, заставленного внушительными, едва ли не в человеческий рост, фигурами животных. Были, правда, и совсем мелкие, вроде (тут Брагин путался) суриката или мангуста, эти стояли на специальных подставках. Были крупные – медведь (на задних лапах), королевский пудель (на передних лапах), пеликан с открытым мешкообразным клювом, стая гиен в количестве четырех особей. Доминировали, конечно, лошади – в движении и покое, но неизменно грациозные. И видно было, что животных Дмитрий Юрьевич любил.

Возможно, даже больше, чем людей.

– Вы ко мне? – поинтересовался Черника.

– Похоже, что к вам.

Молодой. Лет тридцать пять, не больше. Хорошее лицо, – или, скажем, располагающее. Женщинам и детям такие нравятся. Синий комбинезон, черный свитер, на голове – черная вязаная шапочка с подвернутыми краями. Руки Дмитрия Юрьевича были испачканы сырой глиной.

– Лошади на воротах – ваши?

– В каком смысле?

– Вы делали?

– А. Ясно. – Черника опустил руки в стоящее тут ж ведро с водой, довольно долго, как хирург перед операцией, мыл их. После чего протер ветошью и снова взглянул на Брагина. – Я делал заготовки из глины. Отливали другие люди и в другом месте. А что?

– Просто интересуюсь.

– Хотите заказать?

– А продается? – Брагин выбросил руку в сторону угла с буйной фауной. – И это все тоже?

– Это – нет. Но некоторые мои работы можно найти в городских галереях.

– Вы скульптор.

– Как нетрудно догадаться. – Черника улыбнулся, и улыбка у него тоже была располагающей. – Скульптор-анималист.

– И детей тому же обучаете?

– Не обучаю. Помогаю им кое-что разглядеть в себе.

– Кое-что?

– Себя. Так будет точно. Помогаю разглядеть в себе себя и показать себя другим.

– То есть все эти животные – мы сами?

– Есть сомнения?

– Небольшие. – Брагин покачал головой. – Это ведь не совсем обычные дети, насколько я понимаю.

– Вы из Департамента образования?

– Вообще-то из другого ведомства.

Брагин вытащил из пиджака корочки и показал их Чернике.

– И зачем я понадобился правоохранительным органам? – В голосе скульптора-анималиста не слышалось никакого напряжения, скорее чуть насмешливое любопытство.

– Вы ведете специальный курс для детей-аутистов.

– Я веду класс ваяния. Это часть курса.

– Есть другие?

– Лошади. Дети занимаются верховой ездой и ухаживают за лошадями. Возможно, что-то еще. Вам лучше поговорить с очаровательной девушкой по имени Ульяна Жогина. Она у нас тут всем заправляет.

– Хотелось бы также получить некоторые сведения от вас.

– Э, нет, – даже хмурился Черника, не теряя обаяния. – Не получится. Если это касается финансовой стороны…

– Это не касается финансовой стороны. Интересуют методы вашей работы.

– Не понимаю…

– Просто расскажите о детях. Как и что они лепят. Какой выбирают материал.

– А… Зачем вам это?

– Просто ответьте на вопрос.

– Ну, материалы самые разные. Обычно глина с последующим обжигом под роспись. Глину они обожают… Полимерная глина под запекание. Пластилин. Мастика. Все что душе угодно.

– Еще что?

– Некоторые просят подогнать немного мрамора.

Все-таки хорошая у него улыбка. Неизвестно, что там видят аутичные дети и в каком обличье предстает перед ними Дмитрий Юрьевич Черника – мангуста, пеликана или одной из гиен, – но матерям этих детей он должен нравиться однозначно.

– А воск?

– Воск? При чем тут воск?

– Он как материал годится? Вот что я хочу спросить.

– Как материал – не очень. Чрезвычайно специфический и… скажем… не совсем детский. Нужно объяснять почему?

– Примерно понимаю. Так, значит, у вас… в вашем классе… никто не лепит из воска?

– Есть два парня. Вот они как-то проявили заинтересованность.

– Оба и сразу?

– Нет. Они даже не общаются, по-моему. Такие дети – глубокие интроверты. Правда, один мальчик больше не посещает занятия. В последние пару месяцев его не было, во всяком случае.

– А тот, кто остался?

– Кирилл Ветров?

Ай да Сергей Валентинович!

Не так чтобы с изяществом подвел к интересующей его теме, но получилось непринужденно, и парень готов поболтать.

– Честно говоря, для меня как для художника… лучше бы как раз остался второй, Ваня Лисицын. Он несомненный талант. Хотелось бы с ним работать и дальше.

– А Кирилл?

– Вы конкретно им интересуетесь, что ли?

– Им в частности, – вполне обтекаемо ответил Брагин.

Черника как будто потерял интерес к беседе и даже отошел от Сергея Валентиновича на несколько шагов. И теперь стоял у небольшого стола, примыкавшего к скульптурам, собирая инструменты: стеки, скалки разного размера, плоские деревянные дощечки, ножи и уже скатанные в кольца металлические струны. Невинного вида дощечки явно диссонировали с остальным – устрашающего вида – набором костолома.

– А струна зачем? – поинтересовался Брагин.

– Отделять крупные куски глины от основного массива. Все мастера так делают.

– А струны какие подойдут?

– Да любые. Хоть от карниза.

И от альта. Наверняка.

– А скалка?

– А скалка для того, чтобы раскатывать, – терпеливо пояснил художник-анималист. – Куски глины. Опять же. Принцип такой же, как и при раскатке теста.

– Ну да. Как я сразу не сообразил.

– Про стеки тоже объяснить с ножами?

– С этим все понятно.

– Ну, слава богу.

Черника, казалось, позабыл о вопросе Брагина относительно Кирилла или (что скорее всего) таким немудреным образом решил соскочить с темы. Отстраниться. Есть еще один вариант: человеку нужна небольшая фора во времени, чтобы подумать над ответом, – ее он и пытается получить. Всеми правдами и неправдами.

Что ж, подождем.

Дмитрий Юрьевич прорезался даже раньше, чем думал следователь. Сразу после того, как спрятал ножи, струны и стеки в кожаную скатку и затянул ремни.

– Он что-то сделал? Эм-м… неправильное?

– Кто? – слегка опешил Брагин.

– Кирилл.

– В каком плане?

– Не знаю. Вы же зачем-то здесь.

– Что значит – сделал неправильное?

– Наверное, я не так выразился. Может, это я что-то делаю неправильно. Но я скульптор, а не психолог. Не нахожу верного подхода к тем, кто пытается здесь лепить, работать с разными материалами… Пытается установить контакт… Для них это форма контакта – достаточно интенсивного, хотя здесь почти не говорят.

– Не говорят?

– Молчат, – уточнил Черника. – Поначалу дети воспринимают это место как зону дискомфорта. Нет, мы не заставляем покидать собственную раковину, но рано или поздно всем приходится делать выбор. В той или иной степени. Он не всегда в нашу пользу, но местами срабатывает. Так вот. Кирилл – он странный. Я понимаю, все эти дети – немного не от мира сего. Но он не похож даже на них.

– И в чем это выражается?

– Ни в чем конкретном. Но иногда он может так посмотреть… Ничего хорошего этот взгляд не предвещает.

– Поясните.

– Постараюсь.

Черника направился к зооуголку, Брагин последовал за ним и около минуты наблюдал, как скульптор занимается перестановкой фигур.

– Он попросил, чтобы я растопил ему воск, – сказал Черника. – Ну, как попросил. Его мать принесла старые свечи… Такой внушительный комок парафина. Она объяснила мне, что требуется. Поначалу у него получались только катышки разных размеров. Колобки. Блины. Потом он попытался вылепить какие-то фигурки. Но с фигурками как-то не задалось. Было не понять, что это. Человек, животное… Остановились на том, что это – чудо-юдо.

– Он был согласен?

– Я не знаю.

Брагин вспомнил безупречных по исполнению динозавров. Идеально вылепленных лошадей, застывших на столе в полутемной комнате коммунальной квартиры.

Кто из них врет?

Маленький удильщик или большой друг животных Дмитрий Юрьевич Черника?

– Выходит, к творчеству он не способен?

– Может, к математике способен. – Черника почесал переносицу и иронически хмыкнул: – Или к карточным фокусам. Говорят, что это особые дети, так что я верю. Что-нибудь да раскроется. Но скульптором ему не быть.

А ведь он терпеть удильщика не может. Еле-еле сдерживается. С другой стороны, Брагин отлично помнил свой недавний контакт с мальчиком Кириллом, закончившийся полным поражением следователя. И помнил, как ему хотелось надавать парню подзатыльников. Ухватить за плечи и как следует потрясти. Только это вряд ли поможет делу.

– Вот, смотрите.

Теперь, когда несколько скульптур было отодвинуто в сторону, Брагин заметил на образовавшемся маленьком пятачке еще одну скульптуру. Вернее – ее остатки: ровно половина лошади, без головы и крупа, на уцелевшей части туловища – кусок сохранившейся детской босой ноги.

– Его работа. Кирилла.

– Он лепил?

– Он разбил, – пояснил Черника совершенно равнодушным голосом. – А скульптуру делал я. Для выставки в Афинах. «Мальчик и конь». Терракота. Это была хорошая вещь.

– Лихо, – только и смог сказать Брагин. – А зачем он это сделал?

– Вы у меня спрашиваете? Откуда же мне знать? Причем разбил практически у всех на глазах. Скалкой.

– Сочувствую вам.

– Что уж теперь… Я хотел выгнать эту сволочь… Кирилла. Но Áдема упросила его оставить. И мать убивалась – вроде как школа очень помогает Кириллу. И если его лишат школы, то он погибнет. И нельзя его вышвыривать ни в коем случае. Приходится сжимать зубы и терпеть этого террориста.

– Простите. А Адема – это кто?

– Девушка-волонтер. Плотно занимается здесь лошадьми вместе с Ульяной. Единственная, кто пытается хоть как-то общаться с маленьким негодяем. Ну… как общаться? Катает его на лошади. Толку – ноль.

– Она здесь?

– Уехала пару недель назад. Или около того. Она сама из Казахстана откуда-то. И что-то там у нее случилось в Казахстане. То ли брат попал в серьезное ДТП, то ли отец после инсульта. Если все будет нормально, то в обозримом будущем вернется. Так она и сказала всем заинтересованным лицам.

– А вы заинтересованное лицо?

– Я? Заинтересованное, еще бы. С такими детьми в одиночку не справиться, так что чем больше сочувствующих и неравнодушных – тем лучше.

…Разговор с Черникой оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Выходило, что на воск Кирилла вдохновили вовсе не в классе ваяния. Но верить этому – все равно что верить в то, что Кирилл не в состоянии вылепить ни одной удачной фигурки.

Спустя несколько дней после поездки в «Маренго» Брагин даже пересекся с Ульяной Жогиной, страшно занятой молодой девушкой, хваткой и деловитостью очень похожей на отца. Но на этом сходство заканчивалось, потому что Ульяна явно была человеком с противоположным знаком.

Увесистый общечеловеческий плюс против папашиного коммерческого минуса.

Ульяна назначила Брагину встречу на Звенигородской, на территории каких-то складов, о наличии которых, да еще в центре города, Сергей Валентинович даже не подозревал.

– У вас пятнадцать минут, – сообщила она ему, наблюдая за погрузкой коробок с кошачьим кормом в потрепанный фургон «Мерседес-Бенц».

Коробок было море разливанное, два угрюмых грузчика каждые три минуты вывозили на тачках все новые и новые поддоны. Ульяна тоже выглядела угрюмо и неприветливо, но Брагин не придал этому значения, списав все на сосредоточенность. Больше всего дочь владельца конно-спортивной школы походила на тинейджера, которого все в классе гнобили за слабость, болезненность и хилый костяк, а он взял и раскачался. Не до безобразия, конечно, в меру. Да еще и разряд по боксу получил. И теперь стоит, непроизвольно поигрывая мускулами, в ожидании бывших обидчиков. Чтобы спокойно и аргументированно объяснить, кто здесь главный. А также что обидчикам надлежит делать и куда везти кошачий корм.

– Интересуют ваши курсы для детей, страдающих аутизмом. Что в них входит?

– Уход за лошадьми, простейшие навыки верховой езды, несколько творческих дисциплин.

– Класс ваяния.

– Он в частности. Курсами занимаются волонтеры с профильным образованием, педагоги, психологи, студенты. Плюс наши штатные тренера и инструкторы. Всего около десяти человек.

– А Черника?

– Он не педагог, но хороший художник со своим видением. Детям с ним интересно. Но главное – это, конечно, контакт с лошадьми.

– Дети занимаются верховой ездой?

– Это часть терапии. Прогулки по территории в сопровождении инструктора.

– Как долго они длятся?

– От двадцати минут до получаса за одно занятие. Лошадей для этих целей выделено несколько – они очень спокойные по характеру и все возрастные. Отобраны после тщательных консультаций с берейторами[10] школы.

– Уборка конюшен входит в перечень обязательных дисциплин?

– Нет, конечно. Но если дети сами изъявляют желание – мы их не отговариваем. Любая взаимосвязь с внешним миром приветствуется.

– Эксцессы случаются?

– Какого рода? – Впервые за время разговора Ульяна наморщила крутой лоб и принялась в упор рассматривать Брагина.

Взгляд у нее был магнетический, парализующий волю, примерно так смотрит анаконда на свинью пекари, прежде чем заглотить ее целиком. Удивительно, но Сергею Валентиновичу вдруг немедленно захотелось сделать какое-нибудь доброе дело. Причем совершенно бесплатно: махом вычистить все те же конюшни, накормить супом бездомных, очистить от мусора побережье Залива на территории площадью полтора на три километра. Наваждение длилось несколько секунд и прошло только после того, как Ульяна отвела взгляд и переключилась на очередной поддон с кормом.

– Так какого рода эксцессы? – переспросила она.

– Детям что-то может не понравиться, – пискнул Сергей Валентинович. – Такое же случается. И они выражают недовольство определенным образом.

– Случается, – подтвердила Ульяна. – Особенности таких реакций описывать не буду. Но это скорее редкое исключение, чем правило. Иногда дети перестают приезжать. Но чаще можно говорить об устойчивой реабилитации. Еще вопросы?

– У вас работала девушка из Казахстана. Адема, кажется.

– Адема Кусаинова. Прекрасный, добрый человек. Педагог по первому образованию, много лет профессионально занималась выездкой. У себя, в Казахстане. К сожалению, вынуждена была покинуть нас по семейным обстоятельствам.

– Она курировала Кирилла Ветрова? Это мальчик…

– Я знаю, что это за мальчик, – перебила Брагина Ульяна. – И он такой не один. Адема работала со всеми, с ним в частности.

– Жаль, что она уехала. Мне бы хотелось поговорить с ней о Кирилле. У вас есть ее координаты? Телефон, электронная почта?

– Есть электронная почта, да. Но я бы на нее не рассчитывала. У нее семья в каком-то медвежьем углу живет, в предгорьях, сто кэмэ до ближайшего райцентра. Так что в интернете она появляется в лучшем случае раз в две недели. Но если очень надо… Она оставила дневник.

– Дневник?

– Ну, как дневник… Записи относительно детей. Некоторые наблюдения за особенностями поведения. В помощь, так сказать, коллегам.

– Помогает?

Ульяна пожала плечами:

– У каждого свой индивидуальный подход. Кому-то может помочь. Но и дети по-разному относятся к тому или иному человеку. Это тоже нужно учитывать. Поэтому я решила, что лучше дневнику полежать и дождаться хозяйку.

– Я могу взглянуть на эти записи?

– Если необходимо.

– А вы сами читали его?

– Конечно. – Ульяна быстро и скупо улыбнулась. – Это скорее беллетристика, чем тезисы к научной статье.

«Беллетристика» счастливо нашлась в бардачке «Мерседеса», и Брагин несколько дней изучал записи неизвестной ему Адемы. Детей, которых она курировала, было пятеро, среди них упоминался мальчик, о котором говорил Черника, – Ваня Лисицын (В. – как следовало из расшифровки имен в колонке примечаний на последней странице). И нельзя сказать, что Кирилл Ветров был главным предметом наблюдений. Да и сами наблюдения носили прикладной характер и в основном состояли из описаний определенных поступков и стенографирования отдельных реплик с их последующей интерпретацией. Насколько вообще можно интерпретировать сигналы, которые подают удильщики со дна своей Марианской впадины.

21 апреля. Много (в теч. минуты) говорил о Джейсоне. Кто такой Джейсон, выяснить не удалось. Характеризуется как друг. От матери К. узнала, что Джейсон – цветок. К. за ним ухаживает.

ПРИМ.: Возможно, имеет смысл поговорить с Улей о создании небольшой оранжереи на территории школы. Класс ваяния подходит далеко не всем, многим просто нравится рисовать (также – расписывать посуду). Скрапбукинг? Оригами? Контактный ZOO? Хорошо бы попробовать разное.

14 мая. К. отказался объяснять, почему разбил скульптуру. Все время повторял одну и ту же фразу: «внутри всегда что-то есть». Долго пыталась объяснить, что внутри чего угодно что-то есть всегда. Но у К., очевидно, свой взгляд на вещи.

Что-то важное или неважное?

ПРИМ.: Уточнить у Варвары-психолога.

25 мая. Сегодня случился инцидент. Приучали В. к лошади, раньше он ее только гладил и давал вкусняшки. Когда усаживали его на круп, В. смеялся. Слышали его смех в первый раз (держим кулаки). Все увлечены первым контактом В. и Лавы, К. был рядом с Румбой, на которой иногда ездил в последний месяц. Каким-то образом оба исчезли (очевидно, К. был недоволен вниманием, которое оказывается В.). Искали К. и Румбу, Румбу нашли довольно быстро. К. – только через 35 мин.

ПРИМ.: за это время пережили самый настоящий кошмар. Впредь наука – никогда не оставлять детей без внимания и никогда не выказывать никому предпочтения, если один человек занимается кем-то, другой обязательно страхует, находясь в плотном контакте с другими детьми.

К. стоял у сетки, в дальней части территории, где сосновая роща. К. заявил, что увидел своего друга Джейсона. Забран от сетки, не сопротивлялся.

ПРИМ.: выяснила, что привлекло К. В соседнем питомнике (вокруг школы их целых три) выгружали растения. Партия комнатных и партия для высадки на открытом грунте. Очевидно, какое-то из растений напомнило К. его цветок.

7 июня. Все еще не оставляю идею с оранжереей, Уле она тоже нравится, в ближайшее время решили ее обсудить в расширенном составе. Сегодня после работы зашла в питомник, переговорила с управляющим на предмет продажи растений со скидкой. Управляющий (крайне неприятный тип) предлагает скидку в 10 %, утверждает, что и так торгует практически себе в убыток.

ПРИМ.: выпускаем Улю!!!

15 июня. Сегодня случился инцидент. Связан с привычкой К. заслонять лицо сомкнутыми ладонями, если ему что-то не нравится или хочется, чтобы поскорее кончилось. Он может проделывать этот трюк бесконечно. Когда у площадки для конкура К. заслонил лицо, В., стоявший рядом, сделал то же самое. К. впал в истерику, после чего ударил В. Когда немного успокоился, сказал, что только он имеет право это делать.

Что это может означать?

ПРИМ.: Уточнить у Варвары-психолога.

23 июня. Сегодня случился инцидент. Кто-то опутал шею Лавы проволокой. Свои подозрения озвучивать не хочу. Движемся дальше.

30 июня

Страшный человек страшный человек страшный человек страшный человек страшный человек

Это была не единственная полностью зачеркнутая запись в дневнике – одна из пяти или шести. Но ни К., ни В. больше не встречались на страницах. Да и сам дневник быстро закончился. Последняя запись была датирована 7 июля и выглядела следующим образом:

ПРИМ.: Надеюсь кое-кого здесь больше не увидеть, когда вернусь.

Брагин подозревал, что зачеркнутое касалось определенных характеристик детей, которых курировала Адема Кусаинова (а возможно, было как-то связано с их поведением и реакцией на определенные вещи). Он даже попросил криминалиста Ряпича разобраться с уничтоженным текстом. Тот свою работу выполнил и спустя сутки положил на стол бумагу с восстановленными фразами.

– Серьезное? – на всякий случай спросил Брагин прежде, чем взять листок в руки.

– Судьбоносное, – ответил Ряпич.

Сукин сын.

И ведь ничем себя не выдал, даже бровью не повел, даже нос не почесал!

Все зачеркнутые записи относились к Дмитрию Юрьевичу Чернике, характеристики были короткие, не самые лестные (иногда – совсем нелестные), но в сухом остатке выходило, что Адема безответно влюблена и отчаянно несчастна. Потому что Д.Ч. нравятся блондинки, а она – брюнетка (манипуляции с покраской волос только испортили дело). Потому что Д.Ч. равнодушен к азиаткам, а она – азиатка чистой воды. И еще несколько «потому что Д.Ч.».

Брагин мельком посочувствовал казашке и тут же забыл о ее существовании. Ну, не совсем забыл, конечно. Для начала они с Вяткиным, уже наученные горьким опытом исчезновений девушек, выяснили, действительно ли волонтер из «Маренго» покинула территорию РФ. Присланные данные успокоили: гражданка Казахстана Кусаинова А.С. вылетела в Алма-Ату, о чем есть соответствующие отметки миграционной и пограничной служб. Кроме того, в окрестности «Маренго» был отправлен Паша Однолет – с инспекцией близлежащих питомников. Их действительно оказалось три, как и описывала Кусаинова. Ничего особо подозрительного Паша не выявил, угрюмость управляющих везде компенсировалась благодушием продавцов, которые, тем не менее, продавливали одну и ту же бесхитростную мысль: а вот у нас ассортимент качественнее и поставщики лучше, чем у конкурентов. Поставщики, впрочем, были одни и те же, и ассортимент везде одинаковый, разве что в двух питомниках акцент делался на хвойные породы, а в одном – на плодово-ягодные. И в каждой из трех точек продавались, в частности, гибискусы – разной величины и на разный кошелек.

Джанго, изучившая впоследствии дневник Кусаиновой, не нашла в нем ничего особо ценного, за исключением некоторых спонтанных наблюдений (вроде того, как Кирилл любит закрывать лицо руками или размышляет о «внутри есть что-то») – все остальное, на ее взгляд, имело ярко выраженный антинаучный привкус. Конечно, Елена Викторовна Джангирова совершенно не против подобного рода практик, будь то лошадки или арт-терапия, да и много чего еще можно предложить «особенным детям». Но ни нового, ни революционного в этом нет.

– А мальчик? – не сдавался Брагин. – Как разговорить мальчика?

– Ну, убейте этот цветок, – как-то посоветовала Джанго. – Вырвите с корнем на его глазах и выбросите.

– Поможет?

– Нет. Усугубит ситуацию. Но в момент слома что-то может проясниться.

– Может, тогда не надо?

– Вам шашечки или ехать?

Вивисекторша чистой воды, такой всегда и была.

Не всегда.

В самом начале сентября на территории парка «Сосновка» было обнаружено тело четвертой жертвы Альтиста. На месте преступления Джанго стало явно не по себе. Болезненная бледность, разом ввалившиеся щеки, испарина на лбу – а ведь всезнайка-профайлер даже не подходила к телу вплотную. Тогда Брагин искренне пожалел Джанго и всех остальных заодно. Их всех. Следственную группу, так ничего и не добившуюся почти за полгода.

Ни одной крепкой версии. Хоть стреляйся.

Жанна Левниц – их очередной шанс.

Студентка Горного института, подрабатывала официанткой в одной из модных кафешек на Васильевском острове, в последние пару лет увлеклась аджилити и даже принимала участие в соревнованиях… Вот черт. Брагин мог бы написать книгу о Жанне Левниц – так много он успел узнать о ней всего-то за несколько суток. Подписки в соцсетях, плейлисты «ВКонтакте», безутешный молодой человек Артур, с которым Жанна порвала за неделю до гибели, безутешные друзья. Хорошие и не очень знакомые – по институту, кафе и тому самому аджилити, о существовании которого Брагин прежде и понятия не имел. А между тем такой нелепый вид спорта существует: преодоление полосы препятствий собакой и ее хозяином.

У Жанны Левниц была собака.

И не какой-нибудь лабрадор, мопс или джек-рассел-терьер (на джек-расселов Брагин натыкался ежедневно) – басенджи.

Сергею Валентиновичу даже пришлось проштудировать несколько статей в интернете, чтобы понять, что это за зверь такой – басенджи. Зверь имел и другие названия: конголезская кустарниковая собака, конго-терьер, собака Занде, существо из зарослей. Басенджи лишены способности лаять, их шерсть не имеет запаха, они умные, а еще – хвост. Хвост басенджи свернут в маленькое тугое кольцо, и это кольцо почему-то не дает покоя Брагину.

Собака Левниц, басенджи по кличке Хайди, исчезла без следа.

Нет, это неправильная формулировка.

След все же есть, и он снова опрокидывает и без того муторное и вязкое дело в сатанинскую плоскость. В ад, где мы все будем гореть, если не отыщем эту сволочь, как говорит Вяткин. Не так уж он не прав. Теперь уже точно установлено, что собачья шерсть, обнаруженная в паху и во рту так и не опознанной третьей жертвы, абсолютно идентична собачьей шерсти, в большом количестве найденной в квартире Жанны Левниц, и принадлежит ее собаке.

– Ошибки быть не может? – несколько раз спросил Брагин у судмедэксперта Пасхавера, когда пришли результаты экспертизы.

– Какой? Не собака, а бабуин? Так я тебя огорчу – собака, и собака конкретная. Эта самая басенджи. И не мучай меня больше, – отмахивался Игорь Самуилович. – Иди вон к Ряпичу пристань. Он тебе расскажет о немыслимых достижениях современной криминалистики. Скоро до того дойдем, что безнаказанно преступления можно будет только в Антарктиде совершать. В среде императорских пингвинов.

– Смешно про пингвинов.

– Не очень. Хотя практике идентификации по волосам лет сто будет.

– Пойми, Гарик, я не спорю. Просто пытаюсь представить это. И… не представляется.

– А когда горло струной разрывают? Представляется? Нигде не жмет?

– Как он мог раздобыть эти волосы?

– Да как угодно. Собак обычно выгуливают, так что твой маньяк вполне мог подойти во время прогулки. Восхититься красотой породы. Сделать пару комплиментов хозяйке, а потом попросить погладить. Редко кто отказывает, поверь. Выглядит все очень естественно, и клок волос – в кармане. Собаки с шерстью расстаются только так, даже дергать не придется.

Шерсть – дело десятое. Не это мучает Брагина. А то, что Альтист раз за разом подселяет будущее к прошлому, прививает черенок, как какой-нибудь безумный селекционер. Растеньица получаются так себе, они покрыты толстым слоем воска, а между хлипкими ветками натянуты струны для альта.

Дорого бы Брагин отдал за то, чтобы узнать, что нашептывают эти струны.

2019. ОКТЯБРЬ.

У НОЧИ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ/NIGHT HAS A THOUSAND EYES

(1948 г.) 81 мин.

…Не хочу больше думать о Никите и его самолетиках, пошли вон из моей головы.

Приходите завтра.

Если, конечно, я доживу до завтра. Обычно за этой мыслью следуют поскуливание, плач, беззвучные проклятья в сторону глазка камеры. Однажды я даже танцевала перед ней – с поправкой на цепь, конечно. Делала примерно то же, что делала перед огромной обезьяной героиня «Кинг-Конга». Из последней экранизации, где играет Наоми Уоттс, – там она еще жонглирует всякой лабудой, которая попалась под руку. Жонглировать мне особенно нечем (галеты не в счет), и танцовщица я так себе. И вряд ли ТотКтоЗаДверью будет так же снисходителен ко мне, как киношная обезьяна. Он не убил меня сразу, но стоит ли считать это милосердием?

И он до сих пор ничего со мной не сделал.

Туман из вентиляции – вещь неприятная, после него некоторое время болит и кружится голова и ощущается металлический привкус во рту, но это довольно быстро проходит. За то время, что я нахожусь без сознания (не знаю, сколько это длится), он успевает принести порцию галет и воду, а что потом? Смотрит на меня или уходит сразу? Или прикасается ко мне?.. Если и прикасался – то без последствий, иначе бы я сразу поняла. Непонятно лишь одно: как долго длится мое беспамятство. Несколько часов – еще терпимо, но вдруг это не часы?..

Я уже думала об этом.

И находила ответ на вопрос – он и сейчас лежит там, где я его оставила. Вдруг это не часы? – посмотри на свои руки, Мангуст. Посмотри на пальцы: ногти отросли несущественно – может, на миллиметр. Обычно я стригу их под корень, так что миллиметр соответствует нескольким дням. Ногти будут расти, что бы ни произошло, – даже в случае, если я умру.

Когда я умру.

Когда?

Просто хочу, чтобы все кончилось. Вспомнила. Планшета в рюкзаке нет, я оставила его в «Опоссуме», в ящике под прилавком. Отвлеклась на рекламу ботинок в Инстаграме, а потом – на вечерних посетителей: семейная парочка задротов в возрасте Дашкиного папика сильно интересовалась гидропомпой для члена. Но, как это всегда и бывает (задроты же!), все ограничилось бесплатным трехстраничным буклетом, популяризирующим гей-комиксы Тома из Финляндии. И бесплатным каталогом товаров. Жадные твари! А может, просто несчастные безденежные твари, которые даже на питьевой йогурт не разорятся, не говоря уже о помпе за двенадцать тысяч. Только время на них потратила!

Ничего, теперь у тебя масса времени, Мангуст.

До того, как тебя убьют.

Планшета в рюкзаке нет. Зато там лежат наушники «BUS TURISTIC BARCELONA», дешевая китайская фигня, прихваченная мною из развеселого, выкрашенного в цвета ЛГБТ двухэтажного туристического автобуса. Прошлое лето, адская жара, я сижу на открытой площадке второго этажа, обдуваемая горячим ветром, и оттуда глазею на забитые людьми улицы. Я прилетела в Барсу два дня назад и даже успела отметить собственный день рождения – в полном одиночестве, на верхотуре собора Саграда Фамилиа. С банкой сидра «Яблочный вор» в одной руке и телефоном – в другой (селфачки для Инсты, между прочим, никто не отменял). И все складывалось именно так, как я хотела, как представляла себе, – и это делало меня счастливой. Я была бы счастлива абсолютно, если бы не два дурацких случая, которые немного смазали прущее из всех щелей барса-счастье. О них я моментально забыла, как забывают о вытащенной из пальца занозе, – так поступил бы любой нормальный человек с котиками в ленте и пятью фолловерами в анамнезе. У меня их целых одиннадцать, а после того, как я засняла себя на фоне Каса Бальо[11], их число, возможно, увеличится до тринадцати. Или даже до двадцати одного, учитывая, какие рожи я при этом корчила. Ну, и мои знаменитые волосы, в то лето они были синими. А первый инцидент – незначительным, он как раз и случился, когда я подставляла лицо барселонскому ветру, а в уши была воткнута та самая дешевая китайская фигня. Поначалу я делала то же, что и все остальные idiota turistico, – слушала скрипучие откровения аудиогида о достопримечательностях столицы Каталонии. Понимая при этом, что не запомню ровным счетом ничего из сказанного, да и на хрен оно мне нужно. И потому в один прекрасный момент (отсюда, из Комнаты, он больше не кажется мне прекрасным) переключилась на плейлист в собственном телефоне. Пинк, Бейонсе, старички из «Армии любовников», Шнур и Жанна Агузарова (компас Ижевска и жирафовое варенье, ахаха). Шнур – вот кто подходил больше всего, его я и врубила. И сразу же вознеслась – и над улицами, и над автобусом, и над Саграда Фамилиа. Можно было еще и над расплавленным линялым небом вознестись – что я и сделала, опять же – при помощи Шнура. А потом представила, как он вертит – известно на чем! – этот малознакомый мне город и другие малознакомые города севернее, южнее, западнее и восточнее. И барса-счастье, приправленное Шнуром, стало еще невыносимее, и я представила уже совсем другое: как он заваливается в «Розовый опоссум» – неизвестно с какого бодуна, но вот – взял и зашел, со звездами и не такое случается. Тут-то бы и начались пожары!

– О, – сказал бы Шнур. – Не ожидал.

– А кого ожидали? – спросила бы я. – Анджелину Джоли?

– Не ожидал, что здесь секс-шоп. Вообще-то я за куревом.

– Вообще-то там вывеска.

Вообще-то это всего лишь мое воображение, и в нем немедленно находятся сигареты, и мы со Шнуром курим. Шнур выдувает дымные кольца (соединившись, они превращаются в логотип футбольного клуба «Ротор»), а я ввожу его в курс последних достижений секс-индустрии. Мы запускаем стрим в интернете и десять минут угораем над ассортиментом в прямом эфире.

И обязательное финальное селфи, куда без него. И все – дело сделано. Сразу после этого «Опоссум» становится местом паломничества, от посетителей отбоя нет, я огребаю премию в размере трех месячных окладов и звание «Лучший работник столетия», Дашка вне себя от зависти. Феликс наконец приглашает меня в БДТ на модный спектакль «Аустерлиц». И только охраннику Киму тектонические сдвиги в моей биографии по барабану.

Да и пошел ты.

То, что я замурована в Комнате, можно считать тектоническим сдвигом?.. Но и в туристический автобус возвращаться не хочется даже в мыслях.

Тот парень.

Я слушала Шнура, вот мне и показалось, что он похож на Шнура. Непохож, конечно, – и непонятно, как он оказался рядом. Может быть, спустился с выцветших небес, где я прохлаждалась еще тридцать секунд назад. Парень смотрел на меня, и улыбался, и что-то говорил. И терпеливо ожидал ответа. Так терпеливо, что мне пришлось снять наушники. Тогда он улыбнулся еще шире. И сказал:

– Снафф.

Это имя, что ли?

– Снафф, – снова повторил он и ткнул пальцем мне в плечо.

Я даже отстраниться не успела и не успела ответить толком. Парень удовлетворенно кивнул головой, как если бы его миссия была выполнена. И ровно в том и заключалась, чтобы произнести одно-единственное слово. А затем поднялся и, даже не оглянувшись, направился к лесенке, соединяющей второй этаж автобуса с салоном. И исчез где-то внизу, возможно даже – вышел на остановке у парка Гуэль. А я снова воткнула наушники и на этот раз запустила Бейонсе, но заглушить чертово слово не получилось. Оно плавало в моей голове и казалось смутно знакомым. Я точно слышала его, и это точно было не имя. Нужно найти вай-фай, чтобы погуглить, – любое кафе подойдет. Или дождаться вечера и сделать то же самое в гостинице, а до вечера еще несколько часов, снафф-снафф-снафф.

Я все же нашла кафе с вай-фаем, но до этого – совершенно самостоятельно – вспомнила, что примерно так назывался роман Пелевина, который я не читала. И ровно так – роман Паланика, до него у меня тоже руки не дошли. Но вряд ли их читал парень из автобуса, тыкавший в меня пальцем. Снафф (от англ. Snuff – «нюхательный табак») – многозначный термин.

• Табак бездымного способа употребления.

• Видеозапись настоящего убийства человека, сделанная с целью последующего распространения в развлекательных целях.

Почему я решила тогда, что это табак?..

Потому что не убийство же в самом деле! Они, конечно, случаются, глупо отрицать. Но… Не в этом городе (а в каком – можно?), не летним солнечным днем (а каким – можно?), и точно не со мной (а с кем – можно?).

С кем угодно. Со всеми.

Возьмите и сдохните!..

Мама. Мамочка, мамочка, моя мамочка. Пожалуйста, пожалуйста! Забери меня отсюда.

Часть вторая

2019. ОКТЯБРЬ.

БОЛЬШОЙ СОН/THE BIG SLEEP

(1946 г.) 109 мин.

…Озеро возникло внезапно – ослепительно-белое, на контрасте со ржавым чахлым подлеском. Как и положено лесному озеру, оно было небольшим – всего-то в размер школьного футбольного поля. Или даже меньше, с теннисный корт. Противоположный берег утопал в тумане, сквозь который едва проступали верхушки сосен – мягко растушеванные, как на старинной китайской гравюре. Брагин уже видел эти сосны (или эту гравюру, или этот туман), но где конкретно – вспомнить не мог. Не важно. Озеро – вот что важно. Он должен был его найти – и он нашел. И теперь стоит на берегу, ноги по щиколотку утопают в прелой листве. Она прибита инеем, скована морозом, оттого и хрустит, как битое стекло. Хорошо, что на Брагине старые туристические ботинки и можно попирать листву, не опасаясь за последствия, а вот с сердцем – сложнее.

Оно болит.

Как будто внутри поселился осколок того самого битого стекла и режет плоть по живому. А ведь ничего еще не случилось, туман и подлесок выглядели непотревоженными, они и сейчас хранят покой. По дороге сюда Брагин видел сороку, двух снегирей и еще какую-то птицу. К сороке у него не было никаких претензий, к снегирям, в общем, тоже, хотя зима еще толком не наступила. Даже первый снег не выпал – разве что здесь, на отдельно взятом озере. Иначе оно не было бы белым.

Оно белое, потому что здесь зима. Снегири опять же.

В глубине души Брагин знал, что причина вовсе не в зиме. Не в снегирях. В той неведомой птахе? Возможно. Снегирям и сороке не было никакого дела до Сергея Валентиновича, прибудет он к пункту назначения или нет, и вообще – существует ли этот пункт? Они и с веток не вспорхнули, хотя Брагин прошел совсем рядом, – так и остались сидеть. Желтая птица с черной маской вокруг глаз и клюва – совсем другое дело. Она появилась внезапно, спикировала на Брагина откуда-то сверху и, застыв перед лицом на несколько секунд, взмахнула крыльями. И Брагина словно ветром обдало, никогда не виданным в этих скромных озябших широтах, – таким раскаленным он был. Таким иссушающим. В горле немедленно запершило, и Брагин принялся кашлять. Долго, мучительно, едва ли не до слез. И все то время, пока он пытался справиться с собой, птица не улетала. Усевшись на еловую лапу и склонив черно-желтую голову набок, наблюдала за ним. Глаза у птицы были рубиново-красные. Примерно такие же, как у самого Брагина: последние несколько суток он почти не спал.

– Может, знаешь, куда дальше? – спросил Брагин у птицы.

– Ток-ток-ток, – ответила она.

– Ясно.

Маленькая темно-зеленая ель была последним рубежом перед целой полосой сухостоя. Мертвые лиственницы и осины стояли слишком близко друг к другу, да еще – для верности – сплетались ветвями. Брагин и сам знал, куда дальше.

Туда.

За сухие стволы.

Он знал – и птица знала. Но не торопилась улетать и все никак не могла покинуть ель – лишь перескакивала с одной ветки на другую. В этом был умысел, и Брагин сильно сомневался, что только птичий. И сама ель казалась обжитой, что-то на ней было развешано. Что-то трогательное, с отсылкой к новогодним праздникам – тем неповторимо-мандариновым, из далекого брагинского детства. Но всматриваться Брагин не стал, да и птице надоело цепляться за хвою. Она сорвалась с места, и мгновенно исчезла, и снова появилась – среди скелетов лиственниц и осин.

– Ток-ток-ток, – закричала птица. – Ток-ток-ток.

Легко тебе говорить.

Но и впрямь оказалось легко. Стоило сделать несколько шагов, как стволы расступились и Брагин оказался внутри сухостоя. Сплошные ветки. Тысячи ветвей, прошивающих пространство бессистемно, хаотично, вне всякой логики. Впрочем, логика все же была: дать Брагину возможность войти, не встречая сопротивления, а потом – ужалить, исхлестать, заставить почувствовать боль. Вернее, подготовить к боли. «Вот так и заманивают в паутину», – подумал про себя Брагин. И ведь не выберешься потом.

Хорошо, хоть ты меня не бросила.

Это относилось к птице, которая находилась далеко впереди, но все еще в зоне видимости. А если и исчезала, то совсем скоро возвращалась. Проинспектировать – как там Сергей Валентинович, движется или забуксовал?

Ничего-ничего, полет нормальный.

Среди мертвого леса тоже попадались какие-то предметы, но Брагин даже не дал себе труд сфокусироваться на них. Слишком они незначительные. Быть может, потом, спустя какое-то время, он отыщет их в памяти, приблизит, рассмотрит. Сделает выводы, далекоидущие. Не факт, конечно. Сергей Валентинович вообще не любил далекоидущие выводы. Плотно приклеенные друг к другу, заботливо подогнанные, они в какой-то момент начинали образовывать рабочую версию. И версия эта казалась незыблемой. Единственно правильной. И что в таком случае остается делать, как не разрабатывать ее? Впахивать днем и ночью, до рубиново-красных глаз.

– Ток-ток-ток, – сыронизировала птица, на секунду показавшись из-за утыканного сучками кривого ствола.

Ну и дурак.

Дурак и есть, и это самое мягкое определение, самое щадящее. Учитывая, что у них сейчас и версии никакой нет. А те хлипкие, что были, давно рассыпались. Что ж, придется начать все сначала. Вот только… Скольким еще девушкам и женщинам эта пробуксовка будет стоить жизни?

Полоса деревьев-мертвецов наконец кончилась: ее сменил подлесок, где доминировали бересклет и карликовая рябина.

– Ну и где ты? Эй! – позвал Брагин птицу.

Или его призыв адресовался вовсе не крылатому проводнику? Ведь искал Брагин совсем другое, а птица – вот она. Склевывает рябиновые ягоды метрах в трех от него.

А потом она исчезла. Растворилась в воздухе, как и не было никогда. Остались только гроздья со вспоротыми потемневшими боками. Брагин машинально сорвал ближнюю к себе гроздь и зачем-то раздавил ее между пальцами. На вкус рябина оказалась сладкой, хотя, по идее, должна была горчить. Рябина всегда горчит до первых заморозков.

Значит, были заморозки.

Во всяком случае, здесь, на лесном озере. Открывшееся за подлеском, оно было сковано тонким ледком, на котором таким же тонким слоем лежал первый робкий снег. Потому и показалось Брагину белым – из-за снега.

Этих психоделических подробностей в протоколе осмотра места происшествия не зафиксируют, а само озеро окажется низведенным до уныло-казенного – «водоем».

Следственная группа прибудет сюда через пару часов, от тумана на противоположной стороне озера ничего к тому времени не останется. Как и следов от брагинских ботинок.

Где-то вдалеке тренькнул велосипедный звонок. Брагин не удивился, а лишь прикинул – когда именно у озера появится велосипедист. Тот самый, который впоследствии будет фигурировать в качестве свидетеля, обнаружившего тело. Выходило что-то около минуты, но и подлесок никто не отменял: на велосипеде через него не прорвешься. Хочешь не хочешь, а спешиться придется.

Так что пять минут у Брагина есть. В любом случае.

Снова закололо и бешено забилось сердце. И унять его не было никакой возможности – еще и из-за тихой музыки, доносившейся откуда-то с озера. Брагину такая музыка никогда не нравилась. Как там она называется? Инди-поп? Вроде того.

До брагинского уха чертов инди-поп долетал сильно искаженным: умом Сергей Валентинович понимал, что это музыка, а на деле выходило глухое бу-бу-бу. И разобрать ничего нельзя. И соотнести с уже слышанным когда-то.

Так бывает, когда звуки льются из сброшенных наушников.

Брагин увидел наушники спустя мгновение – совсем недалеко от себя, у портившей безупречно-белую поверхность озера черной прогалины. Вернее, это был один наушник – он лежал на самом ее краю. Шнур от него соскальзывал куда-то вниз, что делало происходящее несколько сюрреалистическим: не может же воспроизводящее музыку устройство находиться под водой. Или может? Или это новый супергаджет, который обладает уникальными свойствами? Водонепроницаемость и все такое прочее…

А наушник старый, больше похожий на одноразовый. Такие бесплатно выдают в скоростных поездах.

Дешевка, дрянь.

Не нужно туда идти.

Не нужно, не нужно, – уговаривало Брагина сердце, разом превратившееся в ту самую желтоперую птичку-проводника. Так и долбило клювом изнутри: не нужно, ток-ток-ток. Под этот непрекращающийся долбеж, что эхом отдавался в каждой клетке тела, Брагин приблизился к прогалине. И еще успел удивиться – как так получается, что совсем тонкий лед легко выдерживает вес взрослого человека? И еще успел подумать – какая здесь глубина? Маленькие лесные озера часто бывают глубокими, и вода в них стоячая. И совсем не пропускает свет.

Лед не дрогнул даже тогда, когда Брагин опустился на колени перед прогалиной – с той стороны, где валялся наушник.

Не нужно туда смотреть.

Но Брагин уже заглянул в бездну – и увидел там ровно то, что должен был увидеть. Более того, он знал, что все случится именно так. Он – по эту сторону. Женское тело – по ту. Казалось, женщина парила в безвоздушном пространстве, а вовсе не в воде; она не опускалась на глубину, но и не поднималась к поверхности.

И она была мертва.

Задушена, о чем свидетельствовала странгуляционная борозда на шее. Сейчас вокруг шеи был обмотан шнур от наушника (вот куда делся второй конец!), но полностью скрыть борозду он не мог. Шнур – не орудие преступления, Брагин прекрасно об этом осведомлен. Как осведомлен, что убийство произошло не здесь, что с жертвами он расправляется в другом месте. Там, где никто не в состоянии побеспокоить. Убийца никуда не спешит, он все делает обстоятельно, он предельно осторожен. Так, что и концов не найдешь. Во всяком случае, они ни на йоту не приблизились к разгадке, а время движется неумолимо, ток-ток-ток.

Женщина в озере – пятая по счету.

И это Катя. Его жена.

Вода не была темной, скорее прозрачной, так что Сергей Валентинович мог разглядеть Катю в подробностях. Но он видел перед собой только обезображенную лилово-фиолетовой полосой шею, это ведь не может быть Катя. Не может быть. Нет.

Кто угодно, только не она.

Брагину не хватало воздуха. Не хватало сил, чтобы выпихнуть наружу это тяжелое, занозистое «нет». И пока он боролся с невесть откуда взявшимся деревянным бруском в глотке (а это был именно брусок, страшно неудобный), полоса на Катиной шее вдруг зажила своей жизнью. Она вспухла и закровоточила, а затем края ее разошлись. И в кромешной черноте мертвой плоти вспыхнули две яркие красные точки – то ли рябиновые ягоды, то ли птичьи глаза.

Все-таки это была птица. К которой Брагин уже успел привыкнуть, к которой относился с умилением, почти как к другу. Она привела его сюда, в конечную точку странствий. И оказалось, что конечная точка – это начало пути в ад. Персональный. И в нем Брагин будет пребывать отныне и вовеки.

Ток-ток-ток.

…Тьфу ты, черт.

Приснится же такое.

Это была первая мысль, после того как Брагин обнаружил себя на диване в гостиной. Пот заливал ему глаза и струился по спине, руки мелко дрожали, а сбившееся дыхание никак не могло восстановиться. Брусок из глотки, слава богу, исчез, оставив после себя разве что пару щепок. Ну, да ладно – посаднит и перестанет, главное, что это всего лишь сон, пусть и пугающе реальный. Ночной кошмар, со всяким может случиться. И даже странно, что он не нагрянул раньше – учитывая ситуацию. Нечеловеческое напряжение сил – и никакого выхлопа. КПД равен нулю.

Зеро. Жопа тоталь. Не абсолютная, конечно (для разнообразия можно побыть и оптимистом), но в рамках статистической погрешности.

И – самое-самое главное. Катя жива!

Сидит в ногах у Брагина и внимательно его разглядывает.

– Кричал? – облизнув языком пересохшие губы, спросил Сергей Валентинович.

– Нет, – покачала головой Катя.

– Храпел?

– Нет.

– Иди ко мне.

Она даже не шелохнулась: их отношения, и без того далекие от идеальных, в последнее время совсем разладились. И не только Альтист тому виной (он заставляет Брагина пропадать на работе сутками, перелопачивая пустую руду), и на диван в гостиную Брагин перебрался не просто так. Альтист – лишь повод, он и раньше пропадал сутками и легко мог завалиться домой посреди ночи, а то и к утру – особенно когда случались сложные дела. Вроде того, что он расследовал теперь. Но вернуться и не скользнуть к спящей Кате под одеяло – еще недавно представить такое было невозможно.

Вот и представляй теперь.

Вот Брагин и представляет, сколько уже? Две недели как. Или три? Или месяц?

Сколько они не спали вместе? Как долго не касались друг друга? Утренние дежурные поцелуи в щеку и обнимашки в прихожей (когда тебя ждать? – лучше не ждать) не в счет. И сама формулировка изменилась, теперь Катя насмешливым тоном спрашивает: «Когда тебя не ждать?» И Сергей Валентинович никак не может нащупать правильный ответ на этот – почти издевательский – вопрос. Или хотя бы правильный жест. Развести руками, скроить потешную физиономию, закатить глаза? Все давно испробовано, последнее ноу-хау из этой серии – переезд в гостиную. Обставленный с максимальной корректностью, на которую только способен неуклюжий во всем, что касается любовных отношений, Брагин. Когда это случилось в первый раз, он половину их совместного с Катей завтрака потратил на то, чтобы оправдаться. Мол, вернулся поздно, заглянул в спальню, и ты так сладко спала, что я просто не решился тебя будить.

– Я не спала, – ответила Катя, помешивая ложкой йогурт. – Ты ведь сам это знаешь.

– Значит, мне показалось.

– Раньше ты не был таким деликатным.

Она не укоряла, не ловила Брагина на каких-то глупых уловках – просто констатировала факт. Сухо и по-деловому, как и положено банковскому работнику. Ответственному за выдачу кредитов населению.

– Тяжелое дело. Прости.

– Расскажешь?

До того сухой Катин голос на секунду смягчился, и тут-то бы Брагину ухватиться и исправить ситуацию. Он мог исправить ее и несколько месяцев назад, но он все медлил: серийные убийства — неподходящая тема для исправления чего бы то ни было. Лучше, чтобы Катя ничего не знала о них. Никак с ними не соприкасалась. Ела бы свой черничный йогурт по утрам, ходила бы в Мариинку на свои любимые оперы. И в Филармонию на всяких там виртуозов-исполнителей, с оркестрами и без. А еще есть музей граммофонов, и вылазки на природу, и марш-броски в Финляндию. Когда они последний раз были в Финляндии? Поставить блок Брагин не успел, и услужливая память выдала: примерно в те же даты, что и Аяна Уласова, и городишко тот же – Лаппеенранта, никаких особых достопримечательностей, снег, шопинг и чужое Рождество. Возможно, они даже пересеклись в каком-нибудь из торговых центров. Возможно, Катя пересеклась – у примерочной или на кассе, – пока Брагин пил кофе в соседнем кафе. Совсем не выдающийся и, на брагинский взгляд, разбодяженный, но три с половиной евро вынь да положь.

Все-таки Финка – дорогая страна.

Зато рыба там отменная и икра, и лучше отползти именно в эту – оптимистическую – сторону. Ухоженную, как финские леса. Безопасную, как финские дороги. Светлую. Не тревожить Катю историями с темной стороны. Тем более такими, где зло не просто абсолютно. Оно – инфернально и раз за разом преподносит все новые сюрпризы. А затем уползает к себе, в выгребную яму, и там потешается над Брагиным со товарищи: что, выкусили, голубчики?

– …Как-нибудь расскажу. В другой раз.

– Хорошо.

Больше они к текущим брагинским делам не возвращались, Катя приняла к сведению и вопросов больше не задавала. Никаких. Ни о работе Сергея Валентиновича, ни о жизни вне работы. А его переезд в гостиную подвел черту под их супружескими отношениями. Думать о том, как оно сложится дальше, у Брагина не было ни сил, ни желания – будет как будет. Может, оно и к лучшему, что ситуация подвисла. Что никто из них двоих не готов к каким-то кардинальным шагам вроде развода. Движутся параллельными курсами – и ладно. На всякий случай Сергей Валентинович прокачал ситуацию с капитаном Вяткиным, на предмет переселиться и пожить некоторое время, когда все-таки наступит час Икс. Это был первый случай, когда они с Гришей говорили о чем-то еще, кроме Альтиста, но Вяткин почему-то не удивился.

– Реально Икс? – уточнил он.

– Даже хуже.

– Она ведь хорошая, твоя жена.

– Хорошая, – немедленно согласился Брагин. И, секунду подумав, добавил: – Она хорошая, это я плохой.

– Потому я и не женился, хотя возможностей было миллион. Связь – еще туда-сюда. Лучше одноразовая, без отягчающих. А брак людям нашей собачьей профессии я бы запретил.

– Глупость же, Гриша, – поморщился Сергей Валентинович. – Как это можно запретить?

– На законодательном уровне. С одной стороны – ты сам защищен. Никто тебя не пилит за что, что пропадаешь на работе в ущерб семье. Что бабла вменяемого в клюве не несешь, что ни выходных, ни праздников. Что разговор поддержать не можешь в приличной компании. Приличная компания тебе – про гастроли японских барабанщиков и тувинское горловое пение, ахахахах, как это гениально. А ты про что?

– Ну? Про что?

– Про потожировые следы и анализ ДНК. И полируешь все трасологической экспертизой. А это сильно на любителя.

– Положим, я человек разносторонних знаний и умений, – прорекламировал себя Брагин. – И беседу могу инициировать на любую тему.

– Кто бы сомневался. Тебе сегодня раскладушку из гаража везти? Или когда?

– Сообщу.

При всей своей сомнительности теория капитана имела право на существование. Не в плане законодательства, конечно, вот уж дурацкая идея. И японские барабанщики с трасологией – всего лишь обычный вяткинский треп, ничего он не стоит. А молчание – стоит. И капитан будет молчать до последнего, ни за что не озвучит свои собственные страхи. Свою тоску, уходящую корнями в поздние девяностые. О том, что произошло тогда с Вяткиным, мало кто знал. Но Брагин – знал, хотя сам Вяткин на этот счет никогда не распространялся. Да и познакомились они много позже – когда капитан уже успел эволюционировать до конченого циника. Такие обычно вылупляются из неудержимых романтических натур, мир которых очень похож на комикс: один злодей, один герой, одна женщина. Тогда, в девяностых, юный Гриша Вяткин как раз и был героем, а в пару к нему шел злодей – криминальный авторитет Бочарников по кличке Весло. Вяткин был одним из многих охотившихся за Веслом, единственное, что отличало его, – нечеловеческое упорство в достижении цели. Абсолютно по тем временам недостижимой, учитывая связи Весла, тянувшиеся на самый верх. Охотники за криминальным черепом отваливались сами собой, и лишь Гриша держался. Против Весла он был никем: насекомым, москитом – мелким, но чрезвычайно надоедливым. Ничем не сковырнешь, и ни один из известных репеллентов на него не действует. Наверное, это сильно раздражало Весло, переквалифицировавшегося к тому времени в крупные бизнесмены – с десятками абсолютно легальных фирм и собственным банком. Вяткина даже приглашали в высокие милицейские кабинеты, где тихо намекали: уймись уже, лейтенант, есть ведь чем заняться, а с Веслом кому надо, тот и разберется, в свой срок.

Мне надо, – упорствовал Вяткин. Мне надо – я и разберусь. А сроки давно вышли.

Странно, что Весло, за которым волочился пышный шлейф заказных убийств, просто не прихлопнул Гришу-комара. Но так обычно и бывает, когда человеческое противостояние переходит на экзистенциальный уровень. Прихлопнуть – не велика наука, другое дело – превратить жизнь врага в кошмар, отняв самое ценное. Этим – самым ценным – была для Вяткина Лиза, его невеста. Подробностей ее гибели Брагин не знал и вряд ли захотел бы узнать; речь вроде бы шла о похищении. Девушку затолкали в машину в квартале от дома, когда она возвращалась с тренировки по самообороне. На этих тренировках настоял сам Вяткин, которому недвусмысленно дали понять: «Сиди и не рыпайся, а то не поздоровится ни тебе, ни твоей сучке». Он где мог сопровождал Лизу, просил выделить пару человек для ее охраны и даже хотел на время отправить ее к своей старшей сестре в Хабаровск. Но то ли не успел, то ли воспротивилась сама Лиза. А закончилось все трагически: спустя двое суток после исчезновения тело девушки было найдено на территории заброшенного комбината железобетонных изделий в черте города. Сильно изуродованным, со следами пыток. Сломанные пальцы и шейные позвонки лишь дополняли картину последних часов жизни Лизы – настолько ужасающую, что смерть можно было считать избавлением. Раскрыть преступление по горячим следам не удалось, а совершенно невменяемого Вяткина начальство отправило в бессрочный отпуск, подальше от греха. Поговаривали, что в те двое суток, пока еще теплилась надежда найти Лизу живой, Гриша ездил на поклон к Веслу. Пытался поговорить с ним. Что самое удивительное, Весло принял Вяткина. Выкроил для него десять минут в своем – якобы плотном – графике. Только для того, чтобы сообщить: он здесь ни при чем, невесту Вяткина и пальцем не трогал, и вообще даже не знает о ее существовании. Но готов пробить возможных похитителей по своим каналам. А потом случилось то, что случилось. И никто, включая самого Вяткина, так и не смог доказать причастность Весла к жестокому убийству девушки.

Через год после смерти Лизы Весло погиб в авиакатастрофе: пилот его «Сессны» не справился с управлением, и самолет рухнул в плавни где-то в районе Астрахани. Тогда же в органы снова вернулся Вяткин. На первый взгляд ничего в нем не изменилось, разве что ушли прежние порывистость и страстность: лейтенант как будто выгорел изнутри. Но все его лучшие рабочие качества остались при нем, и даже приумножились, хотя на карьеру это особенно не повлияло. Спустя двадцать лет он все еще оставался капитаном. Что, на взгляд Брагина, который любил работать с Вяткиным в одной связке, было крайне несправедливо. Ну, или просто – справедливо не совсем, учитывая, что Вяткин мог крепко забухать, позволить себе никому не нужную самодеятельность при задержании и просто сорваться в ходе какого-нибудь рядового допроса.

«С башкой бедушка», – именно так объяснял Вяткин приступы неконтролируемой ярости.

Шторка падает – и хоть ты тресни.

Это «шторка падает» было самым невинным последствием трагедии двадцатилетней давности. Наверное, существовали и другие, с которыми Вяткин предпочитал справляться в одиночку. Никого, кроме крепкого алкоголя, не подпуская к решению проблем. Не решаемых в принципе, по мнению Сергея Валентиновича. Потому что человеческая уязвимость (а именно об уязвимости говорил капитан, если отбросить всю словесную шелуху) многомерна и многовекторна. И где тебя прихватит, и насколько крепко – один бог знает.

Непонятно, почему Брагин вспомнил эту историю именно сейчас, вынырнув из кошмара… Вернее, понятно. Из-за кошмара и вспомнил. А теперь – забудь. Не то, что произошло с Лизой и Вяткиным.

Гиблое сонное озеро.

…Сейчас, глядя на Катю, сидящую в углу дивана, Брагин все думал о проклятом сне (поскорей бы изгнать его из головы!). И о том кромешном ужасе, который испытал, увидев свою жену мертвой. Но вот же она – живая и здоровая! Смотрит на Сергея Валентиновича серьезно, внимательно и как будто чего-то ожидая. Давай, Брагин, не будь дураком, обними ее крепко – и морок последних недель рассеется.

Давай.

– Иди ко мне, – снова, почти неслышно, прошептал он.

Но Катя услышала – и не раздумывала больше ни секунды. Она забралась к Брагину на колени и обвила руками его шею, и только теперь он понял, как скучал. И какой нелепостью была их размолвка, и все остальное – тоже нелепость. Мысли о том, чтобы расстаться, в первую очередь. Мысли о других женщинах, вернее – о другой. Черт, и такое тоже было. Хорошо, что только мысли, хотя и это плохо. Им с Катей нужно многое сказать друг другу, но не сейчас. Они будут говорить при свете дня, и их обоюдная честность засверкает блестящим стеклышком на солнце, и ни одна эмоция, ни один жест не останутся незамеченными. А ночь… Ночь совсем для другого, для этих объятий, для бессловесной тихой нежности, для…

– Кошка, – сказала Катя, упершись лбом в грудь Сергея Валентиновича.

– Что? – переспросил Брагин. – Какая кошка?

– Не знаю. Она плачет.

– В смысле?

– Мяукает, как будто плачет.

– И где она плачет?

– За стеной.

– Я ничего не слышал.

– Ты и не мог отсюда. Но в спальне слышно. Если приложить ухо к стене.

– Хочешь, чтобы я послушал?

– Сейчас там тихо.

– Вот видишь. Значит, все хорошо.

– Ничего не хорошо.

Непонятно, к чему это относится – к абстрактной кошке или к их отношениям? Брагин зарылся лицом в Катины волосы – слишком короткие, слишком жесткие; надо же, его жена в очередной раз сменила имидж, а он даже не заметил этого. Вообще-то, Кате всегда шли экстремальные стрижки – вся эта рваная хаотичная геометрия висков и совершенно детская взъерошенность затылка. Они делали ее совсем юной. Такой себе тинейджер, дерзкий и независимый, и все ему сходит с рук – мелкое воровство в супермаркете, косячок с марихуаной, опасные связи с плохими парнями, угнанные мопеды.

Нет-нет, Катя – пай-девочка, мамина-папина дочка и жена унылого хорошего парня, так что мопеды – не ее история. Но стрижка и впрямь выше всяких похвал.

– Ты постриглась. – Брагин провел пальцами по Катиным волосам.

– Уже давно. Нужно что-то решать.

– С чем?

Сердце у Сергея Валентиновича упало. Что, если он все это время жил в своей реальности? Где ничего еще не потеряно и можно обнимать жену за угловатые, хрупкие плечи и качать на руках, как ребенка, – когда вздумается. И она всегда будет благодарно откликаться на его призыв. Так было все десять лет их супружества: не страсть, но спокойное ровное тепло. Согревающее, как глоток хорошего коньяка – слишком короткий, чтобы запьянеть по-настоящему. Но для бодрости духа вполне достаточно. Все путем, Сергей Валентинович, движемся дальше.

А если все не так и Катина нынешняя реальность кардинально отличается от реальности Брагина? И сейчас она скажет ему ужасные в своей будничности вещи. Нам нужно расстаться, Сережа, раз ничего не склеилось. И что тогда делать Брагину, куда двигаться? К гаражной вяткинской раскладушке?

– …С чем решать, девочка?

– С кошкой.

– Э-э… Которая за стеной?

– Которая за стеной и плачет, – уточнила Катя.

– И это все?

– Этого мало? Ты бездушный человек, Брагин.

– Я душевный, душевный, – тихо рассмеялся Сергей Валентинович. – Только не совсем понимаю, что должен делать.

– Нужно сходить туда. Выяснить, что случилось.

– Как ты себе это представляешь?

Катя, начавшая терять терпение, легонько ткнула Брагина ладонью в грудь:

– Я уже вычислила. Соседний подъезд, этаж – такой же, как наш. Только квартира расположена зеркально.

– Удостоверение с собой брать? – неловко пошутил Брагин.

– Возьми на всякий случай. Не помешает.

– Сразу начинать им трясти или по обстоятельствам?

– Просто узнай, что происходит.

Что-то все-таки происходит, и к гадалке не ходи. Не с каким-то паршивым котом – в гробу Брагин видел кота, – с ними обоими. Ладно-ладно, с этим он разберется, а может (и на это Сергей Валентинович надеялся больше всего) и разбираться не придется, все решится само собой. Так уже бывало раньше, в период нечастых размолвок. Нужно только немного подождать, и все дурное между ним и Катей – не вовремя сказанное и неправильно понятое – потеряет силу. Истончится. Растает, как снег на апрельском солнце. А там и до весенних ручьев недалеко – тех самых, по которым поплывут легкие бумажные кораблики их с Катей неизбежного примирения. Нужно только не упускать кораблики из виду, следовать за ними – так же, как Катя следует за своими. И в конце пути они обязательно встретятся.

Так и не решившись потревожить сидящую на коленях жену, Брагин нашарил под подушкой телефон и мельком взглянул на дисплей: пять сорок пять утра.

– Вся эта эпопея не потерпит пару часов?

– Значит, ты согласен.

– А куда деваться? – вздохнул Брагин. – Так и быть, загляну к котоненавистникам перед работой. Но в принципе…

– Что?

– Почему бы нам не сделать это вместе? Потом, кстати, можем позавтракать. В «Слонах».

Как же это у нее получается? Обвивать Брагина десятками рук, касаться сотнями пальцев, обжигать тысячью ртов? Эхом отдаваться в каждой клетке тела – отсюда сотни, отсюда – тысячи. Не было, говоришь, никакой особой страсти?

Ну-ну.

– Сдается в аренду. – Мягкие Катины губы коснулись его уха, и Брагин на секунду замер, прислушиваясь к себе – совершенно беззащитному перед этими губами. Безоружному. – Помещение сдается в аренду. То, где были «Слоны».

– Жаль.

– Все к тому шло.

«Слоны и Пряники». С полгода назад Брагин с Катей уже делали ставки – как долго продержится кафешка. По всему выходило, что недолго – с таким-то скудным меню. Четыре вида каш, три вида хлопьев, из добавок – фрукты, джемы и варенье. Кофемашина не предусмотрена, зато готовят неплохой какао и молочные коктейли. Но в общем и целом – школьные завтраки нон-стоп, вплоть до закрытия в семь вечера. В Питере нет ни одного заведения, которое закрывалось бы в семь, странное все-таки место. И парень, который там работает, странноват. Пухлый блондинистый увалень с прозрачными глазами и бледным, словно непропекшимся, лицом. Похож на финна, хотя на бейдже значится русское имя.

Денис, да.

Почему вдруг Брагин его запомнил? И почему решил, что парень со странностями? Улыбался он вполне дружелюбно, обслужил быстро, один раз удачно пошутил о чем-то, сугубо питерском – то ли о ветре, то ли о мостах. А перед тем, как Брагин сунул чаевые в предназначенное для них маленькое железное ведерко, сказал: «У вас очень красивая жена». Катя засмеялась и даже покраснела от удовольствия.

Такие комплименты грех не оплатить, тем более что сам заказ стоит недорого.

Они периодически заглядывали в «Слоны» позавтракать перед работой, но традицией это не стало. Наверное, из-за Дениса, вечно маячившего за стойкой – как будто других работников нет. Может, и нет, учитывая, что кафешка совсем крошечная, на четыре столика, а посетителей – раз-два и обчелся. Лишь однажды Брагин и Катя наткнулись на маленькую компанию студентов (те меланхолично пожирали хлопья с молоком, уткнувшись каждый в свой смартфон), а потом была еще старуха. Типично питерская, бедно, но опрятно одетая, с резной растрескавшейся камеей под горлом: она заменяла верхнюю пуговицу на пальто. Бывший преподаватель вуза или билетерша в кинотеатре, – они с Катей даже поспорили об этом шепотом, Катя почему-то настаивала на билетерше. Сентиментальный Брагин оплатил старухин счет, и та ничуть этому не удивилась, кивнула снисходительно. И лишь после того, как она ушла, шаркая подошвами, Сергей Валентинович понял – почему.

– Это лишнее, – сказал ему Денис. – Обычно я плачу за нее сам, так что это лишнее. Но все равно – спасибо.

– Знаете эту женщину?

– Нет. Знаю только, что она работала в Пулковской обсерватории.

Вот тебе и билетерша, а Денис – хороший парень. И даже если интуиция подсказывает Брагину, что он – человек со странностями, то это невинные странности. Что-то вроде привычки ходить по темным тротуарным плиткам, игнорируя светлые. Или тайно наряжаться в женские платья и туфли на шпильках да еще парики нахлобучивать. Уморительное, наверное, было бы зрелище – пухляк-трансвестит. Почему вдруг Брагин об этом подумал?

Потому что он частенько думает о них, о сексуальных девиациях, – с тех пор как занимается этим проклятым делом. Вернее, с тех пор, как делом занимается Джанго. До недавнего времени в брагинском словаре даже слова такого не было – девиация. Он, конечно, слышал о подобных вещах – что-то где-то краем уха, но чтобы углубляться – увольте.

И в предутренний кошмар с Катей в главной роли Брагин тоже углубляться не собирается.

К черту все.

– К черту все, – сказал Брагин и так крепко прижал к себе жену, что она вскрикнула от неожиданности.

Вскрикнула – но даже не подумала отстраниться. Хороший знак. Просто превосходный, если учесть ту липкую засасывающую мглу, которая окружает Брагина много месяцев.

– К черту все, – снова повторил он. – Давай мириться. Спасем кота, найдем новое кафе, куда-нибудь сходим вечером.

– Мы не ссорились.

– Тем более.

Самое время коснуться губами Катиных губ, а потом унести ее в спальню (он и носа туда не казал последние две недели, не дурак ли?), но Брагин медлил. И все из-за тихой вибрации, которую издавал его телефон.

Вот оно. Началось.

– Кажется, тебе звонят, – сказала Катя.

– Да, – помертвевшим голосом ответил Брагин.

– Возьмешь трубку?

Белое озеро, черная прогалина, птица с рубиново-красными глазами, ток-ток-ток, ничего он не забыл – и при желании смог бы выудить из своего сна мельчайшие подробности. Кроме самой главной – Катя.

Катя жива и здорова, а сон пусть знает свое место. И пусть отправляется туда, где ему и положено находиться, – в небытие. Брагин глубоко вздохнул, нажал на кнопку приема звонка и через мгновение услышал голос Вяткина.

– Ну, ты понял, – ровно, без всяких эмоций произнес Вяткин.

– Альтист? – на всякий случай уточнил Брагин.

– Да. Мы с Однолетом уже на месте. Пасхавер в пути. И ты подтягивайся.

– Куда?

– Это в районе Сестрорецка, тридцать восьмой километр Приморского шоссе.

– Знаю. Там рядом санаторий «Дюны».

– «Дюны» дальше, а тебе надо к «Золотому ручью». Он у самой дороги, мимо не проедешь. Только отзвонись ближе к месту. Паша тебя встретит.

– Джанго уже сообщили? – поинтересовался Сергей Валентинович, и Вяткин немедленно засопел в трубку.

Значит, не сообщили.

– Придется это сделать, Гриша. – Брагин постарался сказать это как можно мягче, хотя…

Кой черт – мягче? Симпатии и антипатии Вяткина – его личное дело, а командную игру никто не отменял. Хотя с такой провальной игрой они уже давно вылетели из всех турнирных таблиц, даже дворовая лига их отвергла. Толку, что московский специалист Джангирова не оправдала тех мегагалактических ожиданий, которые возлагал на нее В.К. Столтидис, да и вся ее кабинетная аналитика оказалась бесполезной. Но и никто другой ожиданий не оправдал.

А время движется. Ток-ток-ток.

– Ладно, – рявкнул капитан. – Доложу в отдел, чтобы с ней связались. Не понимаю, правда, на кой ляд здесь она со своими долбаными графиками… Но как скажешь.

– Я сам ей позвоню, – сказал Брагин. – Что с жертвой?

– Что обычно.

Сергей Валентинович скрипнул зубами, интуитивно почувствовав, что Вяткин на том конце провода сделал то же самое.

– Еду.

– Давай.

Капитан отключился, а Брагин на секунду прикрыл глаза: белое озеро, черная прогалина, вот тебе и сон.

– Нужно уезжать? – осторожно спросила Катя.

– Да.

– Что-то серьезное произошло, так?

– Серьезное, – подтвердил Брагин.

– Я сварю тебе кофе.

Катя выскользнула из его объятий и направилась в сторону кухни, но у двери остановилась и спросила, не оборачиваясь:

– Кто такая Джанго?

– Наш сотрудник.

– Новый?

Они действительно давно не разговаривали.

– Вроде того. Прислали из Москвы. Не стоит затеваться с кофе, все равно не успею.

– Как скажешь.

– Я люблю тебя.

Между его сегодняшним кошмаром и звонком Вяткина существовала связь, и это беспокоило Брагина. Он попытался вспомнить, снились ли ему когда-то вещие сны и как это впоследствии отражалось на реальности, но ничего путного в голову не пришло. Не снились и не отражалось. Можно, конечно, поговорить об этом с Джанго, но и без дипломированного психолога Брагин знал: в этом его сновидческом побеге к озеру (с последующим потрясением под инди-поп) нарисовалось сразу несколько проблем. Во-первых, дело, которое никак не сдвинется с мертвой точки – хоть режь. И, во-вторых, отношения с женой: они-то как раз движутся, только направление понять невозможно.

– Вот что, девочка. У меня к тебе будет просьба. Не разговаривай с незнакомцами.

– Никогда? – улыбнулась Катя.

– Никогда.

– Ты опоздал с советом, Брагин. Я уже десять лет только и делаю, что разговариваю с незнакомцем.

* * *

…Он едва не проехал «Золотой ручей», чуть не улетел по трассе дальше, в сторону нижней дороги на Зеленогорск. Все из-за тумана, будь он неладен, тащится за ними от самого Питера и даже не думает исчезать. В брагинском сне туман фигурировал тоже: неброской, но запоминающейся деталью, и это напрягало Сергея Валентиновича больше всего.

– Здесь должен быть разворот, – сказала Джанго, мельком взглянув на навигатор в своем смартфоне.

Все-таки включила, несмотря на то что Брагин уверил ее: он хорошо знает дорогу, так что никаких электронных поводырей не понадобится. Никому особенно не доверять и полагаться только на себя – в этом вся Джанго, типичный контрол-фрик.

Брагин не стал звонить Джанго при Кате, – чтобы у нее не было лишнего повода огорчаться; и тех, что есть, предостаточно. С некоторых пор его жена стала болезненно реагировать на женщин, так или иначе появлявшихся в окружении Брагина. Ревностью это не назовешь, Катя в принципе не ревнива. Скорее почти истерическая готовность уступить Сергея Валентиновича любой первой попавшейся дамочке фертильного возраста. Давай уже, решайся. Вот та, которая родит тебе наследника. И никакие доводы, никакие убеждения на Катю не действовали. И даже самоирония, которой она всегда славилась, как-то потухла, сошла на нет.

Он подумает об этом позже. Как реанимировать Катину самоиронию – и их отношения заодно. Если это еще возможно.

Впрочем, Брагин забыл о своих терзаниях, едва захлопнув входную дверь. Он спустился на один пролет, остановился и принялся искать в телефонной записной книжке номер профайлера.

Джанго отозвалась после первого гудка.

– Это Брагин. Не спите?

– Нет. Дурные вести?

– Да, – коротко бросил Сергей Валентинович. – У нас очередная жертва. Выезжаю на место происшествия, могу вас подобрать.

– Буду признательна.

– Тогда у шлагбаума. Пятнадцати минут вам хватит?

– Вполне.

Брагин покрыл расстояние от своего дома на Бармалеевой до Кантемировского моста за семь, учитывая небольшой крюк. И остановился как раз у шлагбаума, к которому несколько раз подвозил Джанго. Шлагбаум надежно перекрывал въезд на территорию пафосного жилищного комплекса «Европа-Сити». Последние финские технологии, аккуратные дома-близнецы, отличающиеся только цветом фасадов – детские кубики, да и только. А между ними – такие же аккуратные аллеи, клумбы, постриженные кустарники, молодые деревца. Брагин почему-то был уверен, что и московская среда обитания Елены Викторовны Джангировой мало отличается от ее нынешней питерской. Где же еще можно предаваться тайным грезам о маньяках, как не в таких вылизанных домах?..

Несмотря на то что Сергей Валентинович оказался на месте даже раньше оговоренного срока, Джанго уже ждала его. Издали ее можно было принять за студентку какого-нибудь творческого вуза: из тех, где есть маловразумительная кафедра дизайна-всего-на-свете. Сшитая из пестрых лоскутов куртка, грубые ботинки, вокруг шеи – клетчатый платок с кистями, то ли вьетнамский, то ли камбоджийский. Студентка – одна из ипостасей Джанго. Есть еще несколько, включая менеджера среднего звена (отдел продаж), спичрайтера-референта и бьюти-блогера. В чью только шкуру не влезешь, чтобы получить интересующие тебя сведения! Брагин все никак не мог привыкнуть к смене ее образов, хотя и сам был не чужд лицедейства в общении со свидетелями. Но приходится признать, что чертова москвичка делает это намного виртуознее. Правда, в конечном итоге свидетели оказываются бесполезными, потому что видели не то и не тех.

Всякий раз, с завидным постоянством.

Есть от чего прийти в отчаяние.

Но Джанго не выглядела отчаявшейся.

– Куда едем? – спросила студентка творческого вуза, плюхнувшись на пассажирское сиденье рядом с Брагиным и тряхнув волосами, светлыми и сильно вьющимися.

– Приморское шоссе, тридцать восемь.

Джанго немедленно уткнулась в свой смартфон: очевидно, для того, чтобы ознакомиться с локацией. С водительского места Брагину было видно, как она запускает приложение «гугл-карты».

– Подробности?

– Пока никаких. Кроме того, что убийца – Альтист.

– Надеюсь, хоть в этот раз он будет более разговорчив.

– Кто? – не понял Брагин.

– Наш парень. Он не вступает в диалог, и это странно.

О чем это она? Это ведь не совсем правда. Вернее, совсем нет. Шарад и ребусов Альтист уже успел навалить предостаточно. Он не просто разложил сеть – развесил на ней множество самых разных приманок. Не для жертв – для жертв все приготовлено в другом месте, до которого следственной группе (в силу ее неожиданно вскрывшегося скудоумия) не добраться. Сеть для Брагина и примкнувших лежит на самом видном месте, приманки сверкают на солнце, нежатся в лунном свете, а если случаются затмения – солнечные или лунные, – то и здесь Альтист оказывается на высоте: подсвечивает все мощными театральными софитами. Чтобы Брагин (и примкнувшие) не дай бог мимо не прошли. Приманки можно брать в руки и пробовать на зуб, такие они полновесные, осязаемые и вполне материальные. Абсолютно каждая дает надежду, но в результате от надежды остается пшик. И все потому, что они оказываются замкнутыми сами на себя. Ну, и на Альтиста. Для него они наверняка что-то значат.

Скорее всего.

А для Брагина и примкнувших сотоварищей – не более чем пустышки.

Или нужно оказаться с ними в специальном месте, чтобы они заработали, как артефакты из «Потерянной комнаты» – старого мистического сериала, который нравится Брагину и совсем не нравится Кате. Там есть маленькая девочка, и она попадает в беду.

Для Кати это невыносимо.

– А с кем он должен вступить в диалог? Персонально с вами?

Джанго посмотрела на простака следователя с нескрываемым сожалением. Мгновенно переквалифицировавшись из студентки в старшего преподавателя университета: стыдно не готовиться к зачетам по профильным дисциплинам, Сергей Валентинович, да еще и хамить при этом. Стыдно.

Так и есть. На протяжении последних месяцев они только и делают, что пытаются изучить Альтиста, но это все равно что слепым хвататься за слона. Из множества частностей не складывается никакой общей картины. Ни у кабинетной Джанго, ни у пролетариев сыска Брагина, Вяткина и Однолета.

– …Со мной не мешало бы, – пожала плечами Джанго. – И с вами тоже. С теми, кто должен изловить его, но до сих пор этого не сделал.

– Терминология у вас…

– Предложите свою.

– Да нет. Пусть будет ваша. Исходя из нее, скажу так. Он болтает без умолку… Ваш парень, как вы выразились.

– Вот именно, – тут же откликнулась Джанго. – Он болтает без умолку, но это монолог. Он стоит где-то там, на сцене, и шпарит заготовленный текст.

Вот и она туда же. Про софиты.

– А надо импровизировать, по-вашему?

– Возможно, он даже импровизирует. Но это театр одного актера.

Да черт возьми. Как так получается, что московская психологиня каждый раз втягивает его в бесконечную игру слов? Это ведь не Альтист – она сама стоит на сцене и шпарит заготовленный текст. И при этом требует от Брагина, чтобы он подавал реплики из-за кулис. Или не требует – он сам горазд. Идиот.

– Театр одного актера. Ну да. Мы вообще о чем говорим? Это ведь не пьеса. Жертвы настоящие. Кто-то убивает девушек.

– Вам надо найти убийцу?

– Глупый вопрос.

– Тогда не важно, на чем строятся наши разговоры. Важно, к чему они приведут. Преступник должен быть уверен, что мы в игре. В его игре. И в состоянии реагировать на знаки, которые он оставляет. Причем реагировать правильно. В его представлении, конечно. Чем больше жертв – тем лучш… – Джанго на мгновение осеклась, поняв, что едва не сболтнула лишнее. И немедленно поправилась: – Тем реальнее возможность коммуникации. Вот что я хотела сказать.

Да уж ясно, что ты хотела сказать, – с неожиданной злостью подумал Сергей Валентинович. Плевать тебе на растерзанных девушек. Ты им и абзаца не уделишь в своей килотонной монографии о психологии серийных убийц, пара-тройка строк в лучшем случае. Но и эти пара-тройка будут выглядеть откровенным издевательством: потерпевшая О., потерпевшая Н., потерпевшая К. Прижизненные травмы, смерть во всех трех случаях наступила в результате удушения струной для альта, как это характеризует нашего парня? Как жаждущего общения человека, единственная цель которого – коммуницировать без продыху со всеми заинтересованными лицами. А общаться по-другому, без трупов, он не может. Стесняется.

Тьфу, мерзость.

– Говорят, вы пишете монографию о серийных убийцах.

– Последние лет десять, – просто ответила Джанго. – А вы откуда об этом узнали?

О монографии Брагину и оперативникам рассказал В.К. Столтидис – для того, чтобы повысить авторитет московской гостьи, во-первых. И пресечь любые проявления мужского шовинизма и профессионального доминирования, во-вторых. Собственно, можно было обойтись и без оповещения о научной деятельности Елены Джангировой, ничего это не изменило бы: Вяткин как был хамом и шовинистом, так им и остался. Никуда не делась и обычная деликатность Брагина. Разве что молодой опер Паша Однолет неожиданно проникся изысканиями Джанго. И то лишь потому, что привык падать ниц перед любым книжным авторитетом.

– Ходят такие слухи, – уклонился Брагин от прямого ответа насчет монографии. – А живьем хотя бы одного маньяка видели?

– И даже беседовала, – надменно процедила Джанго. – И даже не с одним.

– И как оно?

– Слишком много сентиментального вранья. Впрочем, когда ты загнан в клетку, ничего, кроме вранья, не остается.

Ее голос погрустнел, и в нем послышалось что-то вроде легкой досады: как будто все без исключения серийные убийцы разочаровали ее. И вечные поиски людоедствующего интеллектуала-обаяшки Ганнибала Лектора завершились ничем. Или еще не завершились?

– Вы им сочувствуете, что ли?

Джанго нахмурила тонкие брови и пошевелила губами, формулируя ответ про себя. Очевидно, не в первый раз.

– Нет. Всего лишь пытаюсь понять, когда в их голове переключается тумблер. Как именно он переключается. Или…

– Или? – эхом отозвался Брагин.

– Кто и что его переключает.

– Поняли?

– Поняла, что никакой системы нет. Есть некоторые общие для всех родовые признаки. Некие особенности, отдельные реакции. Но нет раз и навсегда установленного канона.

– А как же детские травмы? – решил блеснуть познаниями Сергей Валентинович. – Жестокое обращение, насилие в семье и все такое прочее? Ваши коллеги-психологи говорят, что все серийные убийцы проходят через это.

– Не все. Но назовем это широко распространенным частным случаем. Дело в том, что в основе детской травмы может лежать что угодно. Совершенно невинные, с точки зрения взрослого, вещи. Но даже если предположить самый ужасающий бэкграунд – все равно с ним необходимо справляться. Это вопрос выживания. Существования тебя как личности.

– И как… с этим справляются?

– Кодируют произошедшее когда-то. Разными способами. Иногда – экзотическими. И степень изощренности кодировки тоже разная. Иногда можно просто завалить прошлое камнями. Фигурально выражаясь, конечно. Но разобрать такую конструкцию ничего не стоит. Другое дело, когда в ход идут другие механизмы. Тонко настроенные.

Брагин вдруг заскучал – слишком уж холодными и отстраненными были формулировки Джанго. Этой молодой неглупой женщиной двигало самое обыкновенное научное любопытство, не более. К студентке творческого вуза и бьюти-блогеру прибавилась новая ипостась – вивисектор. Собачья работа, никаких моральных принципов.

– Меня, честно говоря, волнует только один механизм, – сказал Брагин. – Механизм поимки этого урода. И чем скорее, тем лучше. И вы, как специалист по уродам, скажите мне: это возможно или нет? В обозримом будущем?

– Возможно. – Джанго принялась рыться в карманах. – Или нет.

Стерва.

Стерва наконец извлекла из кармана то, что искала, – крохотную плоскую жестянку. И постучала по ней кончиками пальцев.

– Все зависит от того, сходные ли у вас установки.

– Вы что имеете в виду?

– Его собственный ад. Из которого можно выбраться лишь убивая, и то ненадолго. И тогда убийство становится криком о помощи. Всего-то и нужно, что услышать его.

– Я смотрю, у вас и теория заготовлена, Елена Викторовна.

– Это не теория. Предположение. Хочешь поймать преступника – думай как преступник. Хочешь поймать серийного убийцу – чувствуй как он.

– Получается?

– Нет. Судя по результатам на сегодняшний день. И что-то в этой истории не так. Что-то есть неправильное. Что-то, чего не должно быть. Но оно присутствует. Потому у нас и не выходит ничего.

Никаких всплесков уязвленного профессионального самолюбия. Бестрепетная все-таки девица эта Джанго.

– Хотите карамельку?

– Не понял.

Брагин действительно не понял, о чем говорит Елена Викторовна. Джеф, кокс, спайс, чипы для вживления в мозг. Та же саранча, только высушенная, – все что угодно могло оказаться в таинственной жестянке. Но нашлись только конфеты – маленькие, в прозрачных обертках; из тех, что раскладывают в вазах на гостиничных ресепшенах.

– Нет, спасибо.

…Проскочив похожую на огромный выдохшийся парус башню Лахта-Центра, они выехали на трассу и покатили в полном молчании. До самого Сестрорецка никто не произнес ни слова. Что, в общем, выглядело совершенно естественно: Брагин сосредоточился на дороге, укутанной туманом. При таких аховых погодных условиях необходима предельная концентрация, а болтовня отвлекает. Джанго подала голос, лишь когда он не заметил разворот, – и Брагин буднично ругнулся:

– Ах ты, черт возьми.

Ни к чему конкретно это не относилось; вернее, относилось ко всему сразу. К их беспомощности перед маньяком, к невозможности изловить его, хотя на поимку брошены все силы. Где они ошиблись и продолжают ошибаться? И что, если Джанго права – и Альтист действительно что-то пытается сказать им, шепчет из своего ада?

Нет у больного ублюдка никакого ада. Ад – это он сам.

– Через триста метров будет съезд. – Джанго еще раз сверилась со своим смартфоном.

– Поворот на Заречную дорогу. Я в курсе.

Брагин неплохо знал эту местность, прежде всего – из-за санатория «Дюны», в котором еще мальчишкой восстанавливался после травмы позвоночника. Тогда он числился строго ведомственным, и попасть в него простому смертному было затруднительно: матери пришлось задействовать все свои связи, чтобы получить путевки. В девяностые на территории санатория возник первый в городе гольф-клуб. Огромную, прилегающую к Заливу территорию облагородили, понастроили коттеджей, понатыкали парковок и флажков у лунок. Получилось ничего себе – почти по-европейски.

Комплекс «Золотой ручей», о котором упомянул Вяткин, находился гораздо ближе к трассе и обычно хорошо просматривался с нее: те же коттеджи и парковки, плюс само здание отеля, плюс внушительных габаритов акваклуб. Но теперь все было скрыто в тумане, который, вопреки ожиданиям Брагина, даже не думал рассеиваться. Наоборот, все больше сгущался.

– Прямо Стивен Кинг какой-то, – хмыкнула Джанго. – И неизвестно что выпрыгнет из тумана.

– Да уж, – согласился Брагин и заглушил мотор.

Вопреки опасениям Джанго, первым выпрыгнувшим оказался Паша Однолет. Молодой опер стоял возле хорошо знакомого Брагину минивэна судебно-криминалистической лаборатории: значит, Пасхавер уже на месте.

Они приехали последними.

При виде Джанго Паша дернул себя за нос и попытался улыбнуться, но тут же вспомнил, что обстоятельства к щенячьей радости не располагают. Вот и пришлось вместо улыбки вздыхать и грустно морщить заросший бородой рот.

– Ну, что здесь? – спросил Брагин, обменявшись коротким рукопожатием с лейтенантом.

– Убийство. Да вы знаете уже, наверное.

– Только в общих чертах.

– А пока ничего другого и нет. – Однолет поежился. – Идемте, по дороге расскажу.

– Далеко идти? – поинтересовалась Джанго.

– От комплекса – метров четыреста, в сторону Ржавой Канавы.

– Это еще что такое?

– Это канал, – ответил вместо Паши Сергей Валентинович. – Для сброса воды в период паводка. Очень старое гидросооружение, к тому же не слишком удачно спроектированное. Давно пришло в упадок.

– Гиблое место, – подытожил лейтенант.

Это, конечно, было преувеличением – насчет гиблого места. Не топь какая-нибудь и не вереница болот, которые встречаются у Гатчины и Луги и дальше – к юго-востоку. Ржавая Канава больше всего походила на лесную речушку со стоячей коричневой водой и полуосыпавшимися берегами. К каналу примыкало несколько песчаных карьеров, перемежающихся островками смешанного леса. Сейчас все трое как раз и шли по узкой тропинке вдоль одного из таких островков: Паша чуть впереди, за ним Брагин. Джанго, что-то читавшая на ходу в своем смартфоне, замыкала шествие. Они спустились в небольшую лощину, забитую густым колючим кустарником и клочьями тумана; под ногами Брагина что-то хрустнуло, и он немедленно вспомнил свой сон. И почувствовал пробежавший по спине холодок.

Да ладно тебе, это всего лишь ветка. Ветка, а не скованная первым морозом листва из недавнего кошмара. Поспокойнее надо быть, Сергей Валентинович.

– Кто обнаружил тело? – спросил Брагин у Паши.

– Велосипедист.

Какой уж тут покой?

– Он еще здесь, так что сможете его допросить. Вернее, они.

– Они?

– Его приятели, тоже велосипедисты. Трое. У них здесь оборудованная площадка, занимаются велоэкстримом.

– По ночам? – удивился Сергей Валентинович.

– Так экстрим же.

Ответ в типично Пашином духе, глуповатый и абсолютно логичный. Впрочем, Брагин немедленно забыл и о Паше, и о логике.

Лощина кончилась, а вместе с ней неожиданно кончился туман.

Словно кто-то невидимый раздвинул гигантский театральный занавес и перед Брагиным возникла сцена с хорошо знакомыми актерами, застывшими в хорошо знакомой мизансцене. Сколько раз он видел ее?

Четыре.

Этот – пятый.

Меняются только декорации и статисты, все остальное выглядит так же, как всегда. Судмедэксперт Пасхавер, капитан Вяткин, местный участковый (на этот раз – мужик лет пятидесяти со сдвинутой на затылок фуражкой). Местные же опера – трое в штатском, гужующиеся за спиной участкового. Впрочем, они могли быть и сотрудниками службы охраны «Золотого ручья». Или «Дюн» – если идти по прямой, вдоль Ржавой Канавы, до санатория рукой подать. Странно, что Брагин цепляется за все эти мелочи вплоть до свитера Гриши Вяткина – темно-синего, грубой вязки, с рыжими кожаными заплатками на локтях.

Впрочем, совсем не странно. Сергей Валентинович просто оттягивает, как может, момент встречи с жертвой.

В его кошмаре этой жертвой была Катя.

2019. ОКТЯБРЬ.

ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА/THE SECOND WOMAN

(1950 г.) 91 мин.

…Идиотка.

Приходится признать. Она вела себя как идиотка. Все это время, весь прошлый год. Зачем-то подписалась на эту Девчонку на фейсбуке, да еще и «приоритет в показе» поставила. Чтобы ни одной, самой завалящей публикации не пропустить. И возможную перемену статуса: от суетливого «в поиске» до надменного и торжествующего «в отношениях». Но Девчонка никак не обозначает свой статус, ей это не важно. Брагину, наверное, было бы важно, а ей все равно.

Слава богу, Брагин не сидит в соцсетях.

Да и Девчонка не особо активничает. Так, несколько постов в неделю, плюс фотографии, плюс котики. Приходится признать, посты у Девчонки получаются отменные. Все как любят плохо образованные современники – чтобы и сюжет, и байки, которые никак не проверить. И эксклюзивная информация о звездах, которую не проверить тоже. Естественно, не называя имен. Но легко догадаться, легко. Любимый жанр Девчонки – «съемочная площадка и окрестности». Оказывается, снимать – это гомерически смешно, количество подписчиков растет как снежный ком, фразочки «Браво! Супер! Утащил/а к себе!» наползают друг на друга, как льдины в ледоход. А недавно в комментах у Девчонки отметился один из интеллектуальных гуру современности – и в ее адепты махом записалось пятьсот тринадцать человек.

За год фейсбучной слежки Катя изучила Девчонку вдоль и поперек, она могла бы написать ее биографию с последующим изданием в серии «Жизнь замечательных людей». Девчонка и впрямь замечательная. Выдающаяся, единственная в своем роде. Инфант террибль в школьные, институтские и последующие годы. Ничем не замутненная, принципиальная и последовательная двоечница.

А Катя – отличница. И всегда была отличницей. И работает в скучном банке, в то время как Девчонка без устали снимает кино. То есть снимают, конечно, другие люди, но без Девчонки ровным счетом ничего не сдвинулось бы с места.

Она – сценаристка.

Сериалы, сериалы, сериалы – куда же без них. Кате пришлось даже пересмотреть телевизионные эпопеи, где Девчонка указана в титрах, – фальшивые, словно безалкогольное пиво. И примерно с тем же вкусом. Фейсбучное меню намного изысканнее: соловьиные языки под соусом против яичницы.

День рождения Девчонки – восьмое августа.

Катя с трудом его пережила.

Тысяча восемьсот тридцать один человек оставили свои поздравления в хронике, и это только на странице, в открытом доступе, а есть же еще личные сообщения, и всякого рода мессенджеры, и телефонные звонки, и встречи для избранных. Для самых близких. Узкий круг, да-да, без кода доступа не втиснешься.

Восьмого августа Брагин исчез из дома в семь утра, а вернулся около полуночи: не то чтобы такое случалось постоянно, но в месяц набегает около недели плотного графика. Особенно если дело сложное (у Брагина все дела – сложные), тогда можно и без выходных, и без праздников, и двадцать четыре часа в сутки. Катя понимает, давно привыкла и научилась подстраиваться.

Несмотря на свою тяжелую и – часто грязную – работу, Брагин – прекрасный человек. Спокойный, внимательный, ужасно милый. Мягкий – но до известных границ, охраняемых патрулями с собаками. Беспилотники, ведущие наблюдение за контрольно-следовой полосой, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Если ты диверсант – просочиться не получится и заложить взрывчатку под опоры мостов брагинской нравственности тоже не удастся. Брагинская нравственность – стратегический объект. И принципиальность. И честность. И порядочность.

Порядочность – о да!

Катя как никто ценит это, потому что сама – глубоко порядочный человек.

А Девчонка – ни разу не порядочна. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: легкие наркотики приветствуются, виски, водка и сигары – приветствуются, ненормативная лексика – куда же без нее… Ну, и чтобы два раза не вставать: секс, секс, секс. Помимо традиционного, вырастающего из отношений, практикуется также безличный, и одноразовый, и секс на первом свидании – еще до свидания.

Не влюбиться в Девчонку невозможно.

И не нужно обладать изощренным воображением, чтобы не заметить на контрольно-следовой полосе имени Брагина ее следы. Босых маленьких ног, если это лето. Тяжелых, почти мужских ботинок, если это зима, куда смотрят пограничники и их собаки?

На Девчонку.

Смотрят и смотрят и ничего не предпринимают; смотрят как зачарованные и готовы смотреть месяц, год, тысячу лет. Беспилотники тоже обезоружены на ближних подступах, влюбленная электроника отказала напрочь; и теперь им остается только безвольно наблюдать, как Девчонка закладывает тротил под мостовые опоры.

Сейчас все взорвется к чертовой матери. Уже взорвалось.

И ни Брагин, ни Катя еще не понимают последствий. Не понимают масштаба разрушений. Вернее, Катя уже понимает, а Брагин – нет.

Когда Катя думает о Брагине (а она думает о нем постоянно), то представляет его в разных ипостасях. В основном безопасных для себя: заботливый муж, надежный друг, великодушный партнер, терпеливо сносящий ее чудачества, в основном тоже вполне вегетарианские. Мысли о Брагине как о любовнике – менее безопасны и вызывают чувство легкого беспокойства: вроде бы все нормально, особенно учитывая одиннадцатилетний стаж их супружества… Нормально, но без особых взлетов, система функционирует – и ладно.

В какой момент все полетело к черту?

Когда она стала неотступно думать о Брагине как об отце их будущего ребенка. Только так – и не иначе. Он был бы идеальным отцом. Лучшим. Он любил бы малыша без памяти. Или малышей, с самого начала их совместной жизни Катя собиралась родить двоих. А дальше – как получится. Счастливая семья на пикнике, в горах, на морском побережье, Геленджик или Коста-Бланка, принципиальной разницы нет. И сам Брагин – только за, они говорили об этом миллион раз: стадион на Крестовском, финал Лиги чемпионов, «Зенит» и кто-то там еще, «Барселона», «Реал Мадрид», «Арсенал»? Принципиальной разницы нет. Но есть их светлоголовый малыш в фирменном зенитовском шарфе, с мороженым в руках – как тебе такая картинка, Брагин?

Изумительная.

Изумительная картинка.

Вот только Катя так и не смогла родить Брагину светлоголового малыша. Одиннадцать лет, выкидыш в самом начале их семейной жизни, четыре замерших беременности, тысяча попыток потом, и Катя – пустая внутри. Брагин делает вид, что все нормально, живем дальше, положимся на Бога – и живем. Вот и Катя полагалась на Бога. А еще – на православных святых, алтайских шаманов, врачей-репродуктологов, столичных и провинциальных. Без толку.

Пустая, пустая, пустая.

Давно надо было отпустить ситуацию и жить как живет Девчонка – легко и без оглядки, влюбляя в себя всех подряд. Катя на сто процентов уверена, что Девчонка со всеми ее легкими наркотиками, сигарами, виски и беспорядочным сексом забеременела бы сразу же. И дети родились бы здоровыми, так всегда и бывает. Ползали бы прямо по полу, карабкались бы на татуированные руки Девчонки (есть ли у нее татуировки? Катя почему-то думает, что да), и она подхватывала бы их. Варила бы кашу, постоянно куря, и все были бы счастливы.

Дети.

Брагин.

Мысль об этом сводит Катю с ума. С того самого момента, как она нашла в кармане Брагина записку с номером телефона Дарьи Ратмановой.

Девчонку зовут Дарья Ратманова. Ну, и еще – Дарси.

«Ты лучшая, Дарси! Обожаю тебя!» «Сучка, ты великолепна! Ты вызываешь зависть, причем черную!» «Выходи за меня замуж, Дарси!» «Несравненная! Ждем «Оскара»!» Тысяча восемьсот тридцать одно признание в любви – и все на какое-то тщедушное мелкотравчатое двадцативосьмилетие.

Что будет к тридцати?

Дети? Брагин?

Здравый смысл подсказывает Кате, что этого не случится. Никогда. Что записка, найденная в кармане, не значит ровным счетом ничего. Что ее муж слишком нормальный, слишком приземленный, чтобы заинтересовать стихийное бедствие по имени Дарси. Если что-то и было, то быстро закончилось, формат «секс перед первым свиданием» – самый подходящий. Для Девчонки, не для высокоморального Брагина – а значит, и секс, скорее всего, не состоялся. Но может ли здравый смысл победить ревность? До появления Девчонки Катя не знала, что такое ревность, – и вот пожалуйста. Теперь самая настоящая хрестоматийная ревность так же хрестоматийно терзает Катю, обезвоживает. Выклевывает печень, выклевывает глаза. И только один человек посвящен в Катины страдания.

Бесо. Бес. Бесики.

Наполовину грузин и целиком – гей. Раз в месяц Катя обновляет у Бесики прическу; поправляет геометрию, состригает посекшиеся кончики, закрашивает седину на висках. Ранняя седина – генетическая особенность Катиной семьи, а против генетики не попрешь. Но надо стараться, считает Бесики, лучший Катин друг. Именно такое ощущение складывается, когда Катя садится в кресло и Бесики касается ее волос мягкими ласковыми пальцами:

– Ну, как ты живешь, дорогая? Давно не видел тебя. Скучал.

Обычно Катя говорит, что хорошо. И они непринужденно болтают два часа – иногда больше, иногда меньше, в зависимости от состояния Катиной головы.

Приходится признать: состояние Катиной головы плачевно. Иначе как объяснить тот факт, что она решила рассказать беспечному гею о Дарье Ратмановой? С другой стороны… Не матери же об этом рассказывать, в самом деле, не приятельницам из банка за обедом. А больше у Кати никого нет, человеческая пустыня. А театры, книги, выставки и филармония по пятницам – не в счет. Ах да. Брагин. Но Брагин находится ровно там, где ему и положено находиться: раскинулся огромным, всеобъемлющим и все обнимающим небом над Катиной пустыней. Раньше – милосердным, а теперь – неизвестно каким.

– Кажется, он влюбился в другую.

– Кто? – пугается Бесики.

– Муж.

– А она кто?

– Сценаристка.

Бесики долго не откликается, задумчиво щелкая филировочными ножницами у Катиного уха.

– Сериал «Теория большого взрыва» не ее?

– Нет.

– «Твин Пикс»? «Игра престолов»?

– Вряд ли.

– Ну, тогда, может, не так страшно. Все образуется, дорогая.

– Хочешь на нее посмотреть?

Не дожидаясь ответа, она вытаскивает смартфон и показывает Бесики фотографии из фейсбучного аккаунта Девчонки.

– Ну, как?

– Что за рукожоп ее стрижет? – после недолгой паузы вопрошает Бесики.

Его холеное лицо страдальчески морщится; таков уж любимый Катин стилист – любой намек на непрофессионализм вызывает в нем приступ печеночных колик. Но одним лишь страданием дело не ограничивается: Бесики даже не пытается скрыть жгучее любопытство, которое вызывает в нем обожаю тебя, Дарси. Сто против одного: как только Катя покинет квартиру Бесики, по совместительству являющуюся еще и салоном, вероломный гей немедленно подпишется на истории из жизни съемочной площадки.

– Каковы мои шансы, Бесики?

– А каковы шансы мужа?

– Что ты имеешь в виду?

– У них все серьезно?

– Я не знаю, – честно отвечает Катя.

– А муж – это тот, который как-то забирал тебя отсюда?

У Бесики все-таки прекрасная память. Полтора года назад, когда в воздухе еще даже не пахло предгрозовой Дарьей Ратмановой, Катя в очередной раз пришла на стрижку, укладку и мелирование. А потом неожиданно для себя осталась на маленький домашний праздник: бывшие бой-френды Бесики, дизайнер интерьеров Виталий Анатольевич и ландшафтный дизайнер Артем (теперь они вместе, высокие, высокие отношения!), получили вид на жительство в Норвегии. Плюшки, конфетки, домашнее вино и коньяк для девочек. Засиделись почти до полуночи, и за подвыпившей Катей заехал вызванный по телефону Брагин. Тогда-то они и увиделись с Бесики – в первый и последний раз.

– …Да. Тот.

– Н-уу… Простоват, на мой вкус. Нет порочной изюминки, – честно признался Бес. – Я бы на такого не клюнул. Тебе правду сказать или чтобы ты успокоилась?

– Я все равно не успокоюсь. Так что давай правду.

– Хорошо. Если она захочет – все будет как она захочет. Даже с такой стрижкой – бэ-эээ. А если нет – то нет.

Все будет как она захочет. Лучше не скажешь.

– Не обидел тебя, дорогая?

– Все нормально. Пострижешь меня?

– Так ведь уже постриг.

– Нет. Как ее бы постриг, если бы руки дотянулись.

– Точно все нормально?

– Да.

При Бесики она не может позволить себе расплакаться, заорать, вспороть обшивку профессионального кресла филировочными ножницами. Ни при ком не может. Ничего. Никакими предметами. Потому что Катя – образец рассудительности. Королева иронии и самоиронии и отрекаться от престола не собирается. Именно в качестве августейшей особы она собирается встретиться со старинным дружком Брагина – Лехой Грунюшкиным. Леха – тот еще прохвост и сводник. Пшют, фат, ферт, хлыщ, пижон. Но только таких, видимо, берут сейчас в продюсеры. О человеческой глубине Грунюшкина и говорить не приходится: в этот колодец и ведра не забросишь – проскребет по сухому дну, и все. А звона на весь Северо-Запад.

Катя почти уверена – именно Грунюшкин свел Брагина и Дарси: очевидно, устал смотреть, как Брагин мучается в браке. Подпихнул их друг к другу, устроил приятеля на мутную должность «консультант телепроекта» – а там уж как кривая вывезет. Катя еще не придумала, что скажет Грунюшкину (что бы ни сказала – все равно останется для него «свихнувшейся бабой»), но тут главное начать.

А там уж как кривая вывезет.

Впрочем, звонить Грунюшкину и унижаться перед ним не пришлось: Девчонка зачекинилась в районе площади Колумба на Манхэттене и на весь фейсбук объявила, что собирается пересечь Америку автостопом – с востока на запад, чтобы впоследствии осесть в Лос-Анджелесе и начать строить сценарную карьеру в Голливуде. Вдруг получится. Пока-пока, дорогие френды, до новых репортажей с колес.

В любом другом исполнении это выглядело бы дичью. Идиотской мечтой инфантилки о покорении Америки, над которой можно только похихикать. Но с Дарси все по-другому. Три тысячи двести семнадцать лайков. Сто пятьдесят три репоста.

«Если она захочет – все будет, как она захочет».

Универсальная формула.

Нет, Кате не стало легче после отъезда из страны молодого сценарного дарования. И дело было уже не в том, существовал ли роман в действительности или оказался плодом ее больного воображения. А в том, что Брагин был знаком с Дарси. И Дарси изменила его навсегда.

Настолько, что они больше не спят вместе. Изменившийся Брагин вылез из их общей с Катей икеевской могилы – с одинаковыми прикроватными тумбочками и одинаковыми ночниками с мультяшными жирафами на абажурах – и перебрался в гостиную. Объясняет это валом работы: дела, мол, идут косяком, одно другого сложнее. Вот и приходится зарываться в них по горло, уходить из дома рано, а возвращаться за полночь. И было бы самым настоящим вероломством не давать Кате выспаться толком.

Катя рисует ироничный смайлик – пальцем в воздухе.

Пусть так. Работа и прочее.

Это больше не волнует Катю. Ее волнует плач за стеной. За пять лет первые внятные звуки, оттуда донесшиеся. Иногда, правда, случалась тихая музыка, и про нее можно было сказать лишь одно: это – музыка. Однажды кто-то воспользовался дрелью. Но экзекуция дольше десяти минут не продлилась. И вот теперь – плач. Тихий и жалобный, а иногда – громкий и требовательный, так сразу и не понять его природу. Поначалу (очень недолго) Кате казалось, что плачет ребенок. Младенец. Худший из всех возможных вариантов, он лишь подчеркивает немоту их с Брагиным дома. Его стылый арктический холод, который с трудом переносят близнецы-жирафы на ночниках. А супруги Брагины ничего, держатся.

Привыкли.

Нет, это был не ребенок. Кошка или кот.

Справедливости ради, животное мяукало не постоянно, иногда надолго затихало, и Катя благополучно забывала о нем. А потом посреди немоты и арктического холода снова начинался плач: кошка или кот жаловались на что-то, разрывали Катино и без того израненное сердце.

Последняя по времени ночь оказалась самой тяжелой. И даже не из-за мяуканья за стеной (на этот раз оно звучало тише, чем обычно), а из-за какой-то неизбывной тяжести в груди, предчувствия чего-то дурного. Непонятно только, с кем оно должно произойти – с Катей, Брагиным или со всем человечеством: вдруг таки не удержатся крупные геополитические игроки, и кто-то из них метнет прицельно ядерную бомбу.

Нет. Это частная история.

И главные роли в ней не обязательно должны играть Брагин или Катя. Дарси она тоже подойдет, путешествующей автостопом по Америке. Просто села бедняжка не в ту машину, а потом случился поворот не туда, и страшная хижина, затерянная в лесах Айдахо или Вайоминга, – и сценарной сказочке конец. Нет-нет, она желает Дарси только добра. Пусть спасется в самый последний момент, даже не подозревая, что спаслась.

Как в кино.

Оставаться в спальне, в одиночестве, нельзя.

Брагин проснулся сразу – стоило ей присесть на краешек дивана. И Брагин проснулся нежным: она уже и забыла, что это такое – нежный Брагин. Он успел обнять ее и покачать на руках (Катя даже не сопротивлялась этому), и они успели поговорить о кошке за стеной и о том, что хорошо бы навестить квартиру в соседнем подъезде и выяснить, что на самом деле происходит. И о завтраках в соседнем кафе – почему бы не возобновить эту забытую практику? И еще о каких-то мелких мелочах, навылет прошивающих семейную жизнь. Может быть, все еще наладится, – безвольно подумала она. А потом позвонил кто-то из оперов, кажется, Гриша Вяткин – с очередным самым сложным в мире делом, и Брагин немедленно засобирался на место происшествия.

А потом Катя услышала имя – Джанго. Как Джанго Рейнхардт, джазовый гитарист, но это не гитарист. Новый сотрудник, женщина. Брагин говорил о Джанго нехотя, как будто заранее в чем-то извиняясь, и при этом сразу сделался несчастным. Уж не Катя ли тому причиной?

Скорее всего.

Катя громко захлопнула дверь за уходящим Брагиным и спустя пару секунд осторожно приоткрыла ее – и услышала, как этажом ниже он с кем-то говорит по телефону: не совсем шепотом, но тихо или, скорее, интимно, чтобы не дай бог…

что?

Пошел ты к черту, Брагин.

И все твои будущие женщины, плодородные, черноземные и молочные внутри. Томящиеся в ожидании семени. Они тоже пусть идут.

Начало дня оказалось безнадежно испорченным, и оставаться в квартире было невмоготу, и поэтому Катя решила, что до работы успеет позавтракать. Спокойно посидеть где-нибудь в глубоко интеллигентной забегаловке – в какой угодно, потому что главная прелесть питерских забегаловок, кофеен, пончиковых и пышечных состоит в их названиях, а завтраки везде одинаковые. Ну, почти.

Она в очередной раз мельком пожалела, что так скоропостижно закрылись «Слоны и Пряники», то самое «соседнее кафе», а может, и хорошо, что закрылось. И их с Брагиным отношения пусть тоже закроются побыстрее.

Но сначала кошка. Или кот.

Уже спустившись вниз и подойдя к соседнему подъезду, Катя вдруг поняла, что в каком-то странном чаду и отупении последнего часа взяла не ту сумку. А сумка, с которой она всю последнюю неделю ходила на работу, осталась висеть на вешалке в прихожей вместе с банковским пропуском и кошельком. И, по уму, надо бы вернуться. Но именно в этот момент дверь подъезда распахнулась и выпустила на волю первую рабочую пташку или, скорее, хмурого дятла – мужика с узким, недовольным жизнью лицом. Несмотря на это глобальное недовольство, мужик вежливо посторонился, пропуская Катю в подъезд, и даже придержал дверь. А Катя подумала, что никогда не видела его раньше, как и всех остальных жителей (или большинство из них), – а ведь живут они в одном пространстве кучно и уже много лет.

Ничего, скоро пейзаж поменяется.

Катя еще не знала, что будет делать: вернется к родителям, на Васильевский, – или снимет квартиру. Скорее всего – последнее, она ведь взрослая девочка. А на Васильевском волей-неволей снова станет маленькой: попробуй не стать маленькой в собственной комнате, до сих пор забитой детскими книгами, игрушками (сентиментальная мама даже кукольный домик сохранила) и сморщившимися от времени плакатами «Спайс герлз».

На стареньком, больше похожем на шкаф, лифте (родной брат лифта в Катином подъезде) она поднялась на «свой этаж» и оказалась на до боли знакомой лестничной площадке: та же потрескавшаяся метлахская плитка под ногами, те же стены – кое-как отштукатуренные и наполовину выкрашенные масляной краской. Ну, хотя бы цвет не уродский, светло-бежевый. Дверь в квартиру, в которую Катя собиралась позвонить, очевидно, стояла здесь еще с послевоенных времен: потемневшая, плохо отлакированная вагонка. Чтобы дотянуться до круглого звонка-пуговки, Кате даже пришлось подняться на цыпочки.

Напрасный труд. Звонок не работал.

Но сдаваться так просто она не собиралась и аккуратно постучала в дверь костяшками пальцев. После чего приложила ухо к деревянным плашкам: за дверью было тихо. Что ж, придется прийти сюда еще раз, вечером, после работы.

Ну, ладно. Контрольный выстрел.

Теперь Катя ударила дверь наотмашь, раскрытой ладонью, запоздало сожалея, что упустила шанс. И что могла точно так же смазать по лицу Брагина, прямо посередине его воркования с gipsy jazz[12]. Спуститься на пролет вниз, надавать по трясущейся от телефонного вожделения физиономии и, не говоря ни слова, вернуться обратно. И плевать на попранное чувство собственного достоинства. Нет у нее больше никакого достоинства. Его увезла с собой Дарси; увезла и оставила подыхать в страшной хижине, в лесах Айдахо или Вайоминга.

Кошка или кот. Вы меня подвели.

Катя уже готова была уйти, когда дверь, скрипнув, приоткрылась.

Однако.

По-хорошему, нужно уходить. Или позвонить в соседние двери (кроме этой, их на площадке еще две). Или не звонить, а отправиться домой за сумкой; кстати, позавтракать она тоже совершенно спокойно успевает. Но это… Это было бы неправильно. И вообще, все – неправильно. Открытая дверь. Кому, как не Кате, жене следователя, знать об этом?

– Эй! – сказала Катя с порога, распахнув дверь. – У вас не заперто. Есть кто дома?

В квартире было тихо. И мало вещей – во всяком случае, в прихожей. Маленькая компактная вешалка с одиноко висящей спортивной курткой, серой с ярко-оранжевыми вставками и бросающейся в глаза надписью на рукаве «ARCTIC OCEAN – Polуnesia», так сразу и не понять, мужская она или женская, унисекс – так будет вернее. Правда, стоящая под вешалкой обувь немного успокоила ее: две пары балеток, разбитые кеды, высокие ботинки, грязно-белые кроссовки – все примерно тридцать восьмого или тридцать девятого размера, у Кати – тридцать седьмой.

Здесь живет девушка. Слава богу.

– Эй! – снова произнесла Катя чуть громче, чем в первый раз. А потом, осмелев, закричала в полный голос: – Эй!

Вот теперь на ее призыв откликнулись. В самом конце длинного коридора, где располагалась кухня (в Катиной квартире и, очевидно, здесь) мелькнула какая-то тень. И спустя секунду появился кот. Что-то с ним было не так, с котом. И только мгновение спустя, внимательно приглядевшись, Катя поняла, что именно. Кот был абсолютно лысым, точнее – сфинксом.

– Ты орал все это время? – строго спросила Катя.

– Ма, – коротко ответил кот.

Несколько секунд Катя и кот рассматривали друг друга. Кот (Катя почему-то сразу решила, что это именно кот, а не кошка) не выглядел истощенным или испуганным, а может, во всем виновато освещение: в кухне света было достаточно, в коридоре же царил полумрак, а кот находился прямо посередине света и тени, автоматически попадая в область контражура. Киношная разлучница Дарси обязательно оценила бы красоту этой мизансцены.

Кате нет никакого дела до Дарси. А до кота почему-то есть.

– Ну, и где твоя хозяйка? Ушла в магазин? – произнесла Катя. Чуть громче, чем следовало бы, подбадривая себя.

– Ма.

– Имеет смысл ее подождать, как думаешь?

– Ма.

Когда-то в детстве у нее была кошка, правда совсем недолго: оказалось, что у Кати аллергия на кошачью шерсть, и Марусю (так звали кошку) пришлось отдать дальним родственникам в Ростовскую область. Маленькая Катя с трудом перенесла потерю Маруси, но впоследствии все как-то успокоилось, пришло в норму – и появился кукольный домик, а затем – группа «Спайс герлз». С тех пор Катя никогда не экспериментировала с домашними животными, да и особой тяги завести кого-нибудь для души не возникало. Завела уже одного. Брагина.

Но по прошествии времени оказалось, что и он – сильный аллерген. Самый сильный из всех возможных.

– Ну, хорошо, – улыбнулась Катя впервые за утро. – Пока я здесь, буду звать тебя Ма.

– Ма.

Очень разговорчивый кот.

Кот развернулся и, смешно подбрасывая длинные лапы, потрусил на кухню. Зад у кота был худой, хвост – похож на крысиный, Катя попыталась вспомнить, что умиляло ее в последнее время так, как умилял этот дурацкий лысый кот, – и не смогла.

Приз зрительских симпатий уходит коту Ма, есть ли у него аккаунт на Фейсбуке?.. Или в Инстаграме? Инстаграм подойдет, определенно.

И вообще надо бы сфотографировать эту прелесть.

Сфотографировать и покинуть чужое жилище побыстрее, а ну как прямо сейчас заявится хозяйка балеток, Северной Ледовитой куртки и кота – что она подумает? Скорее всего, испугается, как испугалась бы Катя, застав в своем доме постороннего. Так что лучшее, что она может сделать, – уйти и заглянуть сюда вечером, кто-то да появится. Но сначала – фотография; Брагину она точно понравится, вернее – кот понравится, стоп.

Ее Брагина больше нет.

И телефона – тоже. Как и кошелек с пропуском, он остался в рабочей Катиной сумке, так что повод внедряться в квартиру исчез сам собой. И тем не менее Катя двинулась по хорошо знакомому ей, только зеркально расположенному, коридору – такому же пустому, как и прихожая. Спустя мгновение она оказалась на кухне…

Лицом к лицу.

К половине лица.

К половине лица черного человека. Черного человека на светлой пустой кухне. Это было так неожиданно и страшно, что Катя попыталась закричать, но, кажется, ничего не получилось, крик застрял в горле. А потом хрупкой елочной игрушкой она соскользнула в спасительную вату обморока. И черно-белое стало черным.

Полностью.

– …Вы как?

В голосе не было ничего враждебного, скорее он был полон беспокойства и раскаяния. Глубокий и чистый, обволакивающий не хуже елочной ваты.

– Вот черт. Простите. Надо же, как все вышло…

Сознание вернулось к Кате довольно быстро, и она обнаружила себя сидящей на кухонном диванчике. Юбка, блузка – все на месте, не задрано при падении, не смято, слава богу.

– Воды?

Надо наконец решиться и посмотреть на того, кто всю последнюю минуту пытается заговорить с ней.

Черный человек.

Какая же ты дура, Катька! У черных людей не бывает таких голосов. Теплых, как деревянные мостки, когда бежишь по ним летним полднем, чтобы с размаху плюхнуться в реку. Об этих счастливых мостках из ее детства Катя и думать забыла, а теперь вот вспомнила.

Удивительно.

– Мне начать беспокоиться?

– Все в порядке. Спасибо.

Давай пробегись по нагретым солнцем доскам, давай!

Катя подняла голову и увидела перед собой молодого человека лет тридцати, а может – тридцати пяти, но тогда это не парень, а мужчина, вполне себе взрослый, и только улыбка делает его моложе и невероятным симпатягой.

Он улыбается – легко и чуть смущенно. У него темные волосы и темные глаза, совсем как у голливудского актера, в которого Катя была недолго, но смертельно влюблена в одиннадцатом классе. А теперь даже не может вспомнить его имени.

– Кто вы?

– А вы?

– Соседка.

– Пришли за солью?

На этот раз он улыбается еще шире – собственной шутке; а Катя улыбается тому, что шутка получилась хорошая.

– Пришла из-за кота.

– Вообще-то это я пришел из-за кота.

И снова Катины губы разъезжаются едва ли не до ушей. А кот, о котором все только и говорят, вспрыгивает на колени к парню и принимается громко урчать. И тереться спиной о его черную толстовку.

Коты не могут ошибаться, особенно такие, как этот.

Мы все в безопасности.

Черная толстовка и черная джинсовая безрукавка сверху, и джинсы совершенно обычные, кроссовки. Когда Катя неожиданно столкнулась с незнакомцем, на голову был наброшен капюшон толстовки, закрывавший половину лица… нет, он наверняка скрывал только лоб, Катя, как обычно, все художественно преувеличила. Вот ей со страху и показалось, что человек – черно-белый. Теперь капюшон отброшен, лицо открыто, и видно, что человек не черно-белый. Он – милый, ужасно милый.

Коты не могут ошибаться, да.

Странно только, что парень не услышал ее крика из прихожей, ведь Катя звала хозяина, а потом кота довольно громко… Ага, вот. В правое ухо парня воткнут беспроводной наушник, белый. Кажется, аирподс, Катя давно собиралась купить себе такие, но почему-то не собралась. Ну, конечно, он был в наушниках и не слышал Катю.

Вот все и объяснилось самым замечательным образом. И кот. Молочно-розовый, с темно-серыми пятнами, разбросанными по телу. Серая шапочка на голове, темные уши, короткая рубленая морда, совершенно хулиганская, но устоять перед ней невозможно.

Самый лучший кот на свете. И улыбка у парня – тоже самая лучшая. Никогда еще Катя не встречала ни таких котов, ни таких улыбок.

Кате идет стрижка, которую соорудил Бесики в ее последний к нему визит, это общепризнанный факт. Катя выглядит явно моложе своих тридцати четырех, так сколько все-таки лет парню? Этот вопрос по-прежнему страшно волнует Катю, может быть, ровесник, может, чуть старше. Явно моложе Брагина, но это не имеет значения.

– Сфинкс, – говорит Катя.

– Сфинкс, – подтверждает обладатель темно-голливудских глаз. – Его зовут Шошо.

– Шошо. – Еще секунда, и из глаз Кати польются слезы умиления. – Можно я его поглажу?

Пока Катя гладит не выказывающего никакого сопротивления кота, парень объясняет ситуацию. Его подруга (она снимает эту квартиру) укатила в Таиланд, и пристроить Шошо оказалось совершенно некуда, и парень был последним в списке, к кому она обратилась с просьбой о коте.

– И вы согласились присматривать?

– Обещал заезжать раз в два дня. В идеале, конечно, нужно бы его забрать… Но у меня собака, и вряд ли они уживутся.

– Собака.

– Басенджи, – уточняет парень.

– Это кличка?

– Порода.

– Никогда не слыхала.

– И не услышите. Они не лают.

– Вообще? – удивляется Катя.

– Породные особенности. Они не лают, но умеют лазать по деревьям. А еще умеют плакать. Совсем как люди.

– Вы даете ей повод?

Вопрос в духе Дарси. В ее покоряющем Айдахо, Вайоминг и примкнувшего к ним Брагина стиле. Истина настигает Катю на чужой кухне, полностью повторяющей ее собственную – но без засилья мебели, посуды и цветочных горшков; без тяжелых штор, тюля, посудомоечной машины. Двух картин в нелепых багетах, купленных на небольшой распродаже, устроенной Катиным банком в поддержку благотворительного фонда детей-аутистов. «Заяц сломался» и «Вы не услышите ее голоса». Здесь же нет ничего, кроме маленького стола, дивана, на котором сидит сейчас Катя, небольшого шкафчика-пенала и газовой плиты. И штор на окнах тоже нет. Истине просто некуда спрятаться, вот она и оказалась выставленной на всеобщее обозрение: все это время ты терпеть не могла Дарси, но больше всего на свете хотела бы быть такой, как она.

Это совсем несложно, как оказалось.

– …Вы даете ей повод?

– Стараюсь не давать. Ее зовут Хайди. Меня зовут Дмитрий. Но можно Митя.

– Правда можно?

– Вам – да.

– Я – Катя.

– И вы пришли из-за кота.

– Он кричал несколько ночей подряд. Я живу в соседнем подъезде. Точно такая же квартира. Общая стена.

– Не думал, что здесь такая акустика.

– Я тоже.

– Значит, он мешал вам спать? – Митя явно огорчен.

– Мешал думать, что в этом мире все хорошо.

– В этом мире не все хорошо. К котам это тоже относится. Иногда. К тому же сфинксы очень скучают в одиночестве.

– Он пытался привлечь внимание? – осеняет Катю.

– Думаю, что да.

– А когда вернется хозяйка?

– Я и сам хотел бы знать, – после небольшой паузы говорит Митя.

– Вы не оговаривали сроки?

– Очень приблизительно. Речь шла о месяце, правда, неделя уже прошла.

Все это время Митя сидел на корточках перед Катей, теперь он легко поднялся, не выпуская кота из рук. Но Шошо и не думает никуда деваться, просто перебирается на Митино плечо, какая же ты дура, Катька! Взяла и забыла телефон. Отличная бы вышла фотография. И вообще этих двоих вполне можно было бы поместить на обложку календаря, который пользуется бешеным спросом в интернете:

HOT MANS & COOL CATS[13]

Этим двоим подойдет декабрь, самый волшебный месяц, время ожидания несбыточного. Митя хорошо сложен, он среднего роста, а значит, чуть выше Кати. Если они когда-нибудь окажутся рядом, близко…

– Я бы… могла присматривать за Шошо.

Неужели это сказала она? Да. Только что. Секунду назад даже не думала ни о чем таком, и вот на тебе. Этот милый парень действует на нее самым странным образом. Гипнотическим. Или она просто давно не общалась с мужчинами? Да нет же, мужчин вполне хватает в ее жизни. Во-первых, она замужем…

– Присматривать? – Парень удивлен не меньше Кати. – Вы думаете, это хорошая идея?

– У вас есть лучше?

– Даже не знаю, что сказать.

– Вы где живете?

– В Лисьем Носу.

Лисий Нос, ближний пригород. Берег Залива, престижное место, дорогая недвижимость. Когда Кате было лет пять или шесть, отец снял там дачу на лето. Правда, то лето выдалось дождливым и она так и не успела привязаться к почти игрушечному поселку со старыми финскими домами-башенками. Теперь, правда, башенок осталось совсем немного, а те, что есть, изрядно обветшали. Кате почему-то кажется, что Митя живет именно в таком доме с башенкой, обязательно деревянном.

Теплом, как его голос.

– Лисий Нос. Далековато отсюда.

– Я на машине.

– Пробки, – тут же находится Катя.

– Стараюсь приезжать до пробок. Или после.

Кажется, Катя проиграла битву за Шошо и почему-то сильно расстроилась. Митя тоже расстроился, это видно по его вдруг погрустневшему лицу.

– Что же нам делать?

– Ума не приложу. – Митя все еще грустит.

– Ма.

Это Шошо решил напомнить о себе. Он спрыгивает с Митиного плеча прямо на маленький стол и через мгновение оказывается рядом с Катей, почти вровень с ее лицом. Глаза у кота ярко-зеленые, бледно-розовый нос обведен по контуру темной полоской, оттого и кажется вытатуированным. А еще у Шошо нет усов, их заменяют несколько совсем коротких, ломаных волосков вокруг носа. У Шошо бархатная на ощупь кожа, мягкая и теплая.

С кухней что-то не так. Какая-то мелкая деталь, почти незаметная глазу; ее не должно быть, но она есть. Это стало очевидным, когда Катя заглянула в глаза Шошо. Когда же она в упор смотрит на Митю – все не так очевидно, совсем. Просто потому, что Митины глаза – расширяющаяся вселенная с черной дырой посередине, они поглощают все, до чего могут дотянуться.

– У вас есть время? – неожиданно спрашивает он.

– А… который час?

– Семь сорок пять утра.

Он выдает эту информацию сразу, никуда специально не глядя – ни на телефон (до сих пор Катя не видела у него никакого телефона), ни на часы, которые теоретически могли бы болтаться на запястье. Но она почему-то верит: все так и есть.

– Давайте позавтракаем где-нибудь поблизости. Если у вас нет особых дел в ближайший час.

– У меня есть дела позже, но в ближайший час точно нет. Мне только нужно будет подняться домой, захватить сумку.

– У вас же есть сумка.

Митя говорит об этом даже с какой-то укоризной, как будто поймал Катю на ничего не значащем детском вранье. Укоризна легкая, едва заметная. Но Катя, чьи чувства (почему-то!) обострены до предела, немедленно замечает это. Не хватало еще, чтобы Митя подумал, что она таким неуклюжим образом хочет отвязаться от него. Что она из тех жеманных дур, которые кокетничают напропалую, но в самый последний момент соскакивают с темы. И дают номер телефона, обязательно изменив в нем три последние цифры.

Или четыре.

– Просто случайно взяла не ту.

– Хорошо, – наконец соглашается он. – Давайте встретимся на углу Большого проспекта. Через пятнадцать минут.

– Давайте через десять. – Кате совсем не хочется, чтобы Митя подумал, что она решила изменить три последние цифры в номере телефона.

– Мне нужно еще прибрать за Шошо.

– Конечно.

А вдруг это он решил выкинуть фокус с цифрами?.. Какая же ты дура, Катька!

– Мое предложение… Насчет Шошо. Оно в силе.

– Готов это обсудить. Но только после того, как угощу вас завтраком.

Ей нужно встать с дивана, но как это сделать, если Шошо все еще сидит на столе? Смотрит на нее ярко-зелеными прозрачными глазами, и Катя снова возвращается к мысли: что-то не так с этим местом. Наконец кот спрыгивает на пол и скрывается под столом: тут же начинается возня, царапанье когтей и легкое позвякивание. Спустя секунду Шошо лапой вытаскивает скрученный обрывок какой-то струны и принимается играть с ним.

– Что это? – спрашивает Катя.

– Понятия не имею. Похоже на кусок проволоки. Попробую его отнять. Значит, на Большом через пятнадцать минут?

– Да.

Милаха-кот уже и думать забыл о Кате, увлеченный своей проволокой, но и не попрощаться Катя не может:

– Пока, Шошо, хороший мальчик. Надеюсь, скоро увидимся.

…Через двенадцать минут Катя уже стоит на углу Большого проспекта и Бармалеевой. За это время ей удалось сделать немыслимое: поменять одежду, поменять туфли, обновить макияж, не слишком ли она суетится? Нет, потому что всему есть объяснение. Ей хочется подружиться с Шошо, вот она и пытается понравиться тому, кто в данный конкретный момент за него отвечает. Она ни за что не стала бы втискиваться в узкие лодочки и напяливать на себя блузку от Вивьен Вествуд, а вполне спокойно обошлась бы свитером и джинсами, если бы не дресс-код.

В девять пятнадцать она должна быть в банке. Рабочий день никто не отменял.

А единственное, чему нет объяснения, – каким образом Митя так точно угадал про семь сорок пять утра. Сверхъестественный человек.

Сверхъестественного человека Катя видит не сразу и на секунду пугается: вдруг он забыл об их уговоре? Нет, не забыл, просто стоит на противоположной стороне Большого, но это – тоже угол. Он разговаривает с кем-то по телефону (телефон все же существует) и предупреждающе машет ей рукой: погодите одну минуту.

– Все в порядке? – спрашивает Катя после окончания разговора.

– В полном. Во всяком случае, для Шошо. Звонила его хозяйка. Я говорил вам, что она – совершенно безумная девушка?

– Нет.

– Так вот. Она безумна.

Катя улыбается, и Митя улыбается ей в ответ.

– Вчера насмерть разругалась со своим парнем… С тем, с которым поехала в Тай. И не нашла ничего умнее, чем взять билет на Питер. Сейчас ждет посадки в Астане, через четыре часа будет здесь.

Она даже не сразу понимает, о чем говорит ей Митя. Но, кажется, вопрос с лысым очаровашкой решился сам собой. Немного грустно, ведь Катя уже представила в красках историю покровительства над Шошо, вернее – его покровительства над ней.

– Значит, Шошо больше не нужна помощь?

– Нет. Хозяйка попросила ее встретить. Заодно отдам ключи. Куда пойдем?..

– В одно симпатичное место. Здесь недалеко.

Место называлось «Займемся кофе», и они провели там почти час. Сидя за столиком друг напротив друга. Ничего не значащая, непринужденная болтовня под сырники и овсянку, но и с вкраплениями самопрезентации тоже. Кредитному эксперту Екатерине Брагиной презентовать особо нечего (оказывается, Митя никогда не брал ни кредитов, ни ипотек и не собирается делать этого в будущем).

– Ну, хотя бы счет в банке у вас есть? – смеется Катя.

Конечно, сразу два – рублевый и валютный. Митя – архитектор, несколько лет проработал в архитектурном бюро в Швейцарии, но Европа уже не может ничего дать миру, она давно обветшала и потеряла спортивную форму, сейчас все самое интересное происходит на Юго-Востоке. Китай, Малайзия, Индонезия, Сингапур, Макао, через пару недель он улетает в Чэнду, есть ли у Кати мечта?

Еще день назад, еще вчера ночью она с уверенностью могла сказать, что есть. Огромная, всепоглощающая мечта. Теперь же Катя ни в чем не уверена. И эта неуверенность застает ее врасплох: она даже замолкает посередине разговора и несколько секунд смотрит на Митю. Удивительно, но он тоже растерян. И Катю не оставляет ощущение, что Митино лицо отражается в ее собственном – как в зеркале, как в окне напротив. Если посмотреть в это – закрытое – окно из своего, то можно увидеть лишь себя.

Вот и сейчас Катя видит там себя – немного оглушенную новым знакомством и совершенно очарованную.

– Сегодня вечером намечается одна вечеринка, – говорит Митя. – Ничего особенного, но может быть интересно. Художники, философ, парочка актеров. Не выдающихся. Еще – оружейный барон, архитекторы и создатель школы бега по четной стороне улицы.

– Шутка. – Катя хохочет.

– Про бег – нет. А. Я забыл еще о прогоревшем рестораторе и астрофизике. Положил жизнь на алтарь изучения Горизонта Событий. Такой вот герой.

– Горизонт Событий? Что такое Горизонт Событий?

– Понятия не имею.

– А архитекторы?

– Один точно. И он бы хотел увидеть вас.

– Я… не знаю.

– Заняты? Другие планы?

– Нет, – честно признается Катя. – Нет, но…

– Вот что. Вы можете взять кого угодно. Сколько нужно человек, чтобы вы почувствовали себя в безопасности?

Один. Один кот.

– Берите всех. На всякий случай.

Сходство с голливудским актером, чье имя затерялось в одиннадцатом классе, может парализовать чью угодно волю. Теплый, обволакивающий голос никому не оставляет шансов. Разве у Кати есть выбор?

– Я подумаю.

– Хорошо. У вас есть ручка?

Получив ручку с логотипом Катиного банка, Митя что-то быстро пишет на салфетке. А потом так же быстро – в несколько касаний – сворачивает ее в фигурку оригами.

– Внутри – мой номер телефона. Если решитесь – позвоните мне до пяти. А ручку я возьму на память, не возражаете?

– Не возражаю, – улыбается Катя.

– До встречи. – Митя поднимается из-за стола. – Или нет.

…Конечно же, это фигурка кота. Пусть и рыхлая, и немного расслабленная: мягкая салфеточная бумага – не самый подходящий для оригами вариант. Но кота все равно ни с чем не спутаешь. Сложить его за тридцать секунд без предварительной подготовки не получится, нужен навык. Наверняка он тренировался, Митя. Чтобы охмурять девушек.

Или нет.

Она не намерена уничтожать кота сразу, пусть еще поживет – ровно до того момента, когда Кате захочется набрать номер Митиного телефона. А ей захочется. Уже хочется. Наверное, это нечестно по отношению к Брагину, но разве не Брагин первым схватился за телефон?

– Узнаете меня?

Официант.

Где-то она уже видела этого парня. Полноватый, с круглым лицом и светлыми волосами, проблемы с кожей и наверняка – с девушками; бейджик на рубахе – «ДЕНИС». Ну конечно же! Вот удивление так удивление! Но сегодня все удивительно, так что пора бы перестать удивляться.

– «Слоны и Пряники». Вы ведь там работали.

Денис кивает головой.

– Прекрасное было место. Я скучаю по нему.

– И я скучаю. – Денис слегка трясет головой в подтверждение своих слов. – А ваш муж? Как поживает ваш муж?

Катя откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит на Дениса. День начинался из рук вон плохо, но теперь все поменялось кардинально. Что, если сама судьба – в лице этого добродушного толстяка, знавшего ее в прошлом, – явилась понаблюдать за ней?

Возможно, даже одобрить все, что с ней происходит здесь и сейчас. Скорее всего.

– Муж? Мы разводимся.

Вот она и произнесла вслух то, о чем не помышляла днем раньше. Цеплялась за давно изжившие себя отношения, вместо того чтобы освободить себя и освободить несчастного Брагина. Рано или поздно (если не уже) он встретит девушку, которая родит ему сына. Нескольких сыновей. А что будет делать Катя? Не суть важно. Запишется в клуб любителей бега по четной стороне улицы. Научится мастерить фигурки оригами. Устроится курьером к оружейному барону. Какая разница, если она теперь свободна?

– Из-за этого парня?

– Что?

– Разводитесь из-за парня, который только что ушел? – поясняет Денис.

– Как он вам, кстати?

– Похож на какого-то актера.

– Он архитектор.

– Он бы хотел забрать вас себе.

– Вы думаете?

– Ага. Положить в карман и унести с собой.

Это можно считать комплиментом, толстяк практиковал такое еще в «Слонах и Пряниках». Говорил Брагину, что у него красавица жена, не иначе как в надежде на чаевые. С другой стороны, Катя действительно недурна собой. Хорошо, что она вовремя об этом вспомнила.

– Положить в карман. Это так заметно со стороны?

– Да.

– И это плохо?

– Ну… – Денис закатывает глаза. – Вдруг вам там не понравится?

– Я подумаю. Вы знаете, что такое Горизонт Событий?

На лице толстяка отражается титаническая работа мысли.

– Слова вместе или по отдельности?

– Это понятие, – терпеливо поясняет Катя. – Что-то связанное с астрофизикой.

– Тогда это просто. Я знаю одного человека, который все вам объяснит. Идемте.

– Куда?

– Это здесь. Только нужно пересесть.

– Я бы хотела расплатиться…

– Ваш друг уже расплатился.

Странно, что она не увидела ее раньше, ведь в кафе почти никого нет и места у окна отлично просматриваются. Катя и сама хотела устроиться у окна, она любит эти аквариумные посиделки, когда можно следить за улицей, рассматривать людей, машины, собак и кошек. Жаль, что вдоль тротуара не прогуливаются сфинксы.

Она скучает по Шошо, которого знала от силы полчаса, кто бы мог подумать.

Это Митя настоял, чтобы они сели в глубине маленького зальчика. Ну как настоял – просто мягко подвел ее к месту, которое сам выбрал. А здесь, у окна, сидит старуха, которую Катя хорошо помнит по «Слонам и Пряникам»: бедно одетая, но опрятная, с камеей под наглухо застегнутым воротом. Пальто и камея – все те же, старуха тоже нисколько не изменилась, очевидно, перекочевала сюда следом за толстяком. Помнится, он подкармливал ее на прежнем месте, в «Слонах». Очевидно, эта практика сохранилась и сейчас.

Старуху зовут Лина. Официант Денис так и обращается к ней:

– Лина. Нужна твоя помощь.

– Неужели. Двадцать лет обходились без меня.

– А теперь вот понадобилась.

Старуха не раздражает Катю, и ее старое пальто не раздражает. Даже если бы Лина пахла как пахнут иногда одинокие старые люди – жжеными спичками, прелыми листьями, подвальным тряпьем, – Катя бы не поморщилась. Но со старухой, слава богу, все в порядке. А все ли в порядке с Катей?

Катя раскрывает ладонь и исподтишка смотрит на бумажного кота.

Не все.

– Лина работала в Пулковской обсерватории, – поясняет Денис.

– Ночной астроном-ассистент, – поясняет Лина. – В последние годы занималась спектроскопией… И даже открыла одну малую планету.

– Горизонт Событий. Вот про что нужно узнать.

– Кому?

– Ей. – Денис кивает подбородком на Катю.

– Интересуетесь черными дырами? Садитесь. – Повелительным жестом худой, разбитой артритом руки старуха указывает на место напротив себя. – И приготовьтесь к тому, что ровным счетом ничего не поймете.

– К сожалению, мне пора. Иначе опоздаю на работу. В следующий раз, хорошо?

Кате действительно пора, она опаздывает, ну, почти опаздывает, но старухе на это совершенно наплевать.

– Горизонт Событий, или точка невозврата…

Стоп. Это все, что Катя хотела услышать.

Это все объясняет.

2019. ОКТЯБРЬ И НЕМНОГО АВГУСТА.

ТЕМНЫЙ УГОЛ/THE DARK CORNER

(1949 г.) 99 мин.

…Они провозились на месте происшествия у Ржавой Канавы несколько долгих часов. Все как обычно, когда речь идет об очередной жертве Альтиста, пятой по счету. Пятое истерзанное горло, пятое пальто – вполне уместное в силу сезона, все-таки уже октябрь. Апрельская убитая девушка, три задушенные летом и на грани осени, и вот теперь – октябрьская. Самая настоящая кровавая жатва. И все то время, пока она продолжается, Джанго по-прежнему твердит, что в настоящий диалог серийный убийца еще не вступал. Брагин с этим не согласен, но хоть как-то изложить взгляд на ситуацию получается лишь у прозекторского стола Пасхавера или в «УгРюмочной» в обществе капитана Вяткина. Правда, Вяткин брагинскую точку зрения не разделяет, считая (возможно, справедливо), что излишние умствования и теоретизирования лишь вредят расследованию. Нет, без теории никуда не деться, но это – особенная теория.

– Малых дел, Сережа. Теория малых дел!

Ее воплощение – Паша Однолет, который до сих пор все свое свободное время посвящает прочесыванию городских точек общепита в надежде найти именно ту, в которой ужинали (или завтракали, или обедали) Аяна Уласова и ее возможный убийца.

– Почему обязательно Питер? – в который раз вопрошает Брагин. – Уласову могли снять на камеру где угодно. В Выборге, в Сестрорецке, в Приозерске, в любой закусочной на трассе. Или вообще в Тверской области.

– Может, и так, – нехотя соглашается Вяткин. – Но, может, нам и повезет.

Пока им не везло.

Теория малых дел – это еще и биллинг, на который у всех были большие, но так и не оправдавшиеся надежды. Данные, предоставленные сотовыми компаниями, не выявили подозрительных контактов. Последний сигнал телефона Уласовой был зафиксирован в соте, к которой относится улица Грибалевой, последний сигнал телефона Ольги Трегубовой – на Малой Гребецкой. С телефона Жанны Левниц, в тот момент находящегося в районе 3-й линии Васильевского острова, веерной рассылкой на несколько номеров друзей пришло сообщение об отъезде на соревнования по аджилити. После этого телефон был выключен и больше не включался.

И собака. Хайди. Она так и не нашлась.

А здесь, у Ржавой Канавы, рядом с трупом девушки (на этот раз завернутым в пальто-реглан), тоже суетилась собака – служебно-разыскная. Стоя рядом с велосипедистами, обнаружившими тело, Брагин наблюдал за ее метаниями, прекрасно понимая, что ничем они не кончатся. Бодро взявшая след псина добежит до трассы и там благополучно потеряет его. Такое уже было – с другими псами, так почему этот должен оказаться лучше предыдущих? Он и не оказался: проводник собаки издали развел руками, мол, глухой номер, и капитан Вяткин – так же издали – привычно сплюнул на землю.

Все как всегда.

Сколько еще будет бесполезных собак?

Присутствие велосипедистов страшно угнетало Брагина, раз за разом заставляя вспоминать проклятый сон про мертвую Катю с наушниками, обмотанными вокруг мертвой шеи. Извинившись, он даже отошел, чтобы позвонить жене. Катя ответила не сразу, после четвертого или пятого гудка, как будто раздумывала – брать трубку или нет. А может, Сергей Валентинович излишне все драматизирует, все-таки рабочий день, хоть и самое его начало, Катя занята с очередным банковским клиентом, такой вариант тоже нельзя исключить.

– Привет, – сказала Катя, и у Брагина немедленно заныло сердце.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да.

– Я просто хотел удостовериться.

– В чем?

– Что все хорошо.

Она ничего не ответила, но и трубку не положила, и Брагин приободрился.

– Постараюсь сегодня вернуться пораньше. Не уверен, получится ли…

– Знаешь… Не все в порядке.

Он должен был заметить раньше, должен. Но заметил только сейчас. Голос. У нее изменился голос. Нет-нет, он оставался все таким же – родным, легко узнаваемым, но в нем как будто появилась какая-то новая краска.

– Не все?

– Вот что. Я, пожалуй, съеду к родителям. Поживу у них немного.

– Это обязательно?

– Это не обсуждается. Мне нужно разобраться в себе. Тебе, я думаю, тоже.

«Какая же ты дура, Катька!» Так его жена обычно говорит о себе, но дураком все это время был именно он, Брагин. Чуть не потерял Катю по собственной глупости, сделал массу ошибок и только теперь по-настоящему понял, как она ему дорога. Сегодняшний предутренний кошмар – тому подтверждение. Он испугался так, как в жизни никогда не пугался.

Вот и ответ.

– Я уже разобрался, девочка. Все сказал тебе еще утром.

– Теперь моя очередь. Разбираться.

– Просто знай, что я люблю тебя.

Брагин все-таки не выдержал и произнес это. В не самом подходящем месте, посередине мрачного дела, которое разваливалось на куски. Еще и труп не увезли, а он разговаривает – с женой на посторонние темы. Некрасиво, Сергей Валентинович, непрофессионально.

– Хочу сделать это сегодня. Переехать.

Принимай все как есть, Сергей Валентинович. Это единственный способ сохранить отношения, сохранить Катю.

– Хорошо. Нужно… что-нибудь помочь перевезти?

– Нет.

Это может означать, что съезжает она ненадолго, не исключено, что вообще на день-два; зайчик попрыгает, поскачет по полям и – вернется.

– И не звони мне пока.

– Как долго?

– Я сама позвоню.

Соглашайся.

– Буду ждать. Береги себя, пожалуйста.

– И ты себя.

Катя отключилась, и Сергей Валентинович наконец понял, что было не так с ее голосом. Вернее, «не так» было раньше, а как раз сейчас голос звучал как надо. Его словно вынули из жесткого, удушающего корсета вины за несбывшееся и отпустили на свободу.

Что же с тобой происходит, Катя?

Впрочем, он тотчас забыл о разговоре с женой, переключившись на велосипедистов. Их было четверо.

Нашедшего девушку звали Константин Устименко, из всех четверых он был самым младшим (недавно ему исполнилось семнадцать) и самым впечатлительным и рассказать мог немногое. То ли в связи с пережитым шоком, то ли потому, что вспоминать было особо нечего. В какой-то момент парень просто слез с велосипеда и отошел от площадки, где они тренировались, в ближайший кустарник, чтобы отлить, и именно в этот момент обнаружил тело.

– Сначала увидел что-то красное между ветками, – сбивчиво объяснил Устименко. – Когда шел… Сами понимаете куда. Ну, и не придал значения… Мало ли. Потом, когда возвращался… Красное так и оставалось, где лежало.

– Красное что? – уточнил Брагин.

– Пальто же. – На лице юного Константина застыло выражение муки. – Она была в пальто, девушка. Я еще удивился. Что она в пальто…

Сглотнув, Устименко надолго замолчал.

– Это вас удивило? Пальто?

– Я неправильно выразился, наверное… Удивило, что она лежит на земле. Уже ведь холодно. Потом удивило, что она в пальто, но босиком… В смысле, что у нее голые ноги. Ну, это в несколько секунд буквально произошло – все мои мысли. Пока думал – позвал ее, но она не откликалась. А когда подошел совсем близко и понял, что она мертвая… сразу побежал за остальными.

– Никого рядом с телом не видели?

– Когда подошел к нему?

– Может быть, раньше.

– Нет.

– Когда удалялись от площадки?

– Там иногда стоят какие-то люди. Смотрят, как мы тренируемся. Но так, чтобы я кого-то видел около тех кустов, – нет.

Некоторую ясность относительно «каких-то людей» внес старший брат Константина – Михаил. Он объяснил Брагину, что они вчетвером являются не чем иным, как командой по дёрт-джампингу, и последние две недели в ежедневном режиме готовятся здесь к показательным выступлениям. В рамках городского вело-мотофестиваля. Так что обычный алгоритм тренировок пришлось сменить на усиленный.

– Ночной? – удивился Брагин.

– Иногда захватываем часть ночи. Днем не у всех получается собраться. И место намоленное, бывает, что от желающих по искусственным горкам поскакать не протолкнуться. Опять же «верблюды» здесь лучшие в области.

– Верблюды?

– Специальные трамплины – на вылет и приземление…

– Ваш брат сказал, что видел здесь людей.

– И я видел. И остальные. От зрителей тоже отбоя нет. Надо просто понимать, что такое дёрт-джампинг.

– Экстремальный вид велоспорта, так?

– Экстремальность – одна из составляющих. Вторая, может, самая главная – зрелищность. За десять минут можно десять трюков показать. Ну, пусть шесть… тут тебе и бэкфлип, и сэдлл-грэп, и 360 – вращение по вертикальной оси. Я уже молчу, когда от байка улетаешь, а потом снова возвращаешься…

– Давайте вернемся, да, – самое время остудить пыл фаната дёрт-джампинга. – К зрителям. Этой ночью они здесь тоже были, насколько я понял.

– Спецом я не отслеживал, конечно, но периодически всплывали. Во-первых, дёрт-джампинг – это красиво.

– Я уже понял. Это красиво, и люди приезжают просто посмотреть на тренировки.

– Друзья джамперов приезжают, да. Знакомые. Не более того. Остальные все могут на соревнованиях увидеть, чего сюда-то таскаться, это же не у «Раммштайна» саунд-чек. Но здесь рядом дорога, видите?

Михаил выкинул руку в сторону змеящейся параллельно Ржавой Канаве грунтовки, которая, насколько помнил Брагин, тянулась от Залива, «Дюн» и пары жилых массивов к трассе.

– Дорога не то чтобы очень оживленная, но пара десятков машин за час проходит. И вот из этих пары десятков половина точно остановится. Поглазеть на наши кульбиты.

– И насколько обычно задерживаются, чтобы поглазеть?

– По-разному. Иногда пяти минут хватает, иногда на подольше. Ну и плюс… эм-мм… любители автомобильного секса. Эти тоже всплывают периодически.

– Ночью, естественно, машин меньше.

– Меньше, но так, чтобы совсем не было, – нет.

– А сегодня?

– Стояло несколько легковушек. Кто-то выходил специально, чтобы видео снять. Кто-то не выходил. Вот и все, собственно.

– А были какие-нибудь приметные машины?

– В смысле? – удивился Михаил.

– Габаритные. Минивэны, к примеру.

– Периодически вижу «Газели», опять же – грузовички маленькие. Скорее всего, местные магазины обслуживают. Но эти как раз не останавливаются. Ночью их почти не бывает, сегодня вот только один проехал. Да и то минут на десять застрял на дороге. Но потом ничего, дальше покатил.

– А почему застрял?

– Откуда же мне знать, – пожал плечами Михаил. – Поломался, наверное. А потом починился.

– Не запомнили, что за минивэн?

– Почему не запомнил? Сам он бежевый. На борту – логотип «WHITE LOVERS». Белый круг, зеленый кант, большой цветок посередине.

– Почему обратили внимание?

– Во-первых, это красиво.

– Ясно. Он шел от трассы или к трассе?

– По-моему, к трассе. Когда можно будет продолжить тренировки?

– Когда будет снято оцепление. Скорее всего, к вечеру.

– Угу.

Устименко-старший даже не пытался скрыть своего разочарования происходящим: какое-то идиотское убийство вторглось в тренировочный процесс и теперь вставляет палки в колеса великому и могучему дёрт-джампингу. Типичный фанат своего ремесла, но при этом наблюдательный и цепкий молодой человек, куда более цепкий, чем его мгновенно раскисший бедолага-брат: тот до сих пор не может прийти в себя. Сергей Валентинович даже пожалел, что тело девушки было найдено Устименко-младшим, старший – в качестве основного свидетеля – был бы намного полезнее. К тому же Михаил обогатил Брагина двумя… не возможными версиями, нет. Версиями здесь и не пахло, но кое-что пробить стоило, особенно учитывая то место, где было найдено тело предыдущей жертвы – Жанны Левниц.

Небольшой овражек на краю парка «Сосновка», рядом с дорогой с одной стороны и большим, недавно открывшимся кинопаркингом с другой. Там, на довольно вместительной площадке, влюбленные парочки и просто все желающие могли смотреть кино на большом экране, настроив аудиосистемы в своих авто на определенную радиоволну.

И вот теперь Устименко-старший упомянул о любителях автомобильного секса. Чем они отличаются от большинства парочек, глазеющих из своих колымаг на вселенную Марвел?

Да ничем.

Просто еще одно совпадение, пусть и умозрительное.

После того как велосипедисты были отпущены, Брагин вернулся к группе. Уже приехавшая бригада под руководством Пасхавера паковала тело девушки в пластиковый мешок, а стоящий рядом с Джанго Паша Однолет что-то объяснял профайлеру, яростно жестикулируя. Не очень-то она его слушала, судя по всему – думала о чем-то своем.

– Ну что. Поедем мы потихоньку, – объявил Пасхавер Брагину. – До середины дня вскрывать буду, потом заключения писать. На мне, кроме нашей красотки, еще парочка добрых молодцев висит, так что если заглянуть решишь…

– Скорее всего.

– Ближе к вечеру тогда.

– Ну, а сейчас чем порадуешь?

– Нечем радовать, – вздохнул Пасхавер. – Разве что кое-какие мелочи при ней нашлись.

– В пальто?

– В том-то и дело. При ней – значит, на теле. Браслет и наушники.

У Брагина мгновенно засосало под ложечкой, а перед глазами поплыли черные концентрические круги. Велосипедистов еще можно было как-то перенести (и то – он не перенес, сорвался в штопор и позвонил Кате), но наушники… это было чересчур.

– И… где на теле?

– Не там, где ты думаешь, – состроил страшную гримасу судмедэксперт. – Наушники вокруг шеи, дешевые, одноразовые. Такие на экскурсиях выдают, Собственно, они с экскурсии и есть. «Бас туристик Барселона». Браслет комбинированный – на руке. Все остальное – как обычно.

– Не совсем, Игорь Самуилович, – сказала подошедшая Джанго.

Брагин был так деморализован вестью о наушниках, что даже не сразу сообразил, о чем идет речь. Вроде бы о том, что все не так, как всегда.

– Вы что хотите сказать, Елена Викторовна?

– Пальто. Вам ничего не бросилось в глаза?

– Да у меня с утра они так замылены, что я даже про свои штаны не помню – застегнул или нет, – нахмурился Пасхавер. – А вы мне про чужое пальто.

– Ему лет шестьдесят.

– Кому?

– Этому пальто.

– Вы откуда знаете? – удивился наконец-то пришедший в себя Брагин.

– Немного разбираюсь в моде. Шестидесятые, прошлого века. И, судя по качеству ткани, это не винтаж.

– Щупали? – снова подал голос Пасхавер.

Это было не совсем по-джентльменски. Все знают, что к телам жертв Джанго предпочитает не приближаться, теоретизируя в некотором отдалении. Поведение несколько странное для крупного специалиста по Сериям, каким вроде бы является Джанго. Вызывающее нездоровые рефлексии у сотрудников. На Джанго периодически оттаптывался Вяткин, а теперь вот и добряк судмедэксперт решил отметиться. Как-то не очень на него похоже.

– Щупают баб, Игорь Самуилович, – надменно ответила Джангирова. – А насчет пальто… Поверьте, я не ошибаюсь.

– Ладно. – Пасхавер пожал плечами. – Вскрытие покажет.

Все не так, как обычно.

Именно об этом Брагин заговорил с Джанго на обратном пути, когда они уже сели в машину и отъехали от «Золотого ручья».

– Хочу с вами посоветоваться, Елена Викторовна.

Она ответила не сразу, думала о чем-то своем. И на месте происшествия тоже думала, даже Паша Однолет не смог расшевелить ее своими обезьяньими выходками. Когда это началось? Ведь еще по дороге на место происшествия она выглядела гораздо бодрее, позволяла себе цинизм и бездушие по отношению к жертвам (что едва не вывело обычно спокойного Брагина из себя) и посреди пространных рассуждений о психологии серийных убийц норовила сунуть конфеты в нос следователю.

Что же поменялось?

– Угостите карамелькой?

– Что?

Пришла в себя, слава богу.

– Карамельки. У вас вроде были.

– Да, конечно.

Она вытащила из кармана куртки утреннюю плоскую жестянку и положила ее на торпеду, почти перед Брагиным: берите сколько хотите, Сергей Валентинович, сожрите хоть все. Только теперь он смог по достоинству оценить рисунок на крышке: огромный красный рот, белые, торчащие вкривь и вкось зубы, некоторых недостает – и черные пустоты заполняют жизнерадостные ярко-зеленые веточки.

– Я за рулем, – напомнил Брагин. – Ладно, не нужно конфет. Нужно поговорить. Не знаю даже, с чего начать.

– С чего-нибудь интригующего, – посоветовала Джанго.

– Вы в вещие сны верите?

– Вы же понимаете, вещих снов не существует. Есть сумма внешних факторов, которая определенным образом интерпретируется мозгом. Не более того.

– То есть можно не бояться, что сбудется?

– Что было в вашем сне?

– Сегодняшняя жертва. Ее обнаружил велосипедист. То есть во сне он еще не успел найти ее, но я уже знал, что найдет. У нас ведь тоже велосипедисты, верно?

– Это все?

– Нет. Наушники.

– У жертвы в вашем сне были наушники?

– И в них играла музыка.

– Какая?

– Честно говоря… невозможно было разобрать.

Брагину снова стало не по себе. Было бы правильно, единственно верно, если бы сейчас рядом с ним сидела не эксперт-маньяковед Елена Викторовна Джангирова, а его жена Катя. И ехали бы они куда-нибудь в Псков, или Новгород, или в Карелию, к озерам. Или на Ладогу, к Осиновецкому маяку, – и Брагин рассуждал бы о том, что хорошо бы устроиться смотрителем, оставит ли Катя свой банк ради маяка?

И копченая рыба.

Они купили бы сига у ближайшей придорожной коптильни. И еще, наверное, судака.

– Это ведь не все?

– Нет. Это детали. Главное в другом. Во сне жертвой была Катя.

– Кто? – не поняла Джанго.

– Моя жена. Я видел ее. В лесном озере. Мертвую.

Зачем он сказал это? Зачем вообще затеял этот разговор? И откуда возникло это пугающее ощущение, что, выпустив на волю до сих пор запертую в нем картинку из сна, он совершил что-то непоправимое?

– К этому нужно отнестись серьезно?

Помолчав секунду, Джанго спросила:

– У вас хорошие отношения с женой?

– Сложные. Мы… решили пожить отдельно. Вернее… она решила.

– А вы бы не хотели этого.

– Нет. Я хотел, чтобы все было по-прежнему. Как раньше.

– Накосячили, Сергей Валентинович?

В первое мгновение Брагин даже не понял, что это за научный термин, которым воспользовалась высоколобая авторесса недописанных монографий.

На-ко-ся-чил. Ага. Na-ko-sya-chil.

Вместо детального разбора с привлечением Фрейда и Юнга Джанго лепит ему то, что обычно лепят Вяткин за водкой или Грунюшкин за пивасом. Но им простительно, они знают Брагина сто лет, и знают, что он – хороший мужик. Может совершить ошибку, но никогда не позволит себе подлости. Парней и убеждать ни в чем не надо, заикнись только… да что там, просто головой кивни – сразу поддержат. Хоть баблом, хоть раскладушкой. А про «накосячил» он и сам в курсе.

– Я бы не хотел это обсуждать. – Брагин собирался еще добавить веское «с вами», но в последний момент передумал.

– Ради бога, – пожала плечами Джанго.

– Меня интересует только то, что произошло во сне.

– Ваш вопрос и есть ответ. Это произошло во сне, не более того. Вы ведете безнадежное дело, которое затрагивает вас эмоционально, вы вовлечены в него полностью и вы небеспристрастны. Не так ли?

– Возможно, в ситуации с кражей постельного белья из борделя я и был бы беспристрастен… Но в ситуации, когда зверски убивают молодых девушек… – Брагин в сердцах ударил рукой по рулю. – И я не считаю дело безнадежным.

– Видите, – тут же уличила Брагина психологиня. – Эмоциональный фон зашкаливает. И очевидно, что то же происходит в отношениях с женой. Наверняка накладывается чувство вины, а это разрушительная вещь. Может быть, самая разрушительная… И в вашем подсознании оба потока сливаются, что и приводит к подобного рода сновидениям.

Та еще выкладка. Хорошо, что не добавила про сон разума, который рождает чудовищ.

– Там еще была птица. Она привела меня к тому месту, где… где все и открылось.

– Хотите, чтобы я вам еще и птицу расшифровала? На какую религию будем опираться? Чьи мифы потревожим?

Все-таки тяжелый человек Елена Викторовна Джангирова. Неприятный.

– То есть я должен перестать беспокоиться?

– Ну, если не можете перестать – наймите вашей жене охрану. Так вам будет спокойнее?

Спокойнее Брагину было бы, если бы воплотилась в жизнь история с копченым сигом и Осиновецким маяком. А про охрану действительно надо подумать. На всякий случай.

– А велосипедист? Наушники? Думаете, просто совпадение?

– Взрослейте, Сергей Валентинович.

– И слушать хорошую музыку?

– Хотя бы ту, которую любит ваша жена.

Вот и поговорили.

Некоторое время они ехали молча, пока не попали в пробку на Приморском проспекте.

– Надолго встали, как думаете? – спросила Джанго.

– Минут за пятнадцать рассосется.

Она кивнула и так же, как и утром, углубилась в свой смартфон: правда, теперь не пялилась ни в гугловские карты, ни в Яндекс-пробки. Теперь Джанго что-то писала, очевидно в каком-то из мессенджеров. Брагин даже поразился скорости, с какой двигались ее пальцы.

– Со мной все выяснили… – кашлянул он.

Джанго даже не взглянула на Брагина, лишь нетерпеливо подняла руку в предупреждающем жесте: погодите не гундите, Сергей Валентинович.

– Секунду.

– Хорошо.

Закончив строчить, она отправила сообщение и тут же забарабанила пальцами по подлокотнику в дверце брагинской машины: Катя делала точно так же, – мгновенно вспомнил Сергей Валентинович. Катя делала так же, когда срочно ждала чего-то, а это капризное и своенравное «что-то» все никак не хотело проявляться. Обычно Катиного терпения хватало минут на десять. Елена Викторовна Джангирова ограничилась тремя. После чего нажала кнопку вызова и приложила смартфон к уху.

– Макавей. Я не понимаю, зачем вам телефон, Макавей, если вы даже не даете себе труд отслеживать сообщения.

Невидимый миру Макавей что-то прошелестел в ответ, пытаясь оправдаться, но Елена Викторовна никаких извинений не принимала, и брать пленных в ее расчеты не входило.

– Ситуация обстоит следующим образом. Меня интересует дело Закупщика, Геленджик, девяносто второй – девяносто третий год. И дело ейского маньяка, две тысячи шестой, вы должны помнить. В делах были фотографии, позаботьтесь о них тоже. И все то, что присылал капитан Землянский. Да, тот самый, из Ейска. Что найдете, отправляйте мне на рабочую почту. И держите телефон при себе.

Отключившись, Джанго некоторое время смотрела прямо перед собой, а потом, все так же не поворачивая головы, произнесла:

– Вы о чем-то хотели спросить меня, Сергей Валентинович?

– Об эмоциональной вовлеченности.

– Самое время.

– Знаете то, чего не знаем все мы?

– Знаю то, что мне не нравится это дело. И с самого начала не нравилось.

– Все остальные, надо полагать, в восторге. Были и остаются.

– Это неверная трактовка.

– А какая верная?

Джанго снова заглянула в свой смартфон:

– Двадцать три минуты. Вы говорили – пятнадцать… Беда с вашими пробками…

– Ну, ничего, в Москве от них отдохнете.

– Обсудим это?

– Обсудим трактовку.

– Хорошо. Тогда давайте начнем сначала. В конце апреля вы получаете на руки тело со срезанным лицом, прикрытым восковой маской. Погибшая обнажена, из вещей на ней только дорогое пальто, которое еще толком не носили. Почему именно это пальто, почему такое дорогое пальто, является ли оно неким знаком? Демонстрацией чего-то определенного?

– Не знаю, – честно признался Брагин. И, подумав, добавил: – Если отталкиваться от личности убитой… Она мечтала именно о таком пальто. Этой фирмы. И еще. Платок.

– Рука Фатимы. Я помню. Слишком примитивно, слишком одномерно, чтобы быть знаком. Не в этой истории. Месяц вы бьетесь над телом, но оно остается неопознанным ровно до того момента, пока не появляется следующее. Снова пальто, на этот раз – попроще, похуже, очевидно куплено на распродаже. И его носили. Тоже недолго, но дольше, чем первое. И – о счастье – в нем находится зацепка, которая позволяет вычислить первую жертву. Но эта зацепка – не оплошность убийцы. Это его подарок вам.

– Нам.

– Нам, – тут же поправилась Джанго. Из великодушия, не иначе.

– Никто этого не отрицает. Это с самого начала было понятно, – поморщился Сергей Валентинович. – Не забудьте приплюсовать улыбку на лице.

– Спасибо, что напомнили. Рассказать вам об этой улыбке?

– Что-то новое?

– Скорее хрестоматийное. Оно касается природы серийных убийц как таковых. В подавляющем большинстве они не способны на эмоции. Они не переживают их вообще. Никаких. Но в состоянии довольно искусно их имитировать.

– Зачем? – удивился Брагин.

– Чтобы коммуницировать с социумом. Вы можете общаться с маньяком довольно продолжительное время, но никогда не догадаетесь, что это маньяк.

– Ну, вы-то догадаетесь?

– Скажем, вы не догадаетесь в девяносто семи случаях из ста. Я – в девяносто.

– Стоило ли тогда монографии писать? – не смог удержаться от шпильки Брагин.

– Писать, может, и не стоило. Но читать имеет смысл, – парировала Джанго.

– В тех трех случаях могу догадаться и без монографии?

– Да. За десять секунд до того, как он шмякнет вас по черепу монтировкой.

– Что же сразу монтировкой? А вообще звучит оптимистично, конечно. Ну, так как распознать маньяка – имитатора эмоций?

– Непроизвольно он будет делать то же, что и вы. Если вы улыбнетесь – он мгновенно улыбнется вам в ответ. Если нахмуритесь – он сделает то же самое. На всякий случай.

– Всегда?

– Не всегда. Когда хочет вас заинтересовать. Сейчас мы говорим о типичных случаях. Этот – самый распространенный.

– Не вяжется. – Брагин забарабанил пальцами по рулю. – Люди обычно улыбаются друг другу. Это первое, что в голову приходит: улыбка в ответ на улыбку.

– Вы делаете это из эмпатии, к примеру.

Интересно все-таки, кто такой Макавей. Коллега по работе? Помощник на зарплате, добровольный помощник? Волонтер в фирменной футболке «ТВОРЮ ДОБРО»? Скорее всего, московский вариант восторженного карася Паши Однолета, попавшегося на удочку фундаментальной науки. Джанго умело прикармливает его мотылем якобы сакральных и эксклюзивных знаний, а в нужный момент подсекает. И все, попался, голубчик. Давай – сделай то, принеси это, переверни стол с незаконченной партией в покер, тайно вывези из госархива тридцать три грузовика с секретной документацией, сожги пункт приема вторсырья. И пусть пылает, да. С этим, конечно, перебор, но от того, чтобы носить мантию за королевой, не отвертеться. При этом тобой будут безжалостно помыкать, тебя будут шпынять, снимать с толчка в самый неподходящий момент – и никакой благодарности в итоге. Эмпатия, говорите, Елена Викторовна? Кто бы еще рассуждал об эмпатии…

– Если бы… – Брагин наконец бросил терзать руль и скептически хмыкнул: – Иногда с души воротит, а вынужден улыбаться.

– Будем считать, что «с души воротит» – тоже эмоция. Вы выбираете – какую именно применить. Маньяк не выбирает, как не выбирает зеркало, в которое вы смотрите. По большому счету… в повседневной жизни… он и есть зеркало.

Повседневная жизнь маньяка, хм.

– То есть решений он не принимает.

– Эмоциональных – нет. Это его защитная оболочка. Вы не сможете убить человека просто так. Для этого нужна очень сильная мотивация. Не сможете бесконечно и безнаказанно мучить ребенка, здесь уже никакой мотивации недостаточно. Здесь ее просто не существует.

– Мы сейчас об обычных людях говорим? – на всякий случай уточнил Брагин.

– Об обычных. – Джанго пожала плечами. – О жестоких. О религиозных фанатиках. О палачах. Когда обычной мотивации не хватает или ее не может быть в принципе – придумывают что-то новое. Или пользуются уже придуманным. Так возникает радио тысячи холмов. Вы ведь про расчеловечивание слыхали?

– Еще и про это лекцию прочтете?

– Про это – нет. Это не предмет моих исследований.

– Ваш предмет – серийные убийцы. Так что с мотивацией у них?

– Я уже объясняла вам. Не далее как сегодня утром.

– Забыл законспектировать, – почему-то разозлился Брагин. – Может, повторите еще раз для нерадивого студента?

– Хорошо. Я повторю. Жестокость, фанатизм, цель оправдывает средства – они по эту сторону. Как бы чудовищно это ни звучало. То, что движет серийным убийцей, – по ту. Ту, что за зеркальной амальгамой. Ту, что ад. Единственное желание маньяка – выбраться из собственного ада. И тут уже все средства хороши. Все – инструмент. Веревочные лестницы, крюки, страховочные пояса. Так вот, жертвы для него и есть крюки и лестницы. Сексуальное насилие, пытки – из того же набора инструментария. Люди ничего не значат. Так же, как ничего не значат эмоции. И беда в том, что из ада выбраться невозможно. Как невозможно прекратить попытки выбраться.

– Так припекает?

– Что?

В голосе Джанго неожиданно послышалась детская обида на студента, который мало того что не носит конспекты на занятия, так еще и не готов разделить ее пафосные теории.

– Вы когда-нибудь мучили кошек? Собак поджигали?

– Что за бред?

– Почему бред? Есть же такие злые дети. Испытывают удовольствие от чужих страданий. Вот прямо физическое. Хлебом не корми – дай поиздеваться. Начинают с малого… В смысле – с братьев наших меньших. А заканчивают людьми. Не встречали таких? Я встречал. А еще людоеды имеют место быть. Этим вообще… Ад ваш – то, что доктор прописал. Ни костров разводить не надо, ни мангала за собой таскать. Сковородки – в шаговой доступности. Этих куда припишем? К тем, что за амальгамой?

– Это не противоречит теории, – упрямо повторила Джанго. – Скорее подтверждает ее. Понятия чужой боли и чужих страданий для таких людей не существует.

– Людей? Вы смеетесь? Какие же это люди? Это двуногие существа, которых давить надо. Уничтожать при первой возможности.

– Так и слышу, как господин Вяткин чревовещает, – брезгливо поморщилась Джанго. – Мне казалось… вы тоньше устроены.

– Вам казалось.

– Поймите… Если не знать каких-то прикладных вещей…

– Допустим, вы знаете. И вы здесь уже довольно долго. Эти ваши прикладные вещи… Они как-то помогли нам?

– А метро здесь поблизости есть?

И в этом вы вся, Елена Викторовна Джангирова. Не умеете держать удар, как оказалось. Это вам не на пресноводных Макавеев наезжать.

– Метро нет, – неожиданно мелко соврал Брагин, хотя до станции «Старая деревня» было не так далеко, всего-то метров пятьсот. – Придется еще помучиться. Надеюсь, недолго.

– По-прежнему двадцать три минуты. – Джанго снова сверилась со смартфоном. – Авария в правом ряду.

– Извините.

– Вы-то здесь при чем?

– Извините за то, что я вам наговорил. Просто хочу разобраться. В том, что касается этих масок. Этих пальто дурацких.

Опять стук пальцев по подлокотнику. Надо бы все-таки еще раз позвонить Кате.

– Дубль два. Извините. Я сожалею, Елена Викторовна. Утро было тяжелое. Вы сами знаете.

– Принимается, – наконец-то снизошла Джанго. – Итак, маска. Женское лицо. Конкретное, не абстрактное. Потому что в некоторых случаях… А мы, как мне кажется, имеем дело с таким случаем… У убийц проблемы с абстрактным мышлением. Следовательно, это лицо некоей существующей или существовавшей женщины, как-то связанной с убийцей. Мать, которая нанесла ему психологические увечья, и от них он так и не оправился. Сестра. Возлюбленная…

– Тоже могла нанести увечья?

– Тут возможны варианты. Возлюбленная, к которой убийца испытывал сильные чувства, но так и не смог их реализовать по какой-то причине.

Брагин снова ощутил себя студентом, пропустившим целый курс лекций.

– Погодите. Вы же сами сказали, что эти твар… люди… не испытывают чувств.

Джанго втянула ноздрями воздух и ударила себя кулаком по колену – от досады на непонятливость тугодума Сергея Валентиновича.

– Я сказала, что они не испытывают эмоций, необходимых для коммуникации с социумом. Это разные вещи.

Брагин особой разницы между чувствами и эмоциями не видел, но на всякий случай покивал головой:

– Хорошо, хорошо.

– Нет, не хорошо, – тут же уличила его Джанго. – Вы не понимаете, а я хочу, чтобы все было предельно ясно.

– Для меня?

– Для меня, черт возьми. Если бы мы знали конкретно, кто эта женщина, – возможно, дело бы сдвинулось с мертвой точки. Что-то – в ее жизни, окружении или смерти… такое тоже не исключено… подсказало бы нам.

Ничего нового Джанго ему не сказала, да и тема с лицом бесконечно муссировалась в разговорах с Вяткиным и Пасхавером. Правда, судмедэксперт был вовсе не так категоричен, как московская научная фифа, и допускал, что маска может символизировать определенный женский тип, близкий сердцу убийцы. Что ж, обе теории выглядят нарядно, имеют право на существование, но никуда не ведут. Вернее, ведут лишь к новым жертвам. Сегодня настал черед пятой.

– В этом вашем раскладе маска не сыграла, Елена Викторовна. Пока, во всяком случае. Но, может, объясните мне, зачем снимать кожу с лица? Чтобы мы не могли сразу установить личность? В случае с Ольгой Трегубовой это еще можно было бы предположить. И фокус почти удался, вот ведь. Так что, если бы не та квитанция, мы бы еще долго ее устанавливали. Но Уласова и Левниц… У них пальцы пробились на раз, слава биометрике. Значит, дело не в идентификации. В чем тогда?

– Мы уже обсуждали это. И, если бы не одно обстоятельство, я бы сказала, что убийца хочет стереть личности девушек, заменив их той, которая живет в его аду. В его герметической реальности, если хотите.

– Мать, сестра или возлюбленная. Угу. Я помню. Или жена. Или тетка. С кем возникли проблемы, которые можно было бы решить только таким образом. Что за обстоятельство?

– Дырка в кармане. Куда завалилась квитанция.

Совсем не это ожидал услышать Брагин. Совсем не это.

Дырка. Тоже бином Ньютона.

Первым, кто ткнул им с Вяткиным в нос проклятой дырой, был Паша Однолет. Молодой опер умудрился испортить старшим товарищам всю малину еще до визита на Малую Гребецкую, но тогда его догадки оставались догадками. Точку в истории с карманом поставил невозмутимый эксперт-криминалист Ряпич: да, судя по состоянию ткани, карман не прохудился, а был разрезан. Очевидно, только для того, чтобы утопить в подкладке счет-извещение. А фисташковая скорлупа и конфетная обертка специально добавлены для таких лохов, как Брагин и Вяткин, настолько запутавшихся в обрывках версий, что могли бы поверить во что угодно.

Впрочем, ни на что это сакральное подкладочное знание не повлияло. И вопрос «Зачем Альтисту понадобилось подбрасывать квитанцию?» утонул в массе других похожих вопросов. В массе алогичных и непонятных поступков.

Зачем он оставил в комнате Трегубовой медиаплеер с «хоум видео» Аяны Уласовой?

Почему закачанным во все тот же плеер оказался старый голливудский нуар «Черная полоса»? Брагин с Вяткиным просмотрели его один раз, въедливая Лера Гаврикова – два, а не знающий удержу Паша Однолет – целых тринадцать. Но просмотра и половины фильма хватило бы, чтобы понять, в чем тут цимес, как выражается судмедэксперт Пасхавер.

Пластическая операция.

Невинно осужденный и бежавший из тюрьмы герой Хамфри Богарта делает пластику, чтобы получить фору во времени и найти истинного убийцу. Хе-хе. Сюжет, подкупающий своей новизной, но, может, в сороковых он кого-то и подкупал.

Это намек на убитых девушек, лишенных собственных лиц?

Это намек на самого убийцу, сделавшего пластику, чтобы спастись? Если второе – то зачем этот намек и кому он адресован? Стаду баранов, которое по инерции все еще называют следственной группой? Давайте же тогда улыбнемся дьявольскому отродью восковой улыбкой.

Третья жертва. О ней до сих пор ничего не известно.

Та же история, что и с Трегубовой, но тогда Альтист снизошел до подсказки.

А с третьей девушкой не снизошел. И ничего они с этим поделать не могут. Впору заказывать звонок другу, но в том аду, где он прохлаждается, какая-то сволочь глушит связь.

Собачья шерсть, найденная на теле третьей девушки.

Собака принадлежала Жанне Левниц, четвертой жертве. Пока неизвестно, были ли они похищены вместе или раздельно, или собака убежала при похищении, или ее забрали потом. В съемной квартире Левниц масса следов пребывания собаки, но сам пес как сквозь землю провалился. А вот шерсть, принадлежащая Хайди… Она имелась в распоряжении следствия задолго до того, как Левниц исчезла, оставив друзьям эсэмэс об аджилити. Несчастная еще работала официанткой в своем кафе на Ваське, а убийца уже выбрал ее. Альтист не просто намечает жертвы заранее – он делает это сильно заранее. Как любит выражаться не в меру циничный капитан Вяткин, «одну ягодку беру, на вторую смотрю, третью примечаю, четвертая мерещится».

Но это никакие не ягодки, молодые девушки, и сама мысль о том, что они жили своей обычной жизнью в то время, как их уже приговорили к смерти… Одна мысль об этом вызывает у Брагина приступ острой головной боли.

А Джанго – все равно. Она бы скормила этому людоеду кого угодно, лишь бы приблизиться к нему. Потрепать по холке, пряча за спиной пушку с капсулой усыпляющего вещества. Только обездвижить, но ни в коем случае не убивать. Вступить в диалог — вот как это называется.

– …Дыра, – снова повторила Елена Викторовна. – Которая привела вас в квартиру Трегубовой. Это важное место. Для чего-то ему нужно было, чтобы вы появились там.

БУДЬ ОСТОРОЖЕН В НАШЕМ ГЕТТО

Это или что-то похожее было написано на стене дома у стоянки, где предположительно похитили Ольгу Трегубову. Хотя совсем не исключен вариант, что она знала убийцу и отправилась с ним, ничего не подозревая. В общем, будьте осторожны, Елена Викторовна. Будьте осторожны все.

– Если так важно – почему выжидал месяц? Что мешало сунуть квитанцию в карман пальто самой Трегубовой? По той же немудреной технологии.

– Время. Ему нужно было время.

– Для чего?

– Для всего. Когда вы появились в квартире, после того как нашли адрес?

– Сразу и поехали. Часа через полтора. Может, меньше.

– Ну, вот видите. Форы в этом случае у него бы не было. А ему важно было оставить плеер. И чтобы вы увидели в нем Уласову.

Странно, что Джанго не упомянула о ключах. Три ключа на кольце, оборванный брелок. Комплект из двух, как уже установило следствие, отпирал квартиру Уласовой, третий, маленький, как и предполагал Брагин, – почтовый ящик. В почтовом ящике, среди гор накопившегося рекламного мусора, был обнаружен прошлогодний буклет-листовка, посвященный квалификационным соревнованиям по аджилити, в котором участвовали Левниц и ее питомица Хайди. Нет, никаких упоминаний об участниках, просто их заявленное количество – 50 человек. Краткое описание дисциплины и приглашение посетить такое зрелищное мероприятие, как преодоление полосы препятствий собакой и ее хозяином.

Вход свободный.

Уласова к этому мероприятию отношения не имела и иметь не могла. Ни собак, ни кошек у девушки никогда не было, и лишь ее бывший парень вспомнил, что несколько лет назад она пыталась завести попугая, но, прожив с ним под одной крышей неделю, кому-то отдала.

Буклет-листовка в почтовом ящике, конечно, не такая эффектная вещь, как собачья шерсть в паху и во рту, но сеть явно раскинута шире. И простой вывод напрашивается сам собой. О том, что спортсменка-любительница Жанна Левниц была намечена в жертвы не летом. А еще в конце весны. История с пропавшей собакой тоже не нравилась Брагину.

– Вы еще про ключи забыли, – сказал Сергей Валентинович.

– Нет. Просто этот ход дублирует историю с плеером и почти никакой смысловой нагрузки не несет.

– Кроме знания о том, что Левниц планировали убить еще в начале июня. Как минимум. Интересно, она заметила исчезновение ключей? Ключами пользовались, это не дубликат. Как думаете, зачем ему нужно все это? Чтобы показать свое всесилие? Абсолютную безнаказанность?

– Этот вопрос вы мне уже задавали. Раз пятнадцать.

– Что-то не припомню ответа.

– Он вам не понравится.

– Почему?

– Потому что он не нравится мне самой. Потому что так быть не должно. Не то чтобы неправильно. Но как-то совсем уж…

Джанго закусила губу, пытаясь найти подходящее определение.

– Мы не знаем, что происходит с девушками в ожидании смерти.

– Почему же, – возразил Брагин. – Их держат на цепи. Потом кормят ужином. Вкалывают препарат. Перетягивают горло струной так, что ломаются шейные позвонки. Срезают кожу с лица. Наряжают в специально купленное пальто. И вывозят.

– Это риск.

– Что именно?

– Вывозить тело, учитывая, что в городе тысячи камер. Если он может позволить себе некое помещение, где на протяжении определенного времени содержатся девушки, то… почему не расставаться с телом где-нибудь поблизости? У себя на заднем дворе.

– В смысле? – удивился Брагин.

– Закопать. Растворить в кислоте. Что угодно. Нет тела – нет дела. Универсальная формула. Но он намеренно осложняет себе жизнь.

– Хотите логики от маньяка?

– Конечно. Как раз у них она безупречна. Почему я никак не могу отделаться от мысли, что он себя топит?

– Что-то не пойму, к чему вы клоните.

– Он сдал вам Трегубову, а мог бы не делать этого. Вы нашли ее, потому что он хотел, чтобы вы нашли. Я пытаюсь понять, каким мотивом он руководствуется, – и не могу. Знаю только, что он постоянно напоминает о себе, постоянно хочет удивить. Подпрыгивает, тянет руку вверх. Как ребенок.

– Так это ребенок давил жертв струной? – поинтересовался Брагин. – Или все-таки взрослый психопат?

– Вы не поняли меня. Я лишь говорю о том, что кто-то подает сигнал. Кто-то открывает вам имя и почти за руку приводит туда, где у этого имени был дом. Подобного не должно было случиться, но оно случилось. Вы оказались там, куда он хотел вас привести. А уж как вы распорядились полученным на месте знанием…

Джанго развела руками, как бы намекая… Да что там, говоря открытым текстом: херово вы распорядились, коллеги.

Елена Викторовна Джангирова все же восхитительна. Нашла чем подколоть Брагина. А ведь он только из великодушия не упоминает о психоделических джангировских беседах с аутичным мальчиком Кириллом Ветровым. Они тоже ни к чему не привели. А чтобы констатировать, что это тяжелый случай, ума много не надо. Достаточно нескольких минут пристального наблюдения. Впрочем, Джанго оказалась чуть удачливее Брагина: ей удалось-таки уломать ребенка на прокатку пальцев. Добровольную, на чем так настаивала Полина. И даже обошлось без его обычного прибытия поезда «уууууууууууууу». Сама же несчастная мать сдала свои отпечатки много раньше. Еще одни принадлежали хозяйке комнаты, Оксане Станиславовне Якубиной (их образец был переслан в Питер из Лангепаса) – так что неопознанных не осталось. Да и в целом глупо было рассчитывать, что убийца (а он побывал в комнате, иначе откуда там плеер и ключи без отпечатков) преподнесет им такой подарок, у него на подарки лимит. Плеер и ключи – последние в этой квартире и в этом сезоне. Брагин предполагал, что Альтист мог незаметно проникнуть в квартиру с черного хода и оставить «подарки» и так же незаметно уйти. И времени у него было завались. Гипотетически его мог видеть Кирилл, недаром у Сергея Валентиновича – с самого начала, со времен погруженного в мезозой гибискуса и коридорной фразы «Ты – не он», – было ощущение, что мелкий удильщик знает что-то такое, что помогло бы следствию. Но единственная брагинская попытка достать это «что-то» закончилась фиаско. И большие надежды он возлагал на Джанго, которая по первости казалась ему богом, единым в трех л÷ицах: психологии, психоаналитики и психиатрии. Но надежды эти не оправдались, и удильщик – сознательно или бессознательно – отбил все атаки ушлой московской девушки, умеющей быть вкрадчивой, когда нужно, а когда нужно – без всякого трепета загонять под ногти иглы неудобных вопросов.

А вот поди ж ты, ничего не сработало.

Но Брагин не тычет селедочным хвостом под нос Джанго. Не пытается наступить на мозоль ее профессионального самолюбия. Напротив, сидит сейчас и смиренно слушает ее рассуждения о серийном убийце как о ребенке, зовущем на помощь. Какая по счету версия относительно личности убийцы и его мотивов? Тридцать пятая? Двести шестьдесят восьмая?

Пропади ты.

Но как все интересно устроено у людей в головах. Особенно у крупных специалистов, чью компетенцию – ничем особенно не подтвержденную – вышестоящее начальство рекомендует принять на веру. Интересно устроено, да. Капитан Вяткин сказал бы: насрано, – но таких неполиткорректных высказываний Брагин себе позволить не может.

– А еще какие-нибудь соображения есть? – осторожно поинтересовался Брагин. – Более материальные, что ли… Вы на месте происшествия вроде бы намекнули.

– Вы хотели знать, кто такой Макавей.

– Нет, – пожал плечами Сергей Валентинович.

– Врете. Вам ведь любопытно.

– Ну, ассистент ваш… Студент какой-нибудь. Добровольный помощник.

«Которому вы мозги запудрили», – хотел добавить Брагин, но воздержался.

– Не совсем так.

– За зарплату?

– Скорее это я – его добровольный помощник. И у него таких помощников много. И тех, кто обращается к нему за информацией.

– А не проще в архив куда-нибудь? – удивился Брагин. – Соответствующей направленности? Надежнее как-то. И правильнее.

– Он и есть архив. У него собран огромный массив информации по резонансным делам последних восьмидесяти лет. Может быть, ста. Не только в России. И не просто собран и систематизирован. Макавей задает алгоритмы. Выявляет закономерности совершения серийных преступлений как минимум по 25 параметрам. На самом деле их больше.

«Так, может быть, имело смысл пригласить умника Макавея, а не вас, Елена Викторовна?» — подумал Брагин, но снова воздержался от того, чтобы высказать крамольные мысли вслух. Вместо этого он произнес:

– Видимо, крупный специалист.

– Математик. Блестящий.

– Как-то вы не очень почтительно обошлись. С блестящим математиком.

– Как вам сказать. Это единственный стиль общения, на который он реагирует незамедлительно.

– Человек не от мира сего? – осенило Брагина.

– Заправляет брюки в носки.

– Значит, гений.

– Что-то вроде того.

– И какую информацию он должен для вас подобрать?

– «Дело Закупщика». Начало девяностых прошлого века. Никогда не слыхали о нем?

– Нет.

– Геленджик и окрестности. Серия убийств молодых девушек. Всего пять жертв, все изнасилованы и задушены. Дело так и не было раскрыто, но в нем есть интересные детали, которые и позволили назвать маньяка Закупщиком. На каждой из жертв было летнее легкое пальто, ей не принадлежащее. Следствие установило это после опроса родных и близких погибших. Фасон всех пяти пальто одинаков, к началу девяностых он уже вышел из моды. Вещи, скорее всего, были куплены в секонд-хендах и на блошиных рынках. Прорабатывали и другие варианты. Опросили порядка тысячи свидетелей. И было приличное количество задержаний, правда, почти всех отпустили за недостаточностью улик.

– Почти?

– Кто-то из подозреваемых повесился в СИЗО. Но в эти подробности я уже не вникала.

Знания, совершенно лишние для вивисектора. Кто бы сомневался.

– В любом случае у вас хорошая память.

– Я интересовалась этим делом в связи с другим. Ну, и потому, что убийца не был найден. В первую очередь.

– При этом серия прекратилась сама собой?

– Да. Больше никого не убивали сходным образом и при сходных обстоятельствах. В этом десятилетии и в этой географической точке.

– А… второе дело?

– Середина нулевых. Соседний регион. Город Ейск. Ситуация повторяется зеркально. На этот раз – четыре жертвы. Времена, конечно, были уже поспокойнее и поосмысленнее, не девяностые. Этим делом занимались двое ейских оперативников: лейтенант Землянский… имени второго не помню, кажется, Дорохов или Дорохин. Так вот, Землянский был студентом-заочником и как раз в это время работал над дипломом у моего научного руководителя, профессора Циклаури. Он много писал Бадри Нугзаровичу об аспектах этого дела. Присылал кое-какие материалы. Советовался.

– В рамках диплома, что ли?

– В рамках расследования. Циклаури считался… и считается до сих пор… одним из признанных авторитетов в области психологии преступников, в том числе серийных.

Голос Джанго неожиданно смягчился, и в нем послышалась… не тоска даже – легкое сожаление о том, чего Брагин не знал и не мог знать. А Джанго никогда не расскажет, потому что до сих пор обижается. И это детская обида – на отца, на обещанный поход в кино, который так и не состоялся, наверняка по объективным причинам. Но какое значение имеют объективные причины, если ты сидишь на подоконнике в темной комнате, прижимая к груди медвежонка (папин подарок), и не отрываясь смотришь на темную улицу, где даже фонари не горят.

Когда же придет папа?..

– Собственно, от Циклаури я и узнала о ейском деле. И о деле Закупщика. Землянский был уверен, что они связаны между собой. Бадри Нугзарович ему покровительствовал, считал его перспективным парнем с интересными наработками. Собирался перетащить в Москву. Хотел даже познакомить нас, говорил, что мы могли бы составить крепкую команду.

– Не срослось?

– Он погиб. Автомобильная катастрофа.

– Тот парень? Землянский?

– Бадри.

Папа не придет, никогда. Остался только брюки-в-носки-Макавей.

– Сочувствую.

– Он был блестящий ученый. И чудесный человек.

– А «дело Закупщика»? Я так понимаю, оно тоже осталось нераскрытым?

– Я не отслеживала его специально, как нетрудно понять. Много позже появилась спонтанная идея использовать какие-то его элементы для монографии. Я связывалась с Ейском, но тех, кто непосредственно был к нему причастен, не нашла. Землянский уволился из органов, занялся то ли бизнесом, то ли частной юридической практикой. Дорохин… Все-таки Дорохин… погиб при задержании особо опасного преступника. Остальные либо вспоминали о Закупщике неохотно, либо вовсе отказывались говорить. Я их понимаю.

– Глухарь.

– Да. Их никто не любит вспоминать.

– Ну, и какое отношение это имеет к нашему делу? Там ведь речь шла об изнасилованиях. А лица… девушек?

– Лица не были изуродованы. Правда, типаж один и тот же. Примерно соответствующий нынешним жертвам. И потом – пальто.

– Это все, что на них было?

Джанго ответила после непродолжительного молчания, и стало очевидно, что ей не нравится ответ. Что она с удовольствием сменила бы его на другой.

– Если вы имеете в виду – были ли они полностью обнажены? Нет.

– Что же общего? Ну, кроме истории с переодеванием.

– Пальто, которое было надето на сегодняшнюю жертву. Оно старое. О первых четырех сказать нельзя практически ничего. Какие-то характеристики присутствуют, но доминирует одна. Очень дорогое пальто в одном случае. Очень стильное – в другом. Яркое – в третьем. Эпатажный фасон в четвертом.

Эпатажный фасон – не в четвертом случае, а в третьем. Третья девушка. Легкая джинсовая ткань с множеством накладных карманов самых разных размеров, пóлы разной длины, необработанные швы. Для Брагина это точно эпатаж.

– Оно старое – и что?

– Оно точно такое же… Во всяком случае, похожее на те, какие были на жертвах под Геленджиком. И позже, в Ейске.

– Смелое утверждение. Вы ведь не занимались этим делом вплотную. Как это – «спонтанная идея использовать элементы»… Ваши собственные слова. Двадцать пять лет прошло.

– Тринадцать. Если принимать в расчет Ейск.

– Если принимать в расчет Ейск, то какой-то Стивен Кинг получается. «Оно». Зло спит, а потом просыпается. И принимается доделывать то, что не доделало в прошлый раз.

Сегодня они уже вспоминали Кинга – из-за тумана, который накрыл местность вокруг «Золотого ручья», туман проделывает такие штуки с их городом и окрестностями довольно часто. Наверняка чаще, чем в Геленджике и Ейске.

И там значительно теплее.

Лучше жить в глухой провинции у моря, но выбирать не приходится. Где-то это было.

У Поэта. Ну да.

* * *

…Брагин опаздывал.

Уже на выезде из пробки, в которой они с Джанго провели около часа вместо указанных в навигаторе двадцати трех минут, ему позвонила личный помощник актера Ганичева и проворковала в трубку хорошо поставленным грудным голосом, что если у… (небольшая пауза) господина Брагина есть какие-то вопросы к Виктору Валерьевичу, то он может подъехать на улицу Салова, где ведутся натурные съемки сериала «Талые воды марта». У Виктора Валерьевича будет несколько минут, чтобы ответить на вопросы.

– Может быть, тогда выберем другое время? – почему-то стушевался Брагин. – Чтобы разговор получился обстоятельным. Другой день? Завтра, к примеру?

В конце концов, если приплюсовать день к тем нескольким месяцам, в течение которых Сергей Валентинович пытался отловить звезду, вряд ли что-то изменится кардинально.

– Боюсь, это не самая лучшая идея. Сегодня ночью Виктор Валерьевич улетает на съемки в Чехию, затем в Марокко и в Тунис. Вернется не раньше, чем через месяц-полтора. И это весьма приблизительные сроки.

– Хорошо. Подъеду немедленно. Диктуйте адрес.

Улица Салова выглядела сплошной унылой промзоной, в которой только в последнее время стали появляться островки цивилизации вроде крупного торгово-развлекательного центра и нескольких жилых массивов. Но в основном она по-прежнему оставалась местом дислокации мелких и крупных складов, контор шиномонтажа, моек, стоянок большегрузов, заброшенных заводов. Именно на таком заброшенном заводе, в естественных декорациях цеха, от которого остался лишь ржавый остов, и проходили съемки. Наверняка какая-нибудь бодяга из жизни работников правоохранительных органов и противостоящего им мира организованной и не очень преступности. И именно сейчас главного положительного героя Ганичева (сурового мента с большим сердцем) гоняют по цеху торговцы наркотиками/оружием/живым товаром. Возможно, даже ранили, но не тяжело. Или – тяжело, но все равно выживет.

Самое смешное заключалось в том, что Брагин почти угадал. Когда он прибыл на площадку, Ганичев действительно козлом скакал по цеху, но только не спасаясь бегством, а преследуя. Личная помощница актера, невзрачная молодая девушка по имени Маруся, шепотом начала втирать Сергею Валентиновичу, что время у него будет крайне ограничено и что Виктор Валерьевич сможет уделить ему не больше пяти минут своего времени, которое стоит очень дорого.

В понимании Маруси время какого-то мужика из органов не стоило ничего, так что проторчал Брагин на площадке больше двух часов вместо предполагаемого получаса.

– А что вы хотели? Последний день съемок, – объясняла она. – И снимать будут столько, сколько нужно. Хотя… Кому я говорю? Вам этого не понять.

Дура ты, дура.

Впрочем, мыслей своих Брагин вслух не высказывал, а терпеливо (и даже со скрытым удовлетворением) наблюдал, как у Ганичева, высокого, идеально сложенного и абсолютно картонного красавца, валятся дубль за дублем. И он выходит из кадра и о чем-то говорит с режиссером; пьет воду, как боксер в углу ринга между раундами, тихо орет на не ко времени подскочившего ассистента оператора, сплевывает и снова входит в кадр.

Бездарный даже со спины.

Поначалу Брагин злился из-за того, что «Талые воды марта» напрочь смыли все его планы и что сейчас он должен быть у Пасхавера, а потом – в Управлении: хоть как-то подготовиться к завтрашнему утреннему разносу, который обязательно учинит В.К. Столтидис. И неплохо было бы еще связаться с Пашей Однолетом на предмет фургона, замеченного Устименко-старшим (след сомнительный и, скорее всего, пустой, но отработке подлежит в любом случае). Потом ему захотелось уйти с дурацкой гребаной площадки, забитой молодняком на подхвате, ни хрена не смыслящим в жизни, но полном апломба и осознания своей исключительности.

Потом он стал думать о сегодняшнем разговоре с Джанго и о его финале, когда они, перебрав все возможные варианты и почти ни в чем друг с другом не согласившись, вдруг заговорили об «имитаторе». Что, если есть некто хорошо знакомый с Сериями, которые никогда не были раскрыты? И что, если этот некто воспользовался приемами ушедших от правосудия маньяков? Для каких-то своих целей, которое преследует его сумеречное сознание.

Или, наоборот, ясное.

А круг хорошо знакомых с Серией людей не так уж велик. Еще ýже – знакомых настолько, чтобы имитировать ее. Только Макавей с его таблицами мер и весов и набором штангенциркулей туда втиснется, хе-хе, это шутка такая, Елена Викторовна. Проехали.

Легко ли распознать имитатора?

Легко, – говорит Джанго. При определенных условиях.

Практически невозможно, – говорит Джанго. При определенных условиях.

Смотря какие цели он преследует. Снова Джанго. Лекции с колес.

Брагин подумает об этом.

О том, как начинать разговор с Ганичевым, даже думать не нужно. Распечатка телефонных звонков на номер Ольги Трегубовой – с нее и начнем. Пятиминутный разговор, его инициатором была сериальная звезда Ганичев. Но разговор – еще не все. На руку следствию сыграла и дотошность любителя флоры лейтенанта Белошейкина – участкового с Малой Гребецкой. Именно он зафиксировал в своем дневнике дату и место съемки сериала «Постарайся забыть». Тридцатое марта. Импровизированная стоянка у мусорных баков. До дома Трегубовой рукой подать, не больше минуты ходу.

Одного интернет-клика достаточно, чтобы выяснить, кто играет главную роль в этом сериале: Виктор Ганичев, какая неожиданность.

Как ни странно, вблизи Ганичев оказался не таким болваном, каким виделся с экрана и из глубины съемочной площадки, и уж точно не деревянной заготовкой. Нормальный парень, только очень красивый. Черные волосы, голубые глаза, правая щека рассечена от уха к подбородку; рана свежая, из нее сочится сукровица.

Отличная работа гримера.

– Так зачем я вам понадобился? – спросил Ганичев. – Решили украсить моим присутствием ведомственный корпоратив?

– В этом году вряд ли.

– Ага. Вообще у меня много знакомых в вашей среде.

Что же ты, парень? Так беседу только дураки начинают.

– Влиятельные люди, поди? – Брагин усмехнулся.

– Не без того.

– Думаю, их вмешательство не понадобится. Просто поговорим – и все.

– Ну, давайте попробуем.

Фотография Ольги Трегубовой не произвела никакого впечатления на Ганичева. Лишь в глубине глаз мелькнуло что-то вроде усталой безысходности: кончатся ли когда-нибудь эти девки в каком угодно виде? Вечно, что ли, в них барахтаться?

– Видели эту девушку?

– Не знаю. Может, видел. Но не всматривался точно. Если буду всматриваться, завтра сто куриц объявят, что от меня беременны. – Ганичев понизил голос и выразительно посмотрел в сторону. – Вон, стоят. Курицы.

Девушек было немного, около десятка. Они оккупировали пространство у одного из трейлеров и каким-то особо буйным, фанатским поведением себя не выдавали. Но ганичевский взгляд вызвал в их среде панику – подобно мячу, направленному в «мертвый угол» под волейбольной сеткой. Такой не вытащишь, сколько рук ни поднимай. Но они все же подняли, и почти в каждой была мягкая игрушка, плюшевое сердце или самодельный плакат. Парочку плакатов Брагин даже прочитал:

«LOVE YOU! WANT YOU! ACHIEVE YOU!»[14]

«Витя! Позвони мне!»

Далее следовал номер телефона.

– И такая фигня каждый день, – вздохнул Ганичев. – Они еще и под домом пачками дежурят. И телефон обрывают круглые сутки. Где только номер достают?

– Эта девушка вам тоже звонила.

– А я что?

– Простите?

– Я – ответил на звонок или нет?

– Разговора не было. Но потом был входящий. От вас, на телефон этой девушки, – теперь уже вздохнул Брагин. – Вы ей позвонили, и разговор длился около пяти минут.

– Ну-ка, дайте фото.

Снимок снова перекочевал в руки актера, и теперь он рассматривал Трегубову гораздо дольше, чем в первый раз.

– Нет. Убей бог, не помню. А что с ней произошло?

– Ее… больше нет в живых.

– Твою мать. – Ганичев был явно раздосадован. – Я-то здесь при чем?

– Просто объясните свой телефонный звонок, – напомнил Брагин. – Есть распечатка.

– Ошибка исключена?

– Ну, как вы думаете?

– Думаю, исключена. Только я никому похожему не звонил. Раньше мог. По пьяни в компашке какую-нибудь фанатку выдернуть. Но я не пью уже года три. От слова «совсем».

– Может, кто-нибудь воспользовался вашим телефоном?

– А вашим кто-нибудь пользуется?

– В экстренных случаях это возможно.

– Последний раз телефон у меня жена брала. В экстренном случае, когда я в душе мылся. После этого мы развелись.

Катя бы никогда не стала заглядывать в телефон Брагина. Она и не заглядывает.

– Погодите. – Ганичев на секунду задумался. – Там же наверняка время указано, в этих распечатках. Дата.

– Указано. – Данные биллинга Сергей Валентинович помнил наизусть, но на всякий случай заглянул в блокнот. – Тринадцатого апреля текущего года. Разговор длился с 12 часов 23 минут до 12 часов 28 минут.

Услышав это, Ганичев даже воодушевился. Как будто гора спала с плеч у парня.

– Я же помню этот день. Тринадцатое. Мы еще шутили по поводу даты. Не пятница, но все равно. Тяжелые съемки, две смены подряд. На Канонерке снимали, погода дрянь, а я еще по сценарию в воду падаю…

– Упали?

– А куда деваться. Я к тому, что телефон в трейлере лежал.

– И?

– Ну, мало ли…

– Трейлеры не закрываются?

– Должны закрываться, но случается по-разному.

– И пароля на вашем телефоне нет?

– Есть, конечно, но кому надо – тот знает.

– Значит, вы утверждаете, что кто-то мог взять ваш телефон и совершить звонок без вашего ведома?

– Да я могу все что угодно утверждать… – Ганичев аккуратно коснулся большим пальцем располосованной щеки и тут же болезненно сморщился: как будто рана была не бутафорская, а настоящая. – Вот вы… Как сюда попали?

– Ну, как? С улицы, – сказал Брагин первое, что пришло в голову.

– Свободно ведь прошли, да? Никому не пришлось удостоверение предъявлять?

– Не пришлось.

– Видите. Так, как вы, любой прийти сможет. Здесь половина людей друг друга не знает. Ну, пусть не половина. Но все время какие-то новые физиономии появляются. Уйма всяких служб помимо собственно группы. Механики, электрики, водилы. Полицейские опять же, если место специфическое… Все. Извините. У меня сцена.

Сергей Валентинович и слова сказать не успел, как Ганичев оказался в десяти метрах от него, в зоне повышенной турбулентности. Вокруг великого сериального актера тотчас же взвились два торнадо: повыше и поплотнее – режиссерский и пожиже – операторский. Оба сворачивались в такие тугие узлы, что спустя несколько мгновений Ганичева подхватило и унесло к заводским металлическим конструкциям, где должен был свершиться очередной акт киноправосудия.

– Все в порядке?

Маруся, личный помощник звезды. Наверняка тайно влюблена в босса и отравила крысиным ядом два десятка конкуренток, чтобы эту должность занять. Достаточно понаблюдать за тем, как Маруся смотрит на своего кумира…

– Если что-то осталось непроясненным…

– Никогда не видели этой девушки?

У Маруси – отличная зрительная память, многих фанаток Ганичева она знает в лицо (отслеживает в соцсетях, чтобы залить им в глотку крысиный яд). Эта девушка не фанатка, но Маруся ее видела. Определенно.

– На съемочной площадке или поблизости?

Не площадка – точно. И это… не было связано с Виктором Валерьевичем.

– А с кем?

Вспомнить Маруся не может, но обязательно постарается, но не обещает, да, обязательно позвонит, если вдруг случится чудо, – тут и сомневаться не приходится.

А что насчет тринадцатого апреля?

О, это намного проще. Маруся прекрасно помнит этот день. Из-за числа, да, и еще – из-за двух смен подряд. Локация – Канонерский остров, часть судоходного канала, не та, что примыкает к грузовому порту – противоположная, были задействованы два буксира, с одного из них Виктор Валерьевич падал в воду, и это было очень эффектно.

И все расписано по минутам.

Если Брагина интересует какое-то конкретное время, то его легко отследить по съемочному материалу. Он пишется на цифру, и в углу кадра всегда можно обнаружить таймер.

– К примеру, вас интересует промежуток времени между тремя и тремя пятнадцатью дня. И по таймеру вы всегда можете определить, кто в это время находился в кадре. И если он там находился, то не мог быть в это же самое время в другом месте, верно?

Брагин мог бы поклясться, что разговор с Ганичевым проходил без свидетелей и личный помощник актера его слышать не могла. А если могла?

Дура ты, дура.

Вот что подумал Брагин, когда только увидел Марусю. Молодая, глупая, по уши влюбленная в своего босса девчонка. Если бы Ганичев был женат, то Брагин решил бы, что кандидатуру помощника утверждала его жена: никакой конкуренции эта дурнушка с постным лицом составить не может. Абсолютно никому. Но Ганичев благополучно и счастливо разведен. Цветет и пахнет, высасывая соки из чернозема, в который спрессованы его многочисленные поклонницы.

Остается личная преданность. И крысиный яд.

– Слышали наш разговор?

– Я любопытна.

Совсем не дура, нет.

– Подслушивать нехорошо.

– Тогда кто бы вам рассказал про таймер? Виктор Валерьевич не сообразил бы точно. Он не может быть в кадре и в то же время кому-то звонить за кадром, правда?

– Так уверены в нем?

– Просто мониторю время съемок. На случай возможной переработки. Переработка стоит денег и оплачивается по двойному тарифу.

– Уже посмотрели?

– Конечно.

– Тринадцатого апреля. С двенадцати пятнадцати до двенадцати тридцати, – на всякий случай накинул минуты Брагин.

– Да. Как раз в это время он эффектно падал в воду с катера. Запросить рабочие материалы будет несложно. Еще можно запросить бэкстейдж. Это…

– Кино о кино. Съемки того, что происходит за кадром.

– Приблизительно. У нас на проекте этим занимается человек по имени Сурен Хашикян. На площадке снимает в основном звезд, но вдруг получится увидеть что-то интересное.

– Мне кажется, господину Ганичеву повезло с ассистентом.

– Мне тоже.

– Может быть, вы видели эту девушку в конце марта, во время съемок на Малой Гребецкой? У вас ведь была там площадка?

– Была. Но я уже сказала – это точно не площадка. Ни эта, ни на Гребецкой, ни где-либо еще.

– Я понял. И, кстати, гримеры у вас очень хорошие профессионалы.

– А… при чем тут гримеры?

– Царапина у вашего босса получилась натуральная.

– Она и есть натуральная. Виктор Валерьевич еще с утра всех ею обрадовал. Распорол лицо о какой-то штырь у себя дома. Пришлось даже сценариста вызывать, чтобы как-то драматургически обосновал эту царапину.

Сценаристы всегда умеют обосновать все драматургически. Они умеют много чего еще, но двигаться в эту сторону Сергей Валентинович не собирается. Находился уже, хватит.

– Масала, – неожиданно произнесла личная помощница Ганичева.

– Что?

– Вспомнила, где видела эту девушку. «Масала», вегетарианское кафе. Это рядом с метро «Чкаловская». Мы сидели за соседними столиками.

– Как давно это было?

– Март. Начало или середина.

– Она была одна? Девушка?

– Одна.

– Почему вы ее запомнили?

– Фотографическая память – мое родовое проклятье, – снисходительно улыбнулась Маруся. – Намертво впечатываются в сознание все, включая эпизодические персонажи без слов.

– Вы девушку имеете в виду? – уточнил Брагин.

– Естественно. Впрочем, пара реплик ей все же досталась. Я уронила папку, из нее вылетело несколько фотографий… Так вот, ваша девушка помогла мне их собрать.

– Что за фотографии?

– Съемочные. С Виктором Валерьевичем.

Ну да. И как только Брагин сразу не догадался?

– Надо полагать, они ее впечатлили?

– Не то слово. – Марусина улыбка из снисходительной немедленно трансформировалась в торжествующую. – У нее даже руки затряслись и губы. Все лепетала, что это ее любимый актер, а одну фотку даже отдавать не хотела. С боем пришлось отнимать.

– А потом что?

– Ничего. Доела свой хумус с фалафелем и выкатилась из кафе.

– Она?

– Я. Конец истории.

…Ольга Трегубова действительно оказалась вегетарианкой, хотя в кафе «Масала», которое незамедлительно посетил Сергей Валентинович, никто так и не опознал ее по фотографии.

Но не это беспокоит Брагина.

И не ганичевская царапина, и даже не ганичевская Маруся, усердно лепившая алиби актеру, которого и так ни в чем не подозревают. Не это, но что-то связанное с кино. С как в кино. Фишку запустил судмедэксперт Пасхавер, когда рассуждал о восковых масках и об их бессмысленности. Они бессмысленны, да, – в реальной жизни. Если не придать им драматургического обоснования.

Жанр.

Жанр – уже обоснование само по себе. Кто-то говорил Брагину о жанре (психологический триллер, что ли? на отвал башки?), не так чтобы вчера-позавчера, но и не очень давно. Летом. Грунюшкин. И это как-то связано с сегодняшними показательными выступлениями Джанго. Потому что в какой-то момент… в какой-то момент Брагин подумал о чем-то словами Грунюшкина.

Ага. Вот.

Лучше жить в глухой провинции у моря.

Связь, конечно, умозрительная, шаткая, как деревянный сортир посреди поля, но… Сергей Валентинович вытащил из кармана телефон и набрал Леху Грунюшкина.

– Да ладно, – захохотал Грунюшкин.

– Прикинь, – меланхолично бросил Брагин.

– А я тебе как раз звонить собирался.

– Ну, считай, что позвонил. Чего хотел-то?

– Наехать на тебя.

– По поводу?

– Сначала ты. Извиняться будешь?

– С чего бы? Вообще я по делу. Помнишь, ты рассказывал про знаменитого непризнанного гения. Которому все палки в колеса совали и он поэтому в провинцию у моря укатил…

– Шапсай.

– Ну. Он куда конкретно уехал?

– В смысле…

– В смысле, провинция как называется?

– Вроде бы Краснодарский край. Совсем точно тебе не скажу… Где-то под Геленджиком. Но не факт. А тебе зачем?

– Когда, говоришь, он погиб?

– В середине нулевых. Мы уже обсуждали это, забыл?

Брагин не забыл. И про пожар не забыл, и про опознание убитого наркоманами Шапсая, и про экспертизу. Пока это всего лишь утверждение Грунюшкина, и надо бы отправить запрос в провинцию у моря. Что Брагин обязательно сделает в самое ближайшее время.

– А чего случилось-то? – поинтересовался Леха.

– Просто хочу кое-что проверить.

– Ты поэтому к Полиш… Полине человека подсылал?

До Брагина не сразу дошел смысл сказанного.

– Что значит – подсылал?

– Ну, как? Приходил человек из вашего типа ведомства, расспрашивал ее о Шапсае, кое-что попросил вернуть для изучения, сказал, что вскрылись какие-то новые обстоятельства дела.

– Да какого дела?

– Я так полагаю – гибели. Но тебе, наверное, лучше известно. Ты же разговор завел о Шапсае, не я.

– А «кое-что вернуть» – это что?

– То, что я хотел получить в свое время. И сейчас хочу. Сценарий. При нынешнем дефиците идей он бы круто зашел.

– То есть к Ветровой приходил некий человек, связанный с правоохранительными органами, поднял тему о покойном и забрал его сценарий. Последнее, что у нее оставалось в память о друге ее матери. Ничего не упустил?

– Нет.

– И как же она рассталась с творческим наследием гения? Сам же говорил, что хранила его как зеницу ока.

– Ты не поверишь, – вздохнул Грунюшкин. – Этот человек Полишу прямо очаровал. Загипнотизировал буквально.

– Ты-то как об этом пронюхал?

– Нашел ее нынешний телефон, это было несложно. Сложнее было позвонить, целый месяц, дурак, собирался. Понятное дело, она меня не сразу узнала.

– А потом?

– И потом. В том плане, что ей наплевать было, как обычно. На все, кроме сына. Я забросил тему с покупкой сценария. Сказал, что хорошо заплачу, что сделаем большой проект, то да се. После этого она мне все рассказала. Слушай. Может, пробьешь, куда он улетел?

– Может, пробью, если визитер из органов.

– Точно не ты?

Телефон пикал последние секунд двадцать: пробивался сигнал второй линии. В какой-то момент пиканье затихло, а потом возобновилось снова. С техническим идиотом Брагиным вечно так: он почти никогда не успевает вовремя отреагировать на фоновые звонки во время разговора. А если даже успевает, то путается в красно-зеленых кружках «принять-отклонить».

И сейчас – именно сейчас! – важно было попасть в зеленое: на дисплее высветилось имя

П. ВЕТРОВА

Брагин внес Полину в записную книжку еще летом, когда надеялся хоть как-то подсечь кроху-удильщика и вытащить его из глубин. И был абсолютно уверен, что мать Кирилла вряд ли сделает то же самое. И вот пожалуйста, и нескольких месяцев не прошло, а Сергей Валентинович уже понадобился. Брагин смутно подозревал, что звонок Полины напрямую связан с прерванным разговором с Грунюшкиным. И не мешало бы вломить приятелю за то, что он даже не удосужился связаться с Брагиным после сомнительного визита к Ветровой некоего правоохранителя. А если бы Брагин сам не позвонил?

Подумаю об этом позже.

– …Брагин. Слушаю вас, Полина.

Ответа не последовало. Единственное, что слышалось в трубке, – птичье пение.

– Слушаю, – снова повторил Брагин. – Говорите.

Пение не приближалось и не удалялось, накатывало легкими волнами откуда-то из глубины – одной, другой, третьей. Волны ворочались в ушной раковине Брагина, в них не было ничего опасного, можно даже покачаться на них, закинув руки за голову, – как он обычно это делает где-нибудь на Средиземноморье, в забитой отдыхающими по самую маковку турецкой Анталье. Кате не очень нравится Анталья, давно пора сменить дислокацию и поехать куда-нибудь в Таиланд. Или в Китай, туризм там сейчас на подъеме, ты забыл, Брагин. Ты забыл.

Ты забыл, как однажды у тебя свело судорогой ногу и ты едва не потонул среди мелких ласковых волн.

Неопасных.

Вот и сейчас он чувствует, как судорога тащит его на дно.

Ток-ток-ток, – явственно слышно в птичьем пении.

Маленькая птичка из сна – с рубиново-красными глазами-бусинками.

Ток-ток-ток.

* * *

…Брагин подобрал Вяткина на выезде из города.

– Ну, чего там? – спросил капитан. – Что случилось-то?

– Пока не знаю. Не думаю, что… – Он на секунду замолчал, подбирая нужное слово. Но так как ничего в голову и не пришло, Сергей Валентинович только махнул рукой.

– Хоть что-то объясни, а? Для чего тебе срочно понадобился опер Гриша Вяткин, да еще с табельным оружием. Может, надо было сразу ОМОН вызывать? Спецназ ГРУ? Росгвардию?

– Был звонок. От Полины Ветровой.

– Это какой Полины? Мамаши невменька?

С самого начала, еще со времен вторжения на Малую Гребецкую, Вяткин, не признающий никаких болезней, кроме инсульта и красной волчанки, называл мальчика Кирилла не иначе как уничижительным и совсем не медицинским термином «невменько». Полное презрение к тонким сферам человеческой психики, но Гришу не исправить.

Брагин даже заморачиваться этим не будет, прошли те времена, да.

– Да, мамаши.

– И что она сказала?

– В том-то и дело, что разговора не было. Было слышно только пение птиц. Больше ничего. А потом связь прервалась. Я несколько раз перезванивал, но абонент уже был вне зоны действия сети. Возможно, телефон сел. Возможно, его выключили.

– А едем куда?

– До звонка Ветровой я разговаривал… Не важно… Потом был ее звонок…

– С птицами, – на всякий случай уточнил Вяткин.

– Да-да… И сообщение. Оно тоже пришло с ее номера. Два слова. «GREEN LOVERS».

– Что за зеленые любовники? – закатил глаза капитан после довольно продолжительной паузы, понадобившейся ему для перевода. – Голубых бы еще понял. Розовых. А это – хрень какая-то. Вообще слышал я это название.

– Да не «Зеленые любовники». А «Любители зеленого».

– Прямо страсть у наших людей всякую англоязычную лабуду в мозг себе имплантировать. Ну, так и написали бы – «Любители зеленого». Или там – «Молодо-Зелено». Нет же, им обязательно нужно «ловерс» вставить, а потом удивляются – откуда только новые сексуальные извращения берутся. А они от языка, Сережа. От этой… орфоэпии гребаной и прочих синтаксисов с пунктуацией.

– Питомник.

– Что?

– Так называется питомник, «GREEN LOVERS». Один из трех рядом с конно-спортивной школой «Маренго».

– Точно, – хмыкнул Вяткин. – Но вроде Однолет там отирался пару дней. Ничего подозрительного не нашел.

– Ничего подозрительного и не было. Тогда.

– А сейчас?

– И сейчас нет.

– Нет, ну и ладно. – Вяткин дернул себя за мочку уха.

– Есть телефонный звонок. Есть сообщение. От матери мальчика, страдающего тяжелой формой аутизма. Мальчик и его мать проживают в одной квартире с девушкой, которая стала жертвой серийного убийцы.

Еще есть человек по имени Кирилл Шапсай, по неподтвержденным данным – давно умерший. По неподтвержденным данным – отец мальчика-аутиста. Несостоявшийся великий режиссер, автор как минимум одного сценария, о котором фартовый продюсер Грунюшкин отзывался в превосходных степенях. А в том, что касается профессиональных вещей, чуйка у Грунюшкина на грани фантастики. Но это киношная история. И до нее Брагину дела нет. А до глухой провинции у моря есть. Впрочем, какая же она глухая? Витрина Родины, лучшие курорты страны, и тут ни убавить, ни прибавить. Но это не спасает от серийных убийств, которые – рано или поздно – случаются где угодно. Те, что могли бы представлять интерес для Брагина и его команды, датируются ранними девяностыми и серединой нулевых. Они похожи между собой, но не идентичны. Сколько сейчас могло быть Шапсаю, если бы его – в собственном доме – не убили наркоманы? Хорошо за шестьдесят, если не ближе к семидесяти.

Ближе к семидесяти, и выглядит он соответственно. Скорее всего. Брагину даже напрягаться не надо, чтобы вспомнить фотографии с бородачами на каминной полке в комнате Полины Ветровой. Тот, кого он принял за Кирилла Шапсая, обещал с возрастом превратиться в располагающего к себе старика. Если такой попросит тебя прочесть, что там выбито на аптечном чеке или какая сумма указана в квитанции на оплату электроэнергии – отказать ему будет невозможно.

Никто не боится стариков.

Никто не принимает в расчет скрытую в них силу – не все же они дряхлые и немощные, в конце концов. Да, у них могут быть проблемы – с головой, с потенцией… А ведь жертвы последней Серии не были изнасилованы. У них была срезана кожа на лицах, Брагину трудно вспомнить что-либо более ужасное. Но разве в любой Серии есть хоть что-то, что не было бы ужасным? Как там говорила многомудрая маньякопоклонница Елена Викторовна Джангирова? «Убийца обозначает сексуальность и связанное с ней доминирование по-своему».

Стоп.

Так ты далеко зайдешь, Сергей Валентинович. Опознание. Экспертиза. Но все это – лишь со слов Грунюшкина, официальный запрос требует времени, а как раз его у Брагина нет. Как раньше не было повода копать в сторону Шапсая.

Вечно они опаздывают.

– …Смотри, куда прешь! – заорал Вяткин, и Сергей Валентинович с перепугу так ударил по тормозам, что машина вылетела на обочину, со скрежетом и визгом уткнувшись в мокрую, комковатую глину.

Кажется, их подрезали.

Какой-то сволочи приспичило пойти на обгон на мокрой скользкой трассе: мелкая морось сыпалась с неба весь последний час, и никаких предпосылок к тому, что дождь стихнет, не было.

Шедшие сзади машины возмущенно засигналили, перестраиваясь.

– В жопу себе погудите, – зло бросил Вяткин, а потом, развернувшись к Брагину, спросил: – А подушки безопасности какого черта не сработали?

– Хрен знает, – пожал плечами Брагин.

– А ведь могли бы и в отбойник влететь. И не дождалась бы помощи твоя Полина.

Может, ей и не нужна помощь.

Странно, что эта мысль пришла Брагину только сейчас, после того как они с Вяткиным счастливо избежали отбойника. Звонок с телефона Полины вовсе не означает, что звонила Полина. Это всего лишь звуковая открытка, приглашение к путешествию в место, где полно птиц.

От кого?

Ничего определенного больше сказать нельзя.

…Определенность не наступила и после того, как Брагин и Вяткин добрались наконец до «GREEN LOVERS». Это был небольшой, самый дальний от трассы питомник, несколько раз менявший не только хозяев, но и профиль деятельности. Как выяснил в свое время Паша Однолет, раньше здесь была ферма по выращиванию шампиньонов, еще раньше – магазин по продаже стройматериалов, еще раньше – распилочный цех. А еще раньше – бомбоубежище. Наверное, там было что-то еще вроде склада декораций императорских театров, кинопавильона студии «Юниверсал» или замка Дракулы, но так глубоко Паша копать не стал. Чтобы попасть сюда, необходимо было свернуть с трассы и проехать пару-тройку минут по гравийной дороге, вдоль бесконечной сетки-рабицы, отделявшей унылую реальность от скифского бытия конно-спортивной школы «Маренго».

Когда Сергей Валентинович остановил машину на маленькой пустой парковке, дождь уже шел вовсю. Сквозь стену из воды просвечивал одинокий желтый фонарь над входом; само же небольшое здание и две примкнувшие к нему галереи, где хранились саженцы, были погружены во тьму.

– Ну, что? – сказал Вяткин. – Похоже, закрыто все.

– Когда это тебя останавливало?

– Если были основания – никогда.

– Считай, что они есть.

– Птички в трубке? Эсэмэс с названием?

– Этого мало?

– Я так думаю, что больной на голову сыночек вполне мог одолжить телефон у мамаши и похожие эсэмэски веерно рассылать. Тебе, мне, губернатору, председателю Заксобрания, правозащитникам, зоозащитникам, народной артистке Алисе Фрейндлих. Невменько же сам за себя не отвечает, а нам отдувайся.

– Прислал?

– Что? – не понял Вяткин.

– Ты говоришь – мог тебе прислать. Не прислал же, так? Идем. Просто осмотримся здесь.

– Ладно, – согласился капитан и, кряхтя, первым вылез из машины.

Через несколько секунд они уже стояли под фонарем и рассматривали небольшой плакат, висевший на двери:

РАСПРОДАЖА!!!

С 25 СЕНТЯБРЯ ПО 5 ОКТЯБРЯ

В связи с закрытием питомника распродаются

остатки саженцев туи, пихты, кедра,

ели обыкновенной, ели сербской,

японской лиственницы, норвежской сосны.

Тис и можжевельник в ассортименте.

Грунтовые и комнатные растения.

СКИДКИ от 50 до 90 %

– Опоздали по ходу, – вздохнул Вяткин. – Норвежской сосны себе прикупить. Что будем делать, босс?

– С норвежской сосной?

– Тут звонок. Официально зайдем или так просочимся?

Брагин поднял голову: камера над входом имеется, но глазок не горит. Скорее всего, старые арендодатели съехали, а новые еще не появились. Тогда что здесь делали Полина и Кирилл? Они неразлучники, почти не расстаются, а когда отделяются друг от друга – очень и очень ненадолго, – то за мальчиком есть кому присматривать.

Джейсон, гибискус.

Лошади и волонтеры «Маренго».

Вот он, ответ. Скорее всего, Полина (если она здесь) попала сюда прямиком из конно-спортивной школы. Каким образом?

Каким-то.

Наверняка этому найдется рациональное объяснение, жаль, что его не видно за пеленой дождя.

Пока Брагин размышлял о «Маренго» и неразлучниках, капитан Вяткин едва ли не обнюхал дверь и даже приложил к ней ухо.

– Там свет, – сказал он. – Тихо, но свет горит. Нет. Не тихо. Какие-то звуки. Отсюда не разобрать, дождь мешает.

Вяткин не был бы Вяткиным, если бы не пошел напролом. В случае со входом в питомник «GREEN LOVERS» это означало расстегнуть на всякий случай висящую под мышкой кобуру и всей массой навалиться на дверь. В том месте, где еще запоздало распродавались сербские ели, тис и можжевельник. Коварная и кажущаяся неприступной дверь немедленно поддалась, и Вяткин практически упал внутрь, в объятия тусклого желтого света.

Свет шел от трех ламп под конусовидными металлическими абажурами. Лампы висели на длинных тонких тросах, прикрепленных к балке, разрезавшей потолочное пространство на две половины. Самого потолка видно не было, он тонул во тьме. И зал (если это можно было назвать залом) был освещен только посередине, там, где круги света, идущего от ламп, соприкасались друг с другом.

– Что-то не пошла у них торговля, – шепотом произнес Вяткин, разглядывая ряды растений вдоль центральной дорожки. – Даже со скидкой не втюхали.

Брагин прикрыл за собой входную дверь, и шум дождя немедленно прекратился. Его сменил совсем другой звук – птичье пение. Оно то прерывалось, то возобновлялось снова, как будто невидимые птицы были недовольны чистотой звука и все время искали ее, эту чистоту.

– Не мы одни решили затариться, – снова прошептал Вяткин. – Смотри.

Но Сергей Валентинович уже и так все видел, без запоздалых Гришиных замечаний. Он увидел это еще до того, как до него донеслось пение птиц. И до того, как успел прикрыть за собой входную дверь.

Следы.

Следы ботинок на светлых плитах центральной дорожки. Черные, жирные, окаймленные комьями глины. Человек, который оставил эти следы, пришел сюда не с дождем, как они с Вяткиным. К дождю примешивалось адское бездорожье, овраги с остатками успевшей сопреть листвы, болота, песчаные карьеры, звериные тропы для любителей скандинавской ходьбы.

– Из преисподней он вылез, что ли? – все никак не мог успокоиться капитан.

Похоже на то.

– Ладно, идем.

Стараясь не шуметь и не наступать на следы, оставленные неизвестным, они двинулись на птичье пение, которое становилось все громче. А потом, среди темного массива растений, неожиданно образовалась проплешина, и света стало заметно больше.

Этот свет, должно быть, привлек и человека, принесшего в тихий питомник дыхание болот: следы сворачивали за небольшой мысок из маленьких, не больше метра в высоту, туй в деревянных кадках. Вяткин снова ухватился за подмышку и шагнул за мысок первым. Брагин последовал его примеру, и через секунду оба оказались на небольшой площадке, очевидно служившей пунктом выдачи растений: длинная стойка, масса рекламных плакатов на стене за стойкой, освещенных ультрафиолетовыми лампами. Выгородка с сопутствующими товарами: грунт в пластиковых пакетах, керамические кашпо, идиотски-жизнерадостные садовые гномы, садовый же инвентарь.

На стойке стояли две клетки с желтыми кенарами.

Это они пели сейчас. Это их слышал в своем телефоне Брагин.

Но кенары, очевидно, нисколько не заинтересовали пришельца: следы равнодушно обогнули стойку и снова углубились в заросли, на этот раз – гибискуса.

Здесь засилье гибискуса. Множество растений, самых разных, с соцветиями и без. И палитра соцветий впечатляет – от светло-розового до насыщенно-оранжевого и красного.

Удильщику обязательно бы понравилось.

Ему и понравилось.

Брагин увидел воскового динозавра на ветке ближайшего к нему гибискуса – и у него засосало под ложечкой.

– Брагин! Где ты, мать твою! – как в тумане услышал Сергей Валентинович голос Вяткина. – У нас труп.

Труп. Да. Не приходится сомневаться. Ток-ток-ток.

И плевать на следы из преисподней.

Сделав шаг в гибискусовую рощицу, Брагин обнаружил там Вяткина, стоявшего на коленях перед телом женщины – прямо посередине грязной лужи, в которую превратились следы. Очевидно, болотный человек сделал то же самое за некоторое (за какое?) время до Вяткина.

Он либо склонился над уже умершей, либо…

Сам убил ее.

Полину. Потому что лежащая навзничь женщина была не кем иным, как Полиной Ветровой. Полишей, чья жизнь так лучезарно начиналась, так неожиданно грустно продолжилась и так трагически завершилась. Не знающие покоя пальцы осьминожьей святой застыли навсегда, в полураскрытой правой руке – маленький динозавр из воска, в полураскрытой левой – цветок гибискуса.

Карминно-красный.

Интересно, видит ли все это капитан Гриша Вяткин?

– Опоздали. Вот черт, – пробормотал Вяткин. – Но мы бы и не успели. Она мертва несколько часов. Когда тебе звонили с ее телефона?

– Ты же знаешь. – Брагин вдруг почувствовал себя безмерно уставшим. – За двадцать пять минут до того, как я тебя подобрал.

– Плюс сорок минут на дорогу. Все равно бы не успели. Нет. Но убили ее так же, как всех остальных девушек. Удавили струной. Только кожу с лица снять не успели. А вот следы свежие. Может, еще кое-кто вернется… Погоди.

Капитан повернул голову куда-то вбок, вскочил на ноги и бросился вон из рощицы. Брагин последовал за ним и спустя мгновение оказался в темном узком коридоре, а затем на лестнице, ведущей куда-то вниз: оттуда шел слабый свет. Внизу оказался еще один коридор, который заканчивался тяжелой дверью – то ли железной, то ли оцинкованной, закрытой на массивную щеколду. При желании к такой щеколде можно было бы пристроить такой же массивный замок, но замка не имелось. В коридор выходило еще несколько дверей, и лишь одна из них оказалась приоткрыта и отбрасывала на пол узкую полоску света. Именно за этой дверью секунду назад скрылся капитан Вяткин. И…

…ничего не произошло.

Полная тишина. Абсолютная, тотальная. Даже кенары замолчали.

Брагин вошел в комнату следом за капитаном и сразу увидел его, замершего в оцепенении. А еще Брагин увидел Пашу Однолета, грязного как черт, с килограммом суглинка на каждой ноге (еще пара килограммов, очевидно, отвалилась по ходу). Так вот кого они с Вяткиным приняли за болотного человека, посланца из преисподней. Вот только что делает здесь Однолет?

Оба опера не отрываясь смотрели на пульт с несколькими телевизионными мониторами. Каждому соответствовало какое-то пространство в «GREEN LOVERS»: комната, выгородка, участок. Наверняка галереи с остатками так и не проданных саженцев. Ничего удивительного в этом нет, такие аппаратные присутствуют везде, в каждом уважающем себя магазине и супермаркете, не говоря уже об объектах посолиднее.

«GREEN LOVERS» не тянет на солидный объект.

Или Брагин ошибается?

Вот стойка для выдачи заказов, вот – гибискусовая рощица, из милосердия скрывшая тело Полины Ветровой. Вот помещение, больше напоминающее столовую: стол, покрытый белой скатертью, и два стула в торцах стола, корзина с цветами посередине, то ли астры, то ли хризантемы. Из-за угрюмой каменной кладки стен столовая кажется слишком мрачной. Вот… странное помещение, больше похожее на мастерскую – с каким-то разделочным столом и чаном посередине. На столе лежат маски. Их перекладывает человек в черном свитере и черной шапочке, лица не видно, потому что он стоит спиной к камере.

Вот чья-то спальня с небольшим столиком у занавешенного окна, на столе – старая пишущая машинка.

Чан. Маски.

Вот комната, в которой почти нет света, но есть кровать. Есть стул.

Маски. Чан. Разделочный стол.

– Твою мать! Твою мать! – капитан Вяткин шепчет это почти про себя и никак не может остановиться.

Маски. Знакомые до последнего воскового штриха маски.

Человек в черном перекладывает их, сортирует, как будто пытается собрать пасьянс, а он все не получается и не получается.

Болотный человек Паша Однолет молчит. По лицу Паши текут слезы, оставляя после себя светлые бороздки.

Кровать. Стул.

На стуле сидит удильщик и ест галеты.

В углу кровати – девушка. Если присмотреться – можно увидеть тянущуюся к ее щиколотке металлическую цепочку. У девушки розовые волосы.

И она знакома Брагину. Если присмотреться.

Администратор из секс-шопа «Розовый опоссум».

Имя на бейдже. Сейчас Брагин вспомнит его.

Кира.

2019. ОКТЯБРЬ И НЕМНОГО АУДИОЗАПИСЕЙ.

ПЛЕННИЦА/CAUGHT

(1949 г.) 88 мин.

– Вы в безопасности. Вы понимаете меня, Кира? Вы в безопасности.

– Да. Я уже поняла.

– Меня зовут Елена Викторовна Джангирова. Я психолог. Можно – Елена.

– Все равно. Мне нужно домой.

– Естественно, мы отпустим вас домой, когда медики полностью осмотрят вас и дадут свое заключение.

– Они уже осмотрели.

– Мы ждем результатов анализов.

– Хотите узнать, изнасиловали меня или нет?

– Мы ждем результатов анализов.

– Он не делал мне больно, если вы об этом. Он даже не подходил ко мне близко. Всегда – на противоположной стороне стола.

– Но как-то же вы попадали за стол?

– Всегда этому удивлялась.

– Сколько раз вы оказывались там? В комнате со столом?

– Мне кажется, четыре. Да.

– Что вы делали, сидя за столом?

– Разговаривали.

– Это все?

– Долго разговаривали. Мне нужно домой. Мой кот. С ним могло случиться все что угодно. Его зовут Шошо. Он канадик. Канадский сфинкс. Я не хочу, чтобы… с ним что-то случилось. Это было бы несправедливо. Особенно теперь.

– Мы отпустим вас домой, как только худшие опасения останутся позади.

– Худшие? Относительно чего? Меня заразили СПИДом? Или с чем там не протянешь и недели? Бубонная чума? Лихорадка Эбола? «Мертв по прибытии». Мы говорили о кино.

– Он разбирается в кино?

– Разбирается. Он пересказывал мне сюжеты старых фильмов. А иногда – я ему. Правда, он многое путает. Мешает один фильм с другим. Когда я ловила его на этом – он сильно расстраивался. Мне было смешно. Но из-за маски не посмеешься.

– Маска всегда была на вас?

– Мне нужно к Шошо.

– Просто ответьте на вопрос.

– Маска всегда была на мне – там, за столом. Не очень удобно, но привыкнуть можно. Правда, потом, после нее, долго чешется лицо.

– Как он объяснял маску?

– Никак.

– Как он обращался к вам?

– Он называл меня Полиной. Первые три разговора за столом.

– А в четвертый?

– Мне нужно к Шошо.

– Просто ответьте на вопрос.

– Идите к черту.

– Мы привезем Шошо. За ним уже едут.

– Вы не говорили этого вначале.

– Просто поверьте мне.

– Знаете, вы ни хрена не психолог. Психологи так не ведут себя с теми, кому нужна помощь. То есть вы, может, и психолог. Но для кого-то другого. А я не интересую вас совсем.

– Это не так.

– Интересую вас как человек, который может рассказать о том, кто сидел на той стороне стола.

– Это не так.

– Когда привезут Шошо?

– Кира. С Шошо ничего не случилось. Поверьте.

– В который раз вы это говорите, чтобы я вам поверила. С чего мне вам верить?

– Вы все-таки в безопасности. А не в той страшной комнате. Не за тем страшным столом. Вам повезло больше, чем остальным. Не так разбирающимся в кино. Вы очень смелая девушка, Кира. С завидным самообладанием. Но вас бы это не спасло.

– Просто скажите, что вам на меня наплевать.

– Это не так.

– Пока я не рассказала вам все, что знаю, – это не так. Безусловно.

– От этого зависит жизнь других людей. Других девушек. В настоящем. И в будущем, не столь отдаленном.

– В четвертый раз он забыл имя.

– Что значит – забыл?

– Не мог вспомнить, что я – Полина. Он плакал. Он был очень жалкий. Не думаю, чтобы он мне что-то сделал.

– Вы никогда не спорили с ним?

– Спорила, если это касалось кино. Ему это нравилось.

– А что не нравилось?

– Паразиты.

– В каком смысле?

– Кто-то, сидящий в голове. Возможно, один большой паразит. Он не мог вспомнить фильм, в котором видел такого паразита, хотя был уверен, что фильм существует. Как долго я пробыла там?

– Двенадцать дней. Он был один?

– Да. До тех пор, пока не появился мальчик.

– В комнате, где вы сидели за столом и разговаривали о кино?

– Нет. В той комнате мы всегда были одни. А мальчик пришел в мою. Ту. Незадолго до того, как там появились полицейские. Может быть, за несколько часов.

– Он просто пришел?

– Да. Открыл дверь и вошел. Сел на стул. Мы так просидели все это время. Пока не пришли полицейские. Одного из них я видела.

– Полицейского?

– Да. Раньше. До того, как оказалась там.

– Я знаю. Вы не разговаривали с мальчиком?

– Я хотела. Я все время говорила с ним. А он все время молчал. Ел галеты. Нет. Он сказал две фразы. Одна была безобидная.

– Какая?

– «Ты – не он». Не знаю, что это означает.

– А вторая?

– «Джейсон вернется». Вот тогда я подумала, что умру. Я все время думала, что умру, потом думала, что еще могу спастись… Когда мы говорили о кино, и это было почти мило… Но Джейсон – это плохо. Очень плохо.

– В Джейсоне нет ничего страшного, Кира. Это цветок, к которому очень привязан мальчик. Гибискус. Китайская роза.

– Вы бы не выжили в той комнате со столом, Елена Викторовна Джангирова. Потому что вы ничего не знаете про кино. И даже не знаете, кто такой Джейсон Вурхиз.

– Скажите мне, Кира.

– «Пятница, тринадцатое». Ненавижу хорроры, но этот – особенно. Странно, что вы ничего не слыхали про Джейсона. Сегодня пятница?

– Вторник.

– Отпустите меня к Шошо. Пожалуйста.

Эпилог

ОКТЯБРЬ

РАСПРОЩАЙСЯ С ЗАВТРАШНИМ ДНЕМ/KISS TOMORROW GOODBYE

(1950 г.) 102 мин.

…Когда он в последний раз принимал ванну? Черт его знает, теперь не вспомнить, может, год, может, два назад. Обычно все ограничивается душем: дневным, вечерним, обжигающе горячим, контрастным, ледяным. Десять-пятнадцать минут – и Брагин вылезает из-под упругих струй как новенький. Не то чтобы жизнь начинала играть новыми красками – все-таки у людей его профессии преобладает монохромная гамма с уклоном в темную часть спектра. Капитан Вяткин по этому поводу выражается проще и без обиняков: сидим по уши в дерьме, Сережа, какая уж тут радуга?

Нет, они все молодцы: и Вяткин, и Паша Однолет, и даже Джанго, получившая в свое распоряжение того, кого давно жаждала заполучить, – серийного убийцу.

Пятнадцать жертв за два с половиной десятилетия, но, возможно, их было много, много больше – есть с чем работать.

Брагин готов простить Джанго даже этот ее цинизм, потому что без него не выжить, особенно когда пытаешься наладить контакт с убийцей. А он врет и изворачивается, пытаясь спихнуть вину на кого-то другого. Из чистого любопытства он посетил пару бесед Елены Викторовны с Кириллом Шапсаем, ему хватило.

Он смотрел на этого красивого, замечательно постаревшего человека, белого как лунь, с аккуратно постриженной седой бородой, с ярко-голубыми, не потерявшими цвет глазами, светлолицего, с крепким, еще не потерявшим силы костяком, – и все пытался понять, где же в нем гнездится чернота. В каком месте распяливает беззубую ввалившуюся пасть ад, из которого не выбраться.

Так думает Джанго.

В случае с Шапсаем ни одна из ее теорий не сработала. Но поверить в это Джанго не хочет, продолжая биться лбом о стену, которую никем не признанный гений выстроил едва ли не до небес. И теперь сидит там, на верхотуре, в ожидании штурма. Когда уже Джанго использует таран, чтобы пробить крепостные ворота?

А ворот не существует, вот умора.

Придумайте что-нибудь еще, Елена Викторовна Джангирова.

Нет, не так. Шапсай делает вид, что не помнит ее имени, и Джанго каждый раз приходится представляться заново. Но и после представления Шапсай, сидящий на стене, по-прежнему далек и недостижим.

– Вы говорили о паразите.

– Я постоянно говорю о паразите. Но вы почему-то не верите.

– Как он выглядит?

– Как вы. Как он. – Кивок в сторону Брагина. – Только ему нравятся черные свитера. Иногда – светлые рубашки. Он часто меняет свой гардероб, но… такая вещь… из шерсти, с длинными рукавами… Как она называется?

– Свитер. – Джанго – само терпение.

– Свитер, да. Свитер предпочтительнее всего.

– Он на кого-то похож?

– Свитер?

– Тот, кого вы называете паразитом.

– На меня. Когда я был молод и только познакомился с… С кем-то очень важным… Помогите мне.

– С Полиной. – Джанго что-то записывает себе в блокнот.

– Да, да! – Шапсай радуется, как ребенок.

И только Брагин несчастен. Если бы в комнате Полины Ветровой было чуть светлее… Если бы он был чуть более внимателен и осмотрел всю каминную полку, а не только ее часть… Он обязательно увидел бы ту, чье слегка стилизованное лицо стало маской, похоронившей под собой индивидуальность пяти девушек.

Полина Барская, младшая сестра Агнии, матери Полины Ветровой, как же все перепутано в этой жизни! Совсем как в сухом страшном лесу из кошмара Брагина, где живет птица ток-ток-ток. Восемнадцатилетняя студентка киноведческого факультета ВГИКа Полина Барская оказалась первой любовью Кирилла Шапсая, двадцатилетнего студента режиссерского факультета ВГИКа. Они даже встречались какое-то время и вроде бы переспали, но ничего не получилось.

У Ш. слишком маленький член — вот что написала Полина Барская своей сестре. Он – полное ничтожество в постели.

Возможно, об этом узнала не только Агния.

И, возможно, гибель самой Полины Барской, сбитой электричкой в подмосковном Крюкове, где жил ее новый возлюбленный, студент консерватории по классу альта, – была случайностью.

Но то, что на ней в момент смерти было надето красное пальто-реглан, – это уже не случайность.

И струна от альта – тоже.

В том, что именно запустило в талантливом режиссере механизм, запрограммированный на убийство, пусть разбирается Джанго.

А Брагин не увидел фотографию. Узнал о существовании Полины Барской слишком поздно. И потому не успел уговорить дочь Агнии Полину показать ему семейные архивы. Не факт, что она позволила бы, но попытаться стоило. Тогда бы кто-то из девушек спасся. Может быть. А может, и нет, но совесть Брагина была бы чиста.

– Он молодой. Похож на меня, – говорит Шапсай. – Только он черный.

– Брюнет? – уточняет Джанго.

– Нет-нет. Черный. Как позитив и негатив. Он – негатив. Он убивает. А потом приходит ко мне и рассказывает все в подробностях. Невыносимо это слушать.

Невыносимо слушать вранье Шапсая. С «делом Закупщика» из девяностых еще придется разбираться, но вот коллеги из Ейска здорово помогли следственной группе: присланные ими биоматериалы из дела о ейском маньяке полностью совпали с биоматериалом Шапсая. Впрочем, благородного старика Шапсая это нисколько не волнует: во всем виноват паразит.

– У него есть имя? – спрашивает Джанго.

– Есть.

– Как его зовут?

– Я… не помню. Но помню, что он крадет мои романы. Мои сценарии. Я написал пятнадцать прекрасных романов за двадцать пять лет. Десятки сценариев. И он все, все их отобрал.

Помнится, Леха Грунюшкин отзывался о таланте Кирилла Шапсая в превосходных степенях. Но один-единственный сценарий, за которым Грунюшкин охотился и готов был выложить любые деньги, оказался похищенным. И это напрягает Брагина, потому что человек, представившейся Полине Ветровой работником органов, так и не объявился.

Впрочем, Полина могла и солгать Грунюшкину относительно сценария.

И до правды теперь не докопаешься – Ветрова мертва.

У капитана Вяткина есть на этот счет своя собственная теория, которая кажется Брагину не лишенной оснований: Ветрова оказалась в «GREEN LOVERS» случайно, отправившись туда за сыном, который периодически заглядывал в питомник – пообщаться с гибискусом (волонтер Адема Кусаинова писала об этом в своем дневнике). Возможно, она увидела не только Кирилла Шапсая, но и что-то еще, чего видеть была не должна. Скорее всего – аппаратную с выведенными на мониторы изображениями комнат.

И Шапсай убил ее, как ненужного свидетеля. И этому не помешало даже то, что она была матерью его ребенка.

В этой теории есть, конечно, свои допуски, и концы с концами сходятся не всегда: Брагин и Вяткин вошли в питомник совершенно свободно, как за десять минут до этого Паша Однолет. Полдня охотившийся за минивэном с логотипом «WHITE LOVERS» Паша узнал, что раньше так называлась ферма по выращиванию шампиньонов. Та самая, на месте которой пышным хвойным цветом расцвел питомник «GREEN LOVERS». Он добирался до питомника на такси, но, со свойственным ему темпераментом, спутал вспомогательную дорогу и часть пути пробежал по каким-то оврагам.

Так получилось, что они застали Шапсая врасплох.

Точно так же Шапсай мог застать врасплох несчастную Полину, названную так матерью в честь погибшей младшей сестры.

Сына Шапсая зовут так же, как и отца, – Кирилл.

И удильщик вполне мог набрать Брагина и отправить ему эсэмэс, тем более что телефон матери нашли в кармане его брюк.

Почему Шапсай оставил в живых сына? Посчитал, что тот неопасен?

Слишком много вопросов.

– Слишком много вопросов, – хнычет Шапсай.

– Когда вы познакомились с ним? – Джанго не прошибешь дешевой маньяческой слезой.

– С кем?

– С паразитом, имя которого забыли. Или он был всегда?

– Нет-нет. Не всегда. Он приходит, когда случается что-то плохое.

– Что именно?

– Когда убивают. Он утверждает, что когда-то спас меня, убив и дав новую жизнь. Но больше он не будет этого делать.

– Почему?

– Не знаю. Что-то с головой, – хнычет Шапсай. – Как зовут девушку, которую я любил?

– Ольга Трегубова.

– Кто это?

– Аяна Уласова.

– Кто это?

– Жанна Левниц.

– Кто это?

– Кто-то без имени?

– Может быть. Скорее всего.

Кирилл Шапсай, старик и убийца, постоянно врет, сидя под облаками, на стене своего безупречно сконструированного безумия.

Благообразный – каким и положено быть управляющему маленьким питомником, никаких нареканий со стороны работодателей, постоянно проживающих в Польше. Его наняли на работу около года назад. По рекомендации владельцев другого питомника, постоянно проживающих в Чехии. До этого было еще несколько питомников, в основном на юге, в районе большого Сочи; впрочем, проверять их не имеет особого смысла. Ничего напоминающего Серию в их окрестностях не произошло. Окрестностях в таком широком понимании смысла, что проще назвать это ареалом.

Шапсая можно найти на бэкстейдже сериала «Постарайся забыть»: черный свитер, черная шапка, белая борода, моток провода через плечо, изображает электрика.

Шапсая можно найти на соревнованиях по аджилити, случайно попал в кадр: черный свитер, черная шапка, белая борода, рекламный проспект под мышкой, изображает поклонника породы басенджи.

Его можно найти за рулем минивэна с логотипом «WHITE LOVERS» (белый круг, зеленый кант, большой цветок посередине). Минивэн сворачивает с улицы Литовской на улицу Грибалевой за сорок минут до того, как по ней пройдет Аяна Уласова.

Если маньяка, невзирая на его преклонные годы, закатают по полной, Брагин будет только рад.

И Вяткин с Пашей Однолетом. И Лера Гаврикова. И Ряпич с Пасхавером.

Не рада только Джанго. Наверное, потому, что очередной серийный убийца снова не оправдал ее ожиданий.

Впрочем, «не рада» – не совсем точное определение. Джанго мрачна и исполнена тревоги. Но и какой-то решимости тоже, отчаянной решимости, как крестоносец, который едва ли не в одиночку собирается штурмовать небесный город Иерусалим.

– Что не так, Елена Викторовна? – устало спрашивает у нее Брагин.

– Все не так. Разве вы сами не чувствуете?

Как же он ненавидит это ее умничанье, эти бесконечные сомнения. На протяжении нескольких месяцев Джанго была совершенно бесполезна, ее книжные теории не продвинули следствие ни на шаг, но теперь, когда все закончилось, она продолжает мутить воду и отравлять Брагину существование. Стерва.

Ехала бы ты в свою Москву, стерва.

– Что именно я должен чувствовать?

– Что все здесь не так. И это «не так» специально оставлено на поверхности. Специально, чтобы мы не заметили.

– Хитрый маньяческий план?

– Боюсь, он больше не способен строить планы. У Кирилла Шапсая – прогрессирующий Альцгеймер. Не знаю, как он убивал в такой ситуации. И уже не говорю о схеме планирования убийств. Это очень сложная схема. Достаточно необычная. Экспериментальная, я бы сказала. Вам ли не знать.

Брагин знает. Что из того?

– И раздвоение личности, которое он мне подсовывает… диссоциативное расстройство… сюда оно ложится идеально. Прямо классика жанра. Все каноны соблюдены.

– И?

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вы полгода не могли распутать дело, даже с мертвой точки не особо сдвинулись.

– Мы, – на автопилоте поправляет Брагин.

– Да, мы. – Джанго на все согласна. – Мы не могли распутать. Но решилось оно мгновенно. Почти мгновенно. Благодаря счастливому случаю.

– Какому еще случаю? – Разговор с Джанго нравится Брагину все меньше и меньше, он вызывает к жизни сомнения, которые Брагин хотел бы похоронить навсегда. Оставить в той комнате с бетонным полом.

– Фургон. Фургон, который видели велосипедисты. Ехал по пустой трассе, неожиданно остановился, несколько минут маячил перед ними бельмом в глазу. И не захочешь, а запомнишь. Более того, велосипедисты тренировались там каждую ночь. Они не были случайностью в пейзаже. И фургон не был. Он и стоял там для того, чтобы привести вас к месту, где держали девушек. Но не раньше, чем это было запланировано. И не позже. Я не права?

Брагин угрюмо молчит.

– Этот питомник, – продолжает наседать Джанго, – бывшее бомбоубежище, так? Все двери в подвале закрываются герметично, а подводка газовых трубок к западне требует определенных навыков. Шапсай в его нынешнем состоянии с этим бы не справился. То есть пускать газ он еще мог, а все остальное – нет.

– Не факт.

– Хорошо. Не факт. Но фургон – факт. Он не случаен. Думаю, что Полина и мальчик тоже появились там не случайно.

Работник правоохранительных органов, которому Ветрова отдала сценарий. Не могла не отдать, потому что… Потому что он буквально загипнотизировал ее. Так сказал Грунюшкин, но никаких своих сотрудников ни одно из ведомств не посылало. И это был не Шапсай – свою единственную любовь Полина уж точно бы признала.

– Хотите сказать, их заманили?

– Возможно, просто попросили приехать. Я не знаю.

Хоть что-то ты не знаешь. Уже легче.

– Попросили приехать, чтобы убить?

– Я не знаю.

– И «попросили» – это кто? Шапсай?

– При нем ведь нашли еще один паспорт с вклеенной фотографией. Лицо – одно и то же, только имя другое. Напомните мне… – Джанго нетерпеливо щелкает пальцами.

– Либенсон Андрей Юрьевич, – после долгой паузы произносит Брагин. – Он и был известен своим работодателям как Либенсон.

– А кто засвидетельствовал смерть Шапсая? Там, на юге?

– Я послал запрос.

Брагин действительно послал запрос, не такой уж он идиот. Хотя изматывающая беседа с Джанго говорит об обратном.

– Хотите сказать, что Шапсай – не убийца?

– Убийца. Он убивал в прошлом и, скорее всего, в настоящем. С прошлым – понятно, но в настоящем он не справился бы без сообщника. Учитывая его нынешнее состояние. Скорее всего, именно сообщника он принимал за свое альтер эго… Реальная для него личность… Парень в черном… Возможно, она реальна на самом деле. Понимаете?

– Нет.

– Хорошо. Я постараюсь объяснить. – Джанго – сама сосредоточенность, больше всего она боится брагинского непонимания, оттого и пристально всматривается в его лицо. – Давайте по пунктам.

– Давайте, – вяло соглашается Сергей Валентинович.

– Болезнь Шапсая – медицинский факт. Продумывать изощренные схемы он уже не в состоянии. Связывать причины и следствия, сооружать ловушки – тоже. Остаются лишь выработанные до автоматизма навыки мясника. Вот, кстати… Помните, вы рассказывали мне о том, как исчезла Ольга Трегубова? Отправилась вынести дурно пахнущий мусор, верно? И больше никто ее не видел.

– Мусор имел место, да. – Брагин кивает головой.

Мясо или рыба, по показаниям свидетеля, которому нет необходимости врать. Во всяком случае, не о той встрече в подъезде. Сергей Валентинович и впрямь обсуждал мусорный эпизод с Джанго и вегетарианство девушки тоже. Ни мясо, ни рыбу сюда не воткнешь, если не предположить, что Трегубова вдруг неожиданно отказалась от своих предпочтений в еде.

– Представьте, Брагин. Вы возвращаетесь домой с работы и чувствуете неприятный запах в комнате. От которого просто необходимо избавиться, настолько он невыносим. Что бы вы сделали на месте Трегубовой?

– То же, что и она. Куртка, сапоги, помойка.

– Думаю, мусор в ее комнате появился не случайно. Нужно было выманить девушку из дома и погнать к бакам через стоянку с машинами. И одна из машин уже ждала ее. Остальное вы знаете. Мы все знаем.

– Выходит, мусор ей подбросили? И она не насторожилась, не стала ничего выяснять?

– Коммуналка, – просто ответила Джанго, женщина, в принципе не совместимая с коммунальным бытом. – Хуже только джунгли и амазонская пойма. Особенно когда ты в квартире на птичьих правах. Выяснять – себе дороже. А так… Греши на любого из соседей, не ошибешься.

– И кто же… подбросил?

– Тот, кто впоследствии подбросил плеер и ключи от квартиры Аяны Уласовой. Убийца.

– Шапсай, – уточняет Брагин.

– Мальчик мог знать – кто. – Джанго поначалу уклоняется от прямого ответа. – Он видел убийцу. Видел его в доме. В комнате. Возможно, даже вступал с ним в контакт. По-своему, конечно. Следовательно, и контакт был специфическим.

«Ты – не он».

Вот и вся специфика. Нет, Джанго имеет в виду не Шапсая. Слишком большой риск появиться в квартире, где живет Полина, бывшая возлюбленная мясника-режиссера. Это не Шапсай, кто-то другой.

Другой убийца.

Убийца-невидимка, умудрившийся не засветиться там, где засветился благообразный седой старец: съемочная площадка, соревнования по аджилити, салон минивэна с логотипом «WHITE LOVERS». Джанго считает, что сообщник всегда находился где-то поблизости от Шапсая, контролировал его. И совершал телефонные звонки. Вообще телефонные звонки – отдельная тема для Джанго. Убийца-невидимка звонил с телефона Ганичева Ольге Трегубовой, пока актер болтался в свинцовых водах судоходного канала на Канонерке.

– Зачем? – недоумевает Брагин. – Кому был нужен этот звонок?

– Ложный след. Желание впутать в историю невинного человека. Так это выглядит со стороны. Так может казаться нам.

– А на самом деле?

Джанго пожимает плечами.

– Я не знаю. Может быть, ему просто хотелось поболтать с будущей жертвой. Или помолчать.

– Целых пять минут?

– Тогда скорее поболтать. Выдав себя за другого. За актера, в которого влюблены все девушки.

Все опять начинает вертеться вокруг кино, и это раздражает Брагина. И Джанго раздражает. Со своими теориями, слишком сложными даже для такого изобретательного маньяка, как Шапсай. Ах да, Шапсай больше не интересует ее. Возможный сообщник, в которого не верит никто, кроме самой Елены Викторовны Джангировой, – другое дело.

– Вы отправились в питомник, потому что вам позвонили с номера Полины, так? Разговора не было, только пение птиц, так?

Брагин кивает головой.

– А потом пришло сообщение?

– Да. Думаю, что и звонил, и отправлял сообщение мальчик. А Полина была уже мертва.

– Это не мог быть мальчик, учитывая тяжесть его состояния. Вряд ли он способен хоть как-то идентифицировать вас. Уж точно не как Брагина, следователя.

«Ты – не он».

Вот и вся идентификация. Пропади ты пропадом, Джанго! Со всеми своими теориями, с верой в безумного компаньона, то и дело выглядывающего из-за спины Шапсая.

– Кто же тогда звонил?

– Глупый вопрос. Тот, кто звонил Трегубовой с телефона актера. И кто хотел закончить историю. Закончить игру. Возможно, для того, чтобы начать следующую. Я должна подумать об этом. Подумать.

Да уж. До хрена еще работы, как выразился бы капитан Вяткин.

– Кот так и не нашелся. – Почему Брагин вдруг вспомнил о коте? Странно. Наверное, пришло время отвлечься от долгого разговора. Переключить тумблер.

– Какой кот? – рассеянно спрашивает Джанго.

– Девочки, Киры. Единственной, кто спасся. У нее был кот, Шошо.

– Что-то припоминаю.

– Самое удивительное, мы ведь с ней соседи. Она жила за стеной. Снимала там квартиру последний год. Катя слышала, как кот плачет, и даже хотела подняться, разузнать, что происходит, но мы и подумать не могли… Вас не удивляет?

– Что?

– Как все переплетено.

Совсем как в сухом страшном лесу из кошмара Брагина, где живет птица ток-ток-ток. Счастье, что кошмар в реальной жизни уже закончился и никто больше не пострадает.

– Меня это не удивляет. – Наконец взгляд Джанго фокусируется на Брагине. – Меня удивляет, что кот пропал из запертой квартиры. Или она не была заперта?

– Наверное, приходила квартирная хозяйка. Сейчас мы пытаемся с ней связаться.

– А как ваша жена, Сергей Валентинович?

– Все в порядке.

Всю эту неделю Брагин не звонил Кате, но ему кажется, что она все-таки заходила домой – забрать что-то из мелочей. Духи, косметику, белье.

– Позвоните ей.

– Может быть.

* * *

…Несмотря на совет Джанго, Брагин снова не решился набрать Катин номер. Ладно, он сделает это сейчас. Едва выбравшись из ванной и даже не набросив на себя халат.

Катин телефон вне зоны доступа. Этому может быть сотня, если не тысяча причин, стоит ли волноваться? Сергей Валентинович и не волнуется, но прояснить ситуацию все же необходимо. Катин отец – вот кто всегда на связи.

Они отбирают трубку друг у друга, Катины родители. Смеются и спрашивают у Брагина, почему Брагин и Катя не приехали на дачу в выходные, ведь обещали же. А жестокосердая Катька не нашла ничего умнее, как отделаться эсэмэской, что у них образовались дела.

Но уж в это воскресенье приедете?

– Непременно, – мертвым голосом говорит Брагин. – Непременно.

И только теперь замечает кожаный шнурок, свисающий с края зеркала. Еще сегодня утром его не было. На одном конце – обвязанный за шею восковой динозавр. На другом – латунный якорь с обвилейервающим его осьминогом. Ни с чем ее не перепутаешь, занятная штука. Это браслет Киры, Брагин впервые увидел его, когда оказался ночью в секс-шопе «Розовый опоссум».

Катя.

Брагин ничего не в силах понять. Им овладевает странное оцепенение, маленькая птичка из ночного кошмара стучит в правый висок.

Ток-ток-ток, видишь, как все обернулось? Думал, что кошмар кончился?

А он только начинается.

Ток-ток-ток.

Оцепенение все еще не проходит. Поэтому Брагин не слышит телефонного звонка. Идиот, он ведь мог пропустить, что, если это Катя?

Но это не Катя.

Джанго.

– Вы слышите меня, Сергей Валентинович? Кажется, я поняла, в чем дело. Нам нужно увидеться. Помните, я говорила о сообщнике. Но что, если все еще интереснее… Этот человек – не просто сообщник. А некто, кому хватило смелости и сумасшествия объявить себя фикцией. Понимаете?… Вы вообще слышите меня? Возможно, подача истории с паразитом, который всегда был рядом, шла не от Шапсая. А от него самого. Она была навязана старику, и тот поверил в ее реальность.

О чем говорит Джанго? Невозможно сосредоточиться на ее захлебывающемся, торжествующем голосе. Невозможно.

– Оса-наездник. Саккулина. Что угодно. Тот, кто может управлять убийцей, кто постоянно экспериментировал с ним. Вы понимаете, черт возьми?

Да-да.

Видишь, как все обернулось? Думал, что кошмар кончился?

А он только начинается.

Ток-ток-ток.

Продолжение следует…

Примечания

1

Iinvisible – невидимый (англ.).

2

Nouvelle vague – новая волна (фр.).

3

EL AL – израильская авиакомпания.

4

Разбуди меня, когда жизнь кончится (англ.).

5

Подробно об этой истории рассказано в романе Виктории Платовой «Ловушка для птиц». (Прим. ред.)

6

ЛИКИ – до 1993 года – Ленинградский Институт киноинженеров.

7

«Dark Passage» – «Черная полоса» (англ.).

8

Мириам «Мидж» Мейзел – героиня сериала «Удивительная миссис Мейзел». (Прим. авт.)

9

Патч (patch – заплатка (англ.) – информация, предназначенная для автоматизированного внесения определенных изменений в компьютерные файлы.

10

Берейтор – специалист по выездке и обучению лошадей. (Прим. авт.)

11

Каса Бальо – «Дом костей». Архитектурный шедевр Антонио Гауди, одна из достопримечательностей Барселоны. (Прим. авт.)

12

Gipsy jazz – цыганский джаз. Жанр, в котором работал Джанго Рейнхардт. (Прим. авт.)

13

Hot mans & cool cats – горячие парни и прохладные (клевые) коты (англ.).

14

Love you! Want you! Achieve you! – Люблю тебя! Хочу тебя! Добьюсь тебя! (англ.)

Content

Виктория Евгеньевна Платова
Увидимся в темноте

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Примечания