Ксения Анатольевна Татьмянина

Ветер Безлюдья

Потеряшка

Персоник на руке дал сбой в музыке — вклинилось объявление о станции, хотя выходить мне не на этой. Я отвлеклась, повернула голову, мельком посмотрела на новых пассажиров и вдруг среди прочих увидела женщину, которая ничего не слушала и не читала, не смотрела на экраны с рекламой. Так непохоже на всех нас, кто в массе своей ехал «глухими» и «слепыми» — в наушниках да в экранах. Она села напротив, чуть по диагонали, — стройная, высокая, с длинными светлыми волосами, забранными в конский хвост. Усталая, красивая, погруженная в себя женщина.

Персоник не хотел возобновлять плейлист, мигнул экраном, и я ждала, что сейчас услышу рекламу. Но вдруг прозвучал раздраженный голос:

«…что вдруг стряслось за последние две недели? Откуда эта тревога? Как будто не своей жизнью живу, потерялась… что случилось?.. муж, дочь, работа — все для кого-то, все потому, что так хотела мама с самого начала. А где я осталась? Куда я делась?..»

Открыв настройки, убедилась, что никакая аудиокнига не включена. Тогда откуда? Ни звонка не идет, плеер сам вылетел.

«…которую ночь не получается выспаться. Нервы не дают. Муж хороший человек, но я… это привычка… и шея болит, эта боль в затылке от нее. Ничего не помогает… Дочке семнадцать исполнилось, только поступать, сколько же денег надо… об этом думать нужно, а я о себе?»

Тут попутчица чуть сморщилась и потерла шею сзади. Она покрутила головой, закинула ее назад, но долго потолок не рассматривала. Опустила глаза в пол.

«Мерзотная реклама. Даже без звука смотреть тошно… да от всего тошно. Ненавижу свою жизнь. К мужу привыкла, дочь люблю, а маму ненавижу, потому что не могу ей противостоять… к самой себе чувствую отвращение. Я чужая, а настоящая осталась черт знает… а эта рыжая чего смотрит?..»

Я так вытаращилась, что, кажется, забыла моргать. Такое нереальное явление доходило до сознания с трудом — мысли постороннего человека транслировались мне в уши. Она отвернулась. Резко засунула руки в карманы своей облегающей куртки и вся словно нахохлилась.

«Еще час убить надо… еще целый час! Как я мечтала о свободном времени, а теперь не знаю, куда деваться… да, вот, куда я делась? Куда потерялась, когда? Наташка-потеряшка… лишь собакам и нужна, и дочери, может быть. Как же хочется счастья.»

Персоник издал звук переключения каналов и в уши мне ударила музыка, показавшаяся неожиданно громкой.

Лекарств не принимаю, головой не билась, подозрительных продуктов не ела… На какой почве у меня помутнение? Что это?

До своей станции я думала только об этом. Косилась в сторону попутчицы какое-то время, а потом вид загородил мужчина. Двойственное оказалось состояние — трезво понимала, что это невероятно, и в тоже время была уверена, что в здравом уме и что слышала, то слышала…

«Станция Офицерская» — оповестили в ушах мою остановку, и я поднялась на выход. Приказала самой себе успокоиться. Прямо сейчас с этим все равно ничего не могу сделать. Женщина из вагона исчезла, и догонять ее смысла нет. Мне нужно навестить тетю, и домой, — работать… Но что это было? Как объяснить? «Эта рыжая» — не совпадение, я пялилась на нее и я действительно рыжая…

— Надо отвлечься и подумать об этом после… — сказала себе под нос, включила музыку погромче и вышла.

Полумертвая зона

Я родилась здесь, и любила старый город с детства. Когда-то он был обычным, как все города. Потом, попав в программу развития, отошел на задний план, а прямо под боком развернулась стройка будущего мегаполиса с тем же названием. А невысокий бетонный Сиверск превратился в трущобы на отшибе — отмирающий год за годом рудимент города-миллионника. Я помнила улицы живыми, дворы ухоженными, а людей здесь счастливыми. Теперь же, сейчас, я шла от станции метро по плиточному тротуару в скудном свете единственной цепочки фонарей и старалась по сторонам не смотреть. Вокруг царили заброшенность, темнота и тишина.

За всю дорогу не попался ни один человек. Летом, в теплую погоду в это позднее время я еще встречала двух-трех гуляющих, а вот в ноябре, при плюс пяти, ни души. Несколько минут дороги становились мрачным путешествием в мир отчуждения. Но не смотря на всю неуютность, в трущобах я никогда не испытывала страха. Я шла со своей музыкой в ушах, смотрела под ноги и знала, что если обернусь — как раз в полоске между домами увижу огни обитаемой части. Той, где станция. Там летают коптеры, там люди, там работающий до полуночи магазин.

— Я пришла!

Рюкзак с продуктами скинула на тумбу, куртку на вешалку, разулась и заглянула в зал.

Тетя Эльса, сухая и скрюченная полиартритом старуха, сидела в кресле перед телевизором и кривилась от напряжения, вдавливая кнопку на пульте. Я утащила рюкзак на кухню, там помыла руки и быстро перешла к делам. Раньше все сделаю, раньше уйду, поэтому выработанный порядок помогал мне оперативно расходовать время, — ревизия холодильника, дополнение или замена продуктов, грязная посуда, готовка, ужин, снова посуда, мусор и «я ушла!».

— Эльса, я сегодня молочку свежую принесла, если сырники на ужин сделаю, будешь?

Старуха кивнула. Ей удалось сделать звук тише и теперь она сидела в зале под шепот телевизора. Она любила игнорировать приходы, редко разговаривала, но я знала — всякий раз тетя тщательно прислушивалась ко всем моим действиям. Как там тарелки гремят или холодильник хлопает.

Готовила я на два-три дня, — что-то замораживала порционно, что-то раскладывала в контейнеры. Научилась так все составлять, чтобы тете меньше работы в итоге — разморозить и погреть в микроволновке. Посуду она не мыла, поэтому меня всегда ждала полная раковина.

Сырники были последним блюдом из процесса готовки — чтобы не успели остыть, с холодной сметаной и перетертой малиной. Я их нарезала, присыпала шоколадной крошкой и, сервировав на подносе, подала с салфетками и чашкой теплого чая. Себе принесла кофе, и села на диван рядом. Ужинали и молчали. Смотрели телевизор. Я любые передачи терпеть не могла и старый диван мне не нравился, но это я делала для себя. Мне хотелось какой-то человечности в итоге, пусть даже имитации общения, не обслужить и «пока-пока», а десяти минут просто так вместе, как будто близкие люди.

Мысли вернулись к тому, что случилось в метро… вытащила из рюкзака таблетки наушников и с осторожностью вставила в уши, вернувшись в зал. Тишина. Включила музыку. Ничего не перебивалось. Нашла даже тот самый трек, что был прерван в вагоне — ноль. Эффекта чтения мыслей не повторилось.

— Я ушла!

Куртку на плечи, пустой рюкзак на плечи, обувка, мешок с мусором до ближайшего бака, и я снова в пути по трущобной темной улице. Хотелось бы как обычно слушать музыку и не думать ни о чем, но не получалось. Наташка-потеряшка…

Одна назойливая мысль сменилась другой — а вот тетя моя, вся такая несчастная и больная, своей жизнью жила, или тоже «потеряшка»? В ответ в голову так и лезли далекие воспоминания или папины реплики на ее счет. Отец часто говорил «она заслужила», а мне хотелось с ним согласиться. Но все же я, как бы к ней ни относилась, подписала бумаги об опекунстве и ходила сюда уже пять лет.

Нет, тетя Эльса не была преступницей или сумасшедшей. Она была «Стрекозой» из бессмертной басни.

Тетя Эльса

Мне рассказывал об этом отец: они родились прямо в миллениум, в двухтысячном, близнецы — Лизонька и Алешка. Один в один кареглазые и рыжие. Он серьезный, рассудительный и целеустремленный, а она взбалмошная, легкомысленная и ленивая. Энергии у обоих было много, только Алексей, мой папа, умел ее направлять в нужное русло, а Лиза разбрызгивала ее, как фонтан, во все стороны. Настоящие «Стрекоза и Муравей». Их родители не могли нарадоваться на сыновьи успехи, — он сам хорошо учился, поступил, строил карьеру. Надежно встал на ноги, живя отдельно и самостоятельно с семнадцати лет. А вот дочкина легкость бытия волновала с каждым годом сильнее, ведь та не стремилась ни хорошо закончить школу, ни получать профессию, ни работать. Все мечтала о чем-то. Работать, все же, устраивалась, но очень ненадолго — больше четырех-пяти месяцев не выдерживала. И год-полтора-два снова каникулы.

Как еще мне рассказывал отец, а всю историю я знала с его слов, Лиза пленяла своей энергией, и все, кто с ней сталкивался, отмечали это. Она была, как беззаботный ребенок, поэтому с ней так хорошо и весело летело время. И родители души в ней не чаяли, и брат ее очень любил. А потом грянули перемены.

По стране прокатились реформы — пенсионная и образования. Учиться очно в ВУЗах и тех. институтах смогли лишь те, кто мог выложить круглую сумму, редкий случай — гос. стипендия для незаурядных, умных и очень талантливых. Пенсии и пособия отменили совсем, обеспечение пожилых возложили на их детей в обязательном порядке, и на других родственников, если детей нет. Но в последнем случае это было не обязательно. Братья, тети, племянники и прочие — могли вполне законно оставить старика или инвалида в приюте, и все. И получалось — не родишь, нет тебе и достойного будущего.

Отчего-то вспыхнула антиславянизация. Ярче всего это проявилось в тотальном отказе от имен и смене их на любые производные — так Алексей и Лиза превратились в Алексиса и Эльсу.

Время, во всех отношениях, стало тяжелым. И отец рассказывал, и сама потом хроники читала. Коллапс с экономикой, рабочими местами, митинги, политические аресты, переоценка культурных ценностей. Как раз в эти годы в дтп погиб их отец, а в сороковых умерла от рака мама, — мои бабушка с дедушкой, и Эльса, такая выросшая, но маленькая Лизонька, осталась без поддержки. Утрата родителей была тяжелой сама по себе, но для нее это была в прямом смысле потеря кормильцев. Не смотря на то, что брат и сестра с возрастом все реже и реже общались, связь между ними оставалась. И отец настолько внутренне тосковал по ней, что когда он женился и в свои тридцать восемь стал отцом, то дочь, меня, назвал Эльсой. Так что я — ее тезка.

Период упадка для нее начался в конце сороковых. Безработица и безденежье. Брат помогал сначала тем, что устраивал по знакомству на работу, а после и не по знакомству, а хоть кем и куда, но многие рабочие места, не требующие квалификации, отмирали из-за развития технологий. Только что бы ни случалось, Эльса в первую очередь не хотела работать, быть занятой, иметь обязательства. Она клянчила деньги у брата на содержание потому, что он ее брат и других родственников не было. Тот давал, конечно, сколько мог, ставил условия, ультиматумы, тоже давил на чувства.

И все в один момент закончилось, он взял и прекратил перечисления. Случился страшный скандал, который я, не смотря на малолетство, запомнила. Мне исполнилось шесть, как раз в день рождения пришла тетя, а ушла с криком и слезами.

Через два года после этой ссоры и ее изгнания началась реновация, старый Сиверск отмирал и пустел, квартиры в нем дешевели и дешевели, жители мигрировали в мегаполис. С шестидесятого года трущобы официально стали трущобами, и тетя, как и очень многие одинокие и бедные, дотянула неизвестно какими силами до семидесятого года. В приют ее забрали уже больной полиартритом. Отец, если и вспоминал о ней, то очень редко. Я лишь знала о ее существовании, но за всю взрослую жизнь и в голову не приходило поискать родственницу, тем более, что папа описывал Эльсу не самыми приятными красками. А тут вдруг пришла бумага — есть ли добровольцы на опекунство такой-то? Самым близким был отец, но он не захотел ее хоть раз увидеть, не то, что заботиться. А я, наоборот, решила съездить и посмотреть…

Двор

Задумавшись о том, как печально сложилась судьба старухи, я воспринимала музыку фоном и вскоре не смогла ее вытерпеть — так она шла в разрез с мыслями. В итоге отключила плеер и вытащила наушники. Пошла как есть.

Сколько их там, в жилых островках мертвого города? И каждый не думал, в страшном сне не видел, что придет к такому. Запертые в квартирах, как в клетках, больные и старые. Кто-то успевал побывать в приюте, прежде чем родня забирала, а кто-то попадал сюда сразу. Очень мало счастливчиков оставалось жить вместе с родными в полихаусах.

Я встряхнула головой и ненадолго остановилась. Сегодня как-то особенно накатила непонятная тоска… И еще это метро, явление чужих мыслей, пугающее своей необъяснимостью. Готова была точно также воскликнуть, как незнакомая Наталья: «…что вдруг стряслось за последние две недели? Откуда эта тревога?». Это почти про меня. Неспокойно на сердце, муторно, будто радар включился…

— Нюф! Отдай газету, это тебе не палочка!

Голос раздался из арки, а за ним, спустя секунды, собачье гулкое «Гха-а-ав!». Остановилась я напротив дома, который звался «великой стеной», таких стояло несколько в трущобах, — длиннее всех прочих, на тридцать подъездов со сквозными проходными арками. И до той, откуда послышались звуки, мне не хватило несколько шагов.

Но дело в том, что дом опечатан, арки закрыты воротами-жалюзи с двух сторон. Мой освещенный путь вел по одной стороне тротуара, а «великая стена» уже стояла в темноте, через параллельную пешеходную дорогу и участок пустого газона. Но я рассмотрела, что арка была темной, а не с белым щитом ворот. Превратившись в слух я медленнее обычного прошла вперед, пытаясь понять, что там происходит.

В трущобах свободно гуляют только коты, собак местные не держат. И голос молодого мужчины. Кто-то близкого пришел навестить, как я? А что ему тогда делать в нежилой и неосвещенной части квартала?

Темный огромный ком вырвался из проема и быстро покатился ко мне.

— Нюф!

Я отпрянула и попятилась, быстрее чем осознала, что на меня несется собака. Здоровый черный и лохматый пес. В последние секунды поняв, что убежать нельзя, скинула рюкзак с плеч в руки и выставила его вперед. Какая память сработала, что лучше так сделать, не знаю, но все оказалось бесполезным. Пес не вцепился в рюкзак, а поднырнул под него мордой, ткнулся носом в куртку, потом обошел боком, то и дело прижимаясь к ногам. Боднул под коленку, под локоть.

Мой персоник выдал сигнал высокого пульса, но я не вскрикнула, хоть и была близка к этому. Оцепенела, растерялась от натиска. Собака, головой достававшая мне до ремня, описывала круги, радостно виляла хвостом, дышала паром и пахла шерстью. Кидаться на меня никто не собирался. А вот лизнуть да, — то одну, то другую руку накрывал с «поцелуем» мягкий, как тряпка, влажный язык.

— Это что за собакен такой вредный, а?

— У вас собака без ошейника и намордника, — я возмущенно повысила голос, — о людях подумайте!

Подошедший мужчина в длинном пальто и длинном шарфе, как не услышал, потрепал своего Нюфа по холке, шепнул «сидеть» и потом мне улыбнулся. Пес отстал, послушно сел рядом с ногой хозяина и с восхищенным жизнелюбивым оскалом задрал голову.

— У него даже чипа нет.

На ухе не было желтого кругляша обязательной регистрации питомцев.

— Здесь пустырь, никого. И Нюф добрый.

Мужчина молодой и яркий — волосы каштановые, вихрами, спадающие на лицо так, словно ветер с затылка надул. Брови темные, глаза темные, как маслины, крупные черты лица были приятными, хоть и немного неправильными — глаза широко поставлены, нос без переносицы, одной линией шел со лбом и был узким, как у греческих скульптур. Хозяин собаки улыбался и от такого настроя мое возмущение быстро спадало.

— Его не надо бояться. Он такой несдержанный, потому что еще молодой, и года нет.

— А все-таки лучше с поводком. Это я на ногах устояла, а если пожилой человек? Или больной?

— Случайно вышло. Обычно он со Двора так не убегал.

— Вы здесь живете?.. Это снег?! — Развернуться бы и пойти куда шла, но разглядывая то собаку, то хозяина, заметила белые следы — на шерсти и на полах пальто. — В городе нет снега, еще не выпал.

Какое-то время, слишком долгое, чтобы быть просто паузой, мужчина смотрел на меня и мой замолкший на запястье персоник, а потом сказал:

— Здесь нет, а во Дворах давно выпал… Вы видите сквозную арку?

— Конечно.

— Тогда вперед. — Он развернулся и пошел к ней. — И меня не стоит бояться, я не зверь, пусть лохматый, но тоже добрый, как мой собакен. Да, Нюф, да, пес?

Мужчина не оборачивался, говорил по ходу, трепля за ушами пса и последние его слова прозвучали дурашливо с ласковой ворчливостью.

— И куда ты мою газету выкинул, плюнул и умчался? Вот ищи теперь. Ищи!

Тот понесся обратно. Решившись, стала незнакомца догонять. Я успокоилась, даже прежде мрачное настроение развеялось вихрем этого небольшого события и стало любопытно.

— А чего в трущобы понесло так поздно?

— Тетя тут…

Когда я шагнула в проем, просвет в тоннеле вдруг перестал быть сумеречным, а осветился и четко обрисовал картину заснеженного двора с фонарем, лавочкой и далекими яркими окошками. Ноги шли сами, и с каждым их движением я чувствовала свое возвращение в утраченное состояние детства… Столько всяких мыслей, вопросов, как гирляндных лампочек, загорелись в сознании — гасли и вспыхивали, россыпью, по своему алгоритму.

Что я видела? Что сейчас ощущала? Что обоняла?

Мне было тридцать семь, но та взрослая Эльса осталась за арочной границей, сейчас внутри от восторга и неверия в сказку задыхалась совсем маленькая девчонка Лисенок, как родители звали, которая долго-долго мечтала попасть в волшебную страну.

— Это наш Почтовый Двор. Здесь чуть-чуть не так, как там.

Снег лежал сугробами, середина двора и дорожки к подъездам расчищены и плотно утоптаны. Сам дом, тот, что внутренний, был выше «великой стены», тоже пять этажей, но архитектура другая — проемы окон, рамы, крыльцо, выступающие обрамления в стенах. Двор не привычного времени, а, быть может, двухсотлетней давности. И главное — окна светились. Все жилое, не заброшенное. Я слышала откуда-то голоса, музыку, разговор двух людей у самого дальнего подъезда — по тону юморной и легкий.

— Здесь холоднее…

Сразу почувствовался мороз, защипало и руки и лицо. Пар дыхания стал плотнее, заметнее в воздухе.

— Это да.

— А откуда звезды?! — Заглядевшись на окна, подняла голову выше и увидела глубокое небо с россыпью созвездий. — Это не Сиверск! Я сейчас не в Сиверске, да? У нас невозможно увидеть так небо!

— В Сиверске, и год семьдесят пятый. Хочешь, докажу? Нюф! Отдай газету!

Собака отдала влажный рулончик хозяину. Газета пахла бумагой и типографской краской, я помнила эти запахи из прошлого, когда отец покупал прессу. Газеты и в его время были редкостью, а те единичные издания, что выпускают сейчас — печатают на синтетике. Волна ощущения детства опять прокатилась по сердцу и отозвалась иголками в пальцах рук.

— «Подворские Вести», год две тысячи семьдесят пятый, ноябрь, тридцатое, видишь?

— А вы? А люди? Кто здесь живет?

— Люди как люди, — мужчина повел плечом, — но места не для всех.

— Гор. управление не знает о вас?

— А сама как думаешь?

Проглядывая бегло газетный лист, потопталась на месте, кеды, хоть и зимние, не грели в здешний минус. Ноги в джинсах озябли.

— Я Виктор. А как твое имя?

— Эльса…

Мне стало забавно и приятно, и странно одновременно. Не знакомились люди так. Сейчас для знакомства были соц. сети, чаты, или клубы. Но это необычное место — чему еще удивляться? И ко всем новым открытым чувствам добавилось смущение, забытое мной уже давно.

— А нормальный вариант? — Он поморщился, чем чуть-чуть сбил впечатление.

— С рождения так назвали. Не такая я и древняя.

— Не хотел ничем задеть. У нас не в моде такие. Я тоже не старый, но Виктор же, а не Витторио.

— Так… где же я сейчас? Что за Почтовый Двор?

— Нюф, — он покосился на собаку, разводя руками и словно ища помощи у бессловесного животного, — как объяснять будем?

Собака гавкнула, и он как бы понял:

— Точно, идея — приглашаю тебя в гости, Эльса, на ужин к моим родителям. Мама чудесно готовит, а отец объясняет. Он про наши Дворы все так расскажет, что заслушаешься. Новых людей давно здесь не появлялось, мама начнет мечтать, что я невесту привел и ты заодно поделишься новостями.

— Какими новостями?

— Любыми.

Тут я посмотрела на его руки, но под краями рукавов не могла увидеть — есть ли на запястье персоник, или нет. Но как его могло не быть, когда без этого нигде нельзя — ничего не купить, ни подтвердить личность, ни связаться с людьми или службами.

— Да, нет гаджетов, — Виктор угадал мой взгляд, — да они тут и не работают. Никакие. Все, что есть из подобного во Дворах — это проводные телефоны и телеканал.

Как только поднесла свой персоник к глазам, увидела, что экранчик пуст, сер, и ни одного индикатора не горит. Он был выключен на сто процентов, словно блок питания вынули.

— Ну так как на счет ужина и знакомства с родителями?

Мое ощущение сказочной страны, другого времени, погоды и неба, потускенело. Устройство, которое было со мной всегда, теперь не реагировало на сигналы тела, не принимало внешние сигналы и не собиралось меня спасать, в случае чего. Это встряхнуло сильно, даже встревожило и заставило взрослую Эльсу оттеснить детские эмоции и восторг обратно.

— Не сегодня, спасибо. Я лучше пойду, еще до дома добираться.

— Жаль. Тогда в следующий раз приходи пораньше, чтобы время было. Давай номер для связи оставлю…

Виктор порылся в кармане пальто, достал карандаш и записал номер вживую на газете. Прежде чем протянуть ее мне, всмотрелся в лицо уже без улыбки, серьезно, и спросил:

— Ты чего-то испугалась вдруг? Разве здесь плохо?

— Нет. Но если я без связи, я нервничаю.

— Дитя континента, — понимающе вздохнул он, — звони, приходи. Познакомишься с новыми людьми. Сюда ведь так просто не проходят, знаешь?

— Спасибо.

— Рад знакомству. Собакен, что надо сказать? — И тоном ниже, притворяясь, что делает это неслышно, подал команду: — Голос…

Собака гавкнула и завиляла хвостом.

Я взяла газету, улыбнулась в ответ на улыбку Виктора, еще раз окинула взглядом чудесное место и все же с облегчением шагнула назад, к арке. К привычному миру, к настоящему времени.

Персноник ожил, засветился. Хотелось подумать «Вот если бы не газета, оставшаяся как доказательство…». Но нет. Я все равно знаю, что с ума не сошла, и это не сон, и не бред. Это реальные события этого дня моей жизни — утром бассейн, потом завтрак, рассылка, обед, работа над заказом, магазин, метро, чтение мыслей, визит к тете, открытие сказочных мест… а теперь домой, все загадки буду решать перед сном!

Уголок

Арендованная квартира в шестнадцать квадратных метров — мое пристанище. Студия в одном из самых бюджетных полихаусов третьего кольца.

Как ни странно, но те квартиры, которые остались в трущобах, даже с нынешней изношенностью казались мне уютнее этих ячеек. Там были балконы, комнаты и коридоры. Можно дать лицо каждому пространству — что-то превратить в кабинет, что-то в гостиную, готовить на кухне. А прелесть окон и подоконников вообще не передаваема, — посидеть, помечтать, посмотреть на улицу или дворик. И сколько можно вещей хранить в квартирах. Пусть ненужных по пользе, но создающих уют.

А в моей ячейке было все в духе времени — условное зонирование, минимализм, окно-стена из толстого стекла и вид на вечернее зарево огней мегаполиса. Я понимала, что из-за детских воспоминаний трущобы мне казались более «домашними», а комфортнее все же жить в полихаусе.

Добравшись от входа к лифтам, поднявшись на свой этаж, и, закрыв за собой дверь, почувствовала облегчение. Длинный и полубезумный по событиям день еще не закончился, но за порогом он как бы и остался.

Разложила вещи в зоне прихожей, сменила одежду на домашнюю, помыла руки, поставила чайник и прошлась немного босиком по ковру у дивана, расслабляя ноги. К черту работу, вечер сегодня должен был пройти как отдых.

В кухонном своем закутке, который от общей комнаты отделяла обеденная стойка, я разбавила кипятком минералку из холодильника, добавила в стакан лимонного сока и выпила. Это было единственное привычное действие, потому что дальше не могла как обычно — послушать книгу или поработать. Голова гудела, глаза так и возвращались к газете, брошенной на рабочий стол, на таблетки наушников рядом…

«Новый глава Библиотечного Двора», «Праздник на Набережной», «Новый год на Королевском Дворе». Вторая страница с литературными публикациями мне неизвестных, третья — бытовые секреты и рецепты, на четвертой большой кроссворд и пол-листа с бланком заявки на «Дворовые нужды».

Так сколько этих мест в трущобах? А что, если эта вещь попадет к здешним властям? Можно ли вообще выносить сюда подобное? Как там этот Виктор сказал — «Дитя континента»?

Покосилась на компьютер, но тут же почувствовала себя глупо… как я могла отыскать сказку в сети? Хоть что вводи, ничего, кроме информационного мусора, не всплывет. Что делать? Со всем этим нужно было что-то делать!

— Спать…

Расстелила постель, скинула платье, нырнула под покрывало, блаженно вытянувшись. Заснула я быстро, не смотря на смесь возбужденности и тревоги. Их в какой-то момент оттеснил покой. Не из этой взрослой жизни, а покой детства, когда засыпаешь и знаешь, что завтра каникулы, лето, свобода и друзья… друзья?

Надин

— Нет, мам, все еще по прежнему!

Ее вечный вопрос прямо с порога «Ты встретила сегодня мужчину своей жизни?» раздражал, а иногда вызывал смех.

— Все равно проходи и ставь чай. Я пока работаю, но скоро закончу.

Я скинула обувь и куртку в зоне прихожей, обулась в свои местные тапки и пошла к кухонному уголку. Мама не готовила, но ее любимым занятием осталось заваривание чая. Целый стеллаж с разными сортами этого напитка занимал половину стены. Вторая половина отдавалась холодильнику с хлебом и сухофруктами, и столу с техникой.

— Какой сегодня?

— Любой из зеленых, на твой вкус. У меня голова побаливает. Так что новенького? — Я знала ее привычки, любимые словечки и те «коньки» на которые она всегда садилась при разговоре. — Как у тебя дела?

— Как обычно. Сейчас загружена заказами к новому году, ищу подарки вам и прочим, но все в рамках графика.

— На свидания ходишь?

— С кем?

— Что у тебя, так и не появилось интересных клиентов? О, есть хорошее предложение. Недавно мне прислали на ознакомление контракт. Новый год, и у сайта меняются правила. У них там статистика, которая врет, что мои романы стали реже читать, что на страничке упала посещаемость! Это мои-то романы, Эльса! Я занимаю шестнадцатое место в двадцатке лидеров!.. Теперь этот гад урезает мне оплату на пятнадцать процентов за каждое скачивание. Я собираюсь воевать за свои права и прежние ставки. Поможешь? Встретишься с ним, поговоришь? Ему тридцать пять, он хоть и гад, но не женат и перспективен. Очень хочу вас познакомить.

— Так это сватовство или деловое предложение?

— И то, и другое. И мне поможешь, и с новым мужчиной пообщаешься. Вдруг судьба?

Я улыбнулась про себя, подумав о вчерашней встрече с Виктором. Вот о чем нельзя говорить маме, так это о любом новом знакомстве. Случится допрос, лекция, причитания, учения, переживания, и отображение всей, хоть и маленькой, истории на страницах любовных романов или в блоге. Мама не могла ничего держать в секрете ни от родственников, ни от своих многочисленных читателей-подписчиков.

— Нет, в решении деловых вопросов я ничего не смыслю, так что договаривайся сама со своим гадом.

— Так ты не хочешь ни мне помочь, ни себе помочь. Сколько еще ты будешь одна?

— Мне пока и так хорошо. Жду принца.

— Глупости!

Мама вздохнула и продолжала писать, порхая пальцами по сенсорной клавиатуре, но теперь молча. Больше не спрашивая.

Я заварила чай, отнесла на столик у окна чашки и корзиночку с курагой, фруктовый хлеб, сервировала все, и заглянула через плечо в ее экран. «…как символ верности и любви. Романо взял тонкие девичьи пальчики в свои руки и с нежностью сжал их. Они были холодны, как лед. А его были горячи, как пламя…».

— О, Романо, — с усмешкой не сдержала я комментария, и мама тут же оживилась:

— Отцу звонила?

— Да, я после тебя сразу к нему поеду.

— Новый год?

— Он никуда не уезжает, так что придет, уверена.

— Подарка от меня все равно не увидит. Я терплю его присутствие из-за тебя. Только потому, что он тебе отец.

Вот это напоминание про «терплю» на мое настроение бросило тень.

Родители давно развелись, жили отдельно, не общались и не скрывали от меня всю степень своей неприязни друг к другу. А мне так хотелось… нет, не чтобы они снова были вместе, а чтобы оставалась хоть капля благодарности и теплоты. Чтобы каждый не «кусал» другого даже на расстоянии, в разговоре при мне.

Воспользовавшись ожиданием и тем, что текст снова заставил маму отвлечься от слов, я достала наушники и включила на персонике музыку. В таблетках началась тихая песня. Меняла треки, переходила на радио и вещание с ближайшего тв. Ничего.

По пути сюда я проделывала тоже самое и на улице, среди потока попутчиков, и на станции и в самом вагоне. Но пусто — ни одной фразы чужой мысли. Я планировала попробовать и тут, с мамой, внутренне немного побаиваясь, что сработает и я услышу, что там у нее в голове… но тоже зря.

Феномен не повторился.

Я все отключила, села в кресло, и поддалась грусти.

Мамина фигурка в рабочем кресле казалась еще меньше. Она держала осанку, сохраняла изящество движений. В ней эта женственность не умирала даже в семьдесят два. Если бы не седые волосы, то я бы сравнила ее с Клеопатрой — длинное каре, жирные черные стрелки, ярко подкрашенные губы. Мама наводила макияж и хорошо одевалась, даже если была дома и никуда не собиралась выходить. Правда, она часто устраивала прямые трансляции с читателями. Записывала видео на канал об отношениях, любви и сексе. Или чатилась с сестрой Лолой, моей второй тетей.

— Я почти закончила. Разливай чай и я готова слушать.

— Что?

— Твои оправдания… нет, твои объяснения, почему сегодня ты опять пришла в своих кедах и куртке, когда я тебе дала в прошлую встречу все каталоги и рекомендовала сменить гардероб. Я всю жизнь буду биться с тобой в пустую, да?

— Ма, никто так старомодно не одевается. На наш возраст приходится мода унисекс, некрасивым считается выпячивать гендерную принадлежность.

— Что за чушь?

— Согласна. Но тебя же не устраивает мой ответ, что мне наплевать на то, что сейчас в моде.

— Не забывай, Лисенок, что ты выиграла конкурс моделей для каталога «Fe-mi-mi». С твоими данными ты можешь покорить кого угодно. Слава богу, в меня — стройная фигурка, огромные глаза… карие, правда, в отцовскую породу. И рыжая.

— Ты заставила участвовать меня в этом конкурсе и мне было восемь.

— Самая красивая девочка Сиверска. А как ты пользуешься своим капиталом? Два любовника за всю жизнь, ни мужа, ни детей до сих пор. Помни, что тебе еще три года до сорока, а потом мед. услуги по беременности столько будут стоить, что ой-ой.

— Мама, — особым тоном произнесла я, давая понять, что мне такой разговор не по душе, — пошли пить чай.

Она поднялась с места, оставила свои очки на столе, потерев от усталости переносицу и подошла.

— Тебе не нравится это слушать, я понимаю, не надо кривиться и бурчать. Это правда жизни. Не будет детей, не будет будущего. А сколько ты там уже скопила на своем пенсионном счету, много? То-то же. Не дай бог, будешь как эта старуха, которую ты посадила себе на шею.

— Мама…

— В том и дело, что я мама. Я знаю, я вижу, я беспокоюсь не зря. Ты выглядишь моложе своих лет, ты следишь за собой, ты здорова. Ну, что не так? Почему ты одна? Почему ты не думаешь о детях? И женщине нужен мужчина. Для здоровья физического и морального. Одиночки вымирают!

— Ты же одна и ничего. Без мужчины.

— Не переводи стрелки. Я отстрелялась, и у меня все было. И ты мой ребенок.

— Ма, — я протянула руку и примирительно погладила ее ладони, напряженно лежащие на коленях, — давай не снова, давай не сегодня, давай не будем о том же. Все придет, все будет. Не хочу я с кем попало семью заводить.

Мама вздохнула, взялась за чайник и разлила нам чай.

— Самое гадкое, Эльса, знаешь, что? — Она добавила это после долгой паузы и я затаила дыхание в надежде, что тема сменится. — Что этот редактор, гад, называет меня Надей. «Наденька, мое почтение» — говорит он по телефону. «Наденька, как возможно, что вас больше не читают как раньше?». Отвратительная манера речи, столько «кудряшек», и имя коверкает, старомодный русофил. А я Надин. Больше половины своей жизни я — Надин, и читатели знают меня, это уже Имя с большой буквы в литературе.

От этого замечания мои мысли снова перекинулись к Виктору, пожелавшему узнать мой славянский вариант имени. Надо решить, когда снова заглянуть в Почтовый Двор. Логичнее было совместить поход к тете с визитом в гости, но еще лучше, если удастся связаться по телефону и договориться заранее. Как — это другая задача.

Но я точно была уверенна, что хочу побывать там снова! Отключившийся персоник напугал меня, но я смирюсь с дискомфортом. Ради нового опыта, нового ощущения детства и новых людей. Кто из трех миллионов жителей Сиверска мог похвастать такими приключениями? Или никто, или единицы!

В эти рассуждения тут же вклинилась усмешка в свой же адрес — как сладко быть избранной, особенной, уникальной. Эльса в стране чудес…

— Вот, бери.

Мама говорила, а я, отвлекшись, машинально кивнула головой два или три раза. А оказывается, меня подписали на разрешение проблем с редактором:

— Я тебе и в электронном виде отдам, и в документах. Прямо письмом прислал уведомление и новый контракт. Но я не подписываю. Эльса, договорись, умоляю. Ты его обаяешь, он не устоит перед красотой и оставит для меня прежние условия. Я не смогу.

Персоник мамы дал сигнал отправки практически одновременно с сигналом о принятии входящего документа.

— Хорошо. Я свяжусь с ним и договорюсь о встрече.

— Только до нового года. Если я не подпишу, со мной вообще разорвут контракт! Да, и скажи ему, чтобы перестал звать меня Надей. Я — Надин! Надин с большой буквы! Господи, а ты бы знала, чего мне стоило достать его личный номер… он такой неуловимый, скрытный и загадочный.

Алексис

Папу я тоже застала за работой.

— От матери? — Спросил он прямо с порога, хотя я всегда навещала их в один и тот же день по очереди, и он это знал.

— Да, как всегда.

— Как она?

— Все по-прежнему. По тебе скучает.

Отец хмыкнул. В это он, конечно, не поверил.

— Дай мне две минуты, я допишу мысль.

— Статья?

— Да, обзор на интерактивную выставку итальянских гравюр. Проходи пока.

— Что приготовить на обед?

— Ты мои запасы знаешь. Но сегодня я заказал из ресторана. Согласна на кальмар и овощи? До доставки пятнадцать минут.

— Буду конечно.

Но сама немного разочаровалась — я настолько любила готовить, что практически предвкушала, какой сделаю особенный обед для отца.

В этом полихаусе ячейка была просторнее. Один огороженный угол звался «кабинет» — весь заставлен стеллажами с книгами, которые достались в наследство или были куплены в отроческие годы. Эту маленькую библиотеку отец не выбрасывал ни при одном из переездов и все сохранил. Отсюда я еще знала запахи старых бумажных книг, особой пыли и приятное тактильное ощущение, когда держишь в руках том, перелистывая страницы.

У мамы я пила чаи, у отца готовила и обедала.

— Так, секунду… секунду!

— Не торопись, я не исчезну.

— Гостей надо встречать не так, но я уже через секунду!

Таблетки в уши и повтор той же процедуры с треками — уловит чужую мысль мой персоник или нет? Я подходила к отцу со спины, даже раз похлопала его по плечу, привлекая внимания и ловя связь глазами. Вдруг в этом весь секрет? Но нет, опять ничего не сработало. Даже посетила мысль — а вдруг я могу слышать только одного человека — эту Наташку-потеряшку? Или это не мое свойство и не свойство моего персоника, а чисто ее транслятор? Может уже сотня человек ломает голову — как они могли слышать в метро мысли попутчицы, а дело-то в ней, а не в тех, кто «ловит волну»?

— Выползай из раковины, — отец свернул документ и указал на кресло, — давай, пока ждем доставку, сыграем.

— Рендзю?

— А давай рендзю.

Пока мы выставляли поочередно камешки в клеточках, папа пересказал свои недельные новости, которые и состояли, что из работы и больной спины. Он, как и мама, уже давно носил очки, но осанку прямо не держал никогда, был горбат. Сидячую работу разбавлял короткими прогулками в оранжерее на крыше полихауса. Я немного поворчала на него, что надо соблюдать режим, не переутомляться, давать себе перерыв-разминку, вставая со стула. Отец и так все знал прекрасно, и повторяла я это не раз. Ничего не делал, ему просто нравилось такое мое проявление заботы и беспокойства. Он улыбался.

— Мне некогда, Эльса, у меня работа. Мне нужно еще многое сделать, пока не умер, — и папа добавил в свой ход один камешек на поле.

Это была его любимая отговорка на все, слово в слово. Уже последние лет двадцать.

— А как у тебя? Глупостями своими занимаешься?

— Без перемен.

— А я все жду и надеюсь, что ты когда-нибудь станешь мне соавтором по статьям и мы наши две фамилии вместе ставить будем. Алексис и Эльса Вальс! Но до такого счастья я не доживу…

— Планы на новый год в силе?

— Конечно. Подарки даже готовы тебе и матери. Сестре ее, извини, ничего не купил и не куплю. Не люблю я эту стерву и муженек ее тоже мне не нравится, юрист паршивенький, а самомнения вагон.

Отец, задумавшись над ходом или над чем-то другим, взялся за круглый свой подбородок. От рыжей копны не осталось ничего, кроме седых прядок. Он лысину не скрывал, и коротко стриг венчик оставшихся волос над ушами. Не молодился, как мама, выглядел как настоящий старик, обожавший джинсы и полисинтетические свитера.

— К тетке своей все ходишь?

— Да, там все по-прежнему.

Отец засопел, сделал вид, что задумывался над ходом. Но я-то знала, что так бывает всякий раз, когда его терзало чувство вины. После вопросов об Эльсе, которую он нарочито пренебрежительно именовал «моей теткой», часто добавлял «Я все равно не буду оплачивать ее расходы, и не проси», а я ни разу и не просила. И в голосе отца слышалась виноватость со странной примесью сожаления. Ему бы хотелось, чтобы жизнь сложилась у Эльсы иначе, чтобы она не была бременем на его совести, которой он теперь не помогал, но испытывал это давление долга.

Отец сделал ход и схмурил брови, посмотрев на меня озабоченно:

— Сколько ты сейчас получаешь дохода в месяц?

— Ты меня уже спрашивал об этом летом… Сейчас в среднем… — я покачала головой, и назвала сумму.

— Мало. С такими расходами. Тебе нужен муж и нужно настоящее дело. Сейчас ты к этому возрасту должна крепче стоять на ногах, понимаешь?

— Понимаю.

— Ничто не мешает тебе сдать экзамен и восстановиться на факультете. Получишь образование дистанционно, не бросая своих видеороликов. Эти твои творческие нарезки в подарок не обеспечат будущего. Я уже молчу о чем-то достойном в плане человеческого вклада в важную отрасль искусства, журналистики. Можешь визуала не бросать, занимайся в качестве хобби.

Я ничего не ответила. Отец снова вздохнул — настроение его испортилось.

— Нельзя бросать интеллектуальное развитие. Не хочешь ты на журналиста учиться, хорошо, выбери что-то другое. Но только не это унизительное угодничество низким вкусам. Ты как развлекалочка для них, вот сама не чувствуешь, каково отношение к тебе? У тебя профессии нет, так, сертефикат визуалов. А их, как мошкары летом, они после выпуска все в обслугу идут, а кому повезет — в рекламу. Никаких перспектив.

Я снова молчала, потому что таких разговоров всегда было много. Спорить — бессмысленно, только давление у отца поднимется.

— Звонят, слышишь? Обед привезли.

Соцработник

Возвращаясь, я не вынимала таблетки из ушей. Хотелось музыки — печальной такой, со светлой грустью. А потом, наоборот, хотелось музыки радостной. Мне так нравилось видеться с родителями, но так напрягало их давнее давление на важные для них «точки». Я помимо воли всегда чувствовала их разочарование во мне. Мы любили друг друга, но я ощущала, что они хотели бы видеть меня чуть-чуть другой. Каждый по-своему. И каждый раз возникали споры-уговоры, как маленькие битвы между их желанием и моей волей.

Моя остановка была через две станции.

Я закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на людей, а побыть в иллюзии одиночества и ощущении движения. Хорошая, цепляющая мелодия и певучий распев перенесли меня на эти три минуты трека в степь ко всаднику, что зовется «кормчим высокой травы», в мир особой магии и стихий…

«…если сегодня мне не подпишут бумаги, я просто разобью голову — или им, или себе. Невозможно до бесконечности оговаривать эти подробности, невозможно! Не хотите — откажитесь, хотите — соглашайтесь! Так нет, эти уроды пьют кровь и своего деда и мою. Я-то здесь причем? Почему всегда я крайний? Они что не понимают, что это такая же работа, как любая другая?»

Ошарашено открыв глаза, уставилась на женщину, сидящую напротив. Голос в наушнике был мужским, глуховатым, усталым даже в своих мыслях. А я смотрела на незнакомую даму преклонного возраста только потому, что она первая попалась на глаза. Потом, осторожно переведя взгляд в сторону, не увидела никого, кто бы подошел под источник этой трансляции.

Так, может, это все же мое личное сумасшествие?

«Ненавижу свою работу, — продолжал голос, — ее стало так много, что задыхаюсь. Как я докатился до такого? Мечтал быть идеальным отцом, всем обеспечить семью! И где эта мечта? Что я делаю не так, где не туда свернул?»

В ближайшем круге лишь трое мужчин — но двое из них молодые парни, один из которых чатился с кем-то, судя по движению пальца по экрану и саркастичной улыбке, другой смотрел ленту соцсети — я видела часть его экрана персоника. А третий притоптывал ногой, слушая музыку, и он тоже не походил по возрасту, явно не работяга со стажем.

Поднявшись с места, двинулась ближе к дверям, как бы собираясь на выход. Жалко, что мой приемник не работал в режиме «тепло-холодно», так бы я могла знать, где находится источник мыслей. Я все же надеялась, что мужчина где-то в вагоне, а не в моем воображении.

«Ладно, не надо себя самого обманывать, — интонация голоса дала ощущение горького вздоха, как если бы он говорил это вслух, — это не работа виновата, всех денег не заработаешь… Это я сам выслуживался до истощения по шестнадцать часов в сутки, забив на жену, сына, потеряв их в конце концов. Это я виноват. А что теперь? А теперь, — и тон мысли стал издевательским и едким, — ты, Тамерлан, погряз в работе… не своей жизнь живешь, а свою потерял где-то! Но когда? Когда? Почему сейчас все стало так ясно?!»

Мужчина нарочно обратился сам к себе в третьем лице, словно обличающий обвинитель. И я увидела этого человека вживую — полный, под пятьдесят, сидел у самой торцевой стенки вагона. Напротив него никого не было и он, видимо, обращался к своему отражению в стекле. Именно это выражение его лица заставило понять, что я не ошиблась, — губы искривлены, суженые по-восточному глаза презрительно сощурены, пальцы вцепились в сумку для принт-ноута. Мышцы лица едва заметно подергивались, словно он проговаривал свои мысли движениями языка и горла.

«Почему детство вспоминается? А я другим был… другим…»

Мне пришлось проехать свою станцию. Я пересела так, чтобы не терять его из виду. Аномальная трансляция не прерывалась, и любопытство уже определило за меня, что я буду слушать этого человека столько, сколько позволит время. Даже пойду за ним, когда он выйдет.

Судя по общему характеру с первым случаем — мысли ловились каких-то «потерянных» в своей жизни людей. Он не называл себя потеряшкой, но жалел о том, что свернул куда-то от своих настоящих стремлений. Вспоминал отца, вспоминал несправедливость суда над ним, необоснованное обвинение. Много еще чего.

На его станции мы вышли вдвоем. Я не опережала, стала идти медленно, уперев глаза в открытый персоник, как бы вся занятая своими делами. Но опасаться нечего. Мужчина шел на автомате, сам в своих мыслях, и не видел никого вокруг, ни на что не обращал внимания. Я же, превратившись в ментальный слух, шагала следом, сверяя иногда расстояние «трансляции» — в разрыве шагов на пятьдесят я уже не слышала ничего, но стоило мне нагнать, как все возобновилось. Соцработник, подходя ближе к своему адресу, переключился на злобное «Ну, если они не подпишут бумаги!» и тут же замолк.

Когда мы свернули в жилой квартал, пришлось оставить преследование — он направлялся в дом и квартиру для разбирательства дела с пожилым дедом и его дотошными внуками.

В ушах зазвучала снова музыка, и я отключила плеер. Вытащила наушники совсем. Оглядевшись, вспомнив на какой станции вышли — поняла, что занесло меня в северную часть старого города. Именно туда, куда я бы специально ни за что не пошла.

Мы когда-то жили в этом квартале. У нас с родителями в одном из дворов была квартира в пятиэтажке, трехкомнатная. Мое детство до десяти лет проходило тут, когда все вокруг еще было живое и не заброшенное. Я могла стерпеться и воспринимать трущобы в любом другом месте стоически, но вот хоть раз прийти в свой двор к своему дому и посмотреть в окна своей бывшей квартиры — не могла.

Я не смогла бы смотреть что стало с лавочками, во что превратилась детская площадка и некогда пышные клумбы. Их, скорее всего, и не существует уже. Я не смогла бы поднять глаза на окна той самой квартиры, где мама, папа и я… Это было так давно и так неясно, что иногда думалось — а не выдумала ли я свое детское счастье и чувство семьи?

А вот теперь ноги занесли — если пройти дальше, завернув по бульвару направо, то после двух шестнадцатиэтажек как раз будет родной двор на улице Вересковой.

Я знала, что он не жилой. Даже тридцать лет назад он считался «старичком», дома уже тогда считались ветхими. Подъезды опечатаны, уверенна. Думая об этом, я все же прошла немного в направлении тьмы бульвара, ступила на него и сделала три шага, вглядываясь в силуэты тех самых двух «высоток», что казались темными башнями на фоне светлого мегаполисного неба. Тоже мертвые здания. А я помнила, как преодолевая страх, добиралась до последнего этажа и выходила на балкон — на страшную по тем временам высоту, чтобы посмотреть на город.

Я сделала шаг назад, решив, что хватит с меня ностальгии и мрачных созерцаний, пора уходить. Как вдруг из глубины бульвара донесся слабый возглас:

— Помоги…

Ты вернулась?

Если ходить в трущобах без наушников, то гул огромного города доносился гудящим фоном, далеким, но все же слышимым. В момент, как до меня долетел возглас, образовалась вакуумная тишина. Всего на несколько мгновений. Я не испугалась, а удивилась! Кто мог быть здесь, сейчас, когда уже стемнело? Тут же мне представился какой-нибудь старик, который ушел гулять и заблудился, забыл дорогу домой.

Я решительно двинулась вперед, ориентируясь в сумерках:

— Где вы, кто звал?

Фонарь впереди хорошо освещал только меня, не добираясь светом слишком далеко. По шуму сухой травы и ветвей я определила, что на мой зов пробирается кто-то не с самого бульвара, а со стороны.

— Где…

Это был не вскрик, а скорее тяжелый измученный выдох. Я не стала приближаться, а ждала. Голос опознался не старым и речь о заблудившимся дедушке уже не шла.

Новая встреча? Новые открывшиеся Дворы? Но голос и просьба — тревожные. Силуэт едва читался на фоне густых зарослей шиповника, который сплошь и рядом рос у площадок отдыха. Меня человек увидел раньше, а я его заметила позже и то — из-за светлой куртки.

— Что-то случилось? Какая помощь вам нужна?

Беспокойство все же царапнуло немного. Мужчина приближался. И сразу стало понятно, что есть проблемы с равновесием. Он шатался, разводил руками, колени у него подгибались. Незнакомец пошел по открытому участку, где держаться было совсем не за что… Шагов на встречу я благоразумно не делала. Будь человеку плохо с сердцем, будь он ранен или отравлен, подкожный чип на запястье уже давно бы сигналил обо всем на персоник, а тот скорой помощи.

— Что с вами?

Мужчина подошел настолько близко, что я более-менее рассмотрела его. Он был очень худ. Феноменально. Даже явно не его, а маленькая женская куртка, висела мешком, как на вешалке, а не на человеке. Ноги — спички, и штанины джинс болтались на них, как полотнища на палках. Кисти рук, бледные, напоминали скелетную свою основу, будто и мышц на них не было, только кожа и сухожилия. Голова лысая, глаза запавшие темными провалами, и рот казался на таком лице кривой черной прорезью.

Невольно сделав пару шагов назад, включила персоник и направила свет на подходившего. Стало еще хуже. Странный взгляд, пьяная походка… Одежда оказалась грязной, рваной, словно тот не раз падал и продирался через что-то. Куртка надета на голое тело, расстегнута, и видно было костлявую грудину, выпирающие ключицы с глубокой яремной ямкой, жилистую шею. Парок от дыхания едва заметен.

— Боже…

На руке нет не то что персоника, даже обязательного чипа. Рваный багровый рубец на все запястье, не заметить нельзя. Подумать, что это мог быть обитатель Двора, как Виктор, невозможно! А вот поверить, что это наркоман, доведший себя до такого состояния — вполне реально. И теперь сгорает от той дряни, что выбрал для себя смыслом жизни.

Выключив экран, я развернулась и пошла от него. Наркоманов я опасалась и презирала, считая одной из самых уродливых болезней человечества, что не хотела даже считать за людей. Живьем так близко не видела никогда, но от отца хорошо наслышана. В его молодость это стало бичом поколения, которое за пресыщенностью и комфортом существования, губило свою и чужие жизни из-за наркотиков.

— Нет!

За спиной прозвучал его вскрик. И заставил остановиться, как в спину камнем кинули. В одном этом звуке столько осмысленного отчаянья! Возглас утерянной надежды на последний шанс. Он был под наркотиком, верно, и я решила его за человека не считать но то, как он вскрикнул, побудило человека во мне.

Обернувшись, увидела, что незнакомец сидел на пожухлом газоне, вцепившись в саму землю руками. Он не хотел падать дальше. Он вцепился в нее так, словно не хотел умирать. А кто знает действие этих препаратов? Может он и погибнет, если позволит себе потерять сознание. Поколебавшись несколько секунд, поняла, что не могу уйти. Как бы низок он ни был, бесчеловечного поступка не прощу себе уже я.

Вернулась. Снова посветила персоником, не напрямую в лицо, а чуть в сторону. Он глубоко и сипло дышал. Удержался на мне взглядом, простонал, мучительно сжимая зубы, так что все лицо покрыли резкие морщины. С невероятным трудом и болью в голосе произнес:

— Ты вернулась…

И я нажала на персонике сигнал экстренной помощи.

Не более чем через минуту над головой послышалось жужжание винтов белого медицинского коптера, вещавшего: «Не волнуйтесь, оставайтесь на месте. Группа в пути, время прибытия…».

Следователь

Домой пришла поздно.

Пока бригада работала с наркоманом, я не могла уйти. Это ведь был мой сигнал, и без разбирательств не обошлось: «Кто вы ему, что вы видели, принимал ли что-то при вас, есть ли при вас запрещенные наркотические вещества?»

Когда стабилизировали его состояние, осмотрели и меня. Потом считали соц. данные с персоника и предупредили об обязанности явиться в полицию по повестке для дачи показаний о случившемся. Обошлось бы проще, да незнакомец содержал слишком много непоняток — ни чипа, ни персоника, под кайфом, в трущобах. Одним словом, помогла человеку, но себе обеспечила не мало возни с последствиями.

И уже на утро, как обещали, в сообщениях высветилась повестка в центральный полицейский участок для дачи показаний с диапазоном времени рабочего дня. Решив не затягивать, пошла туда сразу после своих обязательных утренних занятий и стакана минералки с лимоном.

Бывать в этом здании не приходилось никогда. Всю свою взрослую жизнь и тем более в детстве, так близко с полицией дел не имела. Обычная жизнь законопослушной гражданки… а вот все равно засосало неприятно под ложечкой. В генах у нас это что ли сидит? Опять вспомнила, как отец про полицию рассказывал времен тридцатых годов. Давно уже все не так, на службу бешеный отбор, требования высокие, дисциплина железная, люди умные и порядочные, готовые жизнь положить за твое спокойное существование. А все равно засела настороженность внутри, когда в этих стенах оказалась. Хотелось уйти поскорее.

В кабинете следователя я увидела не того, кого ожидала увидеть. Вернее, у меня были какие-то свои шаблонные представления о таких полицейских, но за столом сидел человек, больше похожий не на кабинетного работника, а на… музыканта что ли? Тонкие длинные пальцы из всей общей внешности обращали на себя первое внимание. Темноволосый, сероглазый, со следами усталости на лице. Но в самих глазах утомления нет — взгляд цепкий, живой. Красивый мужчина, без слащавости нынешней моды на стильные выбритые прически. Этот был самобытным, немного запущенным на вид из-за небритой щетины, залысин и непослушных волос, которые он небрежно закинул назад своими тонкими пальцами.

На табличке было написано «Следователь Андерес Черкес».

Он быстро нашел нужное дело и включил запись. Посыпались вопросы — один в один как вчера: «Кто вы ему, что вы видели, принимал ли что-то при вас?..», потом уточняющие, но все о том же. А когда снял цифровую подпись с персоника, выключил запись, то откинулся в кресле и вздохнул:

— Жаль. Я надеялся хоть что-то прояснить.

— А кто он?

Тот посмотрел на меня внимательно и задумчиво. Охотно, даже дружелюбно ответил:

— Знать бы… Ни персоника, ни чипа, даже по отпечаткам пальцев не идентифицируется. Имени, которое он назвал, нет ни в одной базе данных. Есть подозрение, что он был в плену несколько недель.

Не удержала удивленного возгласа.

— Не ожидали от нашего Сиверска? Он принимал «орхидею» вперемешку с «незабудкой»… не едкая смесь, судя по отчету врачей. По их же отчету — перенес лихорадку, так что разбираться нужно.

Я кивнула, только вставать с места не торопилась. Спросила:

— И что дальше?

— Если личность не будет подтверждена и не найдутся родственники, больница продержит его у себя лишь до восстановления жизненных показателей. Принудительно или добровольное лечение по закону оплачивают прямые родственники. По желанию — прочие родные. А если нет никого, то государство полное лечение не обеспечит.

— Приют?

Следователь неодобрительно покачал головой и провел ладонью по волосам, второй раз закидывая выпавшие пряди назад и одновременно жестом выдавая свое сожаление:

— Да. Только от зависимости он никуда не денется, и долго там не протянет. Вы доброе дело сделали, мо-ло-дец, но его не спасти. Дальше объяснять?

Его «молодец» прозвучало так, словно он во мне увидел девочку-волонтерку, которая после обязательных занятий в свободное время помогает старикам и инвалидам. На сколько же он меня старше? Или просто лицо усталое?

Восстановление жизненных показателей — это самостоятельное дыхание, работы других органов без подключения аппаратов и жизненных инъекций, ограниченная моторика, вменяемое состояние и психические реакции в пределах тестовой нормы. Как только неизвестный будет отрезвлен и получит свои дозы капельниц и инъекций, его перевезут в приют даже в том случае, если на свои ноги не встанет. Дальше — дело судьбы и последствия собственных ошибок жизни, никто не даст тебе большего, чем стакан воды, миску каши и койку в палате на тридцать человек. Умрешь — от отказа почек, инсульта или остановки сердца, — и спрашивать ни с кого не будут. Сам виноват. Нужно было обеспечить себя или детьми, или деньгами. Или с родственниками дружить крепко и совестно.

Поймав на себе внимательный взгляд Андереса, я поняла, что молчу долго, а он, догадываясь о ходе моих мыслей, спросил:

— Видели приют? Этот человек, принимая «орхидею», не мог не знать, на какую дорожку становится. Если его не подсадили, конечно…

— Во сколько обойдется лечение?

Я сначала спросила без задней мысли, а потом сама про себя ахнула — а зачем я спрашиваю? Это же не как в «Маленьком Принце», когда в ответе. Это просто мимо шла. А всех приютных не спасти. И уж если брать на себя еще кого-то, то пойти и выбрать человека, более заслуживающего помощи.

Правильные у меня были доводы, но почему-то вспомнился мне тот взгляд, сумевший пробиться даже через наркотическое опьянение. А быть может и так, что история с пленом не бред. Попал человек в беду.

— Могу сделать запрос в больницу.

— Если можно.

Брови следователя долго держались приподнятыми от удивления после моего вопроса. Потом он стал набирать сообщение, и его брови вернулись на место. Зато появилась усмешка, не злая, а что-то понимающая такая добрая полуулыбка. А еще чувство облегчения, словно с его плеч свалилась ответственность. Все то неприятное ощущение казенного полицейского участка здесь, в этом кабинете, улетучилось. Ничего не скребло под ложечкой. Даже этот короткий формальный допрос прошел для меня безболезненно. Сам следователь был не стандартен для этих стен и производил приятное впечатление. К нему располагало все — и мягкий тембр голоса, и умный ясный взгляд, без казенщины, скуки или равнодушия.

Андерес назвал сумму, когда дождался ответа.

Да… это практически все мои пенсионные сбережения, все, что я скопила за семнадцать лет трудового стажа.

— Его полностью вылечат?

— Не совсем… Курс лечения три-четыре недели, — он читал с экрана, — медикаментозное избавление от зависимости, восстановление от лихорадки и действия «орхидеи» — это самые затратные пункты. Общее восстановление функций организма. Останется недостаток веса и временная нетрудоспособность. С этим в больнице его держать не будут, хорошее питание, отдых и время доберут ему здоровья до нормы.

Тут Андерес пытливо посмотрел на меня:

— Вы хотите оплатить лечение?

Я нерешительно молчала, понимая, что хочу.

— А вы точно его не знаете? Из простой жалости такие деньги?

Я уже хотела постучать сама себе по голове. Представляла, что со мной сделают родители, если узнают. Как я буду рвать на себе седые волосы, когда доживу до этих седин…

— Нет, я его не знаю.

— Есть время подумать, чуть-чуть. А может, и родственники найдутся. И если успеют, когда найдутся… и если захотят, когда найдутся…

— Если.

Он лишь пожал плечами:

— Подпишите — потратите, никакой закон или суд не вернет вам их. Вы не сможете после взыскать деньги с вашего подопечного, только если на добровольной основе. Но разумнее осознать факт траты навсегда. Без-воз-вра-тно. И учтите риск — медикаментозное избавление от зависимости это не панацея. Физически он перестанет быть наркоманом. А вот психически… новые мозги не поставить и он будет искать дозу, как вылечится. Возможно. Но если его подсадили и хотели убить… дальше объяснять?

Какое-то время я осмысливала это и Андерес не торопил. Как результат, поверх всех доводов против этой «глупости» у меня была твердая уверенность в «правильности» поступка.

— Заявление можно оформить у вас?

Следователь кивнул, вывел на принт-ноуте необходимые бумажные бланки, и я расписалась как в них, так и в цифровой версии.

— Эльса, у вас есть тезки в Сиверске?

— Тетя, и ей семьдесят пять. Других нет, кажется. А с чего такой вопрос?

— Я знаю имена Эльза и Элиза, а ваш производный вариант или редок или уникален, я лично не встречал. Но в тоже время уверен, что раньше где-то слышал. Я мог о вас слышать?

— Это вряд ли.

— Кстати, если вы прочтете внимательней подписанный договор, то узнаете, что ваш спасенный называет себя Гранидом Горном. Имя тоже единственное в своем роде.

Я пожала плечами, никак не прокомментировав эту новость. И следователь меня отпустил.

Я сошла с ума?

Вернувшись домой я не переставала ощущать слабость в ногах. Я настолько легко и необдуманно рассталась с деньгами, что сразу почувствовала этот холодок опустошенного будущего, прямо там в коридоре отдела, когда пришло уведомление о списании средств. Я понимала, что трачу, понимала, что насовсем, но физическое проявление этого поступка ощутила дрожью в коленках. Нет, не сожалела. Растерялась. В затылок задышала неуверенность в завтрашнем дне, практически пустота сбережений, которые, как оказалось, давали мне нехилую броню.

Дома я переоделась, скинула все на свои привычные места в зоне прихожей — рюкзак на тумбу, кеды на полку, куртку в узкий стеллаж. Потом поставила чайник чтобы выпить чая с грейпфрутовой цедрой. Включила любимый плейлист. Привычные действия помогли. Вроде бы ничего и не случалось. Вот вчера я, как обычно, ходила к родителям, а сегодня утром плавала в бассейне. Сейчас сяду за заказ.

А вот тот «говорящий мыслями» мужчина в метро, наркоман в трущобах, сегодняшний визит к следователю и трата пенсионных накоплений — это просто вплелось в канву будней. Да, с одной стороны невозможно, абсурдно, расскажи кому — не поверят и врача вызовут, но с другой… было у меня ощущение истиной реальности. Я пока ехала обратно как раз думала над своими странными чувствами, реакцией психики на все это. Мое спокойствие нормально? Да, я и удивлялась и волновалась, и переживала в процессе самих событий, но как бы ни был невероятен случай, он вплетался в норму жизни для меня. Поле действий расширилось, незнакомая пока зона вне комфорта обычного и привычного, осваивается, будоражит, но… в этот момент появилось в голове словосочетание «истинная реальность». У окружения она, реальность, осталась ограниченной незнанием о неких Дворах в трущобах, о возможности слышать мысли постороннего, о том, что есть собаки и люди без чипов, что кого-то держат в плену. А я теперь знаю, теперь все события часть моей жизни, и они расширили горизонт.

И нормально ли при всем этом, что крыша не едет?

Выпив два стакана чая, ощутив прилив сил и оптимизма при этом, я занялась обедом.

Достала морского окуня из холодильника и отчистила от чешуи. Нарезала розовую тушку на части, проложила кольцами лука, сбрызнула маслом, посолила, приправила и поставила в духовку. Когда до готовности оставалось немного, я приготовила остальное — салат из морской капусты, свежий огурчик, зеленую фасоль на гарнир и киндзу. Выложила рыбу на тарелку, сервировала для себя обед на барной столешнице кухни и включила любимую книгу. Эстетика еды для меня важна и приятна. Готовить было отдельным творческим удовольствием, сервировать красиво, есть не наспех — тоже.

После обеда начиналась работа. Я переоделась для нее. По факту — не зачем, ведь никуда идти не надо, лишь сесть за компьютер, но это джинсовое просторное платье становилось каким-то особым переключателем на концентрацию. Как фартук и колпак у повара или халат у медработника. И этот символичный ритуал с переодеванием позволял мне как хорошо включиться в работу, так и выключиться из нее. Когда сама работа на дому, очень легко смешаться в состояниях и не перестать думать о заказах, решениях, самом творческом процессе даже тогда, когда уже другими делами занята. А так, не выходя из одной и той же ячейки, я все же «уходила с работы», переодеваясь обратно в домашнее.

Как раз в семь, когда прозвенел будильник, и я сохранила все файлы, закрыла программы, пришло сообщение от мамы, — она договорилась уже за меня со своим «гадом-редактором» на завтра на три и сообщила, что дала мои координаты. А какие у меня были планы на завтра, выходит, не важно…

Набрав номер, услышала:

— Приветствую вас, милая барышня.

— Добрый вечер, — нарочно улыбнулась я в пространство, зная, что улыбка слышится даже по телефону, а произвести хорошее впечатление ради завтрашних переговоров стоило, только вот имя моментально вылетело из головы… и это минус.

— Вы по вопросу завтрашней встречи, верно? — Опередил меня редактор. — Буду завтра всенепременно. К трем дня в «Триаде», в холле этажа переговорных услуг.

— Тогда договорились.

— Жду.

— До свидания.

— Хорошего вам вечера, милая барышня.

Я отключилась. Понадеялась, что и завтра переговоры будут не долгими. Решать вопрос контрактов не доводилось, но мама уверяла, что не в силах пробить для себя выгодные условия. Подумав об этом еще немного, я переключилась на отдых, переоделась и легла на диван. Закрыла глаза, уставшие от монитора, вытянула позвоночник, максимально расслабила мышцы тела. Несколько минут релаксации и тишины.

Но мозг не расслабился. Не было ощущения, что я сделала сегодня все возможное и поэтому «решать задачи» на эту минуту бессмысленно. И это не беспокойство незавершенного действия, а беспокойство незавершенного понимания. Подумав еще, поняла — что меня не оставляет в покое противоречие своих чувств и поступков.

Этот неизвестный в трущобах, Гранид.

Не зная, что это наркоман, я готова была помочь. Поняв, кто передо мной, отвернулась. А ведь все же это человек, он просил о помощи, он был худ, болен, практически раздет на холоде. Я прямо помнила свое ментальное «фу» в его сторону. То, что он живой и на грани смерти, не волновало ни сколько! Как если бы в двух шагах стояла стена, обгаженная помоями и похабными надписями, и мне было все равно — рухнет она, останется стоять, или кто-то ее еще больше испоганит.

Откуда во мне такая жестокость? Я сейчас осознавала и ужасалась, как я вообще в тот миг могла повернуться спиной? Человек. Просил. Помощи!

Да, хорошо, — опомнилась вовремя, вызвала врачей, совесть моя чиста.

А зачем я так вложилась деньгами в это спасение? Что за качели от омерзения к наркоману до такого небезразличия к его судьбе? Потратила. Почти. Все!

Вот признак, что у меня от всех событий последнего времени как раз и едет крыша! А то, что я не ношусь с кастрюлей на голове по городу, внушает мне иллюзию, что с психикой у меня все в порядке.

— Я сошла с ума, не иначе, — проговорила вслух и поднялась с дивана. — Или кто-то сводит меня с него. Транслирует текст в приемник именно моего персоника, заставляя думать, что это телепатия. Декорирует заброшенный двор, как в кино, костюмирует актеров, печатает фальшивую газету… Звучит бредово. Но не менее бредово, чем чтение мыслей и иные пространства.

Вздохнув, перевела мысли в молчаливый режим и продолжила ломать голову над всем этим.

Закрытая арка

На следующий день, помимо встречи, планировала еще съездить к тете в трущобы, поэтому я всю свою работу по заказам перенесла на первую половину дня.

Без десяти минут до времени я уже была на месте. Верхнюю одежду сдала в гардероб, поднялась в холл, договорилась о чае, и уселась в кресло ждать редактора. Достала все бумаги из рюкзака, поморщившись от количества — вместе с контрактом мамы я сложила и подписанные документы на лечение. Ни то, ни другое внятно не читала. А зря. На эту встречу нужно было идти более подготовленной.

Редактор опаздывал. Я уже перебралась в офис, уже прочитала два раза контракт, выпила свою чашку чая, но его все не было. Двадцать минут четвертого я сделала этому «гаду» дозвон. Трубку он не взял. В половину я снова попыталась дозвониться, и отправила сообщение. После которого пришел ответ: «Очень сожалею, но не могу быть. Буду признателен, если вы назначите встречу в любой другой день в удобное для вас время, буду всенепременно!»

Причина могла быть действительно серьезной, а могла быть и простой необязательностью. Я хоть и была рассержена за то, что не мог предупредить заранее о том, что у него там планы не сходятся, и не тратил бы мое время тоже, но решила на первый раз простить. Просмотрела свой календарь и назначила на то же время на послезавтра. И поехала к Эльсе.

Трущобы начали погружаться в сумрак. Еще только темнело, но свет на улицах давали позднее, чем в городе. Встреча отменилась, за продуктами делать крюк тоже пока было не нужно, и я по всем расчетам добиралась до тети непривычно рано. Поэтому завернула к «великой стене», к арке в Почтовый Двор. Там было закрыто. Я ожидала этого, словно догадываясь о неком негласном правиле, что в светлое время дня проходы не работают. Иначе бы все тайное быстро стало явным. Мне захотелось здесь побывать, чтобы присмотреться к местности — заглянуть на ту сторону дома, найти или не найти каких-то знаков на стенах, заметить что-то необычное или отличительное.

Длинный открытый двор оказался сер и заброшен. Окна первых этажей с решетками частично выбиты. Уцелевшие стекла мутные и за ними ничего не рассмотреть. Трущобы здесь не отличались от нежилых трущоб где-то еще.

— Я пришла!

Скинув пустой рюкзак в прихожей, раздеваясь, услышала, что телевизор в зале работал. Не так громко, как обычно, но включен. Заглянула — тетя Эльса сидела в кресле, безучастно смотря в светящийся экран.

— Все хорошо?

— Хорошо.

Сегодня я должна была заняться стиркой и помыть полы. В квартире две комнаты, но та, что предполагалась спальней, использовалась как склад — туда отправились ненужные для старухи вещи и те, которыми пользовались редко: старое инвалидное кресло, стиральная машина и ходунки, которые тетя использовала летом, редко выбираясь на улицу.

Утащив маленькую пластиковую машинку в ванну, загрузила ее бельем, включила и взялась за посуду. После ревизии холодильника, спросила у тети, будет ли она тефтели с кабачками на ужин. Та не отказалась. И я, поставив воду греться, закрутилась уже с полами.

— Ты рано сегодня, я ем позже.

— Так получилось, дела есть на вечер.

На подносе я разложила тарелку с тефтелями и подливкой, плошку зеленого салата со сметаной и зеленью, вареные яйца и чашку теплого чая с чабрецом.

Тетя сделала тише телевизор, и больше не смотрела в мою сторону.

Она не страдала слабоумием, это я видела по глазам. Конечно, жизнь в четырех стенах с телевизором, не очень-то побуждает к мысли и энергии, но для меня в этом тоже был плюс — я приходила сюда и не слышала в свой адрес ничего. Ни о необходимости замужества, детей и безупречного внешнего вида, ни о своем выборе профессии и «фиглярстве в искусстве». Хорошего не слышала тоже, но вот так иногда равнодушие тети и ее молчание было кстати. Я не обижалась.

— Какой подарок ты хочешь на новый год?

— Мне ничего не надо.

— Может, что-то особенное приготовить?

— Ты зря так стараешься, зря готовишь разное.

— Делаю то, что люблю делать. Кстати, после ужина переберись на кухню. Я проветрю зал, пока развешиваю белье, договорились?

Тетя кивнула.

Наушников я не надевала, ничего на персонике не включала, — гуляла вдоль «великой стены» почти два часа к ряду, но ворота не исчезали. Я даже подходила к ним, стучала и щупала грязную поверхность, но нет. Для верности проверяла и соседние запечатанные арки. В результате только устала от ходьбы и слегка замерзла. Мысли в голову лезли разные, и сама атмосфера трущоб все склоняла к пессимизму. Конечно, Виктор написал номер… и раз за разом персоник мне выдавал, что такого не существует…

Так не хотелось быть обманутой своими наивными надеждами о волшебном месте в духе старого времени. Так не хотелось обманываться в том, что на самом деле не существует и Виктора с его Нюфом. И не существует жителей всех упомянутых в газете Дворов с их стихами и рецептами. Увы, он не открылся даже в десятом часу вечера, как я ни ждала. Пришлось возвращаться в город, домой, в свою ячейку полихауса.

Соседка

Лифт поднял на этаж, я вошла в длинный коридор и увидела коробки и мебель в конце, практически у двери. Долгое время соседская квартира стояла пустой, а теперь вот сюрприз — под конец года подарок. Вспомнив про старый город, где в доме и дворе все знали друг друга, подумала, что здесь, в полихаусе — что есть соседи, что нет. Поздороваемся, если в коридоре столкнемся или в лифт вместе зайдем. А все же стало любопытно, тем более, что услышала собачий лай. Меня заметили, и со стоящего ближе всего кресла соскочил крошечный йорк. Стриженый коротко, с торчащими ушками, весь такой серебристо-золотистый, быстро помчался ко мне. Желтый чип на одном из ушей смотрелся как клипса, а желтый плетеный ошейничек оттенком в комплект. Как только йорк подскочил, то стал путаться под ногами и шаг пришлось замедлить. Милое создание захотелось погладить, но я не рискнула — кто знает хозяев, вдруг им это не понравится. На лай раздался голос:

— Ёрик, иди сюда!

К моему удивлению над подлокотником кресла поднялась еще одна морда — таксы. Но бежать и облаивать такса не спешила. Я, пролавировав через заставленную часть коридора, задержалась у двери:

— Здравствуйте. С новосельем вас! Я ваша соседка из 19–21…

— Спасибо! Извините, секундочку!

Голос принадлежал женщине. В квартире шумели рабочие, которые монтировали к стене подъемный диван, а хозяйку через открытую дверь я увидела только тогда, когда та выглянула из-за кухонного стеллажа. И эта была та самая потеряшка из метро…

— Наташа, — улыбнувшись, она протянула мне руку, — рада знакомству.

— Эльса… Взаимно.

И пожала ее крепкую ладонь. Удивительно — в годы повального отказа от славянизации имен, когда даже такие зрелые люди, как мои родители стали менять по паспорту Алексеев на Алексисов, а Надежд на Надин и называть детей сразу Филами, Энтони и Констансами, вдруг появилась Наташа. Не Натали, не Нэйти. И это уже который случай — что с Виктором, если он существует, что с этим Гранидом. А она и в мыслях себя звала Наташкой!

— По правде? — Сорвалось с языка прежде, чем сообразила, что это не вежливый вопрос.

— Наталья по регистрационным данным. Знаю, все переспрашивают. — Тут она замешкалась. — А вы у меня занимались, нет? Лицо ваше кажется знакомым. Я инструктор по йоге и пилатесу.

— Нет, не занималась.

— Ёрик!

Все это время йорк ворчал и погавкивал, а когда басовито гавкнула и такса, Наташа прикрикнула в сторону кресла:

— Таксофон! Извините, они мешать не будут. Никакого шума от них нет, когда оба в квартире. Я их почти по породам назвала — йорка Ёрик, а таксу Таксофоном.

Я натянуто улыбнулась, думая о странных превратностях судьбы и борясь с искушением немедленно нацепить наушники.

— Верю. Я тоже не буду вам больше мешать, обустраивайтесь. У нас хороший полихаус.

— Если вдруг что понадобится и я смогу помочь, стучитесь по-соседски, буду рада. А как все обустрою, приглашаю на чай или кофе, что больше нравится.

«Стучитесь по-соседски». Не протянула персоника для обмена номерами, не отделалась формальным знакомством. Искренне у нее это прозвучало, словно она сама так и жила всегда, в ее мире были столь же устаревшие понятия о соседстве, как и ее имя.

Чувство чего-то простого и давно ушедшего, меня пробрало до мурашек. И мне это понравилось, очень. Если хоть раз кто знавал таких людей, то по ним скучаешь. Особенно в мегаполисе, в полихаусе, в мини муравейнике мега муравейника.

И все же, как удивительно, что именно она, та самая Наташка-потеряшка, из трех миллионов жителей оказалась моей новой соседкой! Уже уходя, заметила краем сознания, что лицо у нее уже не такое напряженное, как тогда, в метро. Она казалась более счастливой. И где ее семья? Те самые муж и дочь, про которых она думала?

На следующее утро я проснулась как никогда вдохновленной и бодрой. Меня больше не терзали, как накануне, самоедские мысли о собственных реакциях и поступках. В моей голове, как свежая идея, царила уверенность, что все будет хорошо, ведь та цепочка необычных событий не прервалась. Да, вчера я не попала во Дворы, но зато познакомилась с той необычной попутчицей, чьи мысли читала! А это значит, что впереди будут новые повороты.

В коридоре утром, как шла на занятия гимнастикой и как возвращалась обратно с продуктами на день, соседку не встретила больше. И из квартиры звуков тоже не слышала. Встреча с редактором завтра, поэтому весь день ушел на работу. Декабрь был загруженным в заказах месяцем и приходилось чуть уплотнять свой график, а некоторым новым заказчикам, что хотели свой ролик к новому году, отказывать. Деньги теперь мне нужны как никогда, но я бы физически не успела.

Ощущение бюджетной опустошенности сгладилось быстро. Практически сразу, как поступило две предоплаты и одна полная оплата за уже готовый юбилейный клип на целых четыре минуты. Есть работа, а значит, пенсионный фонд накопится снова. И меня еще надолго хватит, даже отец с матерью до сих пор не бросают своего дела, живя на доходы, а не на сбережения.

Дважды во время перерывов, хотелось выйти и постучаться в гости к Наталье, но я не решалась. Не нужно было нагнетать и торопиться, тем более, что в разгар дня и вечером она вполне могла быть на работе — вести свои занятия по ей известному графику. Могли и встретиться вновь случайно в коридоре или на улице. Наверняка соседка будет водить гулять своих питомцев на специальную площадку в квартале отсюда.

Увы, ни вечером, ни даже к ночи, как я не прислушивалась, активности не услышала. Я даже включала музыку в персонике, подходила к смежной стене, так, на всякий случай проверяя — не транслируется ли от Натальи что-то мысленное, если она там? Но там ее или совсем не было, или стена выступала блокатором, или этот принцип не всегда срабатывал.

Новые траты

И потекли дни.

Вместе с этими днями, не смотря ни на что, крепла моя надежда на чудеса. Пусть, в какое бы время я ни приезжала в трущобы, арка была закрыта. Поиск телефонного номера и способа связаться ни к чему не привели. Его не существовало даже в тех старых телефонных справочниках, когда еще числились шестизначные номера в Сиверске.

С Натальей я так ни разу больше и не столкнулась — весь этаж словно вымер и я одна ходила по коридору от лифта до своей двери и обратно.

Настроение чуть портило то, что неожиданной проблемой для меня стал редактор. Этот лгун игнорировал все договоренности о встрече, на которые никак не хватало времени, но его хватало на то, чтобы позвонить или написать мне сообщение о том, что он «сожалеет». Гад, истинный гад, права была мама, игнорировал меня, затягивал время ближе к новому году и, признаться, бесил все больше своим стилем общения.

В одних только ожиданиях я промаялась не одну неделю — лишь в работе, в визитах к родителям и тете, и в крепкой надежде на продолжение истории.

В один из таких авральных вечеров за рабочим компьютером от вдохновения меня отвлек звонок. Я включила громкую связь на персонике.

— Здравствуйте, Эльса. Вам удобно разговаривать?

— Здравствуйте. Да, слушаю.

— Это следователь Андерес Черкес. Вы можете приехать завтра в первой половине дня?

— Конечно. Могу быть к десяти.

— Договорились. Спасибо.

Я ожидала событий. Но вызов к следователю?

* * *

В кабинете теперь было двое — следователь и соцработник, назвавшийся по должности а не по имени. И, как только я его увидела, то узнала. Второй потеряшка, мужчина все из того же метро, за которым я следила в тот вечер, когда наткнулась на наркомана. Глупой улыбки сдержать не удалось.

— Проходите, — повторил Андерес, — что вас смущает?

— Если вы меня вызвали по делу этого Гранида, то я ничего нового не вспомнила.

— Да, по его делу, но новые показания мне не нужны.

Я прошла и села на свободный стул, жалея, что сейчас не та ситуация, чтобы надеть наушники. Не то чтобы мне так сильно хотелось слышать именно его мысли, мне был важен сам факт повторения этого эффекта. Я хотела проверить возможность этой аномалии, если повезет, то понять и принцип, попробовать включить в это же время и запись. Поэкспериментировать.

— Он поправляется.

— Что?

— Он по-прав-ля-ет-ся. — Сказал, как глухой старухе, погромче и с расстановкой.

— А, ну, да… Это хорошо.

— Удивлен, что вам все равно. Вы даже не приходили в больницу ни разу.

— А зачем? Уверена, что контракт на услуги соблюдается по каждому пункту.

— Хм… ну ладно. Мне казалось, что вы вовлеклись в эту историю и вам будет интересно, что с ним случилось на самом деле.

— Нет, я не вовлеклась.

Следователь помолчал немного, а я, в ожидании, посмотрела в сторону соцработника. В чертах у него явно было что-то восточное. Прямо на языке сидело обращение «Тамерлан», имя или прозвище, которое запало в память сразу. Но здесь он не представился. Я вздохнула и заметила, что следователь смотрит на меня с вопросом и недоумением. Мое выражение лица, видимо, не вязалось с какими-то его ожиданиями.

— Так зачем меня вызвали?

— Гранид почти ничего не помнит из своего плена. По экспертизе понятно, что примерно пять недель он провел в месте, где сначала ему занесли инфекцию, а позднее стали колоть «орхидею». Странный и сложный такой способ убийства.

Я слушала, а Андерес, не дождавшись никакого комментария, продолжил:

— Мы завели дело, но данные следствия противоречивы. Связавшись с людьми, которых он назвал, выяснили, что они есть, что они состоят в дружеских и родственных связях между собой, но Горна не знают.

— А кто его убить хотел?

— С этим тоже надо разбираться. И тут загвоздка, — он не может больше оставаться невидимкой.

И я кивнула. Все правильно, не может. Заговорил соцработник:

— Горну вживлен новый чип. Вот документы о личном персонике, где внесены данные, — полный мужчина, чей голос оказался тоньше его внутреннего голоса, повернул ко мне экран принт-ноута, — имя введено то, каким он назвался. Также заведены номера в налоговой, страховой, медицинской и правовой службах. Номер телефона, электронная почта. Открыт лицевой счет в банке.

Я прекрасно знала этот список — персоник есть у каждого на все случаи жизни, на все нужды. Этот гаджет был всем — и удостоверением личности, и картой оплаты, ключом от дома, служил как для связи, так и для работы, и развлечений. Без него, как без рук и головы. Я кивала, не понимая, зачем мне все это рассказывают?

— Также я взял на себя решение некоторого обеспечения — одежда, обувь. Все здесь, в сумке. Новый персоник тоже.

Он достал ее из-за своего стула и поставил передо мной.

— Вы хотите, чтобы я сделала доставку?

— Заодно и познакомитесь. Но в первую очередь я бы хотел, чтобы вы оплатили расходы.

Хорошо, что я уже сидела на стуле. Только сейчас вчитавшись в то, что высвечивал мне экран, увидела напротив каждого пункта стоимость: за чип, за гаджет, за услуги госслужб, за открытие счета с обязательным внесением на него минимальной суммы, за обязательную страховку, за симку телефона, за купленную одежду. Не удержавшись от короткого нервного смеха, сказала следователю:

— А я гадаю, зачем позвали!

Тот развел руками.

— Это не обязательство, вы можете отказаться. Но зарегистрировать его нуж-но! Если не оплатите вы, его придется включить в очередь на дотацию благотворительных организаций, и длиться это может не один месяц, и расследование дела придется остановить…

Фразы Андереса зазвучали заунывно, он сам себя прервал и сказал обычным тоном:

— Эльса, раз уж впряглись, раз потратились, можно списать и еще чуть-чуть.

Пожав плечом отметила про себя, что это «чуть-чуть» как полтора моих месячных дохода.

— Я буду с вами работать, верно? Ведь вы будете продолжать курировать его соцобеспечение? — обратилась я к Тамерлану.

Тот неуверенно покачал головой:

— Все, что от меня требовалось, уже сделано.

— Понимаю. Но можно мне на всякий случай оставить ваши данные для связи? Мало ли какой вопрос возникнет.

Я протянула персоник для обмена и тот отсканировался своим. Высветились рабочий номер, должность и имя — помощник по соц. обеспечению и решению спорных вопросов Тимур Дамир.

Поставила подписи цифровую и на бумаге, забрала вещи и выскочила в коридор. Там меня опять нагнало сообщение о списание средств, но прежней слабости в ногах новость уже не вызывала. Действительно, и так уже столько спущено, чего переживать? Не случайности встреч — вот о чем предстояло думать и волноваться!

Гранид

Пока ехала до больницы, размышляла над тем, почему и мысли не возникло раньше, что нужно бы познакомиться с тем, кому подарила «пенсию». Я даже где-то в глубине души понимала, что и этот человек не просто так появился, что он вплетен в цепочку моих аномальных явлений-совпадений и знакомств.

А ответ прост — не хотела. Не нужен он мне в моей истории. Вот с Виктором я бы снова с радостью увиделась, потому что он в атмосфере волшебства. Он был и привлекательным, и простым, и добрым. Он пригасил в гости, обещал рассказать о Дворах. И Нюф у него был.

А этот? Гранид — человек, попавший в беду, я верила в это, но… он приковылял из другой, не настоящей для меня реальности, где есть наркотики, заказные убийства, лихорадка и всяческие проблемы. Я не сталкивалась с этим прежде и не хотела сталкиваться в будущем.

Мне бы лучше туда, в ощущения детства, которые появились после прохождения арки и не исчезли даже тогда, когда я вернулась. Я почувствовала ту же волну, когда знакомилась с Натальей. С этой стороны у меня будут друзья, с ними я буду разгадывать загадки и прикасаться к тайнам того, что недоступно другим. Надо еще подождать, дотерпеть до дня, когда звезды сойдутся и арка снова откроется. Одна потеряшка уже моя соседка, со вторым — столкнулась как раз сегодня. Они, каким-то образом «мои» люди из «моей» истории.

«Станция «Площадь четырех маршалов» — мелодия в наушниках прервалась объявлением заданной остановки. Я вышла, стала подниматься наверх, волей не волей обращая внимание на всех, кто рядом. Никого третьего, чьи мысли я бы поймала, так и не попадалось. А будет ли вообще еще кто-то?

Прежде палаты отправили к врачу, где я десять минут слушала обо всех вехах лечения, после чего получила бумажный отчет. Малое отделение рюкзака уже пухло от документов.

Отдельная палата Гранида не имела окна, лишь дверь в санузел. На кроватном столике стоял одинокий стакан с водой. Я подумала, что мужчина спит, но Гранид на шум сразу приподнял голову с подушки.

— Не помешаю?

Как к нему обращаться — на «ты» или на «вы»? Он смотрел на меня долго, и я не могла понять выражение его лица. Возможно, это из-за худобы было не определить, но на миг мне показалось, что он в смятении, и в ожидании:

— Это ты?

Тон его прозвучал так, словно знакомы мы давно и настолько близко, что я навещала его каждый день до этого.

— Можно и так сказать, я… День добрый. Так не помешаю?

— Нет… а ты?..

За мной заглянула медсестра:

— Здравствуйте. Подождите минутку, принесу стул.

Я приподняла в руке сумку:

— Здесь некоторые вещи. Выбирал соцработник, так что его суди, если что. Меня обязали доставить. Еще персоник новый и уже действующий…

— Обязали? — Вместо «спасибо» спросил Гранид.

— Добровольно-принудительно.

— Понимаю.

Стул принесли. Но я не села, поставила на него сумку и осталась рядом.

— Как самочувствие?

— Хорошо.

— Тогда поправляйся, — и уже подумала о необходимом времени, после которого не стыдно уйти, не показавшись невежливой.

— Врач сказал, что тебя зовут Эльса.

— Да.

— А мое имя тебе ни о чем не говорит?

Гранид вложил в вопрос столько напряжения, что я его кожей почувствовала. Он поджал и без того высохшие губы и не сводил с моего лица отяжелевшего и ожидающего взгляда. Я удивленно пожала плечами:

— А должно? Ты знаменитость?

— Сколько тебе лет?

— Что за допрос? Новый чип тебе уже вживили, так что сможешь пользоваться сетью и прочими благами цивилизации.

— А это все оплачивала тоже ты?

— Так быстрее.

— Ну и зря. Если ты не знаешь меня, то я не понимаю, зачем отдала деньги… А ты же не знаешь меня, правда?

— Почему я должна тебя знать? — Последняя реплика невольно заставила еще больше удивиться. — Мы что, когда-то уже встречались?

Знакомство могло пойти как угодно, но такого варианта я не ожидала. Гранид задумался. И смотрел неотрывно, словно не я его спросила, а он сам от меня ждал ответа. Выглядел он плохо — по-прежнему лыс, на лице не ни щетины, ни бровей, ни ресниц. Как объясняла врач — последствия лихорадки. Жуткая худоба лишила его каких-то особых черт, превратив всю голову лишь в череп с запавшими глазами, хрящом носа и длинной прорезью рта.

— Ты когда-нибудь бывала в городе Тольфа?

— Нет. Я всю жизнь прожила в Сиверске, и почти нигде не была.

— Даже в детстве?

— Даже в детстве.

Гранид откинулся на подушку и закрыл глаза. Разговор его утомил, бледность не уходила. И весь его вид был как иллюстрация опустошенности и разочарования. Голос прозвучал глухо:

— Я не смогу отдать тебе вложенные деньги…

— Да как скажешь. И мысли не было поднимать эту тему.

— Серьезно? — В тоне неожиданно прорезалась язва. — Вот такая ты вся бескорыстная? Тогда чтобы у тебя еще попросить…

— Э-э-э…

— Да, беги лучше отсюда, пока я не надавил на жалость, не выбил слезу и не попросил невероятного. Даже откровенные стервы лучше таких самаритянок, как ты, все отдающих просто так. Ненавижу бесхребетных…

— Сбегу с радостью, и можешь не переживать, надоедать не буду. Долечивайся на здоровье.

С чувством выполненного долга я пошла к двери, и уже на пороге он меня снова окликнул:

— Ромашка! Подожди немного…

Нехотя остановилась и обернулась:

— Это ты мне?

Глаза у Гранида были серо-зеленые, темные, — и он так меня ими высматривал, словно стену хотел пробить. Но мне действительно было это не столько удивительно, сколько все равно. Меня сейчас беспокоили другие вопросы, волновали другие люди и я жила в ожидании прорыва туда, в сказочное.

— Ничего. Последний раз хотел тебе в глаза посмотреть.

— Зачем?

— Убедиться…

Почему бы и мне не убедиться? Я достала наушники и включила в персонике музыку. Проверить на всякий случай, вдруг его мысли я тоже услышу? Переключив треки, поменяв вещание на прием радио волны и тв, даже выключив все совсем, оставшись только в наушниках — тишина.

— Будь здоров.

Телефон

Работать приходилось усердней и усердней, и тратить уже не свои привычные четыре-пять часов на ролики, а все восемь, а в иные дни и двенадцать часов. Срок «к новому году» поджимал, и нужно было учитывать фактор возможных правок. В какие-то дни я радовалась, что на меня сейчас не свалились новые люди и встречи, что нет подвижек в трущобах, что больше не вызывает следователь, — я могла работать, не засоряя голову. А иногда расстраивалась по той же причине — что нет хода во Дворы, что я так и не приблизилась к разгадкам тайн, а время шло и ничего, кроме работы, не менялось.

Папа в один из визитов просил помочь с текстом и мне пришлось отказать из-за своей загруженности, и с маминым редактором тоже все было плохо — он увиливал от встреч, а в последних своих объяснительных письмах настоятельно просил согласиться с новыми условиями контракта и все подписать до нового года. Я ответила, что, как представитель автора, полностью разорву контракт из-за невыгодных условий. Когда мама об этом узнала, то впала в шок. И просила меня все исправить.

А я не знала, что делать.

Когда до нового года оставалось три дня, я уже предвкушала скорую свободу от заказов и отдых, наконец-то определилась со всеми подарками родным и все заказала.

Раньше я не могла позволить себе тратить деньги, которые были отложены на пенсию. Я работала, пополняла этот фонд, считала весь свой доход, стараясь оптимально распределить его по расходам, а теперь, когда он уже вскрыт, я без всяких переживаний, стала «запускать руку» в этот счет и свободно тратить остаток.

* * *

— Я пришла!

Полный рюкзак с продуктами на тумбу, на пол коробку со всей атрибутикой, куртку и шарф на вешалку, кеды скинула и заглянула в зал.

Тетя сидела в кресле перед телевизором, но смотрела в окно — там в свете подъездного фонаря был виден падающий снег. До нового года всего ничего, а наш мегаполис мог лишь мечтать о сугробах — все таяло от тепла, превращаясь в дождь.

— А я сегодня с сюрпризом, — внесла коробку, — здесь небольшая елка и игрушки к ней. И еще одна гирлянда не помешает. Все будет попраздничней, чем в прошлом году.

Старуха промолчала, даже не поздоровавшись, только сопровождала мои действия взглядом. А я, помыв руки, разложила все, что нужно, на кухне, поставила готовиться овощной суп и с удовольствием стала украшать залу.

Искусственная елка была маленькой, полуметровой. А вот гирлянды — большой моток — хватило и на шкаф, и на часть стены, окно и батареи. Пульт от нее опробовала в нескольких режимах и после протянула тете:

— Если не понравится, не включай. Елку не хочешь со мной украсить?

— Нет.

— Я сегодня еще лекарств принесла — на весь январь, разложила в холодильнике и в шкатулке на столе, все на привычных местах. Наверное, числа до второго я не появлюсь, поэтому в холодильнике много готовой еды. Распакуй и разогрей.

Тетя кивнула. Ее лицо сегодня показалось мне особенно печальным.

Елку я решила поставить на единственно возможное место в зале — на тумбу возле окна — та была чуть утоплена между шкафом и стеной. На ней стояли коробки из под кухонной техники, которые еще не перекочевали в комнату-склад. Когда я выбирала — куда бы так сложить барахло из зала, увидела на одной из полок старый запыленный телефон. Я раньше не обращала на него внимания, но сейчас вызубренный на зубок шестизначный номер Виктора вот как-то совпал с этим раритетом. Возникла мысль, что дозвониться по кнопочному еще, стационарному аппарату вполне реально. Я даже сняла его с полки, протерла ближайшей тряпкой и подняла трубку. Гудков, естественно, не было, но это не помешало мне надавить на шесть кнопок и реально надеяться, что сейчас где-то там, в ином пространстве, ответят на звонок.

Секунд через двадцать почувствовала себя глупо и ушла обратно в зал.

Через час я переделала все дела, приготовила к супу яичный блин, сервировала ужин на подносе с плошкой крем-сыра и рубленной зеленью, и села вместе с тетей в зале, смотря передачу «Выкрутись» — стандартное ток-шоу о том, как ничего не подозревающих людей затаскивают в дурацкие ситуации.

— Под елкой тебе подарок. Только не забудь про него, пожалуйста, открой именно тридцать первого. Потому что то, для чего он нужен, будет первого января. Не пропусти.

Спасибо старухе, она не говорила, что ей не надо. Может, ей на самом деле было все равно, и плевать она хотела на всю свою жизнь, но это нужно мне. Я не могла себе представить такого праздника без подарка, даже символического. Это же новый год.

Никакой другой день не был для меня праздником по-настоящему. Дни рождения свои я уже давно не отмечала, даты родственников не зажигали внутри ту самую искорку счастья. Не говоря уже о прочих государственных особых днях. А вот новый год — это все прямо в воздухе витало. Все надеялись, все начинали заново мечтать, становились открытыми больше обычного и улыбались просто так. Новый год — дни, когда люди отрывались от экранов своих персоников, чтобы посмотреть на то, как украшен город, на большую елку, на все особо оформленные витрины. Это были такие дни, в которых можно почувствовать себя живущим немного в другом мире, как в детстве, когда воображению ничего не препятствовало.

Собрав все, что нужно в рюкзак, приготовив мусорный пакет, я оделась и наклонилась, привычным жестом застегивая липучки на зимних кедах, и вдруг снова обратила внимание на то, что видела много раз, но раньше мне было не нужно — телефонную розетку. Домашнюю, старую, проводную розетку.

Не разуваясь я махнула в комнату, сгребла с полки телефон, порылась рядом и нашла его короткий провод. Подключила аппарат прямо на полу в прихожей и, сняв трубку, услышала самый настоящий длинный гудок!

Вскрикнув от радости, покосилась в сторону зала, и даже хотела крикнуть тете эпичную фразу, но передумала. Быстро набрала номер, и через три гудка мне ответили…

В гостях

Сказать, что я летела на место встречи, значило ничего не сказать. Мы тогда с Виктором общались минут пять-десять от силы, но все последнее время внутри меня все равно выстраивалась сложная или, наоборот, простая система связи между нами. Мне думалось, что ничего не случайно, что я должна больше узнать про Дворы, и что этот новый человек будет значить в моей жизни больше, чем мимоидущий незнакомец.

По телефону нас связали не сразу — оказалось, что номер один на Двор и трубку берет тот, кто ближе всех оказывался к аппарату. Путем переключений и заочного знакомства с жителями, меня соединили с квартирой Виктора, где трубку взял отец, Ефим Фимыч, и радостно объяснил, что наслышан обо мне. Оказывается, тот вход закрылся и теперь к ним можно попасть через другую улицу и другой дом. Адрес он дал и обещал, что Виктор как раз меня встретит — он с Нюфом собирается идти гулять.

Я хорошо знала кварталы трущоб и полетела на ту улицу, не путаясь в дороге.

Приближаясь к дому, утопающему в темноте заброшенного нежилого участка, сбавила шаг, отдышалась и пошла по замусоренной дорожке прямо к закрытым воротам жалюзи. Может быть я ошиблась адресом, но ворота не открылись. И не растворились, когда я их тронула.

Обходя все по кругу, не нашла больше ни одного прохода. Подсвечивая себе экраном персоника, проверила номер дома на торце, проверила подъезды. Но все закрыто.

Внезапно прямо под колени меня боднуло, ударило, и я невольно сделала несколько шагов, чтобы не упасть. Радостное ворчание и сопение, походившее почти что на невнятную речь, раздалось под левой рукой, и свет персоника частично осветил мохнатую голову Нюфа. Пес вилял всем корпусом, сгибаясь посередине своего туловища, дышал парком, задрав морду, и даже подпрыгивал.

— Ой, нет… нет-нет!

Пес решился и, вскинувшись, уложил мне на плечи свои заснеженные передние лапы. Под тяжестью я выгнулась назад, но не засмеяться не могла. Степенности в этой собаке не было. Нюф, не смотря на габариты, был еще полон щенячьей энергии и радости, поэтому я получила мокрые и теплые «поцелуи» языка в подбородок, щеку и в висок, когда попыталась отвернуться.

— Нюф!

На зов хозяина он присмирел, тут же отстал, побежал к нему.

— Это моя вина, — Виктор приблизился и протянул мне руку, — пошли скорее. Мне надо было тебе сказать про телефоны-автоматы, но не подумал, что ты еще совсем ничего про Дворы не знаешь. А проход закрылся.

— А что за автоматы?

— В трущобах любой уличный автомат, без карточек и монет, снимаешь трубку, набираешь номер и он связывает. Это все моя дырявая голова. Пошли-пошли, и руку давай, а то там ступени крутые.

Я, чувствуя, что не могу перестать улыбаться до ушей, послушалась и Виктор подвел меня колодцу в подвал. С торца дома в трущобах всегда был такой отдельный вход, утопленный в землю. По не самым хорошим воспоминаниям, если им не пользовались, то в яму скидывали мусор или справляли нужду. Но в этом колодце было чисто и ничем не пахло.

Виктор поддержал меня при крутом спуске, открыл дверь и дальше повел по низкому непроглядному коридору. Нюф, легко спрыгнув за нами, был слышен по шуршанию. Мой персоник молчал. Или уже действовала зона отключки, или я нисколько не волновалась по поводу того, что меня затащили в место, которое ассоциировалось с чем-то опасным Да, темно, сыро, неуютно, но я совершенно уверенно шла за Виктором, не отпуская его руки. А идти пришлось долго, по ощущениям судя — весь дом по его длине, чтобы выбраться из другого выхода. Только там уже колодец оказался иным, не таким утопленным, и с каменными ступеньками вбок. Почтовый Двор по прежнему заснежен, хорошо освещен фонарями и светом из окон, и весь окутан атмосферой старины. В некоторых окнах я заметила свечение гирлянд. И тут ждали нового года.

— Пошли сразу в гости, Нюф уже выгулян, да и родители давно хотят с тобой познакомиться. Я ведь о загадочной Эльсе рассказал в тот же день, как тебя узнал, а потом ты пропала.

— Да я хотела связаться, а сегодня смогла понять, как позвонить.

— Каюсь, моя вина. Да.

Виктор взглядом вины не выразил, наоборот, даже лукаво посмотрел на меня и открыл дверь в подъезд, пропуская. Но Нюф кинулся первее, привыкнув, что это для него и опять чуть не сбил с ног.

— Собакен! Это что за наглость? С завтрашнего дня буду учить тебя джентльменскому поведению!

Грозный, но не злой окрик разнесся эхом внутри, а в ответ раздалось «Вхаф!».

— Это он не нарочно.

— Да я уж поняла.

И еще поняла, что кличка Нюф, как у соседских Таксофона и Ёрика, это Ньюфаундленд. Такая простая вещь, а не приходила в голову раньше.

Квартира Виктора оказалась просторной. Ощущение этого было не только от порядка, но и от высоты потолка. Эдакое хорошее сочетание плюсов ячеек полихауса без тесноты большинства трущобных квартир. Пол паркетный, мебель старая и темная, обои бумажные. Все аутентичное, старое и ухоженное. Нигде по первому взгляду я не увидела ни пластика, ни алюминия или дюраля.

Мама Виктора была похожа на своего сына, вернее, он на нее, — и внешностью и именем.

— Виктория Августовна.

Представилась так, по имени отчеству, поздоровалась за руку, и сразу оглядела меня особым взглядом.

Виктория Августовна напоминала мне своим профилем и густыми черными волосами гречанку, а по фигуре — крепкую славянскую женщину, в полноте и физической силе. А вот Ефим Фимыч оказался пониже ее, сутулый, уже седой и лысоватый. Его крупный нос, темные глаза маслинами и широкая улыбка отсылали образно куда-то на юг, к виноградникам и полям. Ему бы шляпу соломенную и трубку, то образ был бы законченным.

— Рада знакомству, — искренне пожала им руки, не зная точно, как лучше высказать свою признательность. — Извините, что без гостинца.

— Это не страшно, и не надо. Проходи, садись, мы как раз собираемся ужинать. А мы давно тебя в гости ждали, голодная?

— Нет.

— Тогда бокальчик вина, — добавил глава семьи и сам себе одобрительно закачал головой.

Виктор рядом не оставался, ушел Нюфу лапы от снега мыть, я скинула куртку и рюкзак, разулась, а хозяйка показала на тапки:

— Хочешь так ходи, а хочешь, вон тапочки гостевые. И проходи в зал, не стесняйся. Мы новым людям рады. Во Дворах все друг друга знают и давно, со стороны редко приходят. А уж с континента и подавно. Последний раз два года назад семья была, из тех, что здесь жить остались, а так, приходя-уходя, за весь год только ты и появилась. Я ведь за пределы не хожу.

— Да, — подтвердил Ефим Фимыч, открыв в зале дверцу старого большого буфета и позвякивая посудой, — это молодое поколение туда нос сует. Витя вот иногда выбирается на метро вашем катается.

Я ничего не это не ответила, отметив про себя, что молодежь под сорок, уже не совсем молодая. А родители Виктора стариками не выглядели. Это мои поздно меня родили, а вот их сын, кажется, появился у четы годам к двадцати, если не раньше.

— Буду рада, если расскажите, что это за такое волшебное место?

— Это конечно. Но ты главное отличие знай — со злым умыслом люди сюда не ходят, не попадут просто. И мы тебе поэтому все расскажем, а ты со своей стороны, если что, можешь все открыто рассказывать нам. У нас тут по-семейному, и не только у нас, а вообще — во Дворах.

— Спасибо.

— Так, я сейчас на кухне все закончу и накрывать буду.

— Помочь?

Виктория Августовна одобрительно улыбнулась, но от помощи отказалась. Усадила в кресло к телевизору и отметила «будь гостьей».

Телевизор в этой комнате тоже был, как и у тети, большого экрана. Но не плоский, а совсем древний — телескопный. И каналы не наши, а что-то незнакомое. Желтоватый состаренный кадр показывал исторический фильм, снятый лет сто назад.

Я улыбнулась. Не смотря на древность ленты, этот фильм я видела. Его очень любила моя бабушка, которая признавалась, что своего сына назвала Алексеем потому, что нравился ей очень герой Алеша Корсак.

Виктор был занят, хозяин выбирал вино, а я невольно уставилась с ностальгией в экран. Там как раз показывали что-то трагичное, что-то про казнь и про передачу креста, — их диалог шел мимо сознания, и только одно злое высказывание прогремело из динамиков: «Я устал от человеческой подлости и глупости!». Герой ударил рукой по столу, вздрогнула и я.

Этот возглас внезапно обострил мое осознание всего, что происходило сейчас. Я сидела в гостях у приятных, пока еще мало знакомых людей, в кресле, в зале с круглым столом по центру — накрытым скатертью, в освещении низкой оранжевой люстры. Здесь было тепло — по доброй атмосфере, по температуре и освещению. Витали вкусные запахи — еды из кухни, старого дерева от мебели, открытого «подышать» вина. Звенели тарелки, скрипел паркет, из ванны доносилось ворчание и хозяина, и пса, который не желал мыться.

А за окнами при всем при этом пошел снег, густо падая хлопьями. Совсем не так, как тот же снег в окне тетиной квартиры.

И я почувствовала острый приступ счастья и покоя, которого так давно хотелось ощутить. Вне суетливости современности, вне занятости и нехватки времени. Не с раздором и взаимной неприязнью родителей, а с чувством семьи и любви. Чужой семьи. Не своей, но все же… это как будто все было таким знакомым! Виденным однажды во сне!

— К столу. Витя, Нюфа пока закрой, нечего ему тут мокрой шерстью пахнуть. И клянчить будет.

— Красное вино, полусладкое, — с вопросительной интонацией сказал хозяин, поднеся горлышко к моему бокалу.

Я практически не пила алкоголь, но тут нехотя кивнула. Виктория Августовна тоже любила сервировать красиво и это нашло в моей душе отдельный отклик, — тарелка в тарелке для смены блюд, по паре бокалов, один для напитка, другой для воды. Салфетки сложены, приборы сверкают. Есть я не хотела, но хозяйка просила попробовать и потому положила мне и курицу в пряном соусе, и гору пюре, и маринованных грибов с луком.

Виктор сел рядом со мной. В своей домашней одежде он оказался столь же старомоден, как и в пальто — обычные брюки, обычная рубашка с воротничком, ничего современного. Я в первые минуты в своей эко-синтетической одежде, со своим массивным персоником на запястье, почувствовала некую неуверенность. Но никто не смотрела на меня как-то не так, и я успокоилась.

Как только выпили первый бокал за знакомство и нового человека во Дворах, Ефим Фимыч и Виктория стали рассказывать.

Закладки пространств

Дворы созданы давно. А вот кем — неизвестно. Не одним человеком, не сразу, в течение нескольких десятилетий прошлого века. Сейчас об источниках трудно судить, здесь хроник не писали, так — одни сказки остались.

И они не были всегда такими, какие есть — менялись, перестраивались, расширялись — очень медленно и в зависимости от количества людей, которые жили тут. Дворы походили на особые закладки в пространстве — течение времени одно, а каждый попасть не может.

Человек должен быть светлым, положительным, добрым, без тени зла — тогда пустит. Но и это не просто — ходы менялись из месяца в месяц, открывались не на весь день, а на несколько часов, и кочевали по адресам старого Сиверска, так что тот еще лабиринт.

— Удивительно, — Ефим Фимыч рассказывал задумчиво, смакуя и получая удовольствие не меньше чем от вина, — как ни были эти пространства противны прогрессу, но и Дворы менялись с эпохами. Как видишь, в итоге и телевизор сюда пришел и дома стали современными относительно первых построек — другая коммуникация, другая мебель. Двигается мир, живем и мы, меняемся и мы. Никто сейчас не может сказать, сами ли сложились законы этих пространств? А приходится подчиняться некоторым правилам — вот постороннему сюда так просто не попасть, нужна особая человеческая душевность и потребность в бегстве оттуда. Раз ты здесь, Эльса, значит, признаешь, что там-то тебе не очень хорошо. Там тебе не совсем уютно.

Я слушала, но говорить что-то не торопилась. Не уверенна была, что Ефим Фимыч прав на все сто процентов.

— Дворы, это острова, тихие и спокойные, вдали от большого континента. Но мы не заперты, хочешь, — ходи гуляй по мегаполису. Витя у нас так сбегает иногда по своим делам, а мы нет. Не надо, нет потребности. Новых лиц тут дефицит, но, насколько я знаю, у вас там тоже. В смысле, что каждый сам по себе и что житель один, что в доме с тысячью соседями, все одно.

— Не у всех. Семьи же есть, и дружат люди. И даже с соседями общаются.

— Это ты про себя? Ты такой человек, что вокруг так получается — и друга завести и с соседом поздороваться и семейные связи держать. Ты думаешь, что это все есть у всех, но тебе так кажется, потому что ты кусочек тепла и рядом, волей не волей, а оттаивает мир и что-то пробивается, тянется к свету.

Мне стало неудобно. Я за собой такого эффекта не чувствовала, и мне даже не хотелось бы брать на себя такую роль. В конце концов коллеги у меня были раньше, но как только я ушла в одиночное плаванье, так ни с кем и не общалась. Их не то, что друзьями, подругами и приятелями-то было не назвать. А семья, — так я бегаю между тремя домами тети, отца и матери, без сил и желания собрать их вместе даже на ужин.

Виктор заметил мое замешательство, сказал:

— Засмущали.

Но я смутилась не от скромности, а от несоответствия того образа, что нарисовала его семья. Я не «кусочек тепла», я одинокий человек.

— Давайте пока пирог попробуем, а потом и дальше рассказывать будем, — вернулась Виктория Августовна с большим блюдом песочного пирога с клубничной открытой начинкой. — Варенье пятиминутка, ягоды как свежие.

— Мне не накладывайте, спасибо. Я так наелась, что не вместится.

— А ты ложечку, для пробы.

И хозяйка мне первой отрезала рассыпчатый кусок.

Чай тоже оказался сладким, я не успела ничего сказать, как в чашку налили кипятка, заварки, бросили два кубика сахара и подали через стол. Отказываться неудобно. Я и так из вежливости съела и курицу, вкусную, с хрустящей зажаренной коркой, и пюре, и все грибы под уксусом. Виктор подкладывал мне на блюдце ломти ржаного хлеба с семечками и уверял, что если не попробую все, то буду жалеть.

Ужин был праздничным, действительно вкусным. Но мой желудок не ожидал такой кухни и таких порций. Я привыкла есть раз в день, давно отказалась от круп, муки и сахара, мне было легко и комфортно в таком режиме. Поэтому тесто казалось слишком тяжелым, сладкое чересчур приторным, а несколько глотков вина только усугубили ужин.

— Неужели не нравится, — хозяйка пристально смотрела на мою дегустацию пирога и взгляд ее встревожился, — не вкусно?

— Очень вкусно. Но я не ем сладкого, а вечером обычно не ужинаю… — Натолкнувшись на непонимающий взгляд, решила добавить банальное: — Я, если честно, за фигуру боюсь.

— Да брось, что будет твоей фигуре? Женщину красит стать, а не косточки. Кушай-кушай. Такого ты ни в одном своем супермаркете не купишь. Домашнее.

Я вздохнула и отколупнула еще кусочек.

— Из каждого, — Ефим Фимыч свой кусок уже съел, быстро, и докладывал второй, продолжая разговор, — есть свой выход к другим двум или трем Дворам. Так что если вдруг надо попасть на Типографский или Гостиный, то или сразу в него через ход, либо через пару Дворов транзитом. Мы часто так в гости друг к другу ходим. Как раз в этих двух дворах есть наши друзья, семьями дружим, знаем друг друга давно. У одних пара сыновей, вот с ними Витя иногда общается. А у других дочь. Думали нашему сыну женой будет, но то наши мечты, а их личное дело другое. Не нравятся друг другу. Вот хоть девушку привел познакомиться в кои-то веки.

— Я же говорил, что тебя в невесты запишут.

Виктор улыбнулся, подмигнув мне и подливая еще чая, и я улыбнулась. Куда же без этого родительского беспокойства о том, что родненький сын или дочка, все еще так в холостом положении живут.

— Телефоны в каждой квартире есть, номер один на всех…

— А вы со мной связаться сможете, если что?

— Это нет. У нас связь только с трущобными линями. К сотовой связи никак.

— А что еще рассказать…

Ефим Фимыч и его жена продолжили говорить о некоторых Дворах, их особенностях и истории. Кто и чем характерен, сколько где жителей. Погода здесь была зимой холоднее, а летом прохладнее. Воздух чистый. Были Двор у реки, с выходом на набережную. Были окраинный — с лесным участком рядом. Но далеко все равно не заплыть и не зайти, есть у пространств какая-то граница.

— По реке, бывало плавали на прогулочных лодочках. Но так, чтобы на тот берег… нет. — Он замотал головой. — Даже молодые, даже самые смелые туда ни ногой! А вот, что странно, так это то, что для наших собак правила ходов не действуют!

— То есть?

— Вот сегодня, Эльса мы сюда пришли через подвал, — подхватил Виктор, — Потому что ход арочный закрылся, а новый как раз через него. Захотим вернуться, так обратно тоже только этим ходом, а вот Нюф или другая собака, переберутся туда, куда им надо — и через арку, и через подъезд, если кто двери откроет. Я слышал, что и по самим трущобам они могут бегать, сокращая пространства. У них есть свои, собачьи Мосты.

— Мосты?

Виктория Августовна, больше молчавшая, замахала ладонями:

— Это не про нас, это уже там. Ну их!

— А еще у вас какие тут чудеса бывают?

Меня так и подмывало спросить про чтение мыслей, но интуиция подсказывала, что два этих явления связаны быть не могут. У них тут гаджетов нет. И предчувствие шептало: «Это не всем, это только с тобой так».

Хозяйка рассказала еще про «чудеса», но это касалось лишь тв-трансляций с Театрального во все другие Дворы по антенной связи. И погода порой была очень разной, как будто не в одном городе жили. Где-то весна раньше приходила, а где-то неделю лили дожди. В двух однажды зима на месяц задержалась, а в одном лето быстро кончилось.

— А время у вас с нашим точно синхронно?

— Синхронно. Вот это день в день и минута в минуту. Календарь и часы не врут и никогда не путаются.

— Тогда мне пора. Хорошо у вас, очень. Но домой надо.

— Ты не пропадай надолго, приходи новый год встречать.

— Я со своими. Но, врать не буду, гостем у вас буду частым.

Провожали меня тепло. Вероника Августовна даже обняла, чего я не ожидала, потому что у меня даже мама так не прощалась. Виктор оделся проводить, а Нюф порывался выскочить в подъезд с нами. Но его вовремя схватили за хвост.

Прошли снова через подвал, вышли в трущобы. И разница почувствовалась особенно резко, — теплее, темнее и заброшеней. Как на кладбище ночью. Виктор на перемену внимания не обратил, это мне затосковалось немного. Он сунул мою руку себе под локоть и неспешно повел в сторону метро:

— Вот так погостишь-погостишь, а потом и переедешь. По лицу вижу, что тебе уже при втором посещении здешним воздухом не очень дышится. Это на ментальном уровне. У нас чище. Да, родители говорят, что я слишком часто выбираюсь на континент, но не потому, что мне там нравится. Я в архивную библиотеку хожу, всякие исторические детали выясняю. Хочу знать, если что-то подобное не только в Сиверске. Я… — он немного запнулся. — Я Путь ищу. А так, честно, мне и в метро тяжело ездить — поток информации сильный, как грязевой сель. Такая отовсюду навязчивость, реклама, невооруженным взглядом видно подмену ценностей. И люди в большинстве своем напоминают роботов, биологических существ с электроникой вместо мозга. Жить в таком улье, шумном и запрограммированном…

Виктор, казалось, говорил вещи правильные, но каждое его слово давало неприятный осадок. Я тоже так иногда думала. Да, он был в чем-то прав… но и не прав одновременно. Люди — не роботы, и не слишком мы и зацифрованны. Это может только так видеться со стороны — тем, кто не живет в «улье». Что еще скажет житель сказки о жизни в реальном мире?

Мне стало обидно за мой мегаполис Сиверск.

— Одна ты тут, как ромашка на руинах, красивый и простой цветок среди грязи.

Виктор хотел сделать мне комплимент, но усугубил ощущение. Он расстроил меня. Да и вдруг сравнил с ромашкой, как Гранид, неизвестно с чего, давший мне дурацкое прозвище. Но я, сделав над собой усилие, понимая, что Виктор ни в чем не виноват, улыбнулась ему и сказала:

— Я рада, что мы снова увиделись. Спасибо, что проводил.

— Не пропадай надолго. Связаться теперь знаешь как.

Он легко пожал мне ладонь своими двумя, и пошел обратно в трущобы, оставив меня рядом с проулком выхода на подземку. Я была вдвойне ему благодарна, что не полез с поцелуями. И вообще «не клеился». Мне сейчас меньше всего хотелось заводить отношения, а больше всего — по-человечески, по-дружески общаться.

В метро меня замутило. Персоник, давно оживший, транслировал ретро музыку в уши, под настроение, но я его отключила, как почувствовала неладное с желудком. Еще через станцию мне стало казаться, что тошнит от всего — от вагонного света, от запахов и даже звуков. Я немного продышалась на свежем воздухе, как добиралась домой. Но после лифта я едва успела добежать до туалета в квартире. Весь плотный и тяжелый ужин, лежавший камнем в животе за три спазма покинул меня, и стало легче. Сразу же.

Непривычная еда, ее количество, а, может, и волнение от встречи прибавилось, — все сказалось.

Я напилась воды после и почувствовала себя совсем хорошо. Будильник просигналил десять. Я ничего не успела сделать в этот вечер из запланированного, даже компьютер не включала. Разделась с уличного сразу догола и нырнула в постель. И тут внезапно пришло сообщение: «Здравствуйте. Не смог дозвониться, вы недоступны. Завтра с десяти до двух дня буду ждать вас в отделении для прояснения некоторых вопросов по делу Гранида Горна. Если не сможете быть в это время, дайте знать. Андерес Черкес»

Прописка

— Да вы что?

— Я не могу выпустить Горна из больницы без регистрации.

— Тридцать первое уже завтра.

— Именно поэтому его и выписывают. Если бы он попадал хоть под одну государственную программу, проблем с жильем в трущобах не было бы. А так, песня одна — или в приют, или опять ваша помощь.

— Да что же это за издевательство?.. — я уронила голову на руки и сделала глубокий вдох. — У него есть теперь все права, есть всякие страховки, я в прошлый раз оплатила целый пакет!

— А еще нужна регистрация в городе. И куда он пойдет с минимальной суммой на счете? Есть необходимость восстановления, нужно добиться признания трудоспособности. Тогда он хоть сможет устроиться. Приютите его на месяц-другой. Или дайте регистрацию и поселите в отеле.

— Я не могу ему снять на такой срок гостиницу, не могу подселить его к тете, тем более не могу арендовать квартиру. А еще, вы говорите, он должен хорошо питаться, чтобы восстановить нормальный вес.

— Пособия на него не предусмотрено, на работу никто не возьмет. Решайте уже, мне все бумаги нужно закрыть сегодня. Продолжаете свое безумное опекунство или с вас хватит? Я опять буду повторять слово «приют», но это не эмоциональный шантаж, а факт.

Я молчала долго, подавляя в себе раздражение. Андерес молчал тоже.

Потом спросила:

— А что-нибудь выяснилось по делу?

— Следствие идет. Сейчас моя задача — его регистрация. Он должен быть выписан по какому-то адресу.

— Вы не отцепитесь от меня, да? Дайте подумать минуту!

Следователь откинулся в кресле. Все это время при разговоре со мной он сидел весь в моем направлении, навалившись на стол, плечи вперед, и бумагами тряс почти у носа. В этом была какая-то театральность, словно он все подготовил и сам отрепетировал сцену безвыходной ситуации. «Очень надо» читалось в серых глазах.

— Оформите на мой адрес. По крайней мере мне не нужно будет тратить время и сэкономлю расходы. Что нужно от меня, чтобы его перевезли?

— Здесь распишитесь.

Андерес вписал от руки мои данные вместе с адресом прописки, тоже самое в электронку, а я чиркнула подпись на листе и подставила персоник для скана.

— Сегодня будьте дома с часу до двух. Вам предварительно позвонят, как будут у полихауса.

Тут он улыбнулся и менее официальным, дружеским тоном продолжил:

— В интересную историю вы ввязались. Даже если сейчас жалеете, что потратились, думайте о хорошем. Судьба зачтет.

— Да не жалею я о потраченных деньгах. Я не хочу возиться с ним! Сделай добро и беги, а тут получается, что я отлепиться не могу от этого человека. Где я размещу его в своих шестнадцати метрах, где он спать будет?

— Эльса, как только он сможет работать, он уйдет.

— А до этого счастья мне с ним жить…

Тут следователь махнул рукой и сказал:

— Ме-ло-чи.

— Ничего себе мелочи! Я привыкла одна, это моя территория, мой распорядок дня. Вам смешно?

Он действительно коротко засмеялся:

— Понимаю, как никто, сам так живу. Не представляю, если в мою халупу подселилась бы незнакомка. Но, Эльса, перетерпите…

У меня сложилось впечатление, что я не со следователем говорю, а со старым товарищем, — так вдруг перескочил разговор, сменив и тон, и выражение его лица. И сидим мы не в кабинете, а в кафе, например, за столиком друг на против друга. «Был бы у меня брат, вот точно так бы он надо мной подтрунивал…» — мелькнула глупая мысль.

— А я навел справки. Покоя мне не стало из-за вашего имени, а где и когда слышал не смог вспомнить. Не в моем характере, не с моей профессией, — на лица и на имена у меня память железная.

— И?

— Вы опекун своей тети, посещаете ее где-то пару раз в неделю. Вы работаете на себя, у вас своя вирт. мастерская по созданию роликов. Среднее образование еще оффлайновое, неполное высшее по журналистике. Есть сертификат о специальном образовании визуала. Не замужем. Из родственников первой линии — мать и отец. Мать известная писательница любовных романов, отец искусствовед и свободный журналист. А еще вы были моделью каталога детской одежды «Fe-mi-mi» за две тысячи сорок шестой год, ровно двадцать девять лет назад.

— Вы откопали и эту древность? — Ужаснулась я.

— Да. Я уверен — когда-то вы мне уже попадались в поле зрения. Но очень давно. Быть может как раз из-за этого каталога, ведь ваше детское фото мне кажется еще более знакомым, чем вы взрослая…

— Одноклассники? Детский сад? — Хмыкнула я.

— Я тоже так думал, но нет. Я проверил. По возрасту я старше вас на два года, местные, не приезжие оба, но никаких точек пересечения в прошлом, даже роддом разный… ладно. — Он вдруг как спохватился, что растерял весь официоз и поставил точку: — Забирайте бумаги и встречайте сегодня нового постояльца.

Я встала и собралась уйти, но у порога Андерес окликнул меня опять:

— Один вопрос забыл! Почему именно в тот день, когда вы нашли Горна, вы оказались в той части трущоб, куда раньше не приезжали? Ваша тетя живет совершенно в другой стороне.

Взгляд его говорил о том, что ничего он не забывал — а держал этот вопрос именно на момент, когда я почувствую себя уже на свободе, отпущенной от всех дел. Или на тот момент, когда он, такой весь «свой-свой, как старый знакомый» невзначай спросит между прочим.

— Я следила за Тимуром Дамиром, тем самым соцработником, что в прошлый раз был в этом кабинете.

— Зачем?

— По своим очень личным причинам, господин сле-до-ва-тель.

Я ответила честно, меня даже едва не подмыло шутя рассказать о феномене чтения мыслей. Лицо Андереса сначала заметно расслабилось, а потом он и улыбнулся. По-хорошему, словно ему самому хотелось услышать именно это.

— А я ведь не зря пригласил именно его заниматься делом Горна. Собирая о вас информацию и собирая данные вообще за тот день, я как раз увидел интересную запись и со станции метро и из вагона чуть ранее. Этот человека вас чем-то заинтересовал и вы пошли следом?

Я кивнула.

— Но он с вами никак не знаком, я точно могу сказать об этом, потому что пристально следил за вашей реакцией при встрече. Вы его узнали, а вот он вас нет. Так?

— Да. Только эта загадка вашего дела совсем не касается. Оставьте мне хоть немного приватности в личной жизни. Могу идти?

Следователь кивнул.

Договор

Пока я добиралась обратно до дома, волей не волей думала — этот Гранид вел себя так, словно я должна была его знать. И как будто бы знал меня, хотя, уверенна, что обознался. А теперь и следователь…

Никто из соседей моего нового товарища по квартире не увидел. И хорошо, потому что как бы мы не обращали друг на друга внимание, а пересудов не хотелось даже от чужих людей. И Гранид выглядел не очень. По лицу читалось, что ему такой вариант жилья не улыбается. Но куда он еще пойдет?

Его сопровождал медик. Гранид ходил сам, но протокол требовал «доставки» подобного ослабленного пациента до места выписки. Полупустую сумку с вещами протянули мне.

— Ненавижу…

— Что именно? — Я закрыла дверь и отдала сумку ему.

— Всех, и тебя отдельно. Ты что, не могла не давать мне регистрации? Не помер бы я в этом приюте, я уже здоров. Отъелся бы и на хлебе с овсянкой, зато не видел бы каждый день рыжую твою голову, глаза мозолить… и не чувствовал каждый день себя обязанным. Наказание жить со святой благодетельницей…

Его не наигранная злость внезапно принесла мне успокоение. Взаимность чувств в том, что ни он, ни я не хотим быть «привязаны» друг к другу, как кошка и собака за хвосты, умиротворила. Я поняла, что он тоже будет стараться слинять из этой квартиры как можно быстрее.

— Садись пока на диван. Будет тебе хлеб с овсянкой, и терзания моральным долгом. Обещаю со своей стороны с твоим ранимым самолюбием не нянчиться.

Он сел на диван, а я в рабочее кресло.

— Давай сразу правила обсудим, согласен?

— Ну?

— Желательно есть все, что приготовлю. Ты не аллергик, не вегетарианец?

— Нет.

— Я встаю в семь утра. Если ты позднее — я постараюсь не шуметь. Когда я буду работать — не отвлекать. Когда меня нет дома, можешь сидеть за компом. Код замка на персоник могу дать хоть сейчас. Если что будет нужно, говоришь, как есть. После всего потраченного от мелочей не обеднею, так что можешь заказывать с доставкой, — одежду, белье, бритву там…

Он тяжело опустил вниз голову, всем своим видом выражая обреченность. Я посмотрела на затылок Гранида, потемневший от едва пробившихся волос, на такие же еле заметные брови и ресницы, когда он снова посмотрел на меня. Да и щеки были не такими впалыми а скулы острыми, шел человек на поправку, к счастью.

— По электронке мне мед. рецепты пришли, что тебе еще надо пить в течении месяца. Принимай без обмана. На счет я тебе сегодня денег закину, чтобы ты меня лишний раз не дергал, если вдруг следователь вызовет или понадобится что-то. Договорились?

— Пока да, а там обдумаю детально. Спать где?

— На полу. Я к вечеру комплект соберу. Вон та ниша и тумба под ней — твои. В ванной твое полотенце и новая зубная щетка — синие, мальчиковой цвет выбрала, чтобы не перепутал.

Гранид попробовал саркастично-вежливо улыбнуться, и вышло криво. У него вообще оказалась улыбка с уклоном влево. Это я лишь сейчас отметила — все время левый уголок губ оттягивался сильнее, так что может и искренне улыбался, но выходило похоже на усмешку.

— У тебя самого есть что сказать?

— Ругательства, но я повременю…

— А, еще просьба, — никакого алкоголя. Пока с лекарствами не закончишь. И потом лучше не злоупотребляй. Очень прошу. Коньяк в холодильнике неприкосновенен, с собой ничего не носи и не пей вне квартиры.

— Не привычный, не волнуйся.

— Любимая еда есть?

Гранид на несколько секунд завис от вопроса, которого не ожидал.

— Будешь готовить по заказу? А ты, случаем, не размечталась, что я из чудовища в принца превращусь, и женюсь на тебе за чудесные пироги?

— Ты на вопрос прямо отвечай, а не увиливай. Я о чем хочу, о том и мечтаю. Любимое блюдо есть?

— Ромашка, ты в своем уме?

— Скоро тридцать первое. Я с родней встречать буду, так что ты тут один останешься. Мне хочется, чтобы ты после больничной еды в новый год съел что-то, что любишь. Это не из-за тебя, а из-за нового года. Это святое, понимаешь? Для атмосферы, для настроения, для того… не могу я иначе.

Гранид долго и хмуро смотрел мне в глаза. Тень от сведенных бровей, нездоровая темнота в подглазьях — и взгляд казался вдвойне тяжелее из этого мрака худобы и болезни. Он сидел на диване, опираясь обеими руками о край, сгорбленный, костлявый, как бродячий пес в зиму, и смотрел на меня со злостью.

Через какое-то время нашего молчаливого всматривания друг в друга, я поняла, что мои понятия «новый год», «праздник», «настроение» и «атмосфера» от него дальше, чем луна. Гранид, со всем, что пережил недавно, смотрел на меня из другого мира. Из холодного, безжалостного, — и он не сбежал оттуда, он все еще в нем, в памяти и чувствах. На фоне такого мой «новый год» — так глуп и наивен.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать семь.

— Боже… ты вся так похожа на нее со своей наивностью, с этой едой, даже возраст один в один. Чокнуться можно! Ромашка-ромашка…

— На кого похожа? — Он сделал паузу, и я вклинилась в нее с вопросом. — Ты меня поэтому так зовешь, что за кого-то принял?

— Не твое дело… Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты ответил на мой вопрос о еде.

— Упертая… Мясо с сыром и клюквой, довольна? Как тебе заказ? Пойдешь и все сделаешь?

— Вот и отлично. Я сейчас убегаю, а ты тут располагайся. Есть что-то срочное из необходимых покупок, я бы на обратном пути захватила?

— Нет…

Я протянула персоник:

— Сканируй номер, будем на связи, если что. И сейчас дам код-ключ от двери. — Прозвучали соответствующие сигналы. — Ну, не смотри таким волком. Если тебе здесь все так плохо, перетерпи!

Редактор

На сегодня я запланировала много. Ни в бассейн, ни на тренировки уже не пошла, хоть и был последний рабочий день, а заглянула в магазин товаров ручной работы, чтобы присмотреть новогодний подарок семье Виктора. Не ему конкретно, а именно всем. Выбрала небольшие керамические емкости с деревянными расписными крышками — набор для трех сортов чая: черного, зеленого и травяного. Подарки отцу и маме уже доставлены в «Триаду» — комплекс, где каждый год бронировался маленький зал для празднования нового года. Своей второй тете и ее семье я купила общий подарок, не особенно выбирая, лишь бы был.

Последним ультиматумом я отправила письмо редактору, чтобы подготовил бумаги на расторжение контракта. Он ответил тут же, обещав рассмотреть любые другие варианты, но только после нового года.

Я не выдержала и ответила — просто и по грубому послав его в одно недалекое место. Достал! Через пять минут, на подходе к метро меня застал звонок:

— Барышня, милая, а эта игра меня уже забавляет… зачем же такие крайние меры? Увидимся, обязательно. Дел было по горло, в этом не вру, занят.

— Вы не хотите договариваться. А мне надоело решать проблему, которая меня не касается.

— Давайте встретимся.

— Как все прошлые разы? — Не сдерживая сарказма в голосе, спросила я. — Спасибо нет, у меня нет на это времени.

— Буду через двадцать минут, называйте место.

— Я огляделась и выбрала кафе неподалеку:

— Жду двадцать минут в кондитерском кафе «Пышка» на улице Вечного огня. Найдете?

— Всенепременно!

Я засекла время, ушла туда, устроилась на мягком уголке у окна и заказала себе топленого горького шоколада с кокосовыми сливками. Редкое, но любимое лакомство. Действительно, в обещанное время в дверях появился представительный мужчина.

Людей было много, но меня он опознал. Решительно подошел, оглядел, странно хмыкнул и развел руками:

— А я надеялся не на это…

Не договорил. На мгновение показалось даже, что вот-вот развернется обратно по какой-то причине. Внешность у него была приятная, — правильные черты, умные глаза с ярким голубым цветом радужки. Натуральные светлые волосы коротко подстриженные по последней моде — с одним выбритым виском. И одежда под стать — современные дорогие материалы, строгий крой.

Я нарочно до этого включила музыку в наушниках, совсем не громко — лишь бы не отвлекали от возможных трансляций. А вдруг услышу? Даже обрадовалась, что на него не сработало. Поздоровалась еще раз в ответ, все отключила, намеренно медленно сворачивая программы и пряча наушники, молча уставилась на него.

— Я вас слушаю.

— Вы — меня? А не наоборот? Это вы настаивали… — тут он коротко засмеялся и как словно сейчас понял, о чем должен был быть разговор. Сел напротив и деловым тоном продолжил: — Понимаю, вы ждете каких-то предложений. И я не буду тратить ваше и свое драгоценное время. Очень ценю Надежду Олеговну, милейшую женщину… лично не знаком, но видел фото, наслышан. Я вас узнал по ее описанию, Эльса. Только ожидал, что вы… другая.

Мне не нужны эти словесные дебри, я ждала, когда будет суть беседы, чтобы что-то ответить. Редактор сделал паузу, схватив меню и глянув на первые четыре страницы.

— Вы выбрали отличное место. Так, что бы заказать… посоветуете?

— Что угодно. У меня пятнадцать минут времени, так что я уйду независимо ни от чего.

— Ах, как сурово. Хорошо, это не совсем мой уровень, но пришлось вникнуть. — Он отложил папку и скрестил пальцы, принимая собранную позу. — Несколько претензий по существу — процент с посещений прежним оставить не могу, потому что рейтинг романов сильно упал. Вас не читают как раньше. Исписалась мадам Надин, чтобы она там сама про себя не думала. Если бы вы удосужились заглянуть в комментарии к последним ее опубликованным произведениям, то нашли бы несколько гневных отповедей о повторах, о шаблонности героев. Стиль не изменился, но содержание оскудело. Интереса не вызывает. Даже самые преданные фанаты замечают это. И ищут новые имена. И я заинтересован в новых именах, потому что старые санки сайта уже не вытянут. Я не хочу расторгать контракт. Это значит и мне убытки, и ваша мама лишится заработка. Всем плохо, милая барышня. Всем. А с нового года повышаются тарифы за пользование серверами, нас призывают сохранять данные более, чем за четыре года, мы вынуждены тратить ресурсы вникуда из-за новых правил. Одним словом, содержать страничку одного автора становится дороже, чем раньше. И если я терплю сокращение доходов, то и своих авторов я прошу чуть умерить аппетиты. Чтобы было всем хорошо в итоге. Что скажите на такие аргументы?

— А что стало с прежним редактором?

— Уволен за некомпетентность. И негибкость в отношении политика сайта. Не чувствовал волну.

— Почему вы решили снизить оплату на пятнадцать процентов, а не больше или меньше? Какие условия вы подготовили другим авторам — равные, или только избранные должны усмирять аппетиты? И еще вопрос, — я подняла руку, останавливая его высказывание, — если Надин, шестнадцатая в двадцатке лидеров, дорого обходится вашему сайту, то скажите о других ваших авторах? Вы работаете более чем с двумя сотнями писателей. Какова их окупаемость в публикации?

— Это все внутренние вопросы. И я не могу с вами обсуждать чужие контракты.

— Мне кажется, вы притворяетесь бедненьким, чтобы переложить обязательные расходы сайта на авторов. Или полностью или частично, не важно. Но как бы не изменились ваши внутренние уставы и мзда государству, не лезьте в их кошелек, открывайте свой. И не надо делать вид, что вы делаете одолжение, оставляя Надин на своем ресурсе, так как она уже не та и «санки старые».

— Не вам торговаться…

— Господин Елиссарио, — вспомнила я его имя, — все мы знаем, что статистика третья ложь в списке, и рейтинг может занижаться искусственно. Негативные комментарии? Я вас умоляю! Давайте проверим, сколько ваших конкурентов согласны будут заключить контракт на стандартных условиях с известной Надин, а кто и предложит побольше. Я, как ее вынужденный агент, разошлю предложения сегодня же, и за январь все решим. А пока что вы обязаны выполнять подписанный три года назад контракт по пунктам, иначе заплатите неустойку.

— Не в вашем положении ставить такие ультиматумы. Сменилось руководство, и сменились люди, которые подписывали соглашение. Те, с кем заключался контракт, уже не распоряжаются сайтом.

— А договор разве не с вашим сайтом? Даже если вы прицепитесь к имени поставившего подпись, пусть так. У вас есть время подумать. До первого января.

— Ваша маменька точно в курсе требований? Если я позвоню именно ей и скажу, что контракт разрывается и у нее больше нет работы, нет вообще никаких заработков, она обрадуется этой новости? А если я скажу, что я не просто новый редактор, а владелец этого сайта и многих других? По большому одолжению я приехал лично, найдя время, а вы качаете права, вместо того, чтобы договориться по-хорошему.

— У писателя нельзя отнять работу. Это не место, которое можно потерять, это талант, который остается с автором.

— Куда вы без агентов, барышня… Талант продавать — да, а клепать романчики могут даже компьютерные программы.

Взглянув на время, собралась и попрощалась, сочтя разговор законченным.

Атмосфера

С родителями я созвонилась, договариваясь о встрече нового года, когда собираемся, но маме ничего о переговорах сообщать не стала. Нечего портить праздник. Позвонит ей редактор, — тогда и буду решать вопрос с успокоением.

Занести подарок не сразу получилось. Я поехала в трущобы, но как не искала телефон-автомат, не нашла ни одного, даже будки. Признаться, я и во времена живого старого города не помнила, чтобы они мне часто попадались. Висели у подъездов домов, да, были и будки у почты, например, но потом стали исчезать за ненадобностью. А искать сейчас — многие Дворы закрыты, все заброшено и частично порушено.

Внепланово заглянув к тете, обнаружила, что та распаковала мой подарок раньше времени. Конверта под елкой я не обнаружила, а старухина довольная улыбка сказала мне о том, что я угодила. А довольной я ее видела очень редко!

— Розыгрыш будет первого числа.

— Я уже знаю.

— Ты что, билет куда-то спрятала?

Она промолчала. Переключила несколько каналов, остановившись на самом тихом.

Я на всякий случай проверила продукты, помыла пару тарелок и чашек. И только потом позвонила в Почтовый Двор. Семья ушла в гости, сообщили мне соседи, будут обратно после шести вечера. Но я могу прийти когда хочу, они тоже будут рады познакомиться лично. Поблагодарив, решила подождать два часа и как раз к шести нагрянуть с подарком. Сидеть у них в гостях я не хотела. Вспоминался прошлый тяжелый ужин, да и злоупотреблять вниманием не стоило. Мне хотелось лишь выразить признательность и убежать, сославшись на своих родственников.

Я спустилась в колодец, открыла дверь, пошла одна по темной пустоте. Но когда отключился персоник, которым я еще и подсвечивала себе путь, пришло ощущение неизвестности. Во Дворе стало легче.

Было уже семь, и раньше в это время я не видела столько народу. Сейчас же люди вышли кто поговорить и пройтись, кто поиграть в снежки или выгулять собаку. С этим шумом и движением мне особо остро ощутилось детское новогоднее настроение. Именно последних дней декабря. Я поднялась из колодца и стояла незамеченной в стороне, наблюдая настоящее общение, настоящие игры и потеплевший от всего этого воздух. Теплота так и колыхалась над фонарями.

Сейчас мегаполис украшали с конца ноября. Витрины, торговые площадки, улицы, парки и площади — все светится праздником больше месяца. Даже если включить тв каналы или листать соцсети, заглядывать на сайты — уже все оформлено под новый год. Уже праздник.

А раньше было не так, и я это помнила, потому что старый Сиверск отставал от столицы и еще двадцать лет назад город украшали в последнюю неделю декабря, а по местным каналам праздничные программы, особые фильмы показывали только тридцатого и тридцать первого. И праздник, ощущение его, концентрировалось особенно остро в сердце именно поэтому. Его не размазывали, как дольку мармелада на весь батон, его, как фейерверк, выпускали в нужный момент. Он был не долгим, но ярким. Значительно ярче нынешнего.

— Или я старею, — вслух вздохнула я и пошла к подъезду.

Никого не было дома. Ни в половине восьмого, ни в девятом часу. Меня на лестничной площадке нашла соседка, которая возвращалась со своим котом домой. Животное вальяжно лежало на руках и ему было все равно, что он в снегу и мокрый.

— А задержались, наверное. Так бывает, особенно если Ефим Фимыч полемику свою начнет с другом. Зайди ко мне, подожди, я тебе чаю налью и ватрушками угощу.

— Нет, спасибо. Я домой.

— Ты ведь Эльса, новенькая?

— Да, меня трудно не узнать, — я развела руками, демонстрируя очевидное — современную одежду и обувь, ее легкость относительно здешних морозов. — А вы можете передать им новогодний подарок? Там так, сувенир для настроения. А вы?..

— Зови меня тетей Мари! Я все передам. Позвонить в тот Двор? Вдруг, они уже ушли и скоро будут?

— Не беспокойтесь. Я лучше в другой день загляну, чтобы не так поздно засиживаться.

Женщина забрала коробку, завернутую в упаковочную бумагу и поцеловала меня в щеку также, как и Виктория Августовна:

— С наступающим тебя!

Кот мявкнул недовольно, зажатый между нами, и закачал хвостом.

Я натянуто улыбнулась, быстро сбежала по лестнице и назад через подвал прошла уже без всякого страха. А вернувшийся к работе персоник внезапно прибавил мне какой-то общей жизненной уверенности. Словно бы суперсилы вернулись.

И почему-то трущобы, их унылый и темный вид не повлиял на меня так, как в прошлый раз. Мне не сделалось тоскливо. Мне сделалось хорошо от привычного. Все же, как бы ни был привлекателен мир Дворов, как бы мне не хотелось туда, а Виктор не совсем прав в том, что здесь мне уже не так дышится.

Слежка

На безлюдной улице не было никого. И фонари, что горели по дороге к метро, замерцали и стали тускнеть. Последней яркой картинкой в голове прошло сравнение выхода из циркового шатра, где все ослепительно, живо и шумно, наружу. Вот в такую, обыкновенную жизнь, которая каждый день.

Пока шла, переключилась мыслями, что сейчас дойду до станции и снова окунусь в слежение камер, шум, яркость и оживление, только совсем другого рода. А трущобы, — место уединения, тишины и умирания, останется позади. Включив плейлист на персонике, решила развеяться этнической музыкой. Танцевальные ритмы, лиричные мелодии, — все вперемешку под стать настроению.

«…и я нашел тебя. Найду и его!..»

Голос, низкий, с оттенком злой радости перебил музыку и пригвоздил меня к месту.

«…иди, иди. Чего встала?»

Шум в ушах помешал расслышать, что дальше. Судорожно вытащив один наушник, чтобы слышать окружающее пространство, заозиралась. Но заморожено, еле поворачивая шею. Рядом никого. Глаз не видел, а феномен чтения мыслей уже словил в доступном радиусе преследователя. Кто это? Где он?

То, что человек опасен, сомнений у меня не было. Но сама мысль показалась дикой — это не про меня. Это не из моей жизни. Проживать в Сиверске и реально верить в то, что здесь можно стать жертвой преступления? Даже в трущобах? Здесь нет никого, кроме нищих, больных и старых. А ведь Гранида держали в плену где-то тут.

«Куда смотришь? Кого ищешь? Иди дальше… Чего испугалась?»

Я не испугалась. Я собралась, внутри как пружинки взвели, и по спине прокатился не холод страха, а напряжения и готовности бежать. Но ноги оторвала от асфальта без спешки, пошла вперед как обычно, вся превратившись в слух. Голос был молодой, хоть и низкий.

До самого входа в метро так и не заметила того, кто шел за мной или параллельно со мной. Хорошо прятался, хорошо следил!

На станции прошла к первой же платформе, где ждали люди, и меня нисколько не волновало — куда понесет вагон. Мне не надо домой, мне в первую очередь надо из трущоб! Как вычислить преследователя?

Как на зло, ни с одной стороны поезд не шел. Долго. Или мне только казалось, что долго. Еще спустились люди — мужчина, мужчина и девушка вместе, две женщины. Все молодые, одеты по-разному, — родня трущобных, как я? Никто из мужчин не выдал себя ничем. Один погружен в экран, пара шепчется друг с другом.

Услышав звук с другой стороны платформы, я перешла туда. Эта линия шла из центра — еще дальше, в другой район, и желающих ехать в эту сторону нет. Вагон был практически пустой, и я, решив, что лучше совсем без людей, чем с неизвестными трущобными попутчиками, перешла туда и уверенно зашла в двери. Главное — уехать, а дальше я пересяду на следующей станции и без опаски вернусь домой.

Несколько положенных секунд двери были открыты, и в последний миг объявления «осторожно…» мужчина и девушка заскочили следом за мной.

«Вот зараза…»

Я снова услышала голос в одном не снятом наушнике, а он скользнул по мне нарочито равнодушным взглядом.

«Поняла что ли? Пялится. Ну и черт с ней. Мое дело идти за ней, узнать, где живет, и пусть смотрит… смотри на меня, смотри!»

Он снова глянул и даже на этот раз улыбнулся. Невинно так.

А с чего я решила, что он один? Потому, что только его мысли слышала? И, какое же это счастье, что на самом деле это не оказалась группа из трех-четырех уродов… с ним девушка. Девушка своим присутствием сбавила уровень восприятия опасности. Они следили за мной, вели, не в их планах нападение и причинение вреда.

При обманчивой улыбке взгляд незнакомца был странен. Светловолосый, высокий, он был по-юношески худ и даже издалека сошел бы за каланчу-подростка. Девушка рядом тоже из-за маленького роста и субтильности выглядела моложе. Но при ближайшем рассмотрении — обоим за тридцать.

«И куда едем? Неужели обратно в трущобы?..»

Такая странная ситуация, что я невольно сравнила двух блондинов, с которыми сегодня столкнули меня события — редактора и этого парня. Елиссарио мне не понравился, и не потому что игнорил со встречами и уперся с контрактом, а по нутру чуяла. Красивым был, ухоженным, даже с шармом — а мне оказался неприятен, никогда бы больше таких не встречать. А этот незнакомец, не смотря на мысли, на слежку, на злой взгляд — импонировал. Потому что слышала его мысли? Потому что на самом деле он хороший человек?

Но все же вести эту парочку к себе домой не собиралась. Я набрала номер следователя. Автоответчик Андереса Черкеса отправил меня на голосовую почту, которая обещалась быть проверенной в первый же рабочий день. Увы, личного номера не было. А кому звонить?

После следователя, мысль перекинулась к исконному защитнику — отцу. Но папа, я знала, слишком разволнуется от позднего вечернего звонка, и вытаскивать его на окраину — он потом не сможет избавиться от тревоги за меня, и нервы источит. И кто еще? Ни братьев, ни друзей-мужчин, ни коллег, кому можно позвонить с возгласом «выручи меня, приедь и проводи» не было.

Прокручивая список нашла недавно добавленного Гранида и Тамерлана. Первый — не вариант, тем более, что вернувшаяся способность думать, подсказала мне, что все эти приключения из-за него. Они за мной следят, чтобы на него выйти. Хотя… они что же прознали, что он под моей опекой?

Я нажала на вызов Тимуру, если и его линия только служебная, то выбираться придется без помощи.

— Да? — Я расслышала его удивленный тон и этот голос немного перебил затихший в ругательствах голос из наушника. — Добрый вечер.

— Здравствуйте… Это Эльса, вы помните меня? По делу Горна.

— Да, я внес ваш номер. Что-то случилось с ним?.. Срыв?

— Нет.

— Сегодня короткий день, это я задержался по служебным делам и забыл про линию. Со всем уважением, могу проконсультировать по телефону. Что у вас случилось?

Я понизила голос почти до шепота. Пара стояла далеко, но оба заметили звонок, видели, что я говорю, и мне не хотелось, чтобы они поняли смысл.

— Мне нужна ваша помощь. — Без тени смущения попросила я и посмотрела маршрут на схеме вагонного слайда. — Вы можете приехать на станцию Парк Картаурова? Я все объясню при встрече.

Со стороны собеседника повисла пауза. Представив на миг бедолагу соцработника, застрявшего где-то в своем кабинете так поздно в предновогодний день, даже обругала себя за наглость. Ведь могла выбраться из проблемы сама, зачем тревожить посторонних? Но ведь взяла и позвонила…

— Если вы в опасности, дайте сигнал с персоника, или подойдите к будке с заявлением, они есть на каждой…

— Я пыталась связаться с Андересом Черкесом. Он не доступен, а это касается как раз дела Горна, и я… за мной следят двое — парень и девушка. Я не могу привлечь много шума, я боюсь сделать что-то не так. Помогите мне, пожалуйста.

Вздох и невнятное мычание выдали колебания социального работника на такую очень нестандартную просьбу. В итоге он коротко и решительно сказал:

— Ждите. Не поднимайтесь наверх. Пока вы под камерами, никто вам ничего не сделает, я уже выхожу.

На станции Картаурова парочка вышла вместе со мной и на ней же осталась — пошли к выходу вместе, но когда я повернула назад, сделали тоже самое. Я встала у стенки, у самой панели вызова помощи, слушала мысли и старалась запомнить, как можно больше.

«Позвонила кому-то, ждет, но не полицию. Все напрасно… Плохо, что с Каринкой засветились, а она ведь отговаривала меня… Глупая идея, — не найду беглеца. Самому тошно, но цель важнее… совесть, где я тебя потерял?»

Тут девушка что-то сказала ему и они стали шептаться. У нее было виноватое лицо. Ни слов, ни мыслей не слышала, но по невербалике поняла — уговаривает его отступить, не ждать неизвестно чего. Парень подтвердил мои догадки мыслью:

«Зачем она пошла со мной? Нужно всегда одному! А теперь хоть в глаза не смотри… Но только Кари знала, как эта рыжая выглядит, она могла точно ткнуть пальцем… зря что ли? Столько выискивать, шарить по трущобам, караулить у станций! И все зря? Нет, не уйду… не уговаривай… не уговаривай!..». Но в слух ей сказал что-то не громкое.

За следующие двадцать минут на станцию спустились двое. Посторонних. Сели в первый же поезд и уехали, а я все ждала пассажиров с той линии, с которой должен прибыть мой спаситель. Сообщение от него пришло первым: «Эльса, я почти на месте. Как прибудет поезд в сторону города, садитесь в вагон и уезжайте. Того, кто за вами последует, я отвлеку и задержу. Позвоните мне, как доберетесь до дома».

Станция была длинной и его вагон оказался дальше, я заметила полную фигуру Тамерлана, когда он вышел из-за колонны. Последний раз, когда я видела его в кабинете следователя, он казался апатичным, обрюзгшим не по возрасту. Одутловатость его никуда не делась и темные круги под глазами выдавали переутомление, но вот общее выражение лица не походило ни на то, какое я видела в первые в вагоне, ни тогда в кабинете, — оживленное, сосредоточенное. Даже походка была деловито быстрой.

Тамерлан оглядел станцию, заметил меня, замешкался и ушел обратно, к дальней стене с автоматами.

Незнакомец вместе со своей Кариной, зацепили его взглядом и держали во внимании пока тот покупал бутылку минералки. Услышать мысли Тимура я не могла — или тот был слишком далеко, или трансляции не смешивались. Соцработник сделал глоток и никуда с места не уходил.

«Сообщения читает… никак помощничка ждет… ну, посмотрим. Ты мой шанс, рыжая… я узнаю, где ты живешь…»

Когда послышался гул поезда с нужной мне линии, я едва удержалась от того, чтобы не перескочить на край платформы. Вагоны остановились, двери открылись, и как только я увидела краем глаза полную фигуру соцработника, подвалившего решительной походкой к моим преследователям, как только услышала, что он что-то им говорит, я рванула в поезд, и с облегчением поняла, что успела это сделать в одиночестве.

Трансляция мыслей пропала, в ухо вклинилась тишина.

Добиралась я с пересадками, долго, и решилась позвонить Тамерлану из общего холла, не заходя домой. Тот ответил на вызов сразу:

— Все хорошо?

— Да. А у вас?

— Все получилось лучше, чем я ожидал. На станции больше и не было никого, гадать не пришлось. Они выглядели безобидными. Я перешлю следователю информацию о случившемся, если это по делу, то он по камерам их вычислит.

— Спасибо, вы меня спасли, — заявила я без доли иронии.

— Ну, — он замялся, — вы застали меня врасплох. Думать пришлось на ходу. Эльса, я служебную линию сейчас отключу, а вам перешлю личный номер. Будет нужно, я на связи и в праздники. И, думаю, увидимся на вызове у Черкеса.

— Еще раз спасибо, Тамерлан.

— Что?..

Я прикусила язык, поняв, что ляпнула прозвище, которое никогда не слышала живьем, а только прокручивала в голове. Оно так ловко прилипло у меня к соцработнику Тимуру, что я и в мыслях его так называла.

Но вместо «Извините…» или других объяснений, нажала кнопку завершения вызова и скривилась как от зубной боли. Пусть он подумает, что ослышался! Пару секунд спустя в список контактов прилетел и второй номер соцработника.

Прежде чем открыть дверь домой, во мне опять колыхнулось нечто детское. Чувство оттуда, когда мальчишка защищает девчонку от хулиганов. Храбрый Тамерлан. А ведь это его прозвище с самого детства, уверена!

Задача

Дома надо было привыкать к тому, что теперь в нем жил посторонний. Открыв дверь, зажгла маленький светильник у кухонного стеллажа и не зря — Гранид спал на диване, не включив ничего на той половине. Скинула обувь, куртку, захватила свое домашнее платье и в ванной переоделась. Осмотревшись еще, поняла, что Гранид ничем не пользовался — все лежало так, как оставила я. Видимо, он все это время так с моего дивана и не встал. А прошло часов девять.

— Эй, — я дотронулась до его плеча, невольно подумав «а не умер ли он», — просыпайся.

— Ну?

— Тебе плохо?

— Нет, нянечка…

Он сел, а я, чувствуя дикую жажду, ушла в кухонный угол за минералкой и кипятком. Открыла холодильник.

— Я сейчас ужин приготовлю, а тебя попрошу принять душ. Смой больничное, переоденься, ты пропах лекарствами. Про таблетки все помнишь, все выполняешь? Если проспал прием, принимай сейчас. И если перед едой, то тоже глотай.

Гранид скуксился. То ли от моих слов, то ли от боли в затекшем теле. Движения его были скованны, и, прежде чем подняться, аккуратно сжал себе локти и колени. Он начал раздеваться, подвинув сумку и засовывая туда скомканные штаны и футболку. Достал сложенную стопкой смену и пошел к ванной в одних трусах, без стеснения. Гранид был скелетом — мослы, ребра, впалый живот. Веса килограмм шестьдесят…

Зашумела вода. А я задумалась над тем, сколько мне еще придется жить с этим соседом? И как уживаться?

Пока закипал чайник, я достала все бумаги из рюкзака, отделила мамин договор от прочих и стала читать последнее, что выдали из больницы. Зависимости у него не было, тесты и реакции показали отрицательный результат, что радовало. Не хотелось оказаться в четырех стенах с человеком, которому снесет крышу от жажды новой дозы «Орхидеи». Этот наркотик даже в мед. отчете назывался именно так.

Пробежав глазами по рекомендациям к питанию, фыркнула. С этим списком на ноги его не поставить — он лишь распухнет, а не наберет нормальную массу тела. Я лучше знала, что нужно есть, как часто и в каких пропорциях. Загорелась даже неким азартом и творческим удовольствием от интересной задачи. Сам собой начал выстраиваться примерный график, список продуктов и напитков, и я поняла — с каким удовольствием возьмусь за решение. Не в самом Граниде дело, я слишком любила готовить. Даже тетя Эльса сейчас не так страдает от воспалений, не гриппует даже зимой, избавилась от половины таблеток — и все потому, что правильно подобранная еда не только радует вкусом, но и приносит пользу.

Ужин подоспел к десяти, поздно, но уж так получилось. Гранид больше не проронил ни слова. Был хмурым, никуда, кроме как в тарелку, не смотрел. И я на него не смотрела, заметив, что после ванны ему холодно, он всем телом мелко подрагивал и ложку держал всей ладонью, только чтобы она не тряслась. Если он так выглядел сейчас, после больницы, в каком же он был состоянии тогда? Как вообще дошел хоть куда-то? Как сбежать смог? И что же это за люди, которые заказали ему такую мучительную смерть?

Я не смотрела на него, чтобы ему не было за себя по какой-то причине стыдно. Чего бы он там не заявлял, а невозможность скрыть свою немощь ему, взрослому мужчине, было трудно. И тяжко. Я не советовала ему одеться теплее, и вообще «не замечала ничего». Достала из нижнего ящика под диваном два пледа, одеяло, подушку валиком, и предложила стелиться самому хоть на весь пол.

И Гранид лицом помягчел. Хмурость немного спала. Ему и нужно было — чтобы с помощью никто не лез. А я без зазрения совести устроилась на своем диване. Правда, о том, чтобы спать в голом виде, пришлось забыть.

Весь день пролетел в памяти обрывками, столько людей было за день, столько мест и событий. Я хотела обдумать еще и то, и это, но ничего не успела, — заснула, как убитая.

Меня нет дома…

С самого утра я решила, что теперь буду постоянно ходить с наушником. Одним. И никакой музыки или книги не включать, — будет реальный шанс не пропустить за собой новую слежку. Конечно, если пойдет все тот же человек… Неважно — мне хотелось осторожности и этот аномальный скан чужих мыслей был не лишним. А потому, возвращаясь утром из магазина продуктов, я услышала мысли Натальи. Она успела появиться в квартире за последние полчаса моего отсутствия. Она вернулась.

«…это не честно… это не честно так. Не правильно. Зачем играть на чувствах, зачем обманывать? Как же я одинока… Это иллюзия, что у нас кто-то есть по жизни и мы кому-то нужны. Нужно то, что мы им даем, а мы сами — к черту!»

И слезы. Это тоже было странно — так, за дверью ее квартиры я не слышала ничего, но мысль озвучивала и эмоции, и я знала, что она плачет также уверенно, как если бы видела.

Соседке было плохо. Я не выдержала и постучала.

«Нет! Только не мама! Я не хочу никого видеть, не хочу ничего слышать… меня нет дома, меня нет здесь…»

Я услышала лай собак — и йорк и такса погавкивали у двери в унисон.

— Это Эльса, соседка!

Я не стала уходить, и ждала пока створка не приоткрылась.

— С наступающим…

— И тебя. Извини, я приболела… простыла.

Глаза и нос распухли, голос сипит, но зареванность от гриппа я отличаю.

«И ей что-то надо… всем что-то надо… на куски рвут, ничего не оставляют, только себе, себе, на благо, во имя… развлеки, отвлеки, поддержи, подними настроение… а слово сказать некому. Ори в пустоту, ори в сеть, ори хоть куда, хоть в лицо ближнему…»

— Что-то нужно? — Наташа улыбнулась с таким учтивым вниманием, что я подивилась мастерству ее вежливости. Как же мысли шли вразрез с тем, что она показывала в общении. — Я могу помочь, что в силах… или что-то забыла купить? Правда, холодильник у меня пустой…

Продукты лежали у меня в рюкзаке, все по списку, и я качнула плечом:

— Нет, я собак услышала. Давно не замечала, думала даже, что ты съехала обратно, не успев заехать.

— Так и есть. У меня мама в больницу попала, потом уход нужен, меня не было… Эй! Не приставайте.

Все хозяева ворчали на своих собак с любовью в голосе. Как Виктор на Нюфа, так и соседка на свою парочку, которая уже крутилась у моих ног.

— Ты голодная?

— Что? — Не поняла она.

— Ты болеешь, только приехала, холодильник пустой. Есть предложение — ты приглашаешь меня в гости, я готовлю «Пирог путника» — это запеканка из овощей, мяса и сыра, завариваю чай и достаю из потайного кармана в рюкзаке плитку горького шоколада. У меня все с собой. А если не голодная и хочешь поспать-отдохнуть, то можно и в следующем году увидеться.

Соседка была в замешательстве. И ее мысли тоже — я ничего четкого так и не услышала. А спустя секунду Наташа улыбнулась. И как-то совсем по-другому, словно вот-вот разревется.

— Да, приглашаю!

— Отлично. Возьми пока рюкзак, я сейчас к себе загляну, чаи заберу. У меня набор, и выключу кое-что.

— Я не закрываю.

Заглянув к себе, я увидела, что таймер духовку уже сам отключил и достала запеканку из цветной капусты и курицы — для Гранида. Его я не будила — пусть спит столько, сколько нужно. Оставила записку на салфетке и ушла, забрав с полки декоративную этажерку с баночками чая.

Странные чувства

Квартира Натальи была необжитой, практически пустой и поэтому гулкой. Две собаки долго от меня не отставали — такс аккуратно обнюхивал, а йорк заводной игрушкой крутился прямо возле штанин и иногда подпрыгивал на задних лапах.

Соседка за несколько минут что я отлучилась, пыталась спешно прибрать уже разложенные вещи, — я заметила это по неаккуратно забытым коробкам, неровному пледу на пуфе и забытому носку у двери в ванну.

— У меня беспорядок… и ничего еще не украшено.

— Ты гостей не ждала, а мне не хочется придумывать слов типа «ой, да все в порядке». Отличная квартира.

Наушники я оставила дома, — не хотела хитрить и подслушивать тогда, когда общалась с этим человеком напрямую.

Чаи на кухонную стойку, рюкзак на стул рядом. Кеды я скинула еще в зоне прихожей, так что оставалось забрать рукава водолазки, подколоть волосы и спросить у Натальи:

— План действий будет?

— Какой план?

— Если любишь готовить и жаждешь — готовим вместе, если нет, то садись отдыхай. Чай с шоколадом будем до обеда или после? А если чаи не пьешь, у меня есть еще кэроб, какао, кофе, глинтвейн можно сварить на виноградном соке. Только принести надо будет.

— Ты бариста?

— Нет, визуал. Это я тебе горячие перечислила. Есть еще кокосовое молоко, можно приготовить коктейль или холодный чай, морс…

— А можно… — Наташа подняла йорка на руки. — Я посижу рядом, а все-все на твое усмотрение?

— Конечно. У меня часа три свободных есть, прежде, чем надо будет домой и к родне.

— Чувствую себя обнаглевшей и бессовестной.

— Для профилактики депрессии это бывает очень полезно. А мне кажется, что ты не только болеешь, но и расстроена. Как тебя угораздило накануне нового года?

Я нарочно спросила. Если решит, что я лезу не в свое дело, то или прямо скажет об этом или отговорку найдет. А если надо выговориться, — вот она я, слушатель, и не надо будет «орать в пустоту». Наталья не ответила ничего.

— Ну, раз на мое усмотрение, тогда я еще сбегаю к себе и кое-чего принесу.

Я взяла со своей кухни большие каплевидные кружки, и комплект к празднику.

Через десять минут я выдвинула на стойку две кружки горячего какао на сливках с грецким орехом и фундуком, а на тарелке рядом разломанный горький шоколад и кунжутное печенье.

— Сахар не добавляла. Нет в наличие.

Соседка, сидевшая на стуле, заместо рюкзака, с грустью смотрела на угощение и гладила утихомиренного йорка. Я успела подумать, что не угодила с напитком, как та вдруг с той же грустью улыбнулась, соскочила с места и стала рыться в одной из коробок. Собаку посадила на кресло, в котором уже устроился второй «собакен». Достала большую кофту крупной вязки, надела, потом нашла и вязанные носки — тоже надела, и вернулась. То, как она устроилась на круглой сидушке высокого стула, собрав под себя ноги, вызвало восхищение гибкостью и чувством баланса. Наталья была выше меня на полголовы, крупнее по фигуре, но сейчас в своих спутанных светлых волосах, в изяществе — казалась феей, присевшей на каплю росы, а не на стул.

— Это очень вкусно, очень празднично и очень давно хотелось.

— Приятного аппетита.

Я, не вызывая ее больше на разговор, уточнила наличие посуды для готовки и принялась за пирог. Пила какао тоже, попутно закидывала печенье в рот и рассказывала о своих любимых блюдах и о некоторых провалах в освоении кулинарии. Наталья, кажется, слушала меня как фон — улыбалась, пряталась носом в кружку, оглядывалась на своих собак и иногда мне кивала. А мыслями собрана где-то глубоко в себе.

Она не знала, того, что знала я. Вернее сказать — не догадывалась о том, что мне открылись ее особо отчаянные мысли о «Наташке-потеряшке». К моменту, когда все было готово, особо есть и не хотелось — напитки насытили. Я разложила из формы маленькие порции, больше чтобы попробовать, и помыла зелень.

Наталья взялась за вилку, в вдруг, вытянув свою спину совсем в струну, вскинулась и указала ей на меня:

— Я тебя вспомнила! Ты была в метро в тот день!

От неожиданности едва не подпрыгнула и я, и удивленно уставилась на соседку.

— Вот! И смотрела ты точно с таким выражением. А ты меня помнишь?

— В какой день?

Я постаралась удержать выражение недоумения, но, кажется, на лице проступали и другие эмоции.

— Тогда у нас на этаже, где я зал для занятий снимаю, случилась авария. Все пришлось отменить, не было света. Я, не зная, куда деваться в свободное время, каталась куда попало по веткам в метро… да-да-да, это точно была ты.

— А если и так, то что?

— Ты правда живешь здесь, в соседней ячейке? Давно?

— Уже шесть лет. А ты думаешь, что я тебя преследую?

— Нет… но чувство странное.

— Совпадение. А тогда, это был особенный день?

Наталья пытливо смотрела мне в лицо, пытаясь что-то определить для себя. Потом неуверенно ответила:

— Так сразу не объяснить. И это будет не лучшей темой для последнего дня в году.

— Тогда давай перекусим.

— Да… — она все равно зависла на несколько секунд над блюдом, хмурилась в задумчивости, а потом неуверенно произнесла: — а я еще тебя откуда-то помню. Кажется.

* * *

Гранид опять спал. Но вставал — запеканки не было. Грязной посуды тоже. Какой аккуратный…

На столешнице стоял стакан с недопитой водой и пластиковые флаконы с лекарством. Посмотрев на закутанную в одеяло фигуру Гранида, так что только макушка выглядывала, сравнила его состояние с младенческим — так и будет много спать, часто есть. Восстановится — станет поживее, прибавится сил. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

Я, выжидая время и давая себе отдохнуть, прилегла на свой диван и включила книгу в наушниках. Мысли о соседке за стеной и соседе непосредственно рядом отвлекали от восприятия текста. Закрутилась моя история, с перерывами на рутину, но все же. И было от этих совпадений так хорошо, словно зажила жизнью, о которой давно забыла. Если такая вообще была.

Дворы — как ожившие сказки или сны, которые кажется, что видела раньше. В воздухе что-то витало оттуда, из детства. А я думала, что утратила это навсегда — затянула взрослая жизнь. Но я же помню! Помню, как мечтала, что буду путешественницей — видеть разные страны, встречаться с разными людьми. Натыкаться на загадки и находить разгадки, обнаруживать скрытое волшебство. Я — маленькая Эльса-Лисенок, бегала по тротуару старого, еще живого Сиверска, выглядывала в окнах домовых или банщиков, добрых колдунов или фей. Которые притворялись людьми, чтобы их никто не прогнал из города. Они никому не делали зла, просто были очень одинокими. Или в чаще репейника угадав тропинку, тут же решала, что если по ней пойти, она выведет в тихое пространство без людей, в котором прячутся все потерявшиеся игрушки.

— А бабушка меня успевала поймать… — внезапно произнесла вслух, вспомнив или нафантазировав этот момент, как живой. — Потому что я еще была слишком маленькая. Детский сад…

Я много мечтала, много придумывала. Ничего со мной не случалось. А, может, и сейчас это все лишь моя сошедшая с ума фантазия? Переведя взгляд на стеллаж, увидела краешек выглядывающей газеты «Подворские вести», и подумала, как тогда у арки — даже если бы не было у меня вещественного доказательства, я все равно знала, что не сошла с ума.

Семья

— Вся в отца… — вздохнула мама, едва увидела меня.

— Это почему?

— Кто так одевается на праздник?

— Ма, нарядов у меня нет, а что может быть лучше комфортной одежды?

— Джинсы и блузка? Хоть бы подкрасилась, прическу сделала.

— Фи, — приторно сморщилась я и обняла маму. — Я и так прекрасна.

— И это правда. Хорошо все-таки, что я передумала приглашать одного из своих подписчиков для знакомства с тобой. Как там мой контракт?

— Ты серьезно? На семейный праздник?

Мама отмахнулась и вопросительно посмотрела на меня.

— Пока никак.

— Ты безнадежный переговорщик. Я ведь тебя ему так расписала, махнула бы раз ресницами, и весь вопрос. Этот гад понравился тебе хоть чем-то?

Вместо ответа я вытащила ее бумаги и отдала со словами:

— Давай попробуй сама, все мои силы кончились только на попытке договориться о встрече. Но советую не соглашаться. Лучше судись. Тем более, что в родне есть адвокаты.

Наша арендованная гостиная была обставлена в духе двадцатого века — электрический камин, елка, резной белый стол, такие же стулья, сервировка по высшему разряду и два стюарда для подачи блюд. И большой экран на стене противоположной камину.

Вещи я оставила в гардеробе на первом этаже и поднялась наверх с рюкзаком. Подарки уже давно лежали у камина, упакованные как нужно, и дожидались своего часа.

Мама была в кремовом костюме и смотрелась очень элегантно. Отец тоже уже пришел и сидел немного недовольный — очевидно от попреков мамы в непрезентабельности вида: свитер, тоже джинсы, тоже рюкзак, который смотрелся несуразно на спинке тонкого стула. Оба «по разным углам», и еще не перемолвились и словом при мне. Но я была счастлива. Мы собрались вместе.

Вскоре после меня пришла тетя Лола с мужем. С ними я не виделась давно, поэтому не обошлось без замечаний «как ты похорошела», «а как ты замечательно выглядишь»…

Еду уже принесли — часть расставили на столе, часть осталась на столиках, готовая к раздаче, и пока выжидали время, болтали. Мама о романах, тетя об успехах мужа в правовой деятельности, а я все старалась втянуть в разговор отца, который сидел особняком. Даже когда он вставлял свою реплику, мама перебивала его и уводила в другую тему нить беседы.

Отец и я переглядывались, улыбнулись друг другу понимающе и я пересела поближе.

— Ага, хочешь, чтобы я тебе тест устроил? Давай поиграем в синонимы или цитаты.

— Нет, только не в новогоднюю ночь!

— Ладно. Я тут две статьи опубликовал, почитаешь?

— Давай. Скинь, а я посмотрю на днях.

Он открыл персоник, перекинул мне текст, и немного застрял у экрана, открыв какие-то файлы.

— Я каждый новый год встречаю с ужасом, — произнес отец изменившимся тоном и вздохнул, — мы родились в нулевых и каждая дата напоминает мне, что не только веку семьдесят пять, но и мне. Когда я успел постареть? Это же три четверти от столетия. А хочешь, я кое-что покажу?

— Да.

Я придвинулась ближе, и отец чуть повернул экран. Нажал на иконку файла «хроника».

— Узнаешь?

Семейные фото частенько показывала мне бабушка. Включала смартфон или планшет, прокручивала выборочные снимки и говорила «Вот каким был твой папка!». Конечно, я узнала папу. Мелкий дошкольник в костюме супергероя на утреннике. Потом школьника аж несколько десятков фотографий, студента с друзьями. А на свадебных я уже увидела и Эльсу, его сестру, стоящую рядом вместе с другими гостями.

Общие их фото были. Бабушка и дедушка в их детстве делали массу снимков, несколько тысяч, но отец себе выбрал одиночные. Так решил, раз вычеркнул сестру из жизни, и не хотел о ней вспоминать. Я не спрашивала. У меня сохранен весь архив, но сколько лет уже я сама туда не заглядывала.

— О, вы смотрите фото!

Мама не оставила без внимания наше псевдо уединение. Заглянула со спины.

— Боже, как я здесь молода! Прокрути до Эльсы, пусть вспомнит, какой милашкой малышкой она была!

— Ма…

— Давай, и я хочу посмотреть.

И покрутились вереницей отдельные снимки, селфи вдвоем со мной, одиночные, где я улыбалась, показывая редкие молочные зубы. Не даром вспоминала махровое малолетство, как всплыли и картинки из него. А вот лет с семи, когда я пошла в школу, с фотографиями что-то стало… Улыбки шаблонные, даже у меня.

В груди тоскливо сжалось сердце. Я видела на фоне то нашу старую квартиру, то наш двор, то школу. Родители молодые, и мир вокруг живой. Тот мир, что уже никогда не вернуть — папа и мама чужие друг другу люди, город мертв и превратился в трущобы. Когда пошли снимки со мной уже старшего возраста, те годы, что память моя сохранила лучше, мне вдруг пришел в голову вопрос:

— А с друзьями? Я есть где-нибудь с друзьями? Одноклассники или те, с кем у дома играла?

— Я их не помню.

— Ты вечно играла сама по себе. Умотаешь куда-то, и не дозвониться. Телефон вечно забывала. Но в одно лето, — добавил папа, — ты познакомилась с какой-то компанией…

Пришлось напрячь память. Я общалась с теми, с кем училась, общалась во дворе, но не дружила — так слово-другое…

Краем глаза вдруг увидела, как мама щипнула отца за плечо. Тот дернулся, и свернул персоник:

— Кстати, ты до какого числа себе каникулы устроила?

— До четвертого.

— Предлагаю вместе посмотреть интерактивную лекцию «Медийное искусство тридцатых», будет транслироваться третьего, в пять вечера по столичному.

Для меня это было сомнительным удовольствием, но это же папа приглашал, и для него так редко выпадал случай разделить такие просмотры с реальным человеком.

— Давай, я согласна.

— Я к тебе не поеду эту ерунду смотреть, мне роман надо закончить!

— А тебя никто и не приглашал, — с непонятной мне злостью бросил отец.

— А тебе зря уже налили. Сидишь тут и херней страдаешь.

— Я не пил, дебилка. На столе еще нет спиртного!

Что же между ними успело произойти, что они так накалились? И я поморщилась от тех словечек, которые родители как бы никогда не произносили, интеллигентные люди, но вот такие условные «херня» и «дебилка» вырывались у них во время ссор.

— Остался час, мы же так проводить не успеем!

— Успеем!

Начавшуюся было ссору прервал возглас моей тети. Она подскочила, и увела нас двоих с мамой фотографироваться у елки с подарочными коробками. Я вырвалась уже после двух смен поз и коробок.

— Из окна будет виден салют, звук на экране включим, когда поздравление начнется!

Одиночество

Лола отдала распоряжение подавать горячее и алкоголь. И все мы, как сели, выпили сначала за встречу, потом за планы на будущее, а третьим тостом проводили год уходящий. Я не пила, не хотелось, поднимала бокал с томатным соком.

А после неугомонные мама и тетя стали фотографироваться у камина. Меня затащили на общий снимок, но после быстро оставили в покое. До нового года было минут десять — женщины продолжили фотосессию, мужчины налили себе еще по одной и заговорили в полголоса о чем-то социально-политическом, а я отошла к окну и засмотрелась на город.

Меня не оставляло странное чувство. Я работала с фотографиями, я пересмотрела множество их, тысячи тысяч, и почти половина из них была посвящена людям того же возраста, что и родители и даже старше. На снимках виделась эпоха, я именно по ним могла опознавать время чуть ли не год в год. Мне попадались и совсем древние фотографии, которые прежде были лишь в печатном виде, оцифрованы после.

Мысль крутилась, пытаясь поймать суть самой себя. О чем я думала?

Надо пересмотреть собственный архив. Там было что-то, что так растревожило.

— Эльса, это что такое?

— М?

Лола держала в одной руке лист, а другой хлопала маму по плечу, стараясь отвлечь ее от просмотра персоника, открытого в режиме слайд-шоу.

— Что?

— Это что такое?

Листом потрясли в воздухе, после чего он попал к маме.

— Я без очков и без линз, не прочитаю. Что?

И я не поняла. При чем здесь я и почему такой возмущенный тон?

— Кто такой Гранид Горн?

Этот вопрос я не ожидала услышать и потому не нашлась с ответом от удивления.

— Тут написано, Надин, что Эльса оплатила лечение какому-то наркоману. Сумасшедшая сумма!

— Вы зачем полезли в мой рюкзак?

— Я не лазила в твой рюкзак! — С чего-то психанула тетя. — Я нашла его в бумагах Надин, в ее контракте! Откуда у тебя такие деньги?!

Мама уже взяла лист, прищуриваясь, и читала как могла. Потом побледнела, села на стул и подняла на меня изумленный взгляд.

— Это пенсионные? — Прочитала я ее шепот практически по губам.

— У меня не было других сбережений.

— А что это значит?..

Я, раздосадованная открытием своего секрета, хотела забрать бумагу и сказать что-то вроде «это только мое дело», как отчет перехватил отец.

— Кто этот человек?

Голос отца прозвучал так неожиданно громко и грозно, что решимость моя пропала. Этот тон молниеносно опрокинул на меня чувство вины за нелепые ошибки или поступки, которые родители осуждали. Я внутренне сжалась, как ребенок, который чувствует, что виноват, но пока еще не понимает — почему?

Мама в озарении всплеснула руками и закрыла ладонями пол-лица:

— Ты спуталась с наркоманом! Ты отдала ему все деньги! Господи!

— Это сколько? — Рявкнул отец. — Сколько от твоих сбережений?! Почти все?…

— Госпо-о-о-оди!

Выражение ужаса было на всех лицах, кроме мужа тети Лолы. Оно выражало крайнюю степень любопытства.

— Он не наркоман. Он человек, попавший в беду, и я решила помочь.

— Господи! — Повторяла мама и бледность с ее лица не сходила. — Это наркотики… Алексис, там написано «орхидея»!

Лола воскликнула:

— Какая же ты дура!

Щеки и шея стали у меня горячеть сильнее, чем от стыда, — от подступающего гнева.

— Это мое дело, куда тратить деньги. Я не у вас их занимала, а заработа…

— Эльса! Ты что, действительно не понимаешь?!

Отец, в отличие от матери не бледнел, а краснел от сильных чувств, этим я была в него, — у него надулась венка на виске, а по вздрагиванию подбородка поняла, что он реально сильно разгневан. Он был в возрасте и я вдруг испугалась, что такое напряжение может сыграть с ним злую шутку. Мое недовольство схлынуло, я подошла и протянула руки, чтобы успокоить:

— Ничего страшного не случилось, папа. Все хорошо. Когда-нибудь они вернуться, эти деньги…

— Мы с матерью, — рука, со скомканным листом затряслась у меня прямо перед лицом, — уже старики… ты знаешь, что реформа для нас началась поздно и мы скопили не так много, как могли бы за всю жизнь! Ты понимаешь, что и она, и я до сих пор работаем с этими гребанными статьями и романами для того, чтобы не сесть на твою шею! Ты уже по закону должна нас содержать… но мы договорились, пока есть силы работать, не становиться твоей обузой. Дать тебе время заработать и отложить на собственное будущее! Мало того, что ты бросила достойное образование, мало того, что ты выбрала какую-то никчемную нишу… так ты перестала держаться за место, ты расточительно «вставала на ноги», работая на себя… со смешным заработком! Эльса!

— Это все ты виноват, — вскинулась со стула мама, — ты, придурок! И твоя чокнутая сестра! Твоя дочь спуталась с наркоманом! Она и сама, наверное, уже принимает… ты мне насоветовал, ты уговорил! Ты принял решение за нас обоих! Ваша дурная кровь, ваши проклятые гены…

— Мама!

Ей стало дурно, она снова опустилась на стул, а я почти подхватила ее за руки. Лола кинулась тоже и отпихнула меня с такой силой, будто я собиралась сделать что-то плохое.

— Минералки налей! — крикнула она мужу.

Отец сделал шаг ко мне и я невольно попятилась. Я не боялась, что ударит, он был не такой. Но сделала это на автомате, ощущая на себе общее желание семьи отогнать меня в сторону.

— Мы смирились с опекой над Эльсой. Смирились с твоей работой. Я уговорил мать не наседать на тебя с вопросом семьи — когда ты будешь думать о будущем, о детях и замужестве? Но ты… То, что ты сделала! Ты все наши усилия, всю нашу заботу сейчас растоптала и уничтожила. Ты! Кто бы только знал, как мы переживали, что ты до сих пор одна! Переживали, что ты к старости докатишься до одиночества и нищеты со своими неразумными решениями! А теперь еще и наркотики?

— Папа…

Внезапно у меня навернулись слезы. Обиды, протеста и вернувшейся вины одновременно.

— Ты могла бы мне помочь, — внезапно вставила тетя, — если деньги у тебя в руках не держатся! Я не знаю, как в этом году оплатить обучение внучке. И ты еще осенью слышала, как я советовалась со всеми — брать мне кредит или нет. Что же ты не предложила мне свои пенсионные?! Мы тебе не чужие!

— Где ты его нашла, как ты с ним спуталась?

В эту минуту у меня потекли по щекам горячие слезы обиды, и я молчала. Не имело значения, что я скажу — правду или ложь, буду оправдываться или возмущаться, все равно не услышат. За ними своя правда. Родители приносили жертвы и смирялись, а тетя внезапно чувствовала себя обделенной.

Подал голос и муж-адвокат:

— Дайте мне посмотреть бумагу… может, можно как-то вернуть деньги через суд? Эльсе нужно будет сдать тесты на наркотики и провести обследование у психиатра. Если обнаружится, что она давно принимает и не всегда адекватна, то есть шанс повернуть дело как мошенничество со стороны этого… — Он разровнял отданное ему письмо, — Горна. Он ее подсадил, вынудил к тратам…

— Не на наркотики же! — Вырвалось у меня. — На лечение от зависимости! И я не наркоманка!

— Это нужно будет доказать.

— Кому?!

— Ты понимаешь, — снова взяла слово тетя, — что это чревато болезнями, безумием, ты можешь стать опасной для близких и для себя самой. Мы должны проверить тебя. А после уже решать, что делать дальше.

Вся комната вдруг озарилась вспышками света — за окном запустили салют не слышный из-за толстого оконного стекла. Экран показывал столицу в беззвучном режиме, ликующих людей на главной площади, циферблат.

Наступил новый год.

В возникшей тишине я переводила взгляд с лица на лицо, пытаясь понять по выражению глаз — серьезно ли они говорят? А тетя в это время набирала по персонику вызов скорой.

Она примчалась. Муж тети Лолы грамотно объяснил причину вызова и свои подозрения о моем состоянии. Первичный анализ, который взяли прямо в комнате не показал даже алкогольного опьянения. Но все же меня увезли.

По закону, получив заявку на «вещества», бригада обязана была так поступить. Принимать их нельзя, и если бы выявили зависимого, то принудили бы лечиться за собственный счет или за счет законообязанных родственников. В больнице считали данные чипа — нет ли взломов, помогающих блокировать его сигнал о принятии запрещенных средств. Взяли кровь, мочу и волосы на полный анализ. К трем ночи отчет отправился ко мне на персоник и заявителю, вызвавшему скорую. А меня отпустили.

Никто со мной на станцию не поехал, даже родители — не положено, поэтому в полном одиночестве я вышла за ворота и встала посреди улицы, не зная, куда идти.

Дома — чужой человек, в трущобах тетя, которая тоже не самая понимающая и близкая. Семья Виктора — их я не стану беспокоить ни за что. Да и как бы я к ним попала в это время, при желании? Соседка Наташа, как бы и подруга теперь, в своих заботах. К родителям — не могу, обидно, ни к кому из родных не могу. Куда было идти?

Я никогда не боялась одиночества, оно меня не угнетало. Оно мне даже нравилось иногда. Но я, даже одна, чувствовала, что есть те, кто любит меня — папа и мама. Мы — семья? Или это только иллюзия?

А вот такого одиночества, как сейчас, я никогда не чувствовала — не было на свете ни одного человека, к которому я могла бы пойти посреди ночи, все рассказать и найти понимание. Пусть даже не понимание, а хотя бы не осуждение…

На Набережной

В новогоднюю ночь я ушла в метро. Контакта с миром мне не хотелось, — я включила медленные лиричные песни, устроилась в конце вагона и ездила по кольцевой линии. Глаза хотели спать. Я не плакала так давно, что и не помнила, а вот случилось, и было приятно их закрыть, никуда не смотря. Еще больше хотелось лечь и уснуть, но в таком случае камеры меня сразу «увидят» и пришлют контролера узнать, что случилось. Через какое-то время уложила рюкзак под щеку, прислонилась к стенке и устроилась спать сидя. Дурные мысли уходили, мелодия расслабляла и успокаивала, и я заснула.

Когда за плечо кто-то тронул, сразу открыла глаза. Мне так не хотелось, чтобы меня выгнали или, что еще хуже, приняли за перепившую и снова бы заставили проходить унизительную процедуру в клинике. Но, подняв голову, я увидела Виктора.

— Вот так встреча, — с улыбкой сказал он, как только убедился, что я вытащила наушники, — ты чего здесь?

Несколько секунд в ступоре я молчала, не веря, что вижу именно его.

— Да так… А ты не дома отмечаешь новый год?

Он был такой же, как и в последнюю встречу — вихрастый, закутанный в шарф и пальто, сверкнул в мою сторону карими глазами и сел рядом.

— Дома встретили, да. А я… случайно попал, объяснять долго. Теперь обратно с пересадкой до Дворов еду.

— Домой?

— Нет, на Набережную. Хочешь вместе? Думай скорее, через одну выходить.

— С радостью.

Виктор оказался спасителем — хоть куда-нибудь, любое пристанище и капелька участия, только бы выбраться! И встреча наша это просто чудо!

Мы с пересадкой доехали до северной части старого города. Вдвоем по трущобам идти не страшно ни капли. Мысль о повторной слежке мелькнула и пропала.

Виктор провел меня через одну из арок, крепко взяв под руку. Ударил мороз. Он оказался гораздо ощутимее, чем в трущобах, и уши, нос и щеки моментально стало пощипывать. Я выдохнула белый густой пар в искрящийся воздух и передо мной стала разворачиваться новая сказка нового Двора.

Он, строго говоря, Двором не был — лишь дома, стоящие подковой, и мы выходили как раз из здания с арочным проемом — из «подковы» сразу же спускалась вниз широкая лестница к набережной, подсвеченной желтыми фонарями. Фонари и лавочки были такими же, как в Почтовом — все в духе старого доброго времени.

Откуда-то звучала музыка, ходили люди, даже стояли лотки с горячим питьем в термосах и блинами, которые высокая улыбчивая женщина доставала из короба, завернутого в одеяло. Никто не был в наушниках, никто не пялился в экран, даже телефонного разговора не углядеть. Это все смотрелось так, словно время откатилось на сто лет назад, в семидесятые годы прошлого века или дальше, когда цифровые технологии не приобрели массового распространения.

Шли мы медленно, и Виктор ни о чем не заговаривал, не мешая мне насмотреться на все. Голову пришлось втянуть в воротник, а руки спрятать в карманы. Джинсы, хоть и теплые, здесь не грели. Я не выдержала:

— Почему такие перепады в температуре? Я тут смотрю на остальных и понимаю, что слишком легко одета для зимы.

— Не знаю почему, но всегда так. Если замерзла, давай вернемся и возьмем попить, хочешь?

— Да, хочу.

Уйти далеко и не получилось бы — набережная была всего с полкилометра, захватывая небольшую прибрежную косу. У домов стояли лотки, а дальше — прогулочная часть с белой, схваченной льдом, рекой по левую сторону и ряду сомкнутых строений по правую. Торговали не только блинами — одна выложила на стол вафельные трубочки со сгущенкой, леденцы и орехи в нуге. От третьего стола пахло жаренными пирожками, которых было не увидеть под толстым слоем утеплителя.

Виктор подошел и что-то сказал продавцу, ничем не расплатившись.

— Держи.

Мне в руки перекочевал картонный темный стакан с напитком и горячий блин с маслом на салфетке. На морозе все остывало быстро, поэтому через полминуты я уже выпила компот из чего-то травяного с шиповником и съела блин.

— Ты не успела поесть на семейном застолье? — Засмеялся Виктор и взял еще два пирожка с картошкой и два блина.

— Наедайся.

— А деньги?

— Не думай об этом.

Я ела, пачкала пальцы и подбородок маслом, решив, что ради такого случая поступлюсь правилом против сладкого и мучного, не наедаясь слишком, чтобы снова не стало тяжело. Только в детстве я знавала это удовольствие — есть на улице! И ни капельки не стыдно. Было хорошо, все теплело.

Голоса многих людей вокруг так непривычны, а смех и музыка в воздухе — тем более. Нет, в нашем мегаполисе оказаться в толпе реально, даже в очень плотной, но она обычно либо ждала, как в метро, либо текла массой в направлении. Все «глухие», «немые» и «невидящие». Конечно, каждый что-то слушал, да, куда-то смотрел и с кем-то мог говорить по телефону, но…

Вот так, как здесь, не было ни разу, даже в новогодние ночи на центральной площади полихаусов. Все движение живое, лица и разговор обращены друг к другу, и шаги были не быстрые, и открытых жестов много.

— Спасибо, Виктор, ты мой спаситель!

— Не за что.

— А здесь так на всю ночь?

— До пяти утра. Я как раз хотел успеть.

Утеревшись салфетками, я снова спрятала пол-лица в воротник, а руки в карманы, и мы отошли от общего скопления на прогулку до конца набережной и обратно.

— Получается, ты живешь на два… мира, что ли? Раз ты в метро катаешься?

— Немного, — Виктор рассеянно пожал плечами, — приходится. Но само место мне не нравится. Тепла на материке нет.

— А работаешь ты здесь или там?

— Я не совсем работаю в привычном тебе понимании. Так, для себя.

— Как же ты без персоника обходишься, когда уходишь? Никуда не уехать, ничего не купить, даже в сеть не выйти! А как ты в метро тогда попал?

— Да есть способ, — он хитро сузил глаза, — я тебе потом как-нибудь расскажу.

Об отсутствии платы за еду я спрашивать снова не стала. Мы прошли всю набережную раза три, и Виктор мне рассказывал, чем каждый Двор отличается, кто хранитель или хранительница. Пару раз меня подмывало взглянуть на персоник, но я вовремя ловила себя и не вытаскивала руки. Мне не хотелось показаться здесь чужой со своим заметным браслетом, и не хотела, чтобы Виктор подумал, будто я нервничаю. К слову, сдерживать привычку оказалось трудно — жить целый час без того, чтобы не посмотреть в него по какой-то причине — время, сообщения, смена музыки. И ведь при этом прекрасно помня, что гаджет тут не работает.

— Вижу, ты опять замерзаешь? Еще пить будешь?

— Нет, спасибо. Я боюсь, что потом не сыщу туалета, а до метро далеко.

— Понятно, — немого смущенно хмыкнул он, и сменил тему: — А зачем ты ездишь в трущобы?

— К тете. Она здесь живет.

— Точно, вспомнил, ты говорила… Знаю таких. Это ведь в тех группах или одиночных домах, которые подключены к снабжению, верно? У вас там и молодых полно, мы их «обочниками» зовем, — это те, кто добровольно не в мегаполисе живет.

— Никогда не слышала. Если попадались молодые, то я думала, что это такая же родня приезжает, как я… А почему «обочники»?

Я не сразу догадалась о коренном слове.

— На обочине потому что. На обочине города, на обочине жизни, еще не в канаве, но уже и не на дороге. Печально это все.

— Да, есть такое. А к вам сюда никак не переселиться? Или места ограниченны?

— Нет. Если людей прибавляется, появляется еще один дом и он расширяется, или открывается новый Двор. Но этого очень давно уже не случалось. Скорее, наоборот. Посмотри на дома.

Я посмотрела.

— Окна не горят.

— Двор в котором когда-то были жильцы, а теперь пустуют. Хорошо, хоть не пропали совсем, спасет только то, что сюда много приходят гулять отовсюду.

— Так почему бы переселить кого-нибудь из трущобных? Вот ты меня сюда провел без особых условий и требований, а жить здесь очень хорошо, думаю. Многим старикам не хватает именно такого тепла и уюта. В трущобах полно одиноких и инвалидов… кстати, а откуда вы берете еду, энергию. Что за структура снабжает всем?

— О структуре это долго рассказывать. А с обочниками и трущобными все сложно… — Виктор опустил глаза и замедлил шаг. Мы встали у парапета. — Там ведь разные люди. И Дворы это не совсем богадельня…

— Конечно, всякие попадаются. Но некоторых ведь вполне можно, добрым и светлым?

— Твою тетю сюда перевезти, если ты на это намекаешь, не выйдет даже по знакомству.

Я возмутилась:

— Я не об этом!

Но расспросы звучали так, будто я действительно хочу пристроить свою старую Эльсу. Нет, не хотела. Но здесь, я видела, было так живо, так душевно, так не одиноко! А там так мертво, так сиротливо!

— Тогда ладно. — В голосе Виктора прозвучало заметное облегчение. — Давай еще раз пройдем, и домой.

— Давай. Проводишь до метро?

— Провожу.

— А можно еще кое о чем спросить? Ты ведь здесь все хорошо знаешь…

— Ну?

— Есть места… как бы это объяснить, обратные вашим Дворам? Места с негативом? Тоже тайные, какие посторонние или даже власти, не найдут, а всякие темные личности путь находят?

Его лицо застыло, и Виктор смотрел на меня своими карими выразительными глазами со странным чувством. Что-то изменилось после моего вопроса, он надолго задумался — но не над ответом, как виделось, а над принятием внутреннего решения. Будто это во мне он увидел вдруг что-то плохое и не знал, как быть, как теперь относиться ко мне?

Зря я его спросила, но а что поделать? Я вспомнила о слежке в трущобах, о той паре. Я хотела все знать, чтобы готовиться к опасности, если она реальна.

— Есть такие… — Он медленно оглянулся по сторонам, убеждаясь, что близко никто не стоит, и произнес: — …Колодцы. А почему ты спрашиваешь, ты видела вход туда?

— Нет. Но вчера, как мне кажется, я видела человека, который показался мне опасным, он следил за мной с самых трущоб, потом в метро. Я слышала, что где-то здесь есть притоны для тех, кто из центра. Но этот не оттуда. Наверное он как раз из молодых жильцов трущоб — обочник.

— Что ему было нужно от тебя?

— Не знаю.

— Это плохо. Не ходи пока в трущобы.

— Я не могу. Каждый третий или четвертый день я навещаю тетю… Виктор, я расспрашиваю тебя, чтобы знать, к чему быть готовой. Расскажи все, что знаешь. Что там за люди?

— Это пристанище для всяких уродов, вот, что это за место. Если в наши Дворы приходят жаждущие тишины и покоя, то там те, кого душат рамки закона в мегаполисе. Я не знаю подробностей, и не знаю никого, кто бы там хоть раз побывал, — Колодцы не для таких, как мы. Все, что известно, что там место для человеческого мусора.

Когда мы вышли из арки, я сразу начала оттаивать, настолько стало тепло, что казалось, пришла весна. За спиной осталось веселье, снег, вкусные запахи и душистый горячий напиток, поэтому со входом в трущобы на душе стало, наоборот, холоднее, чем было на набережной.

С Виктором мы шли молча. У меня возникло ощущение, что он был не рад, что согласился провожать меня — так часто смотрел по сторонам, даже пару раз с полным оборотом за спину. Мне с ним не страшно, а вот ему со мной…

— Спасибо за новый год. — Я улыбнулась, протянула ладонь для рукопожатия. — Дальше я сама доберусь, помню отсюда дорогу.

Мне так хотелось услышать его возражение, что он проводит меня прямо до станции, но Виктор торопливо сжал мне пальцы, сказал «пока» и быстрым шагом ушел прочь.

Лето

Персоник показывал почти шесть, когда я, стараясь не шуметь, открыла дверь квартиры.

— Я думал, ты у родни ночевать будешь.

Гранид сидел за моим рабочим столом под светом работающего экрана.

— А я думала, ты спишь.

Он закрыл все окна сети и перешел к своей скатанной в рулон постели.

— Сейчас лягу.

— Мне компьютер не нужен, если так важно, мог бы не сворачиваться.

— Не важно.

Устало скинув обувь и одежду, я приготовила свою постель на диване и собралась в ванную. Уже давно не мерзла, но хотелось отогреться, а заодно смыть с себя прошлые нерадостные часы ссоры с родственниками, пребывания в клинике и забыть то мимолетное, но все испортившее, ощущение страха Виктора.

— Тебе в туалет не надо? А то я в заплыв и надолго.

— Нет. Слушай… Зачем ты так обо мне печешься?

Он сидел в темноте, лица я разглядеть не могла, но тон его был серьезен. Я включила свет в ванной, достала полотенце и то, в чем стала спать, лишь потом устало ответила, потому что поняла — он ждал ответа. На этот очевидный вопрос он действительно ждал ответа?

— Затем. Тебе помощь нужна, — нужна. Ввязалась в историю, так доведу до конца.

— Ты же не знаешь меня. Совсем. Я чужой, незнакомец, наркоман из притонов…

Я не ответила, только устало подумала, что мне будет непросто его, действительно чужого, выдерживать в своем доме.

— С третьего числа бассейн в комплексе начинает работать, не хочешь взять абонемент и поплавать по желанию и по силам? Хорошо восстанавливает.

— Нет… Эй, Ромашка… — я почти уже закрыла дверь, как пришлось выглянуть. — Плакала сегодня?

Что-то такое скользнуло в его голосе… И изменилось в пространстве секунду спустя…

В комнате была всегда ровная температура — зимой тепло, летом прохладно. Старалась вентиляция всего полихауса и индивидуальный датчик настройки, если кого-то не устраивал средний вариант. Я стояла в проеме и внезапно почувствовала на своей коже жаркий летний ветерок. Короткое дуновение, пахнущее травами, луговыми цветами и солнцем. Замерла на один вдох от яркости ощущения, волоски на руках встали дыбом от вернувшегося холода ванной комнаты, и все исчезло. Невероятно живое наваждение… от потрясенных нервов?

— А если и плакала? Сегодня была сама необычная ночь из всех новогодних ночей в моей жизни.

Хорошая девочка

Поздним утром я в первую очередь проверила соцсети — и мать, и отец выходили, а это значит, что с самочувствием у них более-менее хорошо. В мамином блоге я успела увидеть запись «Как пережить такое?» и первые строчки описывали историю с обнаружением медицинского отчета. Дальше читать не стала. Выложено сорок минут назад, много просмотров еще не набрало, и я не хотела именно сейчас знакомиться с маминой точкой зрения.

Расстраивало то, что семейное и личное было выставлено на всеобщее обозрение. Опять. Решила, что вечером отправлю родителям пробные сообщения, чтобы узнать, как они и готовы ли разговаривать со мной?

— На завтрак у тебя омлет и салат с зеленью, — сообщила я между делом, сама еще не оторвавшись от экрана персоника. — Вчера не болел желудок?

Как и обещала на праздничный ужин я приготовила Граниду запеченное мясо с сыром и клюквой, сделала салат из огурцов, помидоров, перца и киндзы. Надавила клюквенный морс. Оставила записку, что где лежит.

— Какая заботливая…

— Могу что-нибудь мясное приготовить к омлету, если аппетит есть. Будешь?

От Гранида ответа не последовало. Он не понимал, что мои вопросы не от желания покудахтать над ним, несчастным, а лишь уточнения по еде. Мне было важно, как я готовлю, что я готовлю, и нормально ли принял организм эти блюда. Я отвлеклась от мыслей о родителях, подумав попутно, что он чем-то в этом плане похож на тетю Эльсу — тоже не здоров, и тоже не слишком общителен. Но было бы хуже, если бы вынужденный гость оказался болтуном. Пусть думает, что хочет.

В полдень раздался звонок с номера следователя.

— У вас все хорошо? Дежурный позвонил мне после проверки сообщений, я подключился к служебной линии. Что произошло?

— Сейчас все нормально. — Я вышла в коридор этажа, чтобы не доносить суть разговора до Гранида. — Мне помог Тимур Дамир.

— Да. Я получил от него сообщение, и сделал запрос по камерам станции метро. Так что у вас случилось, расскажите?

— Я была в трущобах, заметила за собой слежку. Насторожилась, позвонила вам, а потом ему.

— Как вы поняли, что следят, и что за вами?

— Ну… — немного растерялась я. — Шли за мной, пересаживались в тот же вагон. Думаю, это из-за Гранида.

— С чего вы так решили?

— Больше нет причин.

— Точно нет причин? — особым тоном переспросил он. И, что приятно, в голосе было настоящее участие.

— Нет.

— Завтра сможете приехать и дать показания под запись?

— Могу.

— Тогда жду утром, к девяти. У меня еще будет к вам пара вопросов, но на долго не задержу.

— Хорошо.

Отключившись, невольно прислушалась к звукам из-за двери соседки Натальи. Раз уж здесь. Но там была тишина такая, словно опять никто за стеной не жил.

До самого вечера я мониторила активность мамы и папы в соцсетях. Они появлялись и пропадали, а когда я ловила их в он-лайн, писала сообщения, но без ответа. И они обиделись, и мне стало тоже обидно. Итогом я написала большое письмо обоим, пытаясь все объяснить, и надеясь на принятие того, что я все же имею право распоряжаться собой и своим имуществом без спроса старших. И обещала в любом случае прийти «под дверь» для разговора вживую, если не будут брать трубку.

При возвращении внезапно застал вопрос Гранида:

— Когда идешь в трущобы в следующий раз?

— Или завтра или послезавтра, а что?

— Мне нужно с тобой. Покажешь то место, где нашла меня?

— Зачем? Полиция обследовала несколько кварталов вокруг и ничего не обнаружила. Думаешь, ты найдешь?

— Покажешь — мне будет быстрее, не покажешь, все равно поеду и сам искать буду. Так поможешь в этом?

— Ладно.

— А сейчас?

— Дай подумать.

Я села на диван и прикинула — завтра мне к следователю, и это хороший шанс спросить совета: мол, подопечный в трущобы просится, а там ему опасно, что делать? С другой — без разницы, потому что и у Гранида теперь есть персоник, который не даст никому так легко похитить человека снова. А если уже не похитить, а убить? Не сложно, как прежде с наркотиком, а примитивно и быстро…

— Не может быть! Ты не ответила сразу «да»? Не кинулась моментально обуваться и не подхватила заботливо под руку, помогая преодолеть путь? Я же вижу, как быстро стал тебе близким и родным, ведь уже вторые сутки у тебя. Ты спишь при мне. Ты ничего не забираешь с собой, когда уходишь. И про историю мою не спрашиваешь. Ромашка моя доверчивая, о чем тут думать?

— Гранид, не отвлекай. Я решаю, что делать и как мне составить график на эти дни. Завтра встреча, послезавтра день для родни, вот и думаю. И сдалась мне твоя история.

— А я опасный. Может быть… вот ты думала об этом? Почему меня захотели убить близкие? Потому что они все трое так внезапно стали жестокими монстрами, бездушными сволочами, и сговорились убрать несчастного родственника? Более вероятен другой случай — это я монстр, маньяк, мучивший своих так сильно, что они решили от меня избавиться. Как тебе?

— Тебя хотели убить близкие? — Изумилась я, не зная таких деталей. — Уверен? Ты не монстр, не ври.

— Тебе не хватает хорошего жизненного урока, чтобы поумнеть. Макнет так с головой в какую-нибудь беду урод, которому ты доверяешь и думаешь, что «не такой»… и прощай, Ромашка, хорошая девочка…

Я подперла щеку ладонью и смотрела на Гранида, который сидел напротив в компьютерном кресле с таким видом, словно сделал мне вызов оскорблением и ждал результата. Ну, не понимала я, отчего он такой недовольный! И если бы он знал, насколько мне было все равно на его язву. Даже тот факт, что сейчас родители так меня подкосили с обвинениями, я не связывала именно с ним. Я могла потратить деньги на что угодно, пропутешествовать их, например — не важно. Меня волновала только моя жизнь, только моя начинающаяся сказка с Дворами, с чужими мыслями и с новыми людьми. С потеряшками, а не с такими, как Гранид. И меня, как ни странно, действительно не волновало — кто и за что его хотел убить. Эта история в моем сознании была «случайно попавшей» в канву событий. Как примесь, как мусор, как что-то чужеродное. И оно закончится вместе с тем, как Гранид восстановится и съедет.

— Можно и сейчас съездить, — ответила я после того, как он выдохся ожиданием. — Сегодня у меня планов точно нет, а вот завтра после девяти утра еще могут появиться. Одевайся.

Люблю тебя, дурака…

В метро я зашла в наушниках. В обоих ушах и со включенной музыкой. Мне хотелось быть «глухой» на это время, и вежливость по отношению к Граниду не волновала. Громкая эпичная музыка, которая играет на эмоциях и напрочь отгоняет размышления. Мое воображение уже подыграло музыке штормом, старинным парусником, пальбой из всех орудий по борту пиратского судна.

Мы вышли на нужной станции, поднялись на маленькую площадь и пошли до входа в трущобы. Музыку я отключила, но один наушник на всякий случай в ухе оставила. Мысли Гранида я не улавливала, и ни чьих, кто был в поле зрения, тоже. А на заброшенных улицах мы и вовсе остались одни.

— Тебе как, сразу туда провести?

— Да.

При свете дня места воспринимались иначе. Видно дальше и пустота была объемнее. Даже звуки разносились меду домами с большим эхом, чем в темноте. Или так казалось.

— Я ведь не успокоюсь, пока не объяснишь, Ромашка. Ты зачем на меня деньги слила? Ну, не можешь же ты быть настолько бескорыстной дурой, чтобы спустить сбережения на незнакомца. Откуда доверие? Есть причина, и я хочу ее знать.

Я едва не закатила глаза к небу, уже сцепляя зубы. Ответила, как можно серьезней:

— Люблю тебя, дурака.

— Эльса!

— Да откуда же я знаю? Чисто на эмоциях. Сложилось так все в тот раз. Подсунь мне следователь эту бумажку в другой день, не подписала бы, наверное. Пофиг мне. Я этих денег никогда и не ощущала, это какие-то виртуальные цифры были на то будущее, которое еще мне и не представляется даже. А там еще слова «приют», «обречен», «не спасти». А я ведь уже тогда и скорую тебе вызывала, и дожидалась, и на вопросы отвечала, время тратила. Получается — зря? Уже морально вложилась, а теперь «не выживет»? Жалко же, саму себя жалко. А еще такой фактор сыграл — всего лишь подпись поставить для подтверждения. Если бы мне сказали — иди и по восемь часов в день впахивай для спасения, или иди уболтай двадцать человек его лечить, или еще что-то, что требует моральных и физических затрат, я бы десять раз подумала. А подпись поставить легко. Раз, и вопрос решен одним сканом, за секунды. На тот момент для меня скопленные деньги были цифрами, которые никак не влияли на мою жизнь именно сейчас. Что они есть, что их нет. Это потом откат пришел, что я как бы теперь не защищена материально в будущем. Но уже прошло. Старость и пенсия это не скоро, накоплю снова. А с пропиской та же история. Куда тебя девать? Привет приют, в котором ты на хлебе и воде загнешься без лекарств? Если и выживешь, то станешь инвалидом, и, получается, все предыдущее спустить. Обнулить, как в помойку выбросить. Опять жалко. Не тебя. Время свое жалко, траты свои жалко. Так что лучший вариант именно такой — откармливайся и до свиданья, и тебе хорошо, и я не сожалею. Жить с тобой не весело, ты грузишь, но это ненадолго, надеюсь. Доволен ты таким объяснением?

Гранид шел рядом с таким задумчивым видом, что глаза совсем запали в тень, а на лбу образовалась вертикальная морщина.

— Пусть это обидно прозвучит, — решила добавить я, — но вот что и как там у тебя в жизни, мне плевать. Я тебя не знаю. У меня свои близкие есть, за которых душа болит или радуется. И еще всякое важное-важное. Ты не маньяк и не монстр, этого хватает для спокойствия.

— Почему так уверена?

— Мы, девочки, очень верим интуиции. И полагаемся на ощущения. И большего, чем «я так чувствую» ты не услышишь. Доволен теперь или как? Будешь меня еще доставать?

— Посмотрим.

Мне опять пришлось побывать в этом месте — опять перед глазами выросли две шестнадцатиэтажки, опять я подумала о своем заброшенном родном дворе и квартире. Как же тоскливо было здесь в это зимнее время. Гранид от меня отстал, ушел в сторону и обходил все по радиусу от того места, где он буквально сидел на земле. Особенно тщательно он осмотрел все по направлению своего прихода, которое я указала. Мы даже вместе продвинулись туда, но кроме пустого двора и запечатанных подъездов ничего не нашли.

— И полиция ничего не нашла. А они обыскивали весь квартал.

— Я знаю, — мрачно согласился Гранид, — следователь даже говорил, что с собаками по моему следу шли, но те сбились быстро на одном месте. Словно я из воздуха возник.

— Тогда чего здесь надеешься найти ты?

— Что-то для памяти. Как отрезало про все. Одни смутные ощущения, как будто знаю дорогу куда-то…

— Тебе когда следующее лекарство принимать?

— Только вечером, нянечка… А что?

— Предлагаю, раз уж тут, зайти к моей тете.

— Дай еще полчаса.

Он заметно устал и замерз. Ему нужно было теплее одеваться, чем человеку здоровому и полному сил, но опять же я промолчала и не полезла с советами. А то опять обзовет «нянечкой», а это оказалось неприятно. Гранид носил одежду, что купил соцработник. Куртка ему велика, свитер с широким воротом не особо грел, но ничего нового взамен Гранид себе не купил, хотя деньги на счету были.

Пока мы возвращались до метро и ехали в другую часть трущоб, он заметно сдерживал дрожь. У него движение желваков выдавало напряженно сцепленную челюсть. Руки плотно сложил на груди, спрятав пальцы под локтями, горбился. А когда дошли до квартиры, был уже совсем бледен.

— Я пришла! И я не одна. — Выкрикнула я с порога во все легкие, надеясь перекричать телевизор.

Он работал так громко, что я даже встревожилась из-за непривычного. Заглянула в зал не разуваясь и увидела тетю, увлеченно смотрящую канал магазина на диване.

— Проходи пока на кухню.

Первым делом я налила горячего и крепкого чая Граниду, добавив туда травяного отвара. Я его всегда оставляла для тети в одном-двух термосах, смотря на сколько дней оставляла ее одну. Он выпил, и даже ничего язвительного не сказал в ответ.

— Пообедаем здесь, не против?

— Хорошо.

Так хотелось сказать что-то вроде «послушный мальчик», что я не сдержала улыбки.

— Активируй ее!

От неожиданности я едва не подпрыгнула — тетя Эльса стояла в дверях кухни и протягивала мне карточку лотерейного билета.

— Я выиграла. Я хочу, чтобы ты сейчас же активировала ее!

— Ладно.

Тетин персоник был ограничен по своему функционалу, но перечислить деньги туда можно.

— И сколько выиграла? — спросил Гранид, заметно пришедший в себя после питья. — Секрет?

— Тетя Эльса, познакомься, это Гранид Горн. Гранид, это моя тетя по отцу, моя тезка.

— Скорее! — Старуха как и не видела постороннего на своей кухне и не обращала внимание на то, что мы оба что-то сказали. Она трясла карточкой и смотрела только на нее.

— Сейчас.

Процедура была не сложной, но требовалась определенная последовательность. Просто сканом выигрыш не активировать. Я вышла с персоника тети на сайт лотереи, ввела номер билета, тиража, проставила несколько галочек по правилам соглашения и подтверждения, просканировала штрих код билета, и лишь после этого пришло оповещение, поздравившее участника с выигрышем.

— Так сколько там?

Я глянула на цифру и назвала сумму. Для меня она равна примерно трем месяцам среднего заработка, а вот для старухи, уверена, теперь было целым состоянием. Она развернулась и пошла обратно в зал.

— Тебе подать обед, тетя?

Та отмахнулась.

— А могла бы и себе забрать. Ты ведь и так ее содержишь, хоть бы часть трат погасила. Опекаешь же? Я уже слышал о здешних трущобных.

— Это подарок на новый год. Она очень любила лотереи, но везло редко и не так крупно. Пусть тратит.

— На чушь ведь потратит.

— Это ее деньги.

— Бескорыстная. Сколько лет ты к этой старухе ездишь? А теперь и меня себе на шею посадила. Или ты так хочешь быть «примерной девочкой», что отказывать не умеешь? Тебе жалко всех? Точно допрыгаешься так, уродов много, и они таких вот как ты сразу видят. Я же вижу. Поля ромашек, ходи да срывай, и выбрасывай. И что самое гадкое, не силой возьмут, а сама отдашь. Вот как все свои деньги на меня. Или саму себя — от постели до бытового обслуживания кому-то раньше или кому-то в будущем. Добрая Ромашка…

Да что его так сегодня прорвало? Я новый всплеск желчи слушать не хотела, поэтому переключилась, хоть и с трудом, на мысли о том, под каким предлогом выпросить у Виктора прогулку по еще каким-нибудь Дворам. Так сильно хотелось сбежать из Сиверска — что жилого, что нежилого, так сильно хотелось не думать ни о родителях, ни об этом Граниде и следователе, ни о прочих. Оставить обязательства на день другой и уйти в маленькое путешествие за арку…

Я разогрела куриные котлеты в сотейнике и отдельно приготовила подливу, капусту, нарезала зелени и немного подогрела в специальном тостере льняные лепешки, чтобы был теплым. Пошла и спросила тетю еще раз — вдруг запахи кухни раздразнили аппетит и она передумала. Но та позвала меня поближе только затем, чтобы я настроила ей скан покупок. Пришлось еще немного повозиться с пультом и персоником, так, чтобы она могла вводить голосовое согласие с кодом на прием канала. Теперь Эльса могла совершать покупки голосом, а адрес доставки был вбит в шаблон цифрового сообщения.

— Обедаем вдвоем.

— Да все равно.

Может, и все равно, но ел он с аппетитом. Уже после чая заметно расслабился, а после обеда даже подобрел. Перестал злиться и все его лицо стало выражать не угрюмость, а покой.

Едва добрались обратно до дома, он упал и заснул на моем диване, не меняя одежды — только скинув обувь и куртку. Я же, проведя все свои ритуалы с переодеванием в джинсовое платье, села за ролики и поставила сигнал на лимит рабочего времени.

Открытие

На следующий день в кабинете следователя я опознала по видео с камер своих преследователей. Даже сказала, что девушку зовут Карина, соврав, что услышала ее имя случайно. Не совсем вранье, просто без уточнений — каким образом слышала. Описала по памяти все, что происходило в трущобах — в какое время обнаружила слежку, в каком месте это было. Андерес, конечно, уточнил — что это я забыла в той части города, а на мой ответ «гуляла» понимающе кивнул.

— Я пригласил Тимура Дамира, и до назначенного времени еще десять минут. Подождете? Надо обсудить один вопрос с вами обоими.

— Конечно.

Следователь кивнул, заставил меня поставить подписи под протоколами моих показаний и стал что-то печатать, быстро работая с сенсорной клавиатурой. Его пальцы на самом деле, как у музыканта, двигались четко, быстро и даже завораживающе.

Пользуясь тем, что меня на моем месте предоставили самой себе, я пробежала глазами по бумагам и папкам на столе, зацепила разрозненно номера с корешков деловых папок на стеллажах, и даже рассмотрела слова, написанные крупным почерком, на стикерных заметках. Интересно, но многое здесь было вещественным — на листах. Даже сбоку на стене висела целая доска с этими разноцветными стикерами. Не в компьютере, не в персонике, а вживую. Зачем захламлять пространство, если можно всю информацию как угодно разложить в виртуале?

Я подумала над этим, и сама себе ответила тем, что до сих пор люблю читать сложные книги вживую, держа том в руках, что сама в отдельный блокнот записываю и зарисовываю наметки на будущий ролик — карандашом. Реальность была нужна нашему мозгу для мышления. И следователю тоже. Вот зачем «живые» дела и заметки.

Соцработник немного опаздывал — десять минут прошли, а я стала гадать, о чем же следователь поведет разговор? Что ему нужно еще? Решив немного схитрить, я аккуратно достала один наушник и вставила в ухо. Если все сработает, то буду слышать, о чем Тамерлан думает, что отвечает следователю на вопрос, и не расходится ли это с его реальными мыслями…

«…никак голову не соберу. Все лезет и лезет прошлое из всех щелей. Сов-па-де-ни-е? Да чтобы я в него еще поверил!..»

Я закрыла рот, отвела взгляд и уставилась в окно, наполовину закрытое жалюзи. Постаралась справиться с мимикой, делая вид, что задумалась о чем-то своем.

«Эта Вальс… Эльса что-то не договаривает. Или я уже вижу все и во всем, только бы докопаться до правды?…а будто по кругу хожу. Гранид — мой шанс, живой свидетель. Лишь бы вспомнил! А, может, и она знает про черные дыры города? Как разговорить?»

— Вы не торопитесь?

— Нет…

«Шляются по городу призраки без персоников, без чипов, без любых гаджетов, по которым их можно опознать… Один, два, сотня. Сколько их? Притон этот тайный, как нарыв… люди пропадают, наркош выдаивают, а потом выбрасывают с «незабудкой». И жертвы с ней, и тоже выбрасывают… под «зверобоем», чтобы не сразу нашли. С дырой в памяти! Но Гранид должен вспомнить, там процент маленький, там есть шанс, ему лечение поможет».

Я заметила, как следователь сжал губы и запустил пятерню в волосы. Пряди рассыпались у него между тонкими пальцами и на какой-то момент он напомнил фигуру мыслителя. Он уже не печатал, а смотрел в монитор. Голос его мыслей был громок, он просто орал в моем наушнике. И чувствовалась клокочущая ярость, которую сам следователь ничем не выдавал. Надеясь на то, что меня мое лицо не выдает также, как и его, я вся превратилась в слух.

«Не здесь мне торчать надо, не так мне работать надо… застрял на мелочах. Я уже погряз во всякой другой дряни. Опустил руки. Но теперь снова есть шанс. Чувствую! Уже столько недель чувствую, что снова есть какой-то шанс… Самый последний, наверное. Эльса… надо сделать так, чтобы она больше мне доверяла. Она что-то знает. Ну да, если бы у меня был такой секрет, какой и вообразить нельзя, я бы не стал говорить об этом даже родной маме… а мне нужно в эти черные дыры. Мне нужно поймать хоть одного человека оттуда. Мне нужен ответ хоть на один из вопросов…»

— Простите, задержался в пути. Здравствуйте.

Мы поздоровались в ответ. И следователь, постучав пальцем себе по уху, намекнул на мой наушник, попросил отвлечься.

Пришлось сложить таблетки обратно в кармашек. Сначала следователь опрашивал соцработника по случаю в метро, причем попросил рассказать все поминутно с того момента, как он принял звонок с моей просьбой о помощи. Тамерлан отвечал спокойно и подробно, но в какой-то момент немного запнулся и задумался. Андерес тут же спросил другое:

— Вы знали Эльсу Вальс прежде?

Тимур вскинул брови, так как этот вопрос был неожиданностью.

— Я познакомился с ней в вашем кабинете, когда вы направили мне вести соц. дело Гранида.

— А раньше вы ее где-нибудь видели? Вам знакомом ее лицо?

— Нет.

— Посмотрите внимательней.

Мне и самой стало любопытно, что ответит Тамерлан. А следователь не сводил с того пристального взгляда. Андерес очень хотел услышать конкретный ответ. Я открыто смотрела на соцработника, не скрывая своего недоумения от настойчивости следователя.

— Может быть. Но не уверен.

— Послушайте, — я не выдержала, — если человека десять раз спросить, уверен ли он, он усомнится, что уверен. Что не так? Гранид Горн даже не из Сиверска. Это я пытаюсь намекнуть — где его дело, а где мы. Зачем вопросы о нас?

— А зачем вы следили за Тимуром Дамиром? Верю, Гранида вы обнаружили случайно, но зачем вы шли в тот день за ним?

Следователь даже указал на соцработника, и тот совсем опешил.

А у меня на секунду возникло желание сказать правду и посмотреть на реакцию собеседников. Но ведь не поверят же. Сказать, что мне понравился сам мужчина — тоже не поверят. Рыхлый, замотанный и на вид старше себя лет на десять Тамерлан — не приманка для женского взгляда.

Выдерживая паузу, думала, что сказать, но правдоподобной версии в голову не приходило.

— Чего молчите?

— Не хочу лгать, и не хочу говорить правды. Остается молчать.

— Имеете право.

Даже без чтения мыслей я по выражению лица поняла, что Андерес хотел повести разговор иначе. Он разозлился, на себя, сцепил пальцы и вздохнул. Сказал вслух:

— Идите.

Хорошее предчувствие

До метро мы с Тамерланом шли вместе. Он был взволнован, и потому торопливо говорил:

— Да, а я вот сейчас по делам снова в старый Сиверск поеду. Уже с принт-ноутом сросся, никуда без него. То это надо распечатать, то другое. Никуда без бумаг… Работы навалилось, что и в праздники не отдохнуть. Кошмар какой-то. По Горну думал, что быстро, а запросы все по нулям. Нет его нигде, не существовал вроде. Стерли.

— Вот так и нет ни одного материального доказательства его прежнего существования?

— Не знаю. Как он попал в Сиверск он не помнит, по госданным сети ничего нет, а запрос в материальный архив Тольфы пока ничего не дал. Молчат там уже сколько времени. Я не только туда отправлял заявки на поиск, и по месту его службы, и по месту заявленных работ, но тут сложность в том, что из-за специфики образования он служил и работал в секретных частях. Оттуда непросто достать какую-либо информацию.

— А родные, родители?

— Сирота абсолютный. Еще отказником попал в дом малютки в тридцать третьем году. Это было очень тяжелое время, и судить мать с высоты нынешних лет нельзя. Может быть тем самым она вообще спасала сына от смерти. Мы ведем работу…

— Вам интересна его история, вы верите ему?

За все время разговора, только сейчас голос у соцработника стал спокойнее, а речь не такой быстрой. Он даже чуть сменил тон, повеселел:

— Да. Я очень рад, что следователь Андерес привлек именно меня. Я… устал от скучной работы. А тут необычное дело. Я, получается, тоже веду следствие. Хоть и по своей линии, а не по уголовной…

Пока мы шли, я была без наушника. Не знала, о чем вдруг он задумался, молчать стало неловко.

— А как возможно стереть человека из системы? Разве это реально?

— Реально, — со значением вздохнул Тамерлан, — при условии, что есть высший допуск.

— Но ведь такой масштаб. Если даже взять соцсети — я молчу, про личные странички, но человек может попасть на снимки к тысячам людей, кто делает фото или селфи, пусть на фоне, пусть мельком. И все это в сети. Программа распознавания лиц способна отыскать человека даже по фрагменту лица, попавшего в кадр, или нет? А прибавим сюда все видео с стационарных камер, коптеров, сканеров…

— Эта же программа, если ей поставят такую задачу, может и уничтожать или заменять все снимки, где находятся нужные черты даже фрагментарно.

— Это могут быть миллионы данных. Хорошо, я верю, что можно пройтись и стереть частные снимки, но как возможно удалить видео или фото, если они принадлежат полицейскому, банковскому, социальному цифровому архиву? Как?

— Вам или мне — никак. Я повторяю, — высший доступ… — Последние два слова соцработник произнес, понизив голос. — И знаете, что в этой истории самое правдоподобное? Гранид еще в больнице назвал трех человек, что могли бы подтвердить его личность — его друг, его жена и его шурин. Так вот последний, брат этой жены, как раз чиновник нужного уровня. У него есть доступ. Все трое уже опрошены и их полицией, и нашей дистанционно, — никто о Граниде никогда и не слышал. «Не знаем такого», и все тут.

— Если они врут, то что же такого страшного сделал Гранид, что они трое захотели вот так с ним поступить? И стереть, и убить физически?

— Деньги, думаю… Нет, чего-то я разболтался. Нервы и усталость, простите меня. Лучше Андереса расспросите, он если скажет, он в курсе, что можно раскрывать посторонним. Спросите самого Гранида. Он же теперь с вами живет. Я вам ничего не сообщал.

— Хорошо.

Тут он остановился, — до входа в метро оставался один поворот, — и тронул меня за плечо.

— Подождите. Эльса… а вы правда тогда специально за мной шли?

— Да.

— Зачем?

Подумав, как ответить, сказала:

— Увидела в метро, показалось, что знакомый, но не была уверена. Думала, что присмотрюсь подольше, пойму. Или догоню и спрошу, но не получилось.

— Мне не послышалось! Вы тогда по телефону назвали меня Тамерланом, а так меня звали в детстве, это прозвище я не слышал ни от кого уже много-много лет! А вот следователь меня пытал вопросом, но я колебался… — его глаза превратились в щелочки, и он улыбнулся мне как давней подруге. — уверен теперь, что на самом деле видел вас раньше. Дружили детьми?

Я пожала плечами, но это его не расстроило.

— Убейте меня, и я не помню. Вернее — я точно помню, что друзей у меня не было… по разным причинам не очень все складывалось. Позволите на ты?

— Да.

— Хорошее у меня предчувствие. Последнее время все на свете было так плохо, а теперь вот хорошее предчувствие. До свидания, Эльса. Я всегда на связи, если что.

Нет… неспроста странности стучатся ко мне именно из далекого прошлого. Наталья, Тимур, Андерес — всем знакомо мое лицо или имя. Никто не знает откуда. Я не видела этих людей раньше, уверенна, но за то я слышу их мысли. Что за загадки прошлого? Даже Гранид видит во мне кого-то, кого точно давно знает! Двойник? Сестра-близнец, которая сгинула при рождении и выросла параллельно со мной, и нас теперь путают? Бред… хуже маминых романов. Как выяснить, что происходит? У кого спросить? Родители только посмеются надо мной.

Тут я вздохнула, вспомнив о том, что они так и не откликнулись. Нарочно, как на зло, как обидевшиеся дети, не разговаривали со мной. Разве так можно?

Будни

Дальше дни нового года потекли для меня непривычно и обыденно одновременно. Я с головой окунулась в работу, но приходилось подстраиваться под своего вынужденного постояльца, уединения в квартире я больше не находила. К счастью, он на несколько дней забыл о своей желчи, не доставал меня суждениями и много спал, все ел и исправно принимал лекарства.

Соседки я опять не слышала в квартире. Родителей отмечала в онлайне в сетях, посмотрела даже мамин свежий ролик, выложенный для читателей, прочитала папину статью, убеждаясь, что они живы и здоровы. Письмо на пятое мне ответили, что приняли какое-то решение и собираются к февралю ближе со мной серьезно поговорить. Как только утрясут все между собой. А что у них там снова между собой, я и представить не могла.

Непривычным было и то, что я не ходила к ним в гости, они настояли. А вместо этого дольше разбиралась с тетиными коробками новых покупок. Курьеры исправно все доставляли, а тетя Эльса не все могла сама распаковать или собрать. Немного обидно было увидеть выброшенными пледы, которые я дарила в один из праздников, отправленный в отставку телевизор, который я же купила ей в самом начале вселения сюда, и она сама его выбирала. Много вещей, на которые когда-то ушли деньги, которые оставались еще в хорошем состоянии — в приказном порядке были приговорены к выбрасыванию.

Я не понесла их в мусорку, а перенесла в комнату-склад.

Хотелось позвонить Виктору и напроситься в гости. Но всякий раз меня брали сомнения — а хотят ли меня видеть в тех Дворах на самом деле? Может, только вежливость не позволяет Виктору и его родителям, добрейшим людям, как-то отвадить меня? И еще работа. Я подписалась под большее количество заказов, чем обычно, и времени мало на что оставалось. Пару раз даже приходилось пропускать свой бассейн и занятия, и заказывать продукты с доставкой. Из всех удовольствий досуга мне оставалась лишь готовка. И вдвойне мне было приятней, что Гранид не стеснялся — утолял голод, не хвалил, не говорил — вкусно-невкусно, но ел с явным аппетитом все. И я видела, что ему физически все лучше.

Гранид за январь из плоской лысой мумии превращался обратно в человека. Еще худого, но уже не в такой степени, чтобы содрогнуться при взгляде. Раньше его отличительной чертой я считала только длинный кривоватый рот, но едва «вернулось» лицо, я стала подмечать внешность Гранида четче: подбородок у него упрямо выступал вперед, нос из заостренного стал нормальным, и на лице смотрелся крупным, хотя раньше я думала, что это из-за общей худобы. Брови оформились, ресницы — короткие и густые, сделавшие его глаза выразительней и украсившие довольно жесткий взгляд. Волосы темно-русые — торчали ежиком, прической не назовешь — но никаких залысин не было и в помине.

Он хорошел, молодел по сравнению с собой же декабрьским. Сказывалось лучшее самочувствие, набор веса и прибавка энергии. У Гранида многие морщины исчезли, цвет лица стал более свежим и здоровым, остались лишь темные круги в подглазьях и запавшие щеки. К тому же, в один из дней он вечером ушел из квартиры не на прогулку в оранжерею, а, видимо, по магазинам. Потому что вернулся в новой одежде, — полупоходный, полугородской стиль. Крепкие ботинки на шнуровке, темные джинсы, водолазка, свитер и куртка по погоде.

Так Гранид в один день превратился из не пойми кого, одетого безлико в самый дешевый балахон соц. стандарта, в человека, который вспомнил о себе самом и о своих вкусах.

Визуал

— Что у тебя за работа? — раздался внезапный вопрос у меня за спиной.

Гранид сидел на диване, читал что-то с персоника. Я удивленно обернулась от рабочего экрана на котором была открыта программа обработки фото в 3D проекции.

Определенный алгоритм жизни, распорядок дня, приучил меня к тому, что каждый вечер я работаю, а он читает и мы оба молча занимаемся своими делами. А тут вдруг вопрос.

— Я создаю ролики на разные темы. Воплощаю мечты, фантазии или, это реже бывает, как бы восстанавливаю эпизод прошлого.

— Показать что-то можешь?

— Серьезно? Тебе интересно?

— Да.

Выбрав один из моих любимых заказов, запустила двухминутное видео, дав предварительное объяснение:

— Две сестры сделали подарок своей прабабушке. Она родилась в восемьдесят пятом году двадцатого века, ей в прошлом августе исполнялось девяносто.

Видео началось с кадра, где очень пожилая женщина сидит в кресле у большого окна. Заметно, что это фото, но туту кадр «вздрогнул», окрасился ярче, старушка повернула голову на зрителя, приподняла сухую ладонь к волосам и улыбнулась, добавив к сети морщин, испещривших лицо, еще резкие лучики в уголках глаз.

Искусственность видео заметна, но я старалась, чтобы эта графика играла в пользу — и всегда делала стиль с уклоном в живопись или мультипликацию. Чуть-чуть. Графика модели была смазана, как если бы это художник прорисовывал кистью черты лица, волосы, всю фигуру, даже фоновые изображения. Чуть ярче обычного, но очень детально и без отступа от настоящей внешности человека.

Женщина, чьи старческие глаза стали чуть голубее, несколько секунд смотрела с улыбкой на зрителя, а потом снова в окно. Там городской пейзаж вдруг сменился сельским. «Камера» полетела вглубь, приближая вначале незаметный силуэт маленькой фигурки, идущей через поле. Девочка с золотыми косичками, лет десяти, с литровой стеклянной банкой наполовину заполненной земляникой. Как только зритель становится ближе, она поднимает глаза, улыбается щербато, машет рукой, и тут же легкий вихорек смазывает изображение, чтобы в несколько секунд обрисовать обратно уже девушку все с теми же золотистыми волосами до плеч. Она спускается со школьного крыльца — в синей форме с белым передником, на шее галстук, в руках портфель. Старшие классы. Тот же кадр, с одним оборотом, вдруг показывает ее уже студенткой — она сидит на лавочке в весеннем парке, читает конспект, положенный на коленки и одновременно ест мороженое в вафельном стаканчике. Рядом стопкой три книги. С цветущих яблонь вокруг осыпаются лепестки и за белой метелью, укрывшей ее, появляется невеста. Она счастливо улыбается, припадает щекой к плечу столь же улыбчивого парня, своего жениха, а потом от смущения совсем прячет лицо.

Потом этот кадр застыл, превратился в фотографию, а фотография стала двигаться, как набирающая скорость кинолента — движение, движение, движение, и вот эти слайды на которых она то с одним малышом, то уже с двумя, то с тремя, вдруг превращаются в живую игру на детской площадке. Молодая мама закрывает глаза, держа на руках годовалого малыша, а два мальчика постарше, погодки, пытаются успеть спрятаться — кто за горкой, кто за деревом.

Звука нет, есть лишь отдельные обрывки на фоне приятной мелодии — детский смех, вскрики радости от игры, смех женщины, звуки птиц, ветра в листве, эхо пространства.

Следующим мгновением вдруг дети ее, все три сына, становятся уже мужчинами. Семья растет. И снова кадры взяли разбег, листая годы еще быстрее, — она в квартире, в зале, вся в клубках ниток и с вязаными шапками в руках, она же на кухне лепит пирожки, а двое маленьких правнучек бегают в летних платьицах и этих же шапках вокруг нее, играя в свою веселую игру. Она же еще старше, уже седая, в просторной комнате нового дома празднует восьмидесятый день рождения в кругу всей своей большой семьи, только мужа уже нет рядом.

Старушка растроганно плачет, смотрит на всех по очереди, незаметно отходит к окну, садится в свое кресло. И вдруг прямо в кресле она закрывает на миг глаза и открывает их снова став той десятилетней девочкой. Щербатая солнечная улыбка, косички золотых волос. Она стряхивает сандалики, забирается на сидушку с ногами и аккуратно достает несколько ягод из банки с земляникой. Протягивает их на ладошке зрителю. Открыто, доверчиво, от всего сердца. И вновь все сдувает ветерок. Ролик заканчивается тем же сельским пейзажем — лес, поле, крыши поселка вдалеке.

— Девяностый день рождения был ее последним — она умирала от рака. Пережила старшего сына. И две ее правнучки заказали мне… «чтобы она улыбнулась». А что может быть лучше, чем вспомнить под конец детство и родной край, где оно прошло?

— Как ты это сделала?

— Вот фотоархив и семейные видео, — я открыла и рабочую папку по этому заказу, — снимки восьмидесятых в большинстве и их мало, потом и видео помогло. Я выбирала больше по наитию.

Прощелкала подряд те фото, с которых брала стартовые эпизоды — поселок, девочку с земляникой, школьницу, студенческое фото с мороженным, свадебное.

— Сама идея твоя?

— Да, здесь мне мало условий ставили, так что была свобода.

Гранид смотрел внимательно, даже подался вперед, оперевшись руками на колени и вглядываясь.

— Большинство сюжетов более банальны. Это одно из любимых, потому что тут не просто мечты или фантазии, а вся жизнь.

— Покажи-ка другие. Из рядовых.

— Сейчас найду.

Мне стало приятно, что он вдруг по настроению уделил мне внимание и проявил интерес. Даже не потому, что я ожидала похвалы, а самим фактом — нормальный, человеческий диалог.

Гранид посмотрел и про балерину — подарок девочке, мечтающей ей стать. И довольно короткий ролик для жены одного богатея, которая видела себя известной актрисой и певицей, а также художницей и писательницей. Ролик для мужчины, который сделал хорошую карьеру в бизнесе — и я «иллюстрировала» его трудный путь к успеху.

Как бы я не относилась к теме, старалась всегда — это было делом моей профессиональной гордости, даже элементарную или скучную вещь подать с творческой ноткой.

— А можешь рассказать о процессе? С чего начинаешь, в каких программах работаешь, какие этапы от начала до конца?

Я удивилась:

— А «кухня» тебе зачем? Неужели перенять хочешь дело?

— Секрет фирмы?

— Вообще-то да. Визуалов много, и найти эту нишу было непросто. У меня есть конкуренты, которые делают тоже самое, но я включила в цепочку одну простую программку по фото, она дает мне «свой стиль», и редактор, который не используют визуалы. Он из другой оперы. Плюс много деталей вручную. Но если я скажу, обещай никому моей «фишки» не выдавать.

— Не выдам. Мне любопытно.

И я увлеченно начала рассказывать и показывать. Родители мои попытки объяснить, как я люблю то, что делаю, и какое это приносит мне творческое удовлетворение, всегда сворачивали. Хоть что говори, но это было не настоящее дело. Отец видел в роликах потакание чужим хотелкам, работу, не дающую развития интеллекту. Мать — бесперспективную зависимость от разовых заказов, нестабильные деньги и зыбкое будущее.

А Гранид оказался слушателем благодарным — не знаю, почему возник интерес, но он был само внимание.

Когда закончила лекцию, он молча кивнул, снова открыл персоник и на развернувшемся галаэкране стал что-то искать.

— Не буду тебя отвлекать. Посмотрю те, что ты выложила на своем сайте в качестве примера. Кстати, сколько по времени занимает у тебя работа над одним заказом, в среднем?

— В среднем? Если считать с обдумывание идеи и ключевой линии, обработкой архивов… дней десять. Летом и под новый год так много бывает, что в условиях предпраздничных периодов я ставлю пометку о заказе за два месяца. И работать приходится больше.

— Цены у тебя демократичные.

— Пробовала поднять, но как оказалось, народ не готов был перешагнуть психологическую отметку суммы за такой подарок.

— Хм…

Гранид откинулся на спинку дивана и продолжил просмотр, больше ни о чем не спрашивая.

Осколок

Первого февраля в городе впервые выпал снег. Как и положено было по народным приметам самому вьюжному месяцу, так он и зарядил — ветер выдувал с мгаполиса тепло и снежинки не таяли где-то наверху, превращаясь в дождь, а мели крупяной поземкой по улицам. Наконец-то! Мне так хотелось настоящей зимы, что стали сниться снова и Двор и Набережная с сугробами, и настоящий мороз. За прошлые дни я решилась дважды позвонить Виктории Августовне и Ефиму Фимычу домой, осведомляясь о здоровье. Оба радушно и искренне звали в гости и я, вся теплея от приятных чувств, обещала забежать сразу же, как разберусь с работой. С Виктором поговорить не удалось — он все время был где-то не дома.

Попробовала съездить к родителям, чтобы поговорить живьем, но мне не открыли. Обоих не застала. Я оставила сообщение, что они обещали со мной поговорить в начале февраля, обсудить «проблему» и обиды. И опять расстроилась. Не думала, что настолько мой поступок может задеть мать и отца, что они объявят мне бойкот так надолго! Несмываемый позор теперь на мне? Смертельная ошибка? Клеймо предателя? Такое долгое игнорирование просто жестоко!

Выпавший снег развеял настроение, которое так и норовило склубиться в черную тучу и отравить жизнь. Я оставила работу, ушла погулять в центре, под ветром и снегом, а когда надышалась свежестью, заглянула не только в продуктовый, но и в цветочный магазин, где не пожалела денег на букет желтых гербер. Возвращаясь, услышала вдруг собачье ворчание за дверью пустой соседской квартиры.

Наталья снова здесь!

Я постучала в дверь, не раздумывая. Через секунду мне пришла в голову мысль, что я слишком назойлива и Наталья может быть занята, ей не до гостей и прочее, но эмоции меня опередили. Дверь никто не открыл. Могло и так быть, что дома собаки, а ее нет. Я заглянула к себе за стеклянным кувшином, налила в него немного воды, развернула купленный букет и отнесла соседке. Поставила кувшин прямо на пол под дверью. Глупый жест, наивный, но как же хотелось сделать именно так!

Кеды на полку, куртку в стеллаж, рюкзак с продуктами на стул для разборки. Вытащила рабочее платье, чтобы сразу переодеться не в домашнее, а включиться в дело. Гранида в квартире не было.

Я пооткрывала все нужные документы и программы, завела таймер на персонике, четко поставив себе задачу — сколько я должна успеть сделать за этот отрезок. Выключила оповещение о входящих, и уставилась в экран. Два часа до приготовления ужина необходимо было потратить на завершение куска видео, но я ошиблась папкой. Вместо «Заказ 1-75» я открыла «Фотохроника».

Внезапно для самой себя! Много времени этот тревожный звоночек оставался задвинутым в темный уголок «потом как-нибудь», что я на самом деле почти забыла о фотографиях. Своих фотографиях и той тревожности нового года, когда смотрели с отцом семейные снимки. К черту работу, все равно она не кончится никогда, а в моей жизни существует и что-то из ряда вон, а не только рутина!

Выбрала год, в котором снималась для журнала — злосчастная и теперь ненавистная веха моей жизни. У меня сохранилось гораздо больше фотографий, в журнал вошел лишь десяток. Я просмотрела их бегло — чуть подкрашена, причесана, смотрела на зрителя распахнутым взглядом, сияла выученной улыбкой и «продавала» потенциальным покупателям то, что нужно — счастливое детство для их детей в одежде фирмы «fe-mi-mi».

Открыла папку с другим годом — когда мне было девять. Очень много домашних снимков и снимков с родительского отпуска. Попалось немного и дворовых, и школьных, но из всех сверстников, что угодили на снимки как соседей по дому или одноклассников, мне ни один не вспомнился чем-то примечательным. И ни один не похож на моих новых знакомых «потеряшек». Вздохнув, я открыла папку с годом моего десятилетия. И решила не по месяцам их глянуть, а включить программу «микс», чтобы слайд-шоу рандомно показало мне сто снимков из папки. Спустя пять минут, я нажала «стоп» и почувствовала дежавю. Когда в сам новый год отец листал мне фото со своего персоника, а я после у окна задумалась о… о чем? Нечто важное ускользнуло от меня тогда, и ускользает теперь. Знак переключения на следующее случайное фото я нажала вручную, став внимательней и сосредоточенней. Не то, — следующее. Тоже ничего. Следующее. Потратив еще время, не ощутила, что трачу его впустую. Наоборот, стало тревожнее, заворочалась память, которая не могла мне выдать ничего особенного на десятилетний возраст. И не удивительно. Но я остановилась на снимке, датированном началом ноября.

Я сидела за столиком в кафе рядом с отцом и мамой, которая держала штатив селфи-палки, и взгляд у меня был пустым и тоскливым. Мой день рождения, а я даже не улыбалась. Да и у родителей улыбки натянуты. Что случилось в тот год в семье, что меня не радовал праздник?

Когда вернулась в общую годовую папку, с удивлением обнаружила что с апреля по октябрь фотографий очень мало. Снимки вымараны. Летних фото с моим участием не было совсем, даже с родительского отпуска. Разве я болела? У нас кто-то из родственников умер? Что стряслось в том году?

Уверена — мало кто может хорошо вспомнить свои десять лет. Особенно, когда тебе не одиннадцать, а тридцать семь. Фото, как якорьки для воспоминаний, не помогали тоже. Есть мартовские семейные и школьные, немного, и на них все обычно вроде. А есть ноябрьские — и там все печально. Глаза пустые. Лицо как неживое.

— Не важно, о чем пойдет разговор, — уверенно произнесла я вслух, — но когда я буду говорить с родителями, я выясню, что случилось.

Я кликнула еще раз, собираясь все закрыть, как последним выплыло на экран фото со мной. Просторный зеленый луг, весь в разноцветье ярких полевых цветов. И я, в пыльце и солнце, в окружении летнего нагретого воздуха, который чувствовался, а не виделся глазом, стояла по центру, в траве и смотрела на зрителя. И взгляд у меня был не такой, как на снимках для каталога, а по-настоящему счастливый. Через край. Настоящее детство, настоящее лето — загорелая кожа, облупишийся нос, выгоревшие от рыжины до золота пряди волос. Руки в пыльце, ссадины на коленках, репей на подоле платья. И само платье — ярко-синее с принтом мелких и крупных ромашек.

Насмотренность на снимки, ставшая навыком в работе, уже выдала несколько фактов — это старая фотография, не на смартфон, а на фотоаппарат с не очень хорошим объективом. Без фильтров, без ретуши — самый оригинал. На фоне природа, пространство. Ветерок. И некто делает этот кадр без постановки. Об этом говорит все — и то, как я стою, и пойманное движение, растрепанные волосы, травинка между пальцев. Некто — ненамного выше меня.

— Ты…

Внезапно обдало горячим воздухом. Какое-то прикосновение к пространствам прошлого и настоящего, когда вся жизнь, расщепленная на частички — рутины, мечтаний, счастья и чувства утраты, вдруг сошлись вместе.

Как картинки с прозрачным фоном, понятные и сами по себе, вдруг накладываются слоями друг на друга и выдают иную, цельную и глубокую картину, которую никто не видел прежде.

Меня обдало горячим воздухом, — летним зноем, медовым и травяным запахом, в уши ударило эхом пространства со звуками стрекоз, птиц и лугового шелеста. Я моргнула от солнца и через миг увидела в пяти шагах от себя мальчишку. Угловатый невысокий подросток, коротко стриженный, худой, одетый в джинсы и полинявшую футболку. Он зажал подмышкой, локтем, толстую книгу, а сам смотрел в экран цифровой мыльницы. Потом поднял на меня глаза.

— Хочешь букет — собирай, я подожду.

И вот его лицо — такое знакомое. Глаза в густой окантовке коротких ресниц, выпирающий острый подбородок и кривая улыбка. Он хмыкнул, вскинул фотоаппарат и раздался щелчок затвора.

А я…

Я сидела на своем рабочем месте и во все глаза смотрела на вернувшегося в квартиру Гранида. У меня волоски на руках стояли дыбом, словно с жары зашла в холодную комнату. У меня по позвоночнику до самой шеи бегали искры и отдавались молниеносно в кончиках пальцев. Я не вспомнила больше ничего. Ни секунды. Память окунула меня живьем, каждой клеткой, в одно короткое мгновение жизни. Осколок.

— Чего ты на меня так уставилась? — Устало и недовольно спросил Гранид, разуваясь и скидывая свою куртку. — Впервые видишь?

Я не ответила. И не переставала на него смотреть, закостенев от невероятности случившегося. Где-то на периферии сознания всплыло то, что рассказывал Тамерлан, что Гранид из детдома. Вот такой он и был — ершистый, недокормленный, худой. Непохожий на других детей, тех, кому доставалась родительская любовь и забота.

— Ну, чего уставилась? — Внезапно гораздо злее повторил он.

Оцепенение схлынуло. Даже горло отпустило и вместо сиплого звука, я тихо спросила:

— Чай будешь?

— Нет.

Он ушел в ванну мыть руки, а я дрожащими руками сделала вызов маме. После отсылки на голосовое сообщение, произнесла:

— Завтра ты и отец будьте дома к двенадцати. Я приду, и мне нужно поговорить. Я хочу знать все, про лето две тысячи сорок восьмого года!

Такого тона я не замечала за собой никогда, и уж тем более не позволяла так холодно говорить с родителями. Он получился у меня сам собой, под давлением обстоятельств и внутренней уверенности, что у родителей есть тайна, и эта тайна — моя!

Семейная тайна

Ужин готовился на автомате, вечер прошел в молчании. Я обыскалась этой фотографии, но на компьютере ни в одной папке ее не было. Полночи у меня ушло на отсмотр. Ни одной фотографии в платье с ромашками. Гранид спал на полу, и свет монитора не мешал ему. Я поглядывала на его макушку, думая, хватит ли мне решимости спросить о детстве. Правда ли мы были знакомы двадцать семь лет назад? Поэтому ли он пытал меня вопросами еще с самой больницы!? Он принял меня за меня же! Он был почти уверен, что я знаю его имя! Но как? Я никогда не попадала в его Тольфу, а он никогда не приезжал в Сиверск!

После трех ночи я легла спать с одним наушником в ухе и долго прислушивалась к шуму собственного пульса, как шуму моря из морской раковины, надеясь услышать… что-то. Космос. Волну мыслей от потеряшек. Отголосок из сказочных Дворов с живыми голосами. Хоть что-нибудь! А еще я надеялась, что как только засну, то мне приснится то время и то лето. И я вспомню важное и утерянное…

Утром букета в общем коридоре я не увидела. Посчитав это хорошим знаком, пошла в бассейн, надеясь там развеять тяжелую от невысыпания и мыслей голову. Я плавала на скорость, с отдачей всех сил, словно проходила тест на выносливость. Телу было так приятно. Мышцы звенели, легкие то задерживали воздух, то ритмично дышали. Сердце билось во мне так ощутимо, что я млела от этого ощущения собственного физического существования. Заныривая, прокручиваясь под водой, проплывая у дна и всплывая к поверхности, я переключалась на заплыв с ритмичным дыханием. Когда накопилась приятная усталость, я насладилась и ей — откинувшись на спину и дрейфуя по поверхности воды.

Душевное волнение тоже нашло равновесие, превратившись в приятное, а не натянутое в струнку состояние.

От мамы пришло сообщение, что они меня ждут. И я не рванула сразу. Я сделала все как запланировано было на сегодня — бассейн, завтрак Граниду, проверка почты, составление меню к вечеру и списка покупок к тете Эльсе на завра, а уже к двенадцати — к родителям.

* * *

Мама открыла, но привычного вопроса с порога не задала. Вместо этого вздохнула, поцеловала коротко в щеку и пропустила к себе. Мама и такие нежности? Ее рабочий компьютер был выключен, чего я тоже не видела ни разу, и непривычным, даже чужеродным элементом здесь смотрелся папа. Он не знал в какой угол себя приткнуть, переходя короткими шагами между мебелью.

— Сначала я заварю чай. Какой будешь?

— Вишня с миндалем.

— А мне с бергамотом, если можно.

— Вот тебя я… — раздраженная фраза оборвалась без «не спрашивала» и мама другим тоном выдавила: — у меня нет с бергамотом, я его не люблю.

— Тогда любой черный. Здравствуй, дочка.

У отца тоже прорезалась несвойственная ласковость в голосе. Он меня чаще встречал по-деловому, мог с шутливым тоном или по-стариковски ворчливым. «Дочка» — как давно я не слышала этого слова.

— Расскажите мне. Я не хочу ничего обсуждать прежде, чем не услышу главного.

Пока мама суетливо искала нужный чай в коллекции, которую знала наизусть, папа произнес:

— Это не так просто. Парадокс в том, что едва ты узнаешь, ты поймешь, что тебе этого не нужно знать.

— Без загадок. Что бы то ни было — скажите, без отговорок, увиливаний и намеков. Пожалуйста!

— В то лето в Сиверске, в нашем квартале, зверски убили ребенка. Это страшная история. Ты знала его. Ваша компания вечно таскала его с собой, он был младше и бегал за всеми как хвостик. И ты стала свидетелем. Мы… — тут голос у папы дрогнул.

А я невольно прикрыла ладонью рот от такой новости. Мама продолжила:

— Мы с твоим отцом тогда даже не знали, что делать. К тебе приходили с психологом соц. работник и следователь. Тебя постоянно расспрашивали, при нашем присутствии, конечно. Конечно… к счастью, ты сама не пострадала физически, тебя убийца не тронул, но вот с психикой. Лисенок, это был шок и сильнейшая травма! Господи… у тебя начались истерики, ты пыталась все время куда-то сбежать, ты все говорила и говорила о том мальчике. Мы держали тебя дома, не отходили ни на шаг, пытались вернуть тебе покой и ощущение безопасности. Мы даже… Боже, я стала седой за минуту, когда случилась та ночь!

Отец взял из ее трясущихся рук чайник с кипятком.

— Сядь, успокойся. Я сейчас сам заварю. И ты, Эльса, сядь.

Мама села. Я, разморозив себя от оцепенения, стянула кеды и куртку, проходя к креслам и столику у окна. Не знала, чего ждала, но услышать что-то подобное!?

— Психолог нам тогда объяснила, что такую сильную травму нельзя оставлять на «пройдет со временем». Трагедия уже сломала тебе жизнь, случившееся в детстве будет преследовать тебя всегда и воспоминания не принесут ничего хорошего. Мы оба согласились на медикаментозное лечение, чтобы этот кошмар ушел из памяти. Чтобы ты не помнила ничего про это убийство!

— И мы надеялись, что тебя обрадует решение о переезде. Новая квартира, новая комната, новая школа и новые друзья. А ты стала так сильно плакать, в крик. Ты долго не могла заснуть, я все время сидела у твоей кровати, обнимала тебя, успокаивала! Ты не могла чувствовать себя в безопасности даже с нами, даже в родном доме… Алексис?

Папа решительно ответил на ее полувопрос:

— Не будем это скрывать, Надин. Она давно не ребенок… Ты, Эльса, хотела выпрыгнуть из окна. Каким должен был быть тот кошмар, чтобы заставить десятилетнюю девочку шагнуть к смерти? Я вовремя вошел в комнату и успел тебя поймать, схватить за рубашку… господи… — Переживания сделали его голос сиплым. — Как ты кричала… что хочешь к нему, чтобы тебя отпустили, и ты уйдешь к нему насовсем. В этот новый год… мы в этот новый год так разозлились на тебя, Лисенок, не только потому, что считаем твой поступок ошибкой. Мы и напугались. Лекарство, которое тебе кололи в клинике, называлось «незабудка» — отец затряс ладонями, увидев мои распахнувшиеся глаза, — нет, нет, нет! Господи! Мы бы никогда не причинили тебе вреда!

— Это вещество влияет исключительно на память… но я все равно подспудно жила со страхом все эти годы, что ты можешь оказаться склонной к зависимости из-за него. Клиника давно закрылась, у нее теперь дурная слава, потому что там подпольно синтезировали и этот наркотик «орхидею»… — мама смогла подать голос, справившись с собой. — Мало ли что они там химичили. Но тебя спало это купирование. Ты забыла об ужасе, и стала обратно нормальной, спокойной девочкой.

— Как? — Решилась я на один из многих вопрос. — Как возможно вынуть воспоминания на временной отрезок, не затронув ничего другого? Ведь память, это не склад. Это те же нейронные связи.

— Я не знаю. И никто не знает.

Родители замолчали, и какое-то время мы все сидели в тишине.

— Убийцу поймали?

— Да.

— Кто он?

— Родная, тебе не нужно знать эти подробности. Случилось то, что случилось, и было это очень давно. Сейчас имеет значение настоящее.

— И тетя Лола знает?

— Знает. Пойми, то, что она вызвала службу тогда, это лишь от любви к тебе и от страха за тебя.

— Там все наложилось, — со вздохом произнес папа и, казалось, испытал облегчение, что за его спиной больше не стоит семейных тайн, — в новый год, я имею ввиду. Мы с мамой хотим одного, чтобы ты выслушала нас и постаралась понять. Ты готова нас выслушать?

Дождавшись кивка, он вдруг потянулся ладонью к маминой руке и погладил с нежностью, то ли ища таким образом поддержки, то ли пытаясь ободрить ее. И мама, последние годы проявлявшая неприязнь, не отстранилась!

— У тебя доброе и отзывчивое сердце, Лисенок. И многие вещи ты делаешь, поддавшись первому порыву. И это очень хорошо, если не забывать и про другую, более суровую и реальную сторону жизни. У тебя перед глазами яркий пример — старшая Эльса, жившая только своими мечтами, желаниями и она так и не повзрослела. Она думала, что родители будут жить вечно, что можно как в детстве, бегать гулять с друзьями, брать у мамы деньги на карманные расходы, таскать бутерброды из холодильника и ждать, когда приготовят ужин…

Я не видела прямой связи между мной и Эльсой, и, согласившись выслушать, молчала без возражений. Но мама, более чуткая, заметила что-то на моем лице и перебила папу:

— Ты не такая. Ты ответственная, самостоятельная взрослая женщина. Только всё всегда правильно не бывает и у каждого случаются промахи. Согласись, это очень глупо — потратить свои пенсионные сбережения на наркомана, даже без гарантии, что он не возьмется за старое… а мы с отцом… разве мы не шли тебе на встречу все это время? Разве не поддерживали тебя? Захотела ты бросить учебу и стать визуалом, — пожалуйста. Захотела повременить с семьей и жить одна, — пожалуйста. Захотела взять опеку над теткой, — и тут по-серьезному с тобой никто не спорил! Это твои деньги и тебе решать, куда их тратить. Мы делали все, чтобы не мешать тебе жить так, как ты хочешь…

— Жить своим умом и делать свои ошибки. — Теперь папа перебил маму. — И мы никогда не жаловались тебе на то, что нам тяжело. Что мы работаем для тебя, и живем ради тебя. Что мне сейчас очень страшно умирать, зная, что ты остаешься в жизни без опоры, без надежного финансового будущего, без близких людей, без своей семьи. Матери, нам обоим, страшно даже заболеть, потому что наша немощность ляжет грузом на твои плечи. А ты и на своих ногах еще уверенно не стоишь. Что будет, если тебе придется заботиться о тетке и о нас одновременно? Что будет, если я завтра слягу с инфарктом, а у тебя больше нет ни копейки в запасе, чтобы помочь с лечением мне? И твой отец умрет завтра потому, что вчера ты все сбережения отдала наркоману…

— Я разолью чай… не могу так сидеть и не могу так все это слушать, — мама подорвалась с места и ушла в кухонный уголок. — У меня не выдерживают нервы, я столько дней не могла привести в порядок мысли. Я успела похоронить всех в своих кошмарах. Господи…

— Ты понимаешь, что мы с матерью чувствуем? Этот твой поступок для нас был словно плевок в душу, черная неблагодарность за все. Мы поняли, что о нас ты не думаешь совсем, тебе все равно. И тебе гораздо приятнее отдать последнюю рубашку кому-то дальнему, чужому, людям, которым безразличны все твои жертвы и старания. А о тех, кто ближе всего, кто роднее всего, о родителях — забыть. Понимаешь нашу обиду? Понимаешь, сколько страхов мы пережили за тебя тогда, и как это все теперь аукается… мы все сделали, чтобы спасти тебя, от безумия спасти.

— Простите…

— Лисенок! — Мама как раз поставила на столик поднос, и, приобняв за плечи, заставила подняться и обняла еще крепче. — Счастье ты наше! Мы знаем, что ты нас любишь, и мы тебя любим!

— И ты нас прости, нужно было чаще говорить с тобой по душам. — Папа робко обнял нас обеих, и понимая, что мама совсем не против, облапил сильнее, прижав головы к своим плечам: — Девочки вы мои родные. Самые мои близкие…

Голова пошла кругом. Это чувство родительской теплоты и любви, объятие и мамы и папы одновременно, коснулось эхом такого далекого прошлого, что я не знала — а так вообще было? Как я теперь могла полагаться на память? Я правда хотела умереть в десять лет? Правда хотела выпрыгнуть из окна? Этот ужас был со мной?

— Давайте теперь о хорошем! У нас, дочка, есть новости для тебя. И прошу принять без возражений. С этого дня я хочу, чтобы ты приходила ко мне чаще. Я слишком скучаю по тебе всю неделю.

— И я! — подхватила мама.

— Ма, умоляю, не пиши обо всем этом в своем блоге! Не нужно все семейное туда выносить, пожалуйста.

— Я пишу туда, потому что это мой единственный выход справляться со стрессом. Психотерапевт мне не по карману. — Она улыбнулась. — Ну все, все, свитер у тебя слишком колючий! Отпускай и давайте попьем чаю. А к следующему разу, я, так уж и быть, куплю с бергамотом. И давайте больше не вспоминать эту историю никогда? Эльса, умоляю, это так все мучительно!

Виктор

Когда я возвращалась к себе, голова у меня гудела от узнанного, а сердце переполняла нежность. Плейлист фоном играл мне в наушники импровизацию на гитаре, простую мелодию «потока чувств» исполнителя. Я смотрела в персоник, на экран которого вывела данные о подарках от мамы и папы — личный кабинет пенсионных накоплений показывал пополнение счета. Родители немного разорились, чтобы основать новый фундамент моей пенсионки. А также они подарили мне уже оплаченный сертификат на онлайн курсы журналистики и контракт на работу в соавторстве с отцом в известном кластере об искусстве. Папа сказал, что я могу сколько угодно заниматься своим визуалом, но маленькую уступку в настоящее дело, которое всегда будет меня кормить, я сделать должна. После прохождения курсов, я смогу подключиться к статьям, стать ему соавтором, забирая процент с оплаты, и папа может умирать спокойно, зная, что у меня все будет хорошо. Это его мечта!

Мама же, не удержалась, и посоветовала мне все же больше обращать внимания на мужчин. «Куда человек без любви?» — были ее слова.

— Не может быть, и снова ты! — Расслышала я сквозь музыку и вытащила наушники.

В этом часе пик в толпе людей, меня нашел Виктор. Он держался за верхний поручень и нависал всей фигурой надо мной — люди позади чуть давили, свободных мест нет, и ему приходилось стоять так. Концы шарфа легли на колени, когда он нагнулся еще ниже, чтобы спросить более приватно:

— Я чем-то обидел тебя, Эльса?

Если бы он говорил громко, на него бы все равно даже никто не посмотрел — это либо привычка живого общения, либо он нарочно сделал так. Чтобы стать ближе. Я мотнула головой, отрицая.

— Тогда почему ты перестала приходить?

— Я звонила, — быстро свернув персоник и музыку в нем, стала оправдываться, — просто тебя не было дома.

— Какое совпадение… ты исчезла больше чем на месяц. Скажи, что не я в этом виноват.

— Не ты.

— Тогда сейчас я тебя не отпущу — поехали вместе. Раз судьба снова нас свела, я обязан похитить тебя в Дворы!

— А откуда ты едешь?

— Из центра. Я неосторожно захлопнул дверь библиотечного архива, и теперь вынужден добираться обратно на метро.

Посмотрев на его запястье, вместо персоника увидела массивный напульсник. Для скользящего взгляда только прикрытие, чтобы не светить невзначай голой рукой без гаджета.

— А как ты, — спросила я его тоже в полголоса, поддаваясь секретности, — минуешь все турникеты на станции? Как ты оплатил проезд на входе?

— Никак. Я тень, которая не существует в системе.

— И ты захлопнул дверь в архив?

— Потом обязательно объясню. Так что, едем?

— Едем.

Виктор улыбнулся.

Добирались мы с пересадками в южную часть трущоб. Я на сегодня растеряла все свои планы, решив, что ради такого дня с родителями, такой встречи с Виктором, я все отложу на потом. Не убегут никуда ни работа, ни ужин, и, будь неладны, все напоминалки на персонике, когда они отключатся там, в другом мире других людей. А если мама права, и я сама себе враг со своим одиночеством? Вот же ведь — рядом со мной мужчина. И он такой, о каком бы мечталось — красивый, — не похожий на всех прочих, добрый — любящий и своих родителей и своего собакена, интересный, — живущий вообще в параллельном мире! А прошлое нужно оставить в прошлом… не ворошить, не думать. Не пытаться вспомнить! Или не думать об этом хотя бы сейчас!

Намело в трущобах сильнее, чем в центре. Не стало видно ни грязи, ни мусора. Стало светлее. Старый Сиверск немного изменил свой портрет, превратившись в город глубокого сна, а не отчужденности. Подсвечивалась дорога к жилым домам, опечатанные походили на коробки, аллея, по которой мы шли, уходила вперед белой дорожкой снега. Без единого следа.

— Я покажу тебе сначала Печатный Двор, через него попадем на Садовый, потом домой, я Нюфа погулять заберу, и последним пунктом пройдемся по набережной. Как план?

— Отличный.

— А про собакена есть новость — в апреле он станет папой. Недалеко живет лохматая и ушастая леди той же породы, и мы уже давно договорились, как наш вырастет, свести их для потомства. Вот совпало, что Нюф неделю назад отмечал свой первый год рождения и праздновал свадьбу. Взрослый стал.

— Щенков раздавать будете?

— Ну да. Там хозяйка уже давно расписала, кому кутят из знакомых дарить. Один нам достанется, и, если хочешь, я подарю его тебе.

— Я и нюфаундленд в моей несчастной ячейке?

Тут Виктор нарочито хмыкнул:

— А кто знает, где ты будешь жить к тому времени, когда они подрастут?

Вход в Печатный Двор оказался простым — нужно лишь пройти через сквозной подъезд кирпичной девятиэтажки. В печатном двое тоже был вечер, я увидела два жилых дома, невысоких — в три этажа, и здание типографии, вывеска на котором, отчего-то была с твердым знаком «Печатникъ».

— Стойте! Стойте!

Виктор кинулся к окошку будки-пристроя, где секунду назад погас свет.

— Ну? — глухо раздалось изнутри и свет снова загорелся. — Я уже домой хочу.

— Карту пожалуйста.

В окошко высунулась свернутая газета, и Виктор, забрав ее, кивнул человеку:

— Спасибо. Хорошего вечера и передавайте привет дедушке Паше! Успели, — он вернулся ко мне, — забирай. Здесь на ближайший месяц расписаны все адреса, то есть по какому адресу будет вход в каждый, и время действия. Чтобы тебе не пришлось искать телефон для звонка. А на последней — схема проходов между Дворами. Она никогда не меняется.

— Спасибо.

Я завозилась с рюкзаком, начиная чувствовать, как немеют пальцы от более низкой температуры, и спрятала карту в маленькое отделение.

— Советую уже начинать запоминать — в Типографском есть всегда ход в Садовый, вот, левый жилой дом с цифрой «5» над парадным подъездом. Там на второй этаж, и дверь, обитая клеенкой с номером «8» — это не квартира, это сразу выход на пожарную лестницу в другом Дворе. Идем.

Просто так

В Садовом не было сада. Несколько заснеженных берез, три лавочки на короткой аллее с тем же старинным оформлением чугуна и дерева. Пара средних лет под руку шла по направлению к нам от здания с большим окном. Сначала мне показалось, что это витрина магазина, но при приближении я увидела название «Садовое кафе» и посетителей внутри.

— Ты же не против?

Я была не против. Тем более, что приземленно хотела в туалет после всего чая, что выпила у мамы, и была голодна. Внутри, выбрав столик, я скинула свою куртку и рюкзак на вешалку, бросила взгляд на серый экран отключенного персоника и поняла, что все же капелька неуютности от этого есть. Не смотря на всю атмосферу, на безопасность и на то, что мне и не хотелось сейчас быть ни с кем на связи. Здесь, во Дворах, я выпадала из суетливого мира, с моим расписанием, музыкой, аудиокнигами и даже подслушиванием мыслей.

— Что будешь?

— А что есть?

— Десерты и напитки, серьезно поесть можно дома или в гостях, а кафешек на все Дворы три. И нам везет, что сейчас тут немного народу. Пошли к витрине.

Я обрадовалась, что был мой любимый топленый шоколад с кокосовыми сливками, и я заказала его и вазочку грецких орехов. Виктор выбрал себе кусок слоеного торта и чай. Он забрал весь поднос и ничем не заплатил за еду. Поэтому я, как вернулась и туалета, решилась спросить:

— Здесь вообще все бесплатно?

— Да, — он уверенно кивнул и продолжил, — даже работа.

— Как такое может быть? Не вежливо так выпытывать, но мне хочется прояснить, как же эти Дворы существуют?

— Ты спрашиваешь у сказки, почему случается чудо? Это магия.

— Виктор, это не магия. Я помню, что у твоих родителей на ужин было вино, не скажу тебе точно марку. Но я такое в магазине видела. На полке коробки с чаями известной фирмы, кофе готовят на кофемашине и пользуются капсулами, явно изготовленными на производстве. Даже вот прямо сейчас у тебя на куске торта лежит шоколадный овальчик на котором белой глазурью нарисована эмблема сиверской кондитерской фабрики.

— Дитя континента… В тебе еще много вредных убеждений, поэтому кажется важным — а откуда все это? Можно сказать ниоткуда и отовсюду одновременно, уж если тебе так нужно все выяснить. Дворы обособленны, они встроены в город, как пространство, отщепленное от другого пространства, как закладочка в книге. У нас только время общее, а природа разная. И ресурс один, энергия одна с городом.

Виктор подпер щеку кулаком, закинул в рот упомянутый шоколадный овальчик и глотнул чай.

— У нас в каждом здании есть считок. На нем напротив каждой квартиры каждый день поле полуночи появляются данные — к какому дому твоего мегаполиса на эти сутки подключаются жильцы. Одна квартирка к целому дому, и, скорее всего к полихаусу — так что, представляешь, однажды ты подарила Дворам стакан воды и один ватт электричества. Может быть раз за всю свою жизнь, но благодаря этому существуют эти островки счастья. Еда? Что приносит «прибой» от города, тем и живем. Зато люди здесь работают тоже бесплатно. От души. Хотят быть полезными, хотят заниматься этим для себя. А если надоест, то попросят еще кого-то взять на себя раздачу пирожных а сами уйдут в печатники. Или неделю будут мести дорожки и складировать мусор. А захотят — так и устроят себе отпуск на полгода, ничего не делая, просто смотря любимый фильмы запоем. Здесь все живут так, как хотят.

— Я не осуждаю, — с примиряющей ноткой сказала я, заметив, что тон Виктора стал жестче, — я хотела знать. Разобраться. Мне неловко от самого факта, что я вот сейчас съем эти орехи за «спасибо», а они ничего не стоили ни мне, ни тебе.

— Вот, вот оно вредное убеждение! Бросай его. Почему все должно быть заслужено? Почему прежде, чем достичь счастья, нужно долго страдать и завоевывать его? Почему пирожное только за деньги? А просто так? Почему существует эта гадкая поговорка «за все надо платить»? Тебе не приходила в голову мысль, что, может быть, и не надо? Живи и радуйся. Не страдай мыслью «а заслужила ли я», или «а что я сделала, чтобы мне вот это вот все так радостью свалилось». Не отравляй себе жизнь. Наслаждайся ею. Я привел тебя сюда, чтобы ты смогла прочувствовать момент счастья без ерундового груза. Вот тебе снег, вот тебе звезды, вот тебе тепло кафе, ароматы кофе и ванили, вкус кокоса и шоколада, я, в конце концов!

Тут Виктор слегка подался вперед, и произнес уже с улыбкой:

— И я тоже просто так, я ничего не жду и тем более, не потребую. Мы пришли сюда, едим десерт, разговариваем, потом пойдем дальше гулять, и после я провожу тебя до метро. Вечер ни к чему тебя не обязывает, как бы это пошло ни звучало — ни за что не надо платить, понимаешь?

Я кивнула. Высыпала орешки в пиалу с лакомством, размешала и отправила ложку в рот, наслаждаясь сразу всем букетом — вкусом, ароматом, и теплой усмешкой моего незаурядного друга. Хорошо было не думать. Хорошо было забыть о том, что рассказали родители…

Приглашение

Когда мы зашли за Нюфом Евфим Фимыч и Виктория Августовна не хотели нас отпускать без чая и пирогов с капустой, но время и так позднее.

— Мы прогуляемся еще минут двадцать на набережной, и все.

— Эльса, обещай, что не будешь пропадать так на долго, а заглянешь в гости в ближайшие же дни!

Я кивнула, уверенная, что смогу забежать сразу после похода к тете. Виктор, ненадолго разувшись, скрылся в глубине квартиры, а Ефим Фимыч выпустил с кухни нетерпеливо гавкающего пса.

— А ты знаешь, что у него скоро будут щенки? Не прямо у него, конечно, а у его невесты, и одного кутенка отдадут нам. Мы его тебе подарим. Ты же любишь собак?

— Таких наглых собак? — Нюф в коридоре заполнил собой все, крутясь восьмеркой возле моих ног и настырно бодая локти и рюкзак головой и носом. — Конечно люблю. Но сейчас он похож больше на кота!

— Удивительно, да? — Виктория кивнула своему мужу. — У него море щенячьей радости только при присутствии Эльсы. Нюф игривый, энергичный, но от тебя он еще более радостный.

— Пойдем!

Я успела чуть погладить собаку, как Виктор вернулся с варежками в руках, и щелкнул язычком замка.

— Хорошего вечера.

— Не пропадай, родная!

Внизу я увидела родителей Виктора у освещенного окна, они махали нам, и я невольно тоже подняла руку. Это было так сказочно. Это было так, как не бывает больше нигде — теплый дом, уютный свет из залы, семейная пара. На мою поднятую ладонь сам Виктор надел вязаную варежку:

— Нашел, носи. У тебя уже пальцы все белые и нос красный. В другой день подыщем и пальто теплее, потому что твоя мегаполисная одежка только на весну здешнюю подойдет, а не на зиму.

Он дал мне вторую варежку, а потом снял с себя шарф и намотал его на меня. Укрыв и шею и полголовы.

— Спасибо.

— Ты не представляешь, как же я рад, что встретил тебя сегодня. А если бы ты больше никогда не решилась прийти к нам, то я бы тебя и не увидел, да?

— Как можно сюда не прийти? Работы много свалилось, и с родителями дела были.

— Эльса, — он решительно взял меня за плечи, добавив в голос торжественности, — от лица всех дворовых жителей, приглашаю тебя сюда насовсем. Переезжай. Твоя жизнь изменится в лучшую сторону. Ты будешь ездить на континент навещать родителей, тебе не придется расставаться с близкими. А здесь будет больше друзей, больше времени.

— А работа? Я люблю заниматься визуалом, оживлять на несколько минут для людей их мечту или воспоминания. Куда без технологий?

— Придумаем что-то похожее и тут. Пойдешь в Театральный Двор или в печатный. К черту эти гаджеты, от них больше вреда, чем пользы.

Виктор схмурил свои темные брови и заговорил более серьезно, не отпуская мои плечи, а, наоборот, покрепче сжав их пальцами:

— Тебя травит тот воздух, я же вижу. Я видел какая ты сидела в том вагоне — лица нет, измученная, глаза были красные, будто не спала двое суток. Сколько там людей, толкаться в потоке чужаков. Сколько там информационного мусора с каждого экрана, с аудиовещателей, засилие лжеценностей — вкалывать, чтобы потреблять. А жить когда? А сейчас я вижу, что лицо у тебя просветлело, щеки горят, глаза сияют. Тебе тут место.

Я улыбнулась, чувствуя, что лицо и уши у меня действительно горячие.

— Я честно хотел бы видеть тебя здесь чаще, и я себя не в женихи сватаю, а не могу смотреть, как, явно наш человек, гибнет там, — он кивнул в сторону, — где забывается все хорошее и бескорыстное.

— Я тебе сейчас не отвечу, Виктор. Это слишком непростой шаг.

— А по-моему, проще некуда. Ладно, может, не пойдем на набережную Пройдем круг по нашему Двору, а потом я тебя провожу… или останешься у нас переночевать?

Я вскинулась:

— Нет, ты что. Это совсем никак, я лучше домой.

— Как хочешь.

Нюф, взрывая грудью сугробы, носился под окнами, потом аккуратно вынюхивал закрытую арку, из которой я впервые попала сюда, и, набегавшись, стал вышагивать рядом с нами. Мы прошли Двор от края до края пять раз. Я слушала Виктора, который стал рассказывать про то, что последние годы роется в городском архиве, чтобы досконально изучить Сиверск, с самого основания. Детально читает все подряд, надеясь по новостям прошлых лет, по документам проектного строительства понять — есть ли хоть одно упоминание Дворов. А еще у него есть убеждение, что и других городах-миллионниках есть похожие пространства, и есть мечта — побывать там. Он искал что-то, что называл «Путь».

Когда мы прошли через другую арку, поменьше первой, и вышли в трущобы, мой персоник ожил и дал короткий сигнал, Потом еще дважды. Я силой воли удержала руку, чтобы не глянуть тут же на сообщение, и не обидеть тем самым Виктора, который продолжал говорить.

Ноги у меня устали, в навалившейся теплоте не расслабило, а, наоборот, начало немного потряхивать, как будто я еще больше замерзала. Как бы ни было интересно, но я Виктора слышала уже через слово, смотря вперед на просвет между домами и мысленно торопилась туда — сейчас сяду в вагон, доеду домой, залезу в горячую ванну, отогреваясь, и спать! Так хотелось вытянуться во весь рост под одеялом и отключить мозг.

Меня одолевал прошедший день, накатывая на сознание тяжелыми облаками — в детстве со мной случилась беда, родители сделали все, чтобы я забыла убийцу и убитого ребенка, я выяснила это, и на несколько минут снова была, как в детстве, в объятиях мамы и папы. И он не злились друг на друга. Они хотели мне счастья, каждый по-своему, и я пойду на уступки — доучусь на журналиста, помогу отцу со статьями, подыщу себе пару и подумаю о детях. Заглажу свою вину неблагодарности, получив и свою награду — мир между нами тремя, мы снова будем семьей… Кто знает, может, и на предложение Виктора соглашусь. И присмотрюсь к нему, как к «моей любви на всю жизнь», чем он не жених, и чем я ему не невеста? У него со своими родителями теплые отношения, он знает, что такое дом. Он открыт, и зовет меня к себе…

Уши заложило как ватой, и я не могла вникать в рассказ Виктора, но внезапно меня встряхнул и вернул на землю рык Нюфа. Пес бежал все это время то впереди, то позади нас, обнюхивая голые кустики аллеи и лавочки, как вдруг вскинул голову и зарычал, развернувшись всем корпусом в сторону темного проулка. Это был опечатанный и нежилой участок квартала, бетонные коробки домов стояли как стояли, людей с той стороны или вообще шевеления, не заметно. Было еще темнее в глубине, внутри. Ничего не разглядеть.

Нюф расставил передние лапы, ощетинил холку и пригнул голову, зарычав сильнее. Глухо, злобно, предостерегающе.

Я посмотрела на побледневшего, как бумага, Виктора, но он не отозвал пса, и стоял на месте как вкопанный.

— Что там, Нюф?

Тот на мой вопрос стал лаять, оголяя клыки, и делать медленные шаги на встречу невидимой опасности. Я стянула варежку, лихорадочно полезла в карман за наушниками и сунула таблетки в уши, едва не уронив одну в снег из-за трясущихся пальцев. Была тишина. Я залезла в персоник, включая хоть какой-то трек музыки или станции, чтобы активировать возможный поток чужих мыслей, и музыка не прервалась. Виктор, поняв меня не правильно, вышел из оцепенения:

— Не вызывай никого. Меня не видно в толпе, но если прилетят коптеры, так легко остаться невидимкой не получится. Будут вопросы.

Еще несколько секунд собака агрессивно рычала, потом заворчала, и как только для чутья все стало спокойно, Нюф фыркнул. Его поза расслабилась, шерсть на загривке сникла, и он обернулся на нас.

— Быстрее, мы уже почти у станции.

Виктор не стал выходить из трущоб. На освещенной территории, у магазина и входа в метро, я осталась одна, и даже не успела сказать «пока» своему провожающему, как и он и собака растворились в полумраке. Я спустилась, дождалась своего поезда, и он понес меня в сторону моего дома. В сторону моей маленькой ячейки громадного полихауса.

Забота

На сигнал будильника я открыла глаза, едва разлепляя тяжелые веки и выключила и его и все оповещения. У меня не было сил подняться и идти заниматься гимнастикой. Добравшись вчера до дома, я едва разделась, как упала на диван, чувствуя головную боль и слабость. Несчастный мой персоник еще при выходе из Двора пытался меня проинформировать о поднявшейся температуре. Виктор заметил, как горят щеки и блестят глаза, но это был лихорадочный блеск и жар. В вагоне я прочитала данные о пульсе и температуре с чипа, и отклонила предложение вызвать врача. Я справлюсь. Мне нужно лишь отоспаться. Не помогли варежки и шарф, я все равно перемерзла и окоченела, у меня ныли застуженные щиколотки и колени, голова налилась свинцом и давили виски.

И ночь сна не помогла. Мне нужно закончить сегодня ролик, успев сделать и вчерашнюю норму и сегодняшнюю финальную корректировку, нужно готовить завтрак и обед, нужно активировать онлайн курс, чтобы вечером написать родителям «спасибо за подарок», но я чувствовала, что меня еще потряхивает от озноба и голова не отрывается от подушки.

— Я не понял, а где был мой вчерашний ужин? И будет ли сегодня завтрак?

Гранид… каким-то образом само существование этого человека затерлось в сознании. И это странно, потому что вчера же еще случилась со мной та вспышка — летнего луга, детства и мальчишки-подростка, что сделал снимок. Как такое могло уйти на задний план? И я забыла о нем и вчера, когда вернулась, я не заметила — был ли он вообще дома, завалилась спать.

— Немедленно вставай и берись за дело. Я голоден.

Я приподняла ладонью свое одеяло, пытаясь понять — а не разделась ли по старой привычке догола? Нет, я осталась в своих уличных джинсах и нательной маечке, что одевала под водолазку. Гранид внезапно хлопнул меня по руке:

— Да лежи ты, дуреха, я же просто издеваюсь над тобой, и проверяю твою безотказность. Не вставай.

— Я и не собиралась. Я буду спать дальше, только стяну штаны, а то передавила себе весь живот ими.

Сняв низ, вытолкнула джинсы из-под одеяла и развернулась к стенке. Через секунду почувствовала жесткие костяшки пальцев на своем лбу. Ладонь Гранида была такая обалденно прохладная, что я мысленно попросила не убирать ее подольше.

— Разбуди меня в два, мне надо ролик доделать… и еще обед…

Я провалилась в тяжелый сон, смешанный со звуками в квартире — ушел, пришел, звук входной двери, холодильника. Щелкнул чайник, включился компьютер. Мутило и трясло… от страха трясло, что из темноты выскочит чудовище и Нюф не сможет нас защитить. Я пыталась напрячь мысль и не понимала, почему никак не могу додумать следующий шаг в игре рендзю… белый круглый камешек так и крутила в пальцах. Потом поняла, что это плоская таблетка наушника, а я не с папой, а в кабинете у следователя, и он протягивает мне бумаги… а мне так хочется подслушать его мысли!

— Подъем.

— Уже два? — Оказывается, губы ссохлись и слиплись, а глаза не хотели открываться совсем.

— Нет, у тебя еще четыре часа. Выпей это.

— Я спать…

Гранид подцепил меня рукой под лопатки и заставил сесть. Поднес к лицу кружку.

— Это что?

— Травяной чай и мед. Выпей, а то мечешься, как на горячей сковороде. Просто чай.

Питье сильно пахло душицей, мятой, еще какими-то травами и медом. В меру теплое и сладко-горькое. Я выпила все в пять глотков, и Гранид от меня отстал. Голова снова упала на подушку, и горячими щекой и лбом я ощутила шершавый холод.

— Я чистое полотенце подморозил, не дергайся. Накрыл подушку. Нормально?

— Кайф…

Или подумала, или сказала вслух, и ушла в отключку.

* * *

Меня не мучали ни кошмары, ни головная боль. Целебный сон. Ноги ныли, и руки в локтях заломило от того, что тело затекло. Но голова была легкой, хорошо дышалось и чувствовалось настоящее отдохновение в мышцах. За большим окном уже сгустились сумерки, а в комнате горел монитор компьютера и маленьким светлячком экранчик гранидовского перосника.

— Сколько время?

— Половина пятого.

— Я все профукала…

— Отпишись заказчику, что по больничному задержишь сдачу ролика. Пара дней не критична.

Работать в нужную силу, даже если бы Гранид поднял меня в два, я не смогла. Да и сейчас не смогла бы. Не хотелось настолько сильно, что внутренний голос вопил: «отдохни, а то умру!».

— Охмурил, опоил, спать уложил.

— Сейчас еще будет «покормил, напоил и снова спать положил».

Слышать в тоне вечно хмурого Гранида бытовое и спокойное, — редкое явление. Пять недель он жил в квартире, и лишь сейчас я почувствовала, что он вписался в ежедневную жизнь не как нечто инородное, а как само собой разумеющееся. И не зудела мысль — когда же он съедет уже, и все забудется, как страшный сон. Добрый друг из далекого прошлого. Проездом в городе. Остановился на несколько дней с ночевкой. Как-то так?

— Кормить? — Протянула я в голос, чувствуя в желудке засасывающий вакуум. — Подай мне домашнее платье, пожалуйста.

— Подожди. Мне дописать нужно.

В тишине я прождала минут пять, пока он не сохранил и не свернул рабочие окна, увел персоник в стандартный режим. Потом добрался до платья в стеллаже прихожей. Кинул мне.

— Ты свое детство и юность хорошо помнишь? — Решилась я на вопрос.

— Что-что? Ты только сейчас додумалась докопаться — что за дядька спит на полу, пользуется твоей ванной и компьтером?

«А еще кухней» — мелькнула мысль, когда я проследила глазами следующие действия Гранида: он залез в холодильник, в ящик, повернул ручку конфорки. Он нагло хозяйничал в моей кухонной зоне. Это исключительно моя территория, даже компьютер и другие площади студии были не настолько моими, как кухня. Я ревниво поскрежетала зубами, накинула платье и пошла умываться.

— Что заказал?

Заняв место на высоком стуле у стойки, бегло осмотрела все, во что вмешался Гранид. Что передвинул, что не убрал в шкафы и на полки, что успел испачкать?

— Я не заказывал, я сам приготовил.

Ужас! Мне хотелось перегнуться и заглянуть — что с плитой и духовкой? Что с несчастным сотейником или кастрюлей? Что со всеми вещами, попавшими в руки к мужчине, который вздумал готовить? «Если он мне все ушатал, расцарапал и заляпал горелым жиром, я его отправлю обратно на больничную койку!».

— Лицо попроще сделай, это съедобно.

— А что ты сам приготовил?

Сначала я не поняла, что произошло с лицом Гранида. Морщин резко прибавилось, рот растянулся, а глаза сузились, превратившись в темные щелочки. На первой секунде эта метаморфоза меня напугала, потому что я никогда прежде этого не видела, и лишь на второй дошло — он засмеялся. Коротко так, с сиплым выдохом. Когда смех ушел, веселость осталась — брови еще немного держались в приподнятом состоянии, собирая на лбу три продольных морщины, а уголки губ замерли в полуулыбке:

— Иди посмотри на себя, — хмыкнул он, — что за выражения ужаса? Ты думаешь, что это несъедобно? Я тебя отравлю?

— Поверь, я могу доверить тебе свою жизнь… но свою кухню!? Ты в своем уме, что решился хозяйничать на моей кухне?

— О-о-о… — и присвистнул с пониманием. — Храм и святилище домашней хранительницы очага? Как мог нечестивец осквернить своим прикосновением священную сковородку?

Мне было не смешно. Я свела брови, поджала губы. С Гранида слетело лет десять. Невозможно было и предположить, что этот человек мог так обаятельно и широко улыбаться. От него ненадолго отползла черная тень всего, что произошло с ним в трущобах, проявилась светлая и жизнерадостная сторона, которая умела радоваться.

— Это мясо с грибами. Я ничего не испортил. Все цело. Даже посуду помою, представляешь?

— Не представляю. А что за пакет?

Рядом с моей переносной чайной этажеркой стоял крафтовый кулек с зеленой эикеткой.

— Травяной сбор. Я заварил тебе и вторую порцию, без меда, но с шиповником. На ночь выпьешь. Ведь помогло?

Я увидела и термос рядом с чайником.

— Помогло.

— Старый рецепт, научили на севере, когда приходилось много работать и не всегда было тепло. Завтра будешь на ногах.

— Спасибо.

Шампиньоны с индейкой оказались что надо, не пересушеными, тушеными, а не жареными. Много подливки и специй. К ним свежий огурец с солью, полстакана разбавленной минералки. Сытно так, что я осоловела к концу ужина и снова стала клевать носом, хоть было только шесть вечера.

— Ложись. Я разбужу тебя на попить.

Он действительно разбудил меня в темное и неопределенное время, снова подсунув кружку теплого питья, и я с удовольствием его выпила. И спала. Спала. Спала. Без снов, без пробуждений.

Друзья

Наступил следующий день, но понять — который час без персоника нельзя. На руке его у меня не было, он лежал отвернутый на полке, и не подавал никаких сигналов, благоразумно переведенный в беззвучный режим. По серости за окном можно решить, что проспала я до самого марта, потому что шел не снег, а дождь. Гранида в квартире не было.

В голове немного путалось — вчера или сегодня я должна была съездить к тете в трущобы? Написала я заказчику, что отсрочу сдачу на два дня, или это на словах осталось? И что я обещала сделать маме и папе, и тоже не сделала? Не помню.

Умывшись, приняв душ и напившись воды, я переоделась в свежее и засела в компьютерное кресло проверять пропущенные сообщения.

Да, были письма от родителей — без беспокойства, только добрые пожелания и просьба поскорее включаться в новое.

Сообщения по работе — два потенциальных заказа от новых людей и один точный от «старичка», что уже к моим услугам обращался.

И, вот неожиданность, — сообщение от следователя. И не с его служебного номера, а с другого. Личного. «Здравствуйте. Напишите, когда вы планируете поездку к вашей опекаемой в трущобы? Мне нужно будет кое-что выяснить у вас на местности, где вы нашли Гранида, записать видео-показания. Чтобы не тратить лишнее время, я бы подъехал тогда, когда вы будете в трущобах. Это не срочно. Андерес Черкес».

Я посмотрела на часы, прикинула погоду, собственные силы, и ответила:

«Здравствуйте. Смогу подъехать завтра к 16.00 или уже в следующий понедельник в это же время. Напишите, когда вам удобно, и я поставлю встречу в график».

Обратное сообщение прилетело тут же:

«Завтра. Буду ждать вас у начала бульвара»

* * *

«…что-то здесь есть. Прямо на улицах, в домах. Чую — спрятано. И брат сгинул тоже тут… как давно я не вспоминал о нем. Куда делся я настоящий, тот, что был уверен — он не погиб, а исчез в Сиверске? Только недавно всколыхнуло, вернулось предчувствие…».

Я еще не подошла к началу аллеи, где меня ждал Андерес. С наушником в ухе, услышала его раньше, чем увидела. Время позволяло, я пришла заранее и можно было переждать на расстоянии, а заодно и подслушать. И не стыдно. То, что эта способность свалилась откуда-то свыше, оправдывало меня.

«Сколько время? Так, когда придет Эльса, с чего начать? Сниму короткое видео для отчета, а потом о главном. Не хочется ей врать. Нельзя, как будто судьбе пинка дашь обманом… она знает то, что мне нужно…»

— Здравствуйте.

Я появилась вовремя, и Андерес, кивнув, тоже поздоровался. Потом указал вперед:

— Время есть? У меня помимо показаний, еще несколько вопросов не для отчета.

— Да, конечно. Я готова помочь, чем смогу.

— Горн быстро восстанавливается. На днях он приходил для показаний, отметил.

— Я рада.

— Еще потерпите, и он сможет сам о себе позаботиться. Вы подружились?

— Он не напрягает… Надеюсь, что расстанемся как хорошие знакомые.

Андерес хмыкнул и кивнул. Я все же убрала наушник. После мысли о том, что он не будет меня обманывать, всколыхнулась взаимность в доверии. По-честному. Следователь спросил:

— Он что-то говорил вам о том, что случилось, об этом плене?

— Нет. А разве вам он не рассказал всего, что нужно, что помнит?

— Да, — задумчиво подтвердил следователь, — но, мало ли… одно дело показания, другое дело, что вдруг всплывет при обычной беседе в спокойной обстановке.

— Мы очень мало разговариваем… Это было здесь. Вот бетонная урна с крупным сколом, до нее я дошла тогда, когда услышала с той стороны его голос.

— Давайте шаг за шагом. Много времени не займет. — Он достал планшет, синхронизировал его с персоником и включил видео. — Видео-показания свидетеля…

После «шапки» записи, я отвечала на вопросы, вставала туда, где примерно стояла, показывала рукой — откуда слышала Гранида, прошла вперед, объясняя, что сначала подумала о заблудившемся местном трущобнике. Ничего нового. Андерес завершил съемку стандартной отчиткой, и убрал планшет. Вместо него развернул экран своего персоника:

— Кто это?

Я взглянула и увидела снимок камеры видеонаблюдения со станции метро на котором были я и Виктор. Тот день, когда он встретил меня в вагоне.

— Мой знакомый.

— Как его имя?

— Виктор. А какое это имеет отношение к Граниду? Или это то, зачем вы меня сюда вызвали на самом деле?

Мне нравилось лицо Андереса. Такое красивое, приятное, и немного «запыленное», что его не портило, а делало живым. Как благородная патина красит старинную вещь, обогащая ее историю. Серые пытливые глаза, серые от щетины щеки и серые от начинающейся седины виски.

Следователь в трущобах смотрелся гораздо органичнее, чем в своем кабинете, наполненном техникой. Одет современно, но даже коричневая куртка из матовой экокожи, черные джинсы, ботинки были мяты, затерты, заношены до выцветания. Чистая одежда, но ношеная годами, без внимания к нужной замене. Он был как охотничья собака, работающая «на земле» и ведомая своим чутьем и логикой, а не кабинетный бульдог с бумагами и программами слежения.

Но это, в свою очередь, не мешало пользоваться всеми благами прогресса. Меня и Виктора на камеру же поймал? Высмотрел? Выследил нарочно?

— Эльса, вы знакомы с людьми без персоников, с теми, что живут здесь без регистрации? Без любого обязательного учета.

То ли вопрос, то ли утверждение. Я неопределенно повела плечом:

— А если и так, объясните, почему я должна вам рассказывать о чем-то подобном?

— Не должны. — Андерес заколебался. После паузы и пристального взгляда в глаза, добавил: — Я расскажу вам главное, и мне кажется, что для вас это не прозвучит как фантастика. Я надеялся только на Гранида, его память, но теперь уверен, что вы поможете мне продвинуться в поисках, которые я веду уже много лет. Выслушайте меня, Эльса.

— Хорошо, Андерес.

— Андрей. Меня бесит переделка, так что для немногих посвященных я Андрей. И можно на ты. Согласна?

— Договорились.

— Мой брат пропал без вести много лет назад. Еще в то время, когда эти трущобы были жилым городом. Я уверен, что он не умер, а живет где-то в… в неком другом городе, куда не попасть ни полиции, ни обычным людям. Черные дыры. Норы для крыс, нечистых на руку людей и преступников. Нет… — Он сделал упреждающий жест в мою сторону, хотя я не перебивала его. — Я не говорю, что ты такая или твой знакомый такой. Но люди вне системы уже являются нарушителями, — задумав преступление, они совершат его с легкостью, потому что невидимки. Гранид не единственная жертва этого притона или притонов. Полиция часто находит в восточных кварталах, что были рядом с промзонами, а теперь совсем не заселены, людей…

Следователь не смог говорить стоя спокойно и сделал несколько шагов. Я тоже. Мы оба пошли вперед, продвигаясь в сторону двух башен-шестнадцатиэтажек.

— Только им уже не помочь было.

— Умерли?

— Наркоманы — да, но не все и уже в последствии. Если родственники спасали, вылечивали, таких, увы, мало. Лишь двоих нашли сразу мертвыми — погибшими от падения с высоты, и одновременно с передозом наркотика в крови. Изощренное убийство местных богатеев. Эльса, эта информация не для чужих ушей… дальше объяснять?

— Я понимаю. И не болтлива.

— Дело давно в тупике. Людей, которые хоть в чем-то попадали под подозрение, почти сразу находили с выкорчеванной памятью. Чертова коллекция не исчезает, а до сих пор ее как-то изготавливают или достают…

Зацепившись за то, что он сказал, я перебила:

— Что за коллекция?

Андрей опять заколебался в неуверенности, во что стоит посвящать меня — совсем стороннего человека. Он подтвердил:

— Не хотел о грязи. А приходится. Не слишком тайна, но… В Сиверске существовала клиника, она же фарм. лабаратория, врачи и химики там разрабатывали новые препараты для анестезии, чтобы уменьшить побочные эффекты тех, что уже применялись, или создать совсем новое. Удалось. Только вместе с прочим, из их стен вышли три… «Гербарий» называется — три препарата, с разным воздействием на организм человека. Наркотическим — «Орхидея», амнезирующим — «Незабудка», и парализующим — «Зверобой». Последний колеблется от дозировки — маленькая всего лишь отключает связь от вживленного чипа, так что персоник не сможет принять сигнал от тела, хоть что с ним делай. А вот большая доза убивает, максимальная — убивает мгновенно. Клиника давно закрылась, а «гербарий» до сих пор здесь в ходу. Уверен, что склады или действующая лаборатория до сих пор есть именно в этих трущобных дырах. И найти их нужно!

— Я понимаю… — кивнула задумчиво, поежившись от нервного чувства совпадения, что все это всплыло так близко по времени — едва родители обмолвились о том, на что подписались в те годы, как и следователь рассказал. Повторила: — Я понимаю…

— Прав я в том, что твой знакомый — человек оттуда?

Я дотронулась до локтя Черкеса, останавливая его. Мне не хотелось идти дальше, — там было совсем неуютно. Теплый антициклон, не свойственный февралю, растопил предыдущий снег и добавил грязи на улицы. И сам воздух напитался сырой влажностью. Казалось, что дождь вот-вот пойдет снова и зарядит на весь оставшийся вечер, как и вчера.

— Это не моя тайна, но скажу, что могу — есть места светлые, а есть темные. Я случайно попала к первым, и там нет плохих людей. Они не носят персоников, чипов, у них нет компьютеров. Просто живут и никому не мешают. Гранид попал в темное место. Что делается там я не знаю, и надеюсь, что не узнаю никогда.

— Мне нужно поговорить с твоим знакомым.

— С полицией? Он не пойдет на это.

— С кем-то другим оттуда. Кто-нибудь, но может же согласиться? Я годами топтался на месте. А теперь поймал удачу за хвост… и отступать не буду. — Следователь даже ткнул в меня пальцем, но слова его прозвучали не зло, без угрозы. — Все складывается одно к одному, не случайно. Ты, я, Тимур Дамир, у меня уже мозг заржавел от бесплодных поисков, а тут такие тектонические плиты сдвинулись… Не-слу-чай-но!

— А при чем здесь соцработник?

— Зачем была та слежка за ним, когда нашелся Горн? — Ответил он вопросом на вопрос. — Давай на доверии. Не могу избавиться от чувства, что знаю тебя давно и хорошо, и не как следователь прошу, а как обычный человек — правда за правду.

Мы остановились посреди бульвара, и я высматривала в его лице то, что мне было нужно, — способность поверить в ненормальное. Но про чтение мыслей все же утаила. Сказала так, как и самому Тамерлану объясняла:

— Мне показалось, что я его знаю. Сомневалась, колебалась, шла следом, все не решаясь подойти и заговорить, напомнить о себе. Загвоздка в том, что ничего конкретного не назвать, одна неуверенность… вот как со мной. Откуда ты, например, меня знаешь? Так и я не могла сказать про него. Не могу сказать про тебя. И…

Едва не сболтнула про Наталью, но вовремя замолчала.

— Я пробил по старым пропискам, — в конце сороковых мы все жили недалеко друг от друга. Мой брат пропал летом сорок восьмого, его признали мертвым, тела не нашли, только окровавленную одежду. Виновным признали некого Азара Дамира, осудили, назначили срок, и тот умер в тюрьме.

— Это отец Тамерлана?

Тот свел брови:

— Еще одно не случайное совпадение — это прозвище и мне знакомо, хотя я уверен, что никогда не слышал его.

В моей голове рассказ родителей удачно вошел, как в нишу, в общую сборку фактов. И я задала вопрос, на который почти знала ответ:

— А что ты помнишь про то якобы убийство? Про то лето?

— Ни-че-го… Сошлось? Я успел спросить и самого Тимура об этом же, и он тоже ничего не помнит. У тебя есть версия?

— Мы действительно знали друг друга, познакомились именно тогда, не раньше. Буквально два дня назад отец и мать признались, что отправили меня лечиться в клинику после страшного преступления, где я оказалась свидетельницей, и «Незабудку» они тоже назвали. Сошлось?

Андрей задумчиво кивнул. С его слов — убийства вообще не было. Я хотела спросить — пересматривал ли он то старое дело, ведь сам полицейский, доступ есть, имена свидетелей есть…

— Теперь я понимаю, почему документы так вымараны. Ювенальная защита, секретность, никаких имен — только само имя жертвы и имя осужденного по делу. Даже отца, матери или меня нет среди допрошенных в протоколе. Там вообще практически все отсутствует.

— Ты можешь выяснить подробности у родителей… они живы?

— Отец нет, давно умер от алкоголизма. Мать в хосписе, последняя стадия рака. Она не сможет рассказать. Езжу к ней каждый день, но она едва меня узнает… все, что было, отдал, все продал, везде влез с долгами, а не помогло, — рак ее добивает.

Андрей сказал это просто, без колебаний, как если бы на самом деле рядом стояла не чужая и малознакомая, а давняя подруга, или даже родственница. И поделиться можно.

— Сочувствую…

Я опять подумала, что если бы у меня был брат, он был бы именно таким. Я улавливала нечто общее, и оно сходилось именно на этом старом заброшенном городе. Трущобы. Дома. Поиск утерянного. Опека над кем-то, в ком нет силы жить без помощи, а у него — при смерти.

— Андрей, я не обещаю, что смогу вывести тебя на кого-то из своих новых знакомых там, в… светлых местах. Но как только что-то узнаю о Колодцах, — так их называют местные, свяжусь, позвоню, сделаю все, чтобы помочь с их поисками.

— Не сомневаюсь. Спасибо, Эльса.

Мы развернулись и пошли обратно к началу бульвара.

— Как ты думаешь, те двое, что пытались следить за тобой — из Колодцев?

— Не уверена. Но все может быть. Откуда-то они в курсе, что через меня можно выйти на Гранида. Их цель — он.

— Пока дело Горна не закрыто, идет следствие, вся информация засекречена. То, что ты оплатила лечение, дала регистрацию — нет ни в одной базе данных. Тебя хоть кто-то в ту ночь видел, когда ты ему скорую вызвала?

— Нет.

— Парня вычислить не удалось — через турникет он прошел призраком. А вот девушка с персоником. Она засветилась. Карина Миллер. Айтишница в соцслужбе, уволилась три года назад, нигде не числится, зарегистрирована по адресу служебной комнаты в малом кольце полихаусов. Ни найти ее, ни допросить я не могу — она исчезла с радаров. Последний след — как раз посещение метро в тот вечер, когда вели тебя. Что еще интересно… с трудом, но я нашел еще одну запись ее поездки в метро, в декабре.

— И что там интересного?

— Куртка. Серо-голубая с красными вставками, — именно такая была надета на Горна в ночь его побега из притона. Он пока вспомнить не может, но складывается картина, что именно эта девушка ему помогла, и для хоть какой-то теплоты, поделилась одеждой. Я отправил Карине уже три запроса с просьбой прийти для дачи показаний по делу Гранида Горна, как свидетельнице, но там тишина. Даже пеленгация не срабатывает, персоника как нет.

— Она тоже стала системным призраком?

— Ушла в подполье, уверен.

— Андрей, — не сдержала я любопытства, — если Гранида хотели убить, зачем такие сложности? Я не понимаю. Его город от Сиверска далеко, данные о личности удалить еще сложнее. Зачем так? И даже если здесь — не проще ли было вколоть тот же «зверобой» или двойную «орхидею» и выбросить тело в восточных кварталах?

— Причина — деньги. А способ… на это ответа нет. Изуверский, уродский, пыточный способ — надо спросить заказчика, за что он так хотел заставить его страдать перед смертью. Лихорадка не сахар, болезнь мучительная. Да и подсадка на наркотик — это минуты эйфории и часы боли после. К счастью, один плюс вещества, — обратимость, возможность излечения.

— Это страшно…

— Не верится, да, что в нашем мирном и тихом городе может такое твориться?

— Верится. Но прежде жизнь как-то шла в стороне.

— Ему с тобой повезло. И мне повезло — он ценный свидетель, у него есть шанс вспомнить все, что он там видел и слышал, потому что «незабудки» попало мало, она должна пройти. Я бы его лечение оплатить не смог при всем желании, я нищий. А так — он должен быть благодарен за вторую жизнь. Этой Карине, и тебе.

— Сдалась мне его благодарность… — вздохнула я.

Мы почти вернулись к площадке входа на станцию, и Андрей, еще не переходя границу трущоб, остановился и протянул мне свою ладонь для рукопожатия:

— Выходит, друзья?

— Да. — Я протянула свою и мы пожали друг другу руки.

— По личному номеру я всегда на связи, не стесняйся. И Тимура подключим, уверен, что на него можно рассчитывать. Старую историю нужно прояснить. Его родители тоже уже ничего не расскажут — мать умерла когда ему было пять, отец в тюрьме от болезни, бабушка, у которой он воспитывался после — вряд ли в курсе. Я уже наводил и о нем справки.

— Может быть, — решилась я добавить, — нас больше, чем трое. А архив клиники доступен?

— Увы.

В метро мы разъехались — он обратно в мегаполис, я до тети. Не в силах ни на что отвлекаться, я не включала ни музыки, ни аудиокниги, только вложив наушник в ухо для радара, и думая.

Если бы не это чтение мыслей, я бы не обратила на них внимания, в этом я слукавила. Они меня узнавали, но вот я их — нет, глухо. Черно. Или попытаться, вообразить? Почему Гранида в своей памяти я хоть сейчас вижу тем подростком, ведь случилась та вспышка на несколько секунд, а их — не могу.

Я закрыла глаза, развернула в памяти собственный детский снимок, заставив ощущения ненадолго вернуться — солнце греет, травы пахнут, живые звуки окружающего пространства! Еще немного! И у меня получится вспомнить — и высокую девочку с длинной светлой косой, голенастую и прыткую, как олененок. Темноволосого мальчишку с раскосыми глазами и бронзовой от крепкого загара кожей. Могу вспомнить и другого мальчика — красивого, у которого глаза как серые омуты и легкие летящие волосы.

Я придумала их? Я придумала, как выглядели мои друзья в детстве?

Хотеть счастья

— Я пришла.

Свет в окне у тети не горел, поэтому оповестила аккуратно. Рюкзак с продуктами сначала на тумбу, куртку и шарф Виктора отправила на вешалку, кеды скинула на привычное место, и заглянула в зал. Да, тетя спала, а не смотрела телевизор.

Тихонько обосновавшись на кухне, разложила продукты, перемыла посуду. Не разогревая ужина, а давая еще поспать, я ушла в комнату-склад, решив, что самое время немного разобрать хлам. После новых вещей, что накупила с выигрыша старшая Эльса, я всю замену перенесла сюда, и в комнате остался свободным пятачок пространства. Жалко выбрасывать. А куда девать? Если только походить по соседям и спросить — нужен ли кому телевизор или пледы?

Кроме личных вещей и казенных, в комнате оставалась мебель от прежних жильцов. Гор. управление не сочло нужным ее вывозить, она была не лишней для будущих трущобников. Я за все время лишь мельком заглядывала в шкаф, комод и письменный стол, помня, что туда запрятала все, что осталось от жизни Эльсы еще до приюта. Сохранилась ее коробка с керамическими чашками — последний подарок от бабушки, которая мне была прабабушкой и в живых я ее не застала. В шкафу — памятные платья, с которыми тетя ни за что не хотела расставаться, хоть и не носила их. Была и большая коробка со старыми документами — на давно проданное имущество, медицинские выписки, амбулаторная карта. Жизнь вещественная, давно всеми конторами оцифрованная.

Я залезла в эту коробку, решив, что все можно переложить в меньшие объемы и уплотнить кладовую. А вместе с бумагами вытащила на свет и ключи от последней ее комнаты или квартиры. Даже брелок с корабликом на кольце сохранился.

— Это я оставлю тебе…

— Господи… — чуть все из рук не вылетело от неожиданности, — зачем так пугать?

Старуха стояла в коридоре, заглядывая в комнату через полосу прикрытого дверью проема.

— Заходи. Давай немного наведем порядок вместе.

Эльса зашла. Я освободила ей от вещей пуф и она села напротив. Посмотрела вокруг, сощурилась:

— Купи мне еще один лотерейный билет. Мне нужны еще деньги.

— Хорошо.

— Как дела у моего Алешки?

От удивления я не знала, что и отвечать. Еще ни разу тетя не спрашивала меня про отца. Никогда. Она никогда не заговаривала о моей маме, папе, не вспоминала своих родителей или прошлую жизнь, никогда не интересовалась моей жизнью.

— Нормально…

Эльса подтянула к себе опустевшую коробку и посмотрела внутрь:

— Будем туда мусор кидать. Что за бумажки? Читай, я слишком плохо вижу.

Даже такое количество слов было необычным. Диалог, напоминающий настоящую беседу, а не несколько односложных ответов к которым я привыкла. Я стала читать, прокручивая в голове — не перепутала ли я лекарства в последнюю покупку? Или не додала обезболивающих, которые ее отупляли? Что случилось, что она стала со мной контактировать?

— Дай сюда, — Эльса разрывала очередной документ и бросала в коробку. — Дай сюда. И это уже не надо.

В мусор пошли и некоторые вещи: две пустые фоторамки, лоскутный пустой кошелек с металлической защелкой, несколько древних любовных романов, что валялись в письменном столе грудой без обложек. Зонт, летняя выцветшая панамка, платье и зеркальце с пластиковой крышкой.

— Можно это будет моя комната? — Внезапно спросила Эльса, посмотрев на меня сверху вниз.

— Вся квартира твоя.

— Нет, эта комната. Я хочу эту комнату, а не ту. И чтобы здесь все было моим и как мне хочется. Все, что я успела купить, обустрою тут, но мне не хватает.

— Конечно. Давай сделаем.

— Не люблю эти вещи. Я…

Она вдруг уставилась на свою руку, растопырив пальцы с раздувшимися суставами и замолчала. Долго молчала.

— Я хотела жить совсем не так. Разве это преступление — хотеть счастья? Нет, не покупай мне билета. Купи сразу вещи… ты же можешь? Мне так хочется хоть немного вернуться в прошлое и побыть в стенах родного дома.

— Новое ты подбирала нарочно, как у тебя когда-то было?

— Да. Ты моя маленькая рыжая собачка, — тетя внезапно протянула к моей голове руку и погладила по макушке, так как я сидела ниже, почти на полу с вещами, — суетливая непоседа.

— Собачка? — переспросила с удивлением, а тетя мне улыбнулась.

Да что с ней сегодня такое?

— Да, ты, как маленькая собачка, носилась везде, где хотела. Одно наказание. Пойди, поймай. Маленькое сокровище… Мама и я водили тебя за руку, чтобы не сбежала внезапно. Ты помнишь маму? Бабушку помнишь?

Тон старухи был таким, словно разговаривала она именно с малышкой, а не со мной взрослой. Виной ли наше разное положение, что она надо мной возвышается немного, а не наоборот? Ностальгия изменила ее настроение, сделало разговорчивей и раскрыло сердце для общения.

— Немного помню. Как кино смотрели, как она на кухне блинчики делала.

— Это ее квартира, там и я жила. — Ключ с корабликом Эльса взяла в свои узловатые руки. — Наследство. Твое наследство, девочка.

Тут ее глаза потускнели, — старуха прочитала на моем лице непонимание и сразу же погрустнела.

А понимала ли она в полной мере, что старый Сиверск больше не жилой? Та квартира давно оставлена, а сейчас наверняка запечатана, как и многие другие.

Ужинали мы как обычно — ей я приготовила фаршированный перчик с начинкой из говяжьего фарша, тертой цветной капусты и приправ. Со сметаной, с подливкой, в прикуску с льняными тонкими лепешками. А себе черный чай с лимоном. Телевизор работал без звука, тетя с подносом была в кресле а я на диване. Я подумала, что она не включает звук, потому что еще хочет поговорить, но больше не услышала ни слова. Убрав, помыв посуду, я оделась, обулась, взяла коробку мусора и крикнула:

— Я ушла!

Несколько дней ее слова не оставляли меня, а особенно фраза про счастье.

За неделю я дважды была в гостях у Виктора. Гуляли с Нюфом, потом ужинали с его родителями. Один раз я помогала готовить Виктории Августовне и она даже не возмущалась, что меню у меня принципиально другое. Сказала, что если Витя ее не думает набиваться в женихи, то она набивается в свекрови, и будет хорошей мамой. Потом смеялась и обнимала. Много обнимала. Было и приятно и не очень приятно, потому что гораздо сильнее я приучена к соблюдению личного пространства и дистанции. Но открытость и южный темперамент их семьи подкупал, и было хорошо. Разве это преступление — хотеть счастья?

За неделю я дважды появлялась и у родителей, сначала у мамы, куда и папа был приглашен на чаепитие, потом у папы. Куда пришла и мама, впервые посмотрев как живет ее бывший муж. Конечно, она долго ворчала, что в такой берлоге нет уюта, и «опять свое старье не выбросил, что за бардак», но потом снисходительно махнула рукой, заняла место за столом и хвалила все, что я приготовила на обед. Они общались! Они общались друг с другом, не срываясь на ругательства и упреки. Спрашивали вместе о моих делах — с заказами, с новыми курсами, делились своими новостями — о новой статье или новой главе романа. Я не расспрашивала их больше про то лето… И мне было так хорошо! Разве это преступление — хотеть счастья?

За неделю я просмотрела два учебных ролика, написала заметку о художнике. Мне так хотелось отблагодарить родителей за все то, что они сделали для меня, что я постаралась найти в журналистике удовольствие. Параллельно взялась за свои заказы по визуалу. И хватало времени. Я плавала через день в бассейне, через день ходила на гимнастику. Свободно закупала любимые продукты, зная, что у меня снова есть финансовый тыл, и не нужно жестоко экономить ради новых пенсионных накоплений. Я готовила взахлеб сложное и разное, кормила Гранида, носила гостинцы к родителям и Виктору, баловала тетю, ела сама. И радовалась всем этим обычным вещам! Разве это преступление — хотеть счастья?

Признание

— Пятнадцатого февраля я съеду, — оповестил меня Гранид прямо с порога, едва зашел.

— Хорошо.

— Хотел раньше, но не получается, в гор. управлении загвоздка с квартирой.

— Уж вытерплю как-нибудь, — ответила я чтобы хоть что-то ответить, сосредоточившись на наложении ключевых точек снимка на 3D модель в программе. — Не… по…мру…

— Я от следователя. Дело мое тоже закрывают. За недоказанностью состава преступления. Закрепили за мной статус бывшего наркозависимого, медики освидетельствовали трудоспособность. И тебе нужно подтвердить снятие меня с регистрации по твоему адресу. Я выпишусь на свой.

— Как закрывают? — Поразилась я. — Еще же ничего не выяснили, никого не задержали, не нашли…

— Надавили на начальство Черкеса и на него самого. Я из Тольфы, а ворошить там не позволили заинтересованные люди.

— И как же ты теперь?

— Никак. Меня устраивает чистый лист, новое начало без прошлого. Свободен по всем статьям.

— А наказать преступников?

Гранид смолчал.

Я решила отвлечься от работы, все сохранила, и пока Гранид мыл руки с улицы, поставила вариться кофе. Спросила, когда вышел:

— Кофе будешь?

— Буду. Ромашка, почему ты не рассказала мне, что за тобой в трущобах следили?

Пожала плечами. Сама не знала ответа. За последнюю неделю с Гранидом мне было не так просто и безразлично, как неделями раньше. Я не знала, что мне делать с такими противоречивыми чувствами… он — чужой человек, если говорить, как есть, и в тоже время — теперь не чужой. Даже если он весь день молча проводил в квартире, его присутствие я ощущала сильнее, а не как раньше — что фоном маячит.

— Выходит, люди из притонов все еще ищут меня? И откуда-то знают, что ты со мной связана…

— Надеюсь, что нет. Но я тебя не выдам, даже если припрут к стенке.

Улыбнулась, только натолкнулась на такие глаза Гранида, что попытка развеять напряжение легким тоном, провалилась. Он нехорошо сощурился, и процедил:

— Даже не вздумай так сглупить, героиня.

Все последнее время Гранид вел себя как нормальный человек. Его вспышки желчи прекратились, он не обзывался, не доставал меня с оценочными суждениями. Не повторялось и того короткого проблеска улыбчивости и хорошего настроения, что довелось увидеть, когда заболела. Он был неразговорчив, но и не хмур. Погружен в свои дела и мысли, много пропадал где-то, а когда возвращался, то ел, спал, сидел за компьютером или за персоником. Но из-за перемен, из-за изменившегося к нему спорного отношения, не могла вдруг не заметить — когда я за работой, за плитой, за другими делами, увлечена и сосредоточена, Гранид за мной наблюдал. Аккуратно, тихо, задумчиво. Меня его внимание не пугало.

Не чувствовала я в его пристальности плохого или пошлого. Да, жили мы вместе, спали почти рядом, Гранид уже вполне себе оправился, чтобы вернулся интерес к женщинам. Я за жизнь, а в юности особенно, знала липкость похотливых взглядов, различала особый, маслянистый блеск глаз у мужчин, и мысленное раздевание с улыбочкой удовольствия на лице. Он не так смотрел. Иначе.

— Можно отпраздновать «чистый лист». Хочешь ужин особенный?

— Хочу. Давай прямо сегодня. Приготовишь? И коньяка выпьем, а то он стоит у тебя в холодильнике без дела.

Мне показалось, что в его голосе прозвучали нотки какого-то вызова. Будто бы язва вернулась, но при этом Гранид вполне дружелюбно улыбнулся.

Он на счет ужина никаких личных пожеланий не высказал, поэтому я закупила все на свой вкус. Чтобы не возиться с долгой готовкой взяла продукты больше на приготовление закусок — ингредиенты для паштета, шпинатные крекеры с кунжутом, зелень, черные маслины и четыре сорта сыров. На десерт — горький шоколад с апельсином. Оставшуюся часть работы я доделала быстро, успела ко времени и отправила заказчику маленькое превью. Засуетилась на кухне. К семи вечера я и Гранид сидели по разные стороны кухонной стойки и оба подняли маленькие каплевидные рюмки с коньяком.

— Поздравляю.

— Взаимно. Ты, наконец-то будешь свободна.

— Как и ты.

После двух крекерных бутербродов и второй рюмки, он спросил:

— Зачем ты занимаешься тем, что тебе не нравится?

Не совсем поняв о чем он спрашивает, ответила размыто:

— Эта штука называется взрослая жизнь, тут частенько приходится заниматься тем, что не нравится.

— Да ну? Не знал… — Гранид лениво качнул головой в мою сторону, в сторону кухонного уголка за моей спиной: — Ты готовишь. Вкусно, даже простое. Видно, что любишь это занятие.

— Не спорю.

— И ролики у тебя стоящие. С отдачей работаешь.

— Да.

— Курсы тебе зачем?

— Родителям хочу сделать приятное. Я ведь начинала учиться на журналиста, бросила, а их… отца больше всего, тревожит нестабильность выбранного мной визуала. Ты в курсе на сколько это ширпотребная профессия? Теперь я буду немного там и немного там.

— Послушная девочка, — с неприятной ноткой в голосе сказал Гранид и взялся за тарелки с сырами. — Пошли лучше в комнату, а то вдруг я допьюсь до беспамятства, так лучше свалюсь сразу с пола на пол, чем с этого стула.

Я согласилась и всю трапезу перенесли на тумбу, которую выкатила с прихожей зоны. Гранид сел на пол, подсунув под спину свой постельный валик, а я забралась на диван и обняла подушку. Дневной свет ушел, за окном-стеной горел огнями Сиверск, а в комнате осталась включенным только настольная лампа рядом с компом.

— Ты сам чем планируешь заняться?

— Чем и раньше — программированием.

— Уже нашел место, или сам на себя будешь?

— С завтрашнего дня отправлю резюме, а там посмотрим. А ты, если что, сможешь мне снова помочь деньгами?

— Смогу, наверное, если очень надо.

Гранид то ли чихнул, то ли громко фыркнул, и сам себе закрыл глаза худой ладонью. Потом спросил:

— А деньги у тебя откуда? Разве ты на меня еще не все спустила?

— Мне родители помогли. Они скинулись со своих пенсионных.

— Это сколько, если не секрет?

Не чувствуя подвоха, я назвала сумму. Гранид помолчал, пожевал сыр и оливки, над чем-то раздумывая, а потом произнес:

— А сколько ушло на меня, за все сразу? Вплоть до этого куска сыра?

— Я так не скажу, я же не считала.

— С вопросом не отстану, озвучь хоть примерно, округли.

Я припомнила и озвучила.

— Выходит, столько стоила тебе моя жизнь. Лечение, обеспечение, и кормежка. — Он повертел очередную оливку, наколотую на фруктовую вилочку с двумя зубцами. — А ты и сейчас не говоришь мне о том, чтобы вернуть тебе эти деньги, а даже соглашаешься снова помочь, если очень надо.

Я пожала плечами.

— Знаешь, ты такая вся хорошая-хорошая, что аж тошно становится. Иногда это в тебе не заметно, а иногда прям скулы сводит.

— Я не хорошая-хорошая.

— А ты мне деньги без возврата сможешь дать? Я возьму и уйду с концами. Без отдачи, без благодарности… взрослая жизнь называется — это когда за добро скорее пинка под зад отхватишь, а не спасибо?

— А ты такой?

— Такой, — с готовностью кивнул Гранид и очень серьезно посмотрел на меня. — У меня в жизни так, что если сам не выгрызешь, и не смоешься вовремя, останешься ни с чем. Папы-мамы не скинутся. Так что пользоваться нужно всем и всегда при любом удобном случае. Да, Ромашка?

— Откуда я знаю. Я слишком хорошая, чтобы тебя понять.

— Доверчивая дуреха…

Мысленно я с ним не согласилась, но в слух не сказала ничего. Не проклюнулось даже обиды, что обозвал. Я бы дала ему денег, если нужно, но не потому, что такая наивная и бескорыстная дура, а потому что он, куда отпираться, перестал быть чужим. Злое свойство психики, что невольно ценишь того, в кого столько вложила. Или синдром заложника, который сочувствует своему захватчику и сопереживает ему. И еще виновата та вспышка памяти. Тот осколок лета и дружбы. То его мальчишеское лицо.

— А ты… а ты как свою профессию выбрал?

— Это она меня выбрала. Я всегда рвался к компьютерам и хотел познать эти загадки цифрового мира. Как оно работает, как создавать свое?

— Расскажи.

— Зачем?

— Ты все равно скоро уйдешь, без отдачи и благодарности, как сам говоришь. Так хоть расскажи что-нибудь про себя.

Я решила больше не пить. Устроилась полулежа на диване, укрыла ноги пледом и утащила вазочку с колотым шоколадом к себе. А Гранид налил еще рюмку. Бутылка изначально не была полной, и сейчас в ней оставалось на четверть. Он не упьется до отключки, даже если сильно захочет.

— У меня не длинная биография. Я детдомовский, родился и почти всю жизнь провел в городе Тольфа. Самый большой город Большеречья.

— Слышала о таком, знаю.

— Хорошо учился, хорошо сдал экзамены, по программированию учувствовал во всех мероприятиях и конкурсах, так что к старшим классам выиграл гос. стипендию на возможность обучаться вышке бесплатно. К третьему курсу показал себя еще лучше, так что два года практиковался в ОРК. Знаешь, что это?

— Неа.

— Оборонно-ресурсный комитет. Суть в том, что они занимаются продвижением новых технологий в оборонке и добычи ресурсов. Большая часть всего секретна, само собой. Я подписал с ними контракт, что они оплачивают мне оставшиеся два года старших курсов, дают доступ к практике и обеспечивают сверхновым оборудованием. Дальше ответственность за неразглашение и право призвать на три года работы в любое время на любой объект. Закрытая командировка.

— Это как?

— Отпускают работать на гражданке. Но как только государству ты понадобишься как специалист, ты обязан оставить все и отслужить обещанное время на закрытом объекте, решая те задачи, которые перед тобой ставят. И в моем случае призыв по контракту случился три года назад. Меня отправили на север, и я работал над программным обеспечением добычи солнечной энергии…

— Подожди, а это тебе можно рассказывать? Пусть даже и мне?

— А ты разболтаешь?

— И что дальше?

— А дальше… Я создал «Оптиму». Если по-простому, то я написал программу-синтез, объединяющую несколько сложных программ в одну, упрощенную. Стало возможным не только обрабатывать больший объем данных, но и делать это быстрее. Разница — стратегически важная в гонке преимуществ с другими странами, что мы бы опередили их лет на пятьдесят. Я создал то, что сделало бы меня очень богатым. Успей я оформить патент, продать его за процент от потока, успей я заявить об «Оптиме» в новом направлении…

— И почему ты не успел?

— Потому что дурак. В первый же день увольнения, как вернулся домой, радостно выложил все своему другу, своей жене и шурину. Как теперь долой все финансовые трудности, как заживем, как весь мир объездим. Я так соскучился по близкому общению, забыв о том, что они за люди. И про себя и свои правило не доверять никому тоже забыл.

— И поэтому они решили тебя убить?

— Да, — вздохнул Гранид, — поэтому. Друг мой тоже программист, — ему ничего не стоило вникнуть в детали и легко присвоить себе разработку. А она хранилась на внешнем носителе. Я же умный. Я нигде не оставил следов, и никуда ее не копировал.

— Жуть.

— Сейчас ты подумала, как несчастного белого зайку чуть не загрызли серые волки? — Он спросил и коротко рассмеялся. По-злому. — А я та еще свинья. Я к своей цели шел напролом, и даже по головам. Я воровал гаджеты в магазинах, и взламывал платные сервисы через библиотечный комп в те годы, когда не мог ни за что заплатить, живя в интернате. Я подсыпал слабительное в сок своим самым сильным конкурентам на офф-лайн стажировках и конкурсах, когда не был уверен в силах на сто процентов, а стипендия мне была нужна больше жизни. Я так хотел выбиться в люди, что сам воровал идеи у подвыпивших коллег и воплощал их в жизнь быстрее, чем они, колеблясь и раскачиваясь. Я, заядлый холостяк, влюбил в себя женщину со связями и из обеспеченной семьи. Это ее брат работает так высоко, что имеет доступ к программам способным стереть личность со всех баз данных. Я хотел воспользоваться ее возможностями и рвануть как можно дальше от всего, использовать как трамплин. Я никогда не хотел ни семьи, ни детей, а ей наврал, что хочу. Наврал, что люблю ее. И за три года моей вынужденной командировки она нашла себе счастье с моим другом. Хорошим знакомым и коллегой, которому я более-менее доверял. Так что я получил то, что вполне заслуживаю.

Гранид прервался, спокойно закинул в рот последний крекер с паштетом и налил еще рюмку.

— Я хотел воспользоваться ими, а они успели меня опередить и попользовались мной. Я усвоил урок. Даже не злюсь и не хочу мести, пусть оставят меня в покое и забудут. Меня задевает только степень их мер — сдохнуть от наркоты и лихорадки, это слишком жестко даже для такой сволочи как я. Как тебе кажется, Ромашка? Или нормальная мера?

Мы долго молчали. Я доела шоколад, Гранид допил коньяк.

Алкоголь расслабил его, но и погрузил в мрачное состояние. Он сидел на полу, подобрав острые колени к груди, и оперся на них руками. Закрывал на короткое время глаза, задумавшись, потом открывал и смотрел невидяще в сторону входной двери.

— Я пьяный, — сказал Гранид глухо, когда я уже думала, что разговор наш давно закончен, — и поэтому я тебе расскажу то, что никогда и никому не рассказывал… Мне было пятнадцать. Я впервые после многих попыток смог взломать архив с закрытыми данными и узнать, как зовут мою мать и почему она меня оставила. Воображал себе разное и героическое —, она меня спасала, она сама была в опасности и у нее не оставалось другого выхода. Я всю свою сознательную жизнь тогда придумывал эти сказки. А оказалось, что она отказалась от меня сразу же как родила, потому что очень хотела замуж за нового мужчину. Ему такой «прицеп» был не нужен, он своих хотел, но своих никак не получалось. И по полицейским протоколам, которые я тоже нашел, выяснилось, что он ее, такую шёлковую, регулярно бил, и через пять лет прибил насмерть. Она давно в могиле, убийца в тюрьме. Биологический отец неизвестен. А я, ничего не зная, еще десять лет после ее смерти мечтал, что однажды она объявится и все объяснит. Я мечтал, что всему виной обстоятельства непреодолимой силы. Но это предыстория. Я подвожу к тому, о ком на самом деле хочу рассказать.

Тут Гранид улыбнулся — каким-то своим далеким воспоминаниям, и его лицо просветлело, даже не смотря на тяжелый взгляд в никуда.

— После того, что узнал, я удрал. Я бежал так долго как мог, и добрался до загородных пустырей, безлюдных, заросших, где можно было наораться и нареветься без свидетелей. Я же уже взрослый, я же уже настоящий мужчина. Плакать нельзя даже под пытками, в детдоме вообще таких не прощали. Только дай слабину — никогда не забудут. И вот я забился, как в нору, зареванный до соплей, ненавидящий весь мир. Как появляется вдруг девчонка, малявка, рыжая, как ты. Вся, как ты… Подошла, села под бок молча, и стала травинки обрывать.

Я зажмурилась и мое сердце словно нырнуло в глубину, а потом выскочило, как поплавок, застучав сильнее от волнения. Дернув защелку персоника, я стянула с руки ремешок браслета, лишь бы писк датчика не успел забеспокоиться о моем частом пульсе. Замерла и сжалась, боясь, что Гранид вдруг перестанет рассказывать.

— Я не смогу тебе объяснить всего. Эта девочка была такая… ясная. И я все забыл, всех простил, и сам загорелся. Новая жизнь, с новой силой. Она оказалась источником всего настоящего и искреннего… Через каждые два дня, редко дольше, приходила на пустыри, мы играли, читали вслух, болтали, запускали воздушного змея или кораблики на запруде у трубы в дождливые дни. Ты не подумай ничего пошлого, мне хоть и было пятнадцать, я никогда про нее гадостей не думал. Она младше лет на пять-шесть, но это не мешало нам быть друзьями. О нас никто не знал. Над нами никто не смеялся.

Он опять замолчал, зашевелился. Но я закрыла глаза и не видела, что он делает. Мне так страшно было что-то проявить из эмоций, что я мумией застыла на своем диване.

— А, так ты заснула… и хорошо, что заснула. Не нужно тебе знать все на свете. Ведь я не люблю людей. И тебя тоже… Меня сходство твое подкупает, и бесит, и с ума сводит, потому что и она была рыжей и кареглазой. — Гранид засмеялся. — А знаешь, что эта девчонка заявила в тот самый первый день нашего знакомства? Ты не знаешь, ты спишь, потому что надоели эти скучные и сентиментальные бредни…

Гранид поднялся, звякнул тарелками, бутылкой, ушел в кухонную зону и там, уже самому себе, произнес:

— Она взяла меня за руку и сказала — «Почти как в сказке — принц и лисенок»… Можешь поверить? Мне сорок два, я уже старый, желчный и неблагодарный скот. Самого себя потерял. А где-то очень глубоко в душе, на самом дне памяти, меня до сих пор держит за руку мой Лисенок…

Лицо у меня нестерпимо горело, а сердце в груди бухало, как барабан…

* * *

— Я сейчас зажарюсь! — Лицо у меня горело, и руки и коленки тоже пекло. — Без воды — умру.

Разомкнув веки и с прищуром посмотрев в небо, где солнце стояло почти в зените, увидела высоко парящую птицу.

— Смотри! — Из травы взметнулась худая рука Гранида и указала на нее.

— Вижу!

Мы бежали до сюда без передыху от самого бетонного забора заброшенной стройки. У него еще были силы, а я выдохлась и потому свалилась ничком в траву. Он тоже улегся рядом, но из-за густой зелени я его не видела, а видела только взметнувшуюся руку.

— Потерпи, сейчас доберемся до березовой рощи, и за логом будет маленький ручей.

— Когда ты его нашел? Без меня?

— Вчера бродил.

— Ууу, я тоже хочу что-нибудь новое открыть.

— Откроешь. Самое классное, что здесь такое глухое место — даже у ручья никакого мусора. Ни банок, ни пакетов, ни окурков. Как будто люди совсем не ходят. В траву можно упасть и не бояться, что о разбитую пивную бутылку приложишься.

— Конечно не ходят. Это же места Безлюдья, ты что, не знал?

— Не знал, — озадаченно сказал Гранид… — Но тут здорово!

* * *

Я пялилась распахнутыми глазами в темный потолок, и моя кожа медленно остывала от солнечного зноя в прохладе комнаты. Еще не было время для сна, мой персоник не выдавал сигнала к отбою, но я валялась на диване, притворяясь заснувшей, а Гранид действительно спал — не раздевшись и не укрывшись, на полу, положив голову на свою скатанную постель.

Я не знаю, почему я до сих пор не могла сказать ему, что я это она. Ведь он не ошибся, когда пытал меня вопросами в больнице!

Мы из разных городов — он бы не поверил. Это слишком невероятно — он бы не поверил!

А еще мой язык сковывало чувство огромной вины. Он помнил. А я забыла. То самое лето стерли из моей памяти вместе с ним. И вместе с другими моими друзьями. Он ждал, а я больше так и не появилась. Никогда.

«У тебя начались истерики, ты пыталась все время куда-то сбежать, ты все говорила и говорила о том мальчике», — прозвучали в голове слова родителей, — «Ты, Эльса, хотела выпрыгнуть из окна…»

— Прости, Гранид, — прошептала я повернувшись в его сторону, — это были обстоятельства непреодолимой силы.

Через трущобы

Прожив еще в круговерти четырех дней, занимаясь повседневными делами, работой, ходя в гости, я видела — как воодушевлены и оживлены родители, как «проснулась» моя старая тетя Эльса, разговаривая со мной больше обычного и обсуждая — что она хочет в свою новую комнату. Моего счастья не омрачало даже то, что пропали из поля зрения трое «потеряшек», но внутри крепла уверенность, что пути сошлись не просто так и наша дружба восстановится. Во взрослом возрасте особенно трудно находить себе друзей, и мне самой было удивительно — как же раньше я жила настолько одиноко?

Я уверенна, что и Гранид останется в моей жизни, и мы будем иногда встречаться и о чем-нибудь разговаривать. У него были не самые приятные убеждения, это могло со временем пройти. Гранид отойдет от своей черствости, потеплеет, потому что на самом деле он хороший человек.

Вечером меня встречали Дворы. Я позвонила Виктору от тети, и мы договорились встретиться в Торговых палатах — так назывался один из Дворов, где не было жилых домов, одни магазины. Августа Викторовна составила список, но сама идти сегодня ленилась. Я посмотрела по распечатке, что теперь всегда носила в рюкзаке, где находится вход и собралась.

Куртку на плечи, шарф намотала на шею и голову заранее, рюкзак с гостинцами тоже на плечо, мешок с мусором до ближайшего бака, и я заколебалась…

Пройти до метро и сделать крюк до нужной станции? Или пройти трущобами — короче и быстрее, но…

Царапнуло меня изнутри маленькое разочарование. Мне хотелось, чтобы Виктор вызвался меня встретить где-нибудь здесь, он знал, что я от Эльсы. Мне хотелось, чтобы он сказал: «Жди, я сейчас до тебя доберусь и вместе пойдем, а то мало ли что». Но он не сказал. Я стояла на полуразрушенной плиточной дороге, под единственной работающей цепочкой фонарей, и не знала, как быть. Через метро — заставлю ждать себя слишком долго, а через темные кварталы — неуютно самой.

Таблетка наушника для профилактики с самого выхода утоплена в ухе, но никаких чужих мыслей не улавливала. И я решилась пойти сквозь город. Да, неуютно, но и не страшно. Ни разу не страшно.

По пути подумала, что однажды слышала в рассуждениях тети Лолы и мамы. Лола говорила, что от мужчин не нужно чего-то ждать, они не понимают даже намеков, а говорить — «мне бы хотелось, чтобы ты». Мама спорила — она, писательница любовных романов, была твердо убеждена, что настоящих мужчин просить об очевидных вещах не нужно. И кто прав? Может быть мне стоило сказать Виктору в трубку «Приходи за мной, мне хочется, чтобы ты меня встретил и проводил», а не идти сейчас с каплей горечи от того, что она сам не догадался?

Погода теплая, снега не было и в помине, и в шарфе я быстро взопрела. Пришлось снять и спрятать в рюкзак уже после десяти минут интенсивной ходьбы. Пока проходила через жилые дворы — попадались городские, кто своих навещал, и двоих встретила на прогулке — старик и бабулька сидели на единственной уцелевшей лавочке на детской площадке и разговаривали. Я невольно улыбнулась — это было так мило. Они или пара, или добрые соседи, нашедшие друг друга, чтобы скрасить свое одиночество. В доме Эльсы было еще трое жильцов — один колясочник и две такие же бабушки, ворчливые и не дружелюбные. К тете в гости никто не ходил.

А вот как только я свернула на улицу Черникова, началась полоса без освещения и без жилых дворов. Срезать квартал по диагонали — еще короче, но не слишком благоразумно, поэтому я решила так и идти по краю — вдоль дороги. На бывшую трёхполосную линию тоже можно было выйти, она не такая разрушенная как тротуар, но лучше поспотыкаться о булыжники, чем появляться на таком просматриваемом участке. Пошла еще быстрее.

Как же я раньше столько раз ездила в трущобы и никогда не ощущала тревоги? Пока не случилась история Гранида, я даже не могла себе вообразить — что может повылазить из здешних мест. И если раньше мой старый Сиверск казался мне плюшевым мишкой-игрушкой, который выбросили и изгадили на помойке, то теперь мне мерещилось, что внутрь обивки вдруг залез мерзкий огромный таракан. И жалко, и противно, и никак не исправить.

Справа от домов я услышала шум. Мышцы у меня напряглись, я глянула мельком в сторону самой густой темноты, и остановилась ненадолго. Звук усилился — кто-то пробирался сквозь ограду разросшегося кустарника, стоял треск. Я колебалась секунду — бежать к началу улицы, назад, или вперед, где уже была видна освещенная дорожка. Рванула вперед…

Пробежать мне удалось несколько метров, как до свободного от наушника уха донеслось гулкое «Гхаф!». И обернулась вовремя, чтобы устоять на ногах от налетевшего черной тучей Нюфа. На голове собаки зависла сухая веточка, он крутился вокруг ног, подпрыгивал передними лапами и отчаянно крутил хвостом.

— Собакен! — Я затискала его за уши и за шею, — Собакен ты мой!

Все опасения как рукой сняло. Поискала глазами Виктора — если Нюф здесь, значит и его хозяин рядом. Он пошел мне на встречу! И как он догадался, что я пойду через трущобы?

— Витя!

Мой голос ушел и вернулся слабым эхом от пустой улицы. Здесь был только пес.

— А ты меня как нашел?

Нюф облизал мне руки, подышал в лицо и сел в ожидании.

Дальше мы пошли вместе.

Подарки

Виктор не встречал меня даже у входа во двор, он ждал меня внутри и очень удивился:

— Негодник! Так вот ты куда сбежал! Я уже думал, что он сиганул домой.

— Сама не ожидала, даже испугал немного, когда выскочил на улице там.

— Пошли, Эльса, — Виктор махнул на собаку рукой, все ему прощая, — мы сегодня будем не только продукты брать, но и кое-что тебе из одежды. Пусть зима на исходе, но она может задержаться. Подберем тебе теплое и ты выберешь, что понравится.

— Пошли!

Магазины здесь были как в старом кино. Одна небольшая витрина с образцом того, что этот магазин предлагал — и вход с вывеской. И все отдельно. Не как в наших мега-маркетах на этажах полихауса, а «Обувь», «Верхняя одежда», «Шляпы, перчатки, сумки». Увидела и вывеску «Платья, костюмы».

В обувном я не увидела ни одной современной модели. Красивые ботинки, сапоги, туфли — натуральной кожи, даже пахли как нужно. В другом — не было пальто и курток из синтетических материалов — ткани, шерсть, и покрой старомодный. Я выбирала поочередно, дожидалась своей очереди у зеркала и не узнавала себя в новых вещах. Теплые, объемные, и на плечах более тяжелые — но такие «здешние», что я смотрелась на улице не чуждо.

— И все это просто так?

— Конечно. Если понравилось — носи.

Как же дико это было для меня, привыкшей с сознательного возраста платить за все, — сначала из карманных денег, потом из заработанных. А тут не нужно смотреть на ценник и думать «потяну?», брать вещь именно такую, какая больше всего нравится, и все!

Мои кеды и тонкая облегающая куртка отправились в рюкзак. С ним я не могла расстаться, потому что не было в сумках нужной замены. Я переоделась в длинное синее пальто, кроем похожее на викторовское, ноги спрятал в зимние ботинки из обалденной залакированной кожи, а на голову надела вязаную шапку с большим помпоном. Шарф остался мне как подарок и я подбирала свой головной убор под него.

— Зачем? — Виктор свел свои темные брови домиком и схватился за свой вихрастый затылок. — Ужас, ты спрятала свои волосы под этот кошмар!

— Ушам тепло. Ты ходишь без шапки, и ничего, а у меня замерзают уши.

Мне мой новый образ понравился — как укуталась, из под всей одежды были видны лишь нос и глаза. Ладони в варежках спрятала в бездонных карманах пальто. Новые вещи чудесно пахли новыми вещами.

— Ты как гном-переросток с этим помпоном. Выбрала бы пальто с большим капюшоном, было бы лучше.

— А мне нравится, — я взяла Виктора под руку, — пошли за продуктами. Что там по списку?

— По списку сначала еще одна лавочка — вон за тем большим крыльцом спряталась. Я хочу подарить тебе что-нибудь в честь завтрашнего праздника.

— В день всех влюбленных? Серьезно?

— И серьезно, и не серьезно. Я знаю, моя мама уже нас сосватала, уже почти все соседи считают тебя моей невестой, — пусть болтают.

— Это очень похоже и на мою маму…

— Мне нравишься ты, и нравится общаться с тобой. Я в тебя не влюблен, может быть, пока не влюблен, — Виктор пожал плечами, — кто его знает, как дальше сложится. Говорю тебе все честно, как чувствую. И хочу сделать тебе подарок, а повод будет любой — даже день влюбленных.

— Одобряю.

Я была ему благодарна за такое отношение. Мы уже много раз виделись, гуляли, он меня провожал, но никогда не приставал ко мне. Даже робких попыток не делал, и это давало мне самую настоящую свободу. Мне так хотелось общения без отношений! И я тоже не знала, — вдруг еще немного и я влюблюсь в него без памяти, и захочу большего. Но не сейчас. И он не хотел, и от меня не требовал определиться.

Магазин оказался ювелирным. У меня на языке сухо залипло «это безумно дорого», но я ничего не говорила. Откуда же все берется? И подобное во Дворы «прибивает к берегу»?

— Не любишь такие?

— Никогда не носила ювелирку. У меня даже уши не проколоты.

— А я ничего не понимаю в камнях и металлах. Если тебе не нравится такой вариант подарка, можно выбрать и на той витрине — с полудрагоценными камнями. Там я отличу янтарь от яшмы. И они мне кажутся красивее.

Да, украшения были сделаны со вкусом. Но я не могла представить, что ношу что-либо подобное. Персоник, — вот браслет-спутник моей жизни. Серьги? Кольца? Тем более — колье?

— Давай без подарка?

— Совсем?

Виктор казался разочарованным. Я могла понять — сегодня был день широких жестов, он переодел меня в теплое и здешнее, хотел подарить то, что любят все женщины на свете. Какой мужчина мог привести свою спутницу в ювелирный и сказать «выбирай все, что нравится»? Только тот, кто может заплатить за что угодно… или тот, кому все достается бесплатно…

— Этот браслет из янтаря подойдет к цвету моих волос?

Кокетка из меня вышла неопытная. Виктор засмеялся и я вместе с ним.

— Да, бери. Бери хоть все! И побежали в продуктовый, а то нас дома совсем потеряют!

Дурочка

К себе в полихаус я добралась лишь поздним вечером. Не рискнула ехать в метро в обновках — переоделась и переобулась обратно у родителей Виктора, оставив все там. Я бы и запарилась. Но рюкзак все равно распух, едва вместив пироги, завернутые для тепла в полотенце, и бутылку белого вина, что Ефим Фимыч и Виктория Августовна упаковали мне ответным гостинцем «на континент».

Я зашла тихо, не зная, спит Гранид уже или еще нет, на всякий случай стараясь не шуметь. Горел свет и монитор компьютера.

Мое хорошее настроение переливалось через край, и я спросила с улыбкой:

— Чего не спишь?

— Ломаю голову… — растягивая слова ответил Гранид и свернул программы. — Тебя ждал.

— У меня пироги с собой, еще даже не остыли полностью, будешь? С капустой, с картошкой и пару сладких с черничным вареньем.

Я сначала переоделась, потом уже взялась за рюкзак.

— У тебя такой говорящий взгляд, Гранид, — посмотрев на него, не удержалась от озвучки мыслей, — тебя раздражает мое «кудахтанье»? Смотришь на меня с таким снисхождением, словно перед тобой деревенская курица прыгает. Я права?

— Нет, не права.

— Папа мой сокрушается, что я никак не займусь чем-то великим. А я люблю бытовую ерунду.

— Послушай… мы недавно говорили о деньгах. Я сегодня получил последний ответ на разосланные резюме, и там отказ. Везде отказ. Статус бывшего наркозависимого мешает, так что с работой не все так радужно, как думалось. Помоги мне взаправду. Я смогу зарабатывать, только если сам на себя, а свое дело потребует вложений — хорошее железо, реклама, да и без средств первое время не потянуть.

— А сколько надо?

Гранид сказал ту сумму, которую я ему озвучила четыре дня назад, рассказывая о родительской помощи.

— Ты нарочно? Вот ни больше, ни меньше?

— Да.

— Я же реально обнулюсь.

— Понимаю. Но ты все же на плаву, есть работа, есть родные. А у меня, кроме тебя, никого нет, и ты можешь помочь. Пожалуйста. Деньги на пенсионке — это на далекое будущее, ты сама объясняла, они сейчас тебе никакой погоды не сделают, а меня спасут!

«Жить и делать глупости дальше?» подумала про себя и взяла молчаливую паузу, разбирая рюкзак до дна и выкладывая пироги в полотенцах внутрь холодной духовки. Есть самой их никак не хотелось — много сдобного теста, начинка слишком жирная и слишком сладкая. Вкусно, но за ужином в гостях еле съела один с чаем. Через силу.

Гранид подошел и заглянул в кухонную зону. Весь его вид говорил о лихорадочном нетерпении, и он буквально высверливал меня своим взглядом с вопросом «да или нет?».

Мне было трудно. С одной стороны, это уже не совсем мои деньги, — родительские. Если узнают о списании, — страшно представить, что со мной сделают. С другой — любой человек в праве надеяться на помощь именно тогда, когда трудно. Прямо сейчас.

А если без оглядки на всех? Не заботясь о том, что подумают родители? Что подумает сам Гранид? Что подумают, если узнают все прочие — следователь, соседка, тетя, дворовые жители или попутчики в метро? Что я сама для себя? Я сама как?

А в голову так и лезло недавнее — «Почти как в сказке — принц и лисенок»… Не уходило из мыслей, будило во мне не только осколочные воспоминания, но и ту, давнюю привязанность к Граниду-мальчишке. Взрослый образ сделал свой шаг назад.

— Хорошо, забирай, — я встала напротив Гранида и вызвала на персонике программу личного счета. — Тебе переводить на тот обязательный, что соцработник открывал? Или другой?

— Правда, поможешь? — Он улыбнулся и развернул экран своего персоника.

— Да. Сканируй, сейчас введу код для подтверждения, и будешь богат как король. Не спусти все на мороженое.

Я перевела, потом подтвердила. Получила оповещение о списании, и готовилась почувствовать приступ холодного страха от содеянного. Стояла, прислушиваясь у себе, но ничего не было. Сердце спокойно.

— Скажи, Ромашка, а я тебе хоть немного нравлюсь?

— С чего такие вопросы?

— Что ты ко мне испытываешь? Жалость? Симпатию? Может, уже любовь?

— Ну да, ну да…

Гранид обратно в комнату не уходил, так и стоял в проеме, загораживая выход из кухонного закутка.

— Я был не прав. То, что ты сейчас для меня сделала, очень великодушно. Послушай…

Он сделал маленький шаг вперед, и настороженность внезапно зацарапала меня по коже между лопаток. Расстояние между нами стало дискомфортным. Отодвинувшись, насколько могла, уперлась в столешницу над духовкой.

— Мы с тобой уже столько времени провели под одной крышей. Я понимаю, что ты меня подобрала полудохлого, и впечатление обо мне было не очень, сам постарался… Но у меня есть глаза, я не могу развидеть твою привлекательность. Ты чудесная, красивая, добрая…

Гранид понизил голос до вкрадчивости, и взял меня за руку, поднеся ладонь к лицу, к своей щеке. От невероятности происходящего, я оцепенела, не соображая, что нужно сделать, чтобы он прекратил. Ища варианты между каким-то вежливым словом отказа и грубым посылом, я тупила, и Гранид этими секундами пользовался.

Я почувствовала пальцами рельеф его худого лица, безвольно дернула руку, почувствовав движение скулы и челюсти. Он сказал:

— Я здесь последнюю ночь, Эльса. Давай проведем ее вместе, согрей меня. Я здоров, я уже в силах. Подари мне немного своей женской ласки. Иначе я окончательно превращусь в камень, а ты можешь…

Гранид поцеловал сначала мою плененную руку, потом сделал еще шаг ближе и обнял за талию. Поцеловать в губы, как намерился, уже не успел. Меня взорвало гневом и разочарованием, и я больше не искала вежливых слов, — оттолкнула его со всей силой, на которую была способна. Гранид выше меня, крупнее в комплекции и шире в плечах, но мышечного веса он еще не набрал столько, чтобы стать серьезным противником. Масса тела была легкой, а я не даром ходила в бассейн и занималась гимнастикой. Гранид улетел в зону прихожей и ударился спиной о дверцу стеллажа.

— Убирайся, немедленно. Забирай вещи и уходи сейчас!

Внутри меня была ярость, но голос фальшиво дрогнул. Не слабостью, а почти что обидой.

— Да нужна ты мне… — холодно сказал Гранид совсем другим тоном, — я хотел унизить тебя доказательством, что ты, как и все безотказные, готова лечь в постель с любым. Не от испорченности, а от неспособности сказать «нет». Что же ты меня оттолкнула? Деньги отдала, почему не дать и того, что тебе вообще ничего не стоит? М? Ты такая добрая, Эльса…

Я не ответила, у меня дергалось горло и занемел язык.

— Бескорыстная дурочка, я же тебе наврал. Есть у меня работа, и деньги твои нужны для других целей. Ты не спросила с меня никаких доказательств, не предложила меньше. Даже не уточнила — в долг или нет… Будет тебе урок, чтобы не верила таким уродам как я. Поняла?!

Гранид зло выкрикнул последнее, выпрямляясь и делая маленький шаг ко мне.

— Здесь уже нет моих вещей. Подумаешь еще, или прямо сейчас уходить?

Не дождавшись никакого ответа, он надел свитер, куртку, обулся и сверился с персоником.

— Ключ-код от дома смени, а то вернусь незваным гостем… — открыл дверь, поколебался на пороге, — …лучше бы согласилась, мне бы легче было. Я бы развидел в тебе ее насовсем, а так не вышло. Тебя обрадует, если признаюсь, что чувствую себя последней скотиной?.. Прости.

И ушел.

Сдулось все мое многодневное счастья за один вечер. Гадко было не из-за обмана с деньгами, не из-за того, что приставать начал. А потому что я вообразила его нынешнего иначе, чем он оказался на самом деле. Мне жалко тот самый мальчишеский образ, — безвозвратно растоптанный и поруганный взрослым Гранидом. Оскорбление было не моим, а той маленькой девочки, которая с ним дружила.

— Да, скотина! — Зло и почти что со слезами выкрикнула я. — Самая настоящая скотина!

Но плакать не стала. Больше выгорела эмоциями, апатично опустившись на пол в кухонной зоне и закрыв лицо руками.

Гость

Утром я проспала время своих занятий, не найдя моральных сил. Бассейн мог бы развеять, но я осталась в постели и отсыпала дальше. Да ну все к черту! Персоник выключила. В мыслях опять прокручивалось прошедшее, но не долго — сон стал лучшим лекарством для нервов, и вечерние мысли утром уже не донимали.

Поднял звонок домофона. Звонок был настойчив.

— Кто?

— Следователь… Андрей. Дозвониться не смог, а есть срочное дело. Могу подняться?

— Конечно.

Быстро одевшись, плеснув в лицо водой, свернув постель, я уложилась за то короткое время, что нужно для лифта и пути до двери.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила я, пропуская его в прихожую зону и закрывая дверь, — будь как дома. Верхнюю одежду можно сюда, обувь сюда. Но если не удобно, можешь не разуваться.

Андрей замялся. И я его понимала — самой непривычно звать его на ты и видеть его в своей квартире. Вот когда по-соседски у Натальи готовила «Пирог путника» и какао, было все просто. А со следователем — странно. Во-первых — его должность. Я лишь раз общалась с ним вне кабинета, и быстро избавиться от формальности не могла. Во-вторых — он мужчина. А после вчерашней выходки Гранида еще не прошла неприязнь к обманщикам, выдающим себя за друзей, а потом зажимающих на кухне. Кто знает, не обернется ли мне снова боком моя доверчивость, и я зря пустила к себе друга детства? А видеть его в такой роли, тоже нужно было еще привыкнуть.

Дойти до наушников на столе и нагло подключиться к подслушиванию, совесть не позволила.

— Мне Гранид нужен, он надолго ушел?

— Он еще вчера съехал.

— Я не смог его вызвонить. Был по новому адресу, но его там нет. Извини, что пришлось так… навязаться. Твоя линия тоже отключена, а время не ждет.

— Не извиняйся. Гранид вещи раньше перевез, сколько их там было? А вчера совсем ушел.

— Понятно.

— Могу чаем напоить. С пирогами, если любишь выпечку.

Следователь колебался, и его, не смотря на возраст, терзала та же неловкость, что и меня. Аж сердце сжалось от болезненного ощущения дежавю, и перед глазами предательски стоял образ неуклюжего мальчишки, которого впервые позвали в гости к незнакомым. А на самом деле у двери стоял высокий и небритый мужчина, с залысинами, с небрежно зачёсанными назад легкими волосами, с усталой темнотой в подглазьях. Я прямо кожей чувствовала несказанное — как будет воспринято его согласие «попить чай»?

Это было похоже на попытку взрослое, — шаблонное и понятное поведение мужчины и женщины «наедине», — наложить на наивное и бесхитростное желание пообщаться за кружкой чая.

И Андрей что-то в моем взгляде и тоне голоса прочитал, что его расслабило, и он кивнул.

— Увы, пироги вчерашние, но я сейчас погрею. А будешь чай, или другое? Есть разный кофе, на вкус, есть какао, горячий морс. Если чай, то есть каркаде, траявяные, зеленый, черный обычный и с добавками.

— Стоп. Можно кофе, крепкий?

— Садись за стойку, — я кивнула подбородком в сторону, заныривая к своей полке с напитками. — Сейчас сварю.

Он скинулся, разулся, спросил разрешения помыть руки. А когда сел на стул у кухонной стойки, осмотрелся. Глаза стали печальными, но улыбнулся он тепло.

— Я не в своей тарелке. Не помню, когда бывал у кого-то так запросто, даже у коллег. Если бы не обстоятельства, я бы вряд ли обнаглел до такой степени, чтобы ломится в дверь живьем… в смысле. Это сейчас верх невоспитанности.

— Забываем о человеческом общении да? А что случилось-то? Я могу помочь?

— Хотел Гранида предупредить. Но если его и здесь нет, и по адресу новому, а на сообщения он так и не перезвонил, смысла искать его нет. Он может быть где угодно. Почему твой персоник был выключен?

— Отсыпалась. Расскажешь, что привело?

Как буднично, как по-свойски! Неужели одно только соглашение быть друзьями так быстро сделало нас на самом деле таковыми? В один миг?

— Я недавно вернулся из Тольфы. Надеялся найти что-то, чему не дали доступ Тимуру с его запросами. Или было лень по-настоящему лезть на склады бумажных документов, чтобы найти на этот запрос ответ. Нашел личное дело из детдома, еще документы. Забрал. Удалось выйти на следователей с которыми можно сотрудничать, помогут, не затянут если что в самом их ведомстве понадобится… но как вернулся, узнал, что дело сворачивают. Сверху директива пришла. И намек, толстый такой намек, что если я не сделаю этого, слечу с должности, и бонусом другие неприятности догонят. Я подчинился. С завтрашнего дня беру отпуск за свой счет, по причине семейных обстоятельств, а на самом деле продолжу расследование негласно.

— Один? Без системных ресурсов?

— Не один. Двое сослуживцев, приятели из техотдела и экспертного, — мой тыловой фронт. Будет сложнее, придется шифроваться, но не отступлю…

Андрей вздохнул. Гейзерная кофеварка зашипела, и я налила следователю его крепкий кофе. Достала из холодильника кокосовое молоко.

— Экзотику добавить? У меня только сахара нет.

— Спасибо, я так.

Распакованные от полотенец пироги подогрелись в духовке, и я выложила все на большую тарелку. Себе налила минералку.

— На магазинные не похожи. Сама пекла?

— Нет, — усмехнулась я, — но они домашние. Пекла одна очень хорошая знакомая и завернула в гостинец. Ешь, если голодный. Это сладкие с черникой, а эти с картошкой и с капустой.

Он взял один, откусил, поморщился от горячей начинки, а когда, наконец, проглотил, стал смеяться. Оперся локтем о столешницу и запустил пятерню в волосы, покачивая в другой руке несчастный пирог.

— Домашняя еда, свежезаваренный кофе. Где я вообще? В каком времени? Так бывает?

— Бывает.

— Последний раз я ел такие пирожки в семнадцать, перед армией, пока дома жил и мама готовила. Спасибо, Эльса.

— За что?

— За то, что вот так все внезапно и просто. По-хорошему просто.

И я была благодарна, что он пришел сегодня и невольно вылечивал меня от вчерашней злой досады на Гранида.

— Утром я нашел на своем рабочем столе конверт с письмом. Не по электронной почте, не в сообщениях, не через служебный канал — бумажный конверт. Изготовленный лет восемьдесят назад, еще с тех годов, когда не отмерла почтовая отрасль с подобной корреспонденцией. Марки старого Сиверска, я проверил потом по каталогу в группе местных филателистов. Представляешь? И печать есть — почтовое отделение номер девятнадцать. А оно законсервировано вместе со всем кварталом в шестидесятых еще. Само письмо написано от руки. Дальше объяснять?

— Написано на тетрадном листе?

— Верно!

У меня перед глазами стояли зимние здания Почтового и Печатного Дворов, газеты с типографской краской, и толстая тетрадка в клетку Виктории Августовны, которая туда записывала еще с юности все самые лучшие рецепты. Нездешние вещи, не с «континента»…

— И?

— Я не дознался ни от кого, — кто заходил в кабинет до меня? Не высмотрел и с камер, что есть в здании и даже в коридоре. Ноль.

— И что там?

Андрей подошел к своей куртке, что повесил на плечики в стеллаж, достал его из внутреннего кармана.

«Не лезьте в трущобы. Прознают, найдут — убьют. Передайте наркоше, если сможете, — пусть уедет из города.»

— Почерк женский, — отметил Андрей. — Возможно, Карина. А ее так на радарах и нет. Уверен, даже если объявить в розыск, и на коптерах включить режим поиска — не найдут. Она до сих пор там, в Колодцах или твоих хороших местах. Но как она смогла письмо передать?

— Могут быть варианты, — медленно произнесла я, подумав о проводных телефонах в трущобах. — Хорошие места называются «Дворы».

Следователь допил кофе одним глотком. Глаза загорелись стальным блеском:

— Эльса, расскажи мне подробнее про все, что знаешь. По-жа-луй-ста! Я поверю всему, самому невероятному, любой мистике. Я готов поклясться, что сохраню все в тайне, если ты боишься моей служебной присяги.

Виктор и прочие дворовые будут не рады, что я разболтала о них… Я увела глаза в сторону, не зная, что делать. И увидела наушники на столе. Первый раз я услышала в них голос Натальи… как будто сто лет назад. И голос Тамерлана. И голос самого Андрея. Их мысли, их «потерянность» в «не своей» жизни. И что-то такое сработало именно в те дни, не раньше на месяц или на год, на пять лет. А недавно. Сколько раз довелось пересечься с друзьями за все эти годы? Случайно, даже в таком многомиллионном городе, а все же откликнулось только сейчас? Почему судьба выжидала почти три десятилетия?

Эти наушники дали мне путеводную нить к утерянному прошлому, к близким друзьям… всем троим.

Или четверым? Не сошлось у меня в голове раньше, что я слышала и мысли четвертого — спутника Карины. «Ваша компания вечно таскала его с собой, он был младше и бегал за всеми как хвостик». Господи, да какая же я непроходимая идиотка!

— Андрей… а как зовут твоего брата?

— Илья. А что? — Насторожился тот. — Ты его встречала?

— Нет. Хотела знать. — Ответила я почти честно, не желая давать ложную надежду раньше времени. — А фотографии есть?

— Ему было пять. А жили мы тогда… не очень хорошо жили, я не уверен, что сохранились снимки, даже если мать и делала их. Тогда же не печатали, все уже на цифре, карте памяти или флешке. Затерялось. Фотоальбомов старинных у меня нет.

— Ему сейчас…

— Тридцать два. Понимаю, как это дико! Но он пропал совсем ребенком и стал взрослым там, вырос среди чужих, или не чужих. Быть может, он и не помнит о своей настоящей семье по малолетству того случая. Скорее всего не помнит. Но это важно мне. Я всю жизнь один, своей семьи не создал, вечная служба, последний родной человек умирает. Я хочу его найти. Так ты расскажешь мне все подробнее?

— Да, расскажу. Это случилось в начале декабря, в прошлом году. Я увидела арку в доме…

Он слушал не перебивая, внимательно. Даже не удивился тому, что я пересказала от Ефима Фимыча. В итоге Андрей попросил об одном:

— Проведи меня туда, если сможешь. Им не обязательно знать, что я из полиции. А если тебе твой Виктор не захотел рассказывать лишнее о Колодцах, еще не значит, что я не разговорю других. Аккуратно.

— Не могу обещать, просто не знаю. Законы пространств там строги… А если новости будут, как тебя найти?

— Я без зарплаты ячейку больше снимать не могу, так что перезжаю в трущобы. Пока не знаю, где точно поселюсь. Персоник буду выключать, сама понимаешь, если вдруг слежка или под призрака замаскируюсь, и совсем браслет сниму. Звони. Если не доступен — звони Тимуру.

— Хорошо.

— Могу на долго пропасть. Значит так нужно по делу. Гранида попробую найти, но если ты с ним первее сможешь связаться, расскажи о письме… пойду я. Другие дела не ждут.

Я не закрыла за ним двери сразу, а провожала его взглядом, пока следователь шел по коридору. Но Андрей не сделал от меня и пяти шагов, как открылась соседская дверь и в коридор вылетели две собаки — почти ему под ноги. Йорк облаял сразу и не замолкал, а такс, басовито гавкнув раз, обежал его и принюхался к ботинками.

— Домой, немедленно! Извините, я только зашла и плохо дверь закрыла…

— Ничего страшного…

Наталья схватила Ёрика на руки, выпрямилась, и застыла на месте. И Андрей, уже готовый двинуться дальше, слегка запнулся. Сделал неуверенный шаг, потом другой, и вдруг развернулся спиной, словно собрался выходить к лифтам задом наперед:

— Вы… где я мог вас видеть?

Наталья пожала плечами, и на ее бледных щеках проступил едва заметный румянец. Андрей как-то слабо улыбнулся, кивнул и ушел.

— Ты вернулась?

У меня сердце буквально скакало от радости. Если бы могла, то обняла бы обоих, стукнула лбами, и закричала: «Да, вы знаете друг друга!». Соседка моего вопроса не услышала. Йорк так вырывался, что она машинально отпустила его обратно на пол, и также сомнамбулически выпрямилась.

— Как дела?

— Хорошо… а кто это?

— Расскажу обязательно. Ты свободна сейчас?

Наталья кивнула и улыбнулась так, что я ее не узнала. Это был другой человек, с другим выражением в глазах, с другими чувствами. От Наташки-потеряшки не осталось и следа, она выглядела так, словно глотнула воздуха юности, а за спиной появились крылья.

— Эльса, это ты оставила мне цветы под дверью?

— Я.

Соседка подошла и крепко меня обняла.

— Спасибо! И я теперь знаю, откуда помню тебя!

Герберы

Наталья сидела на месте, на котором еще десять минут назад был следователь, а я готовила ей завтрак. Собаки бегали по квартире, нюхая мебель, пол, коврики, осваивая диван и компьютерное кресло. А я снова была счастливая, как никогда — и ничто не портило этого чувства, ни потеря денег, ни письмо-предупреждение, потому что Наталья заполняла все своей энергией и огромным душевным подъемом.

— Поверить не могу в такие совпадения! Мы с тобой снова соседи!

Я резала и тушила овощи для омлетной начинки, а соседка терла сыр, постоянно прерываясь и сосредотачиваясь на рассказе.

— Как мне было плохо в прошлом декабре, ты не представляешь, удавиться хотелось. Выхода не видела. Да и потом тоже. Я всю свою жизнь не уложу, даже не знаю, что важнее… я подала на развод, я окончательно разорвала отношения с мамой, и еще — моя дочь меня поддержала. Вот самое невероятное, что я представить не могла. Она знает, что я всегда буду рядом, если окажусь нужна. Но она заявила: мама, я сама по себе, ты сама по себе, и как хорошо, что ты не «душная» как бабушка. А мужу оказалось даже за счастье. Я переживала, что там будет война, чувства обиды, он же бедолага страдал от этого брака последние годы не меньше мня! Мы двадцать, вдумайся, двадцать лет женаты. Родня на уши встала, а нам хорошо!

Наталье исполнилось сорок. Всего на три года старше меня, а ощущала я ее как взрослую. Не потому что она выглядела так, выглядела она молодо! Я не могла представить рядом с собой человека восемнадцати лет и вникнуть, что это мой ребенок — сын или дочь. Не могла представить человека-ровесника, и понять, что это мой муж, с которым я живу два десятилетия. Гора обязательств, способность вырастить и воспитать ребенка до совершеннолетия, дистанция в целую жизнь — вот какая между нами была разница в возрасте. Я, в сравнении, осталась девчонкой, не став женщиной, которая не понаслышке знает слова «брак» и «дети».

— Всю жизнь на мамином коротком поводке «приезжай, умираю!». Никогда своей жизнью не жила. Даже замуж она меня гнала, потому что возраст, и мужа выбрала, потому что сын одноклассницы «очень перспективный молодой специалист». Эльса… — Наталья отщипнула кусочек сыра от большого куска, и завертела его в пальцах. — А как ты догадалась про герберы, если не помнишь того лета?

— Не знаю. Я не догадывалась, а купила букет, дальше лишь простое желание сделать подарок.

— Тогда я поднималась в лифте и взмолилась судьбе — пусть пошлет знак! Как же я счастлива, что ты появилась. У тебя так по жизни получается, да? То в детстве с цветами, то с какао уже недавно, и снова с букетом. Девочка — фея, которая возникает тогда, когда герой рыдает от отчаянья…

— Расскажи про тогда!

— Мы с тобой соседи. Ты же на Вересковой жила, дом пять, верно?

— Верно.

— У меня дом семь, первый этаж. Наши окна во двор выходили. Мы переехали в апреле, я в школу не ходила, вечные больничные, домашнее обучение. Слабое здоровье — «нечего на улицу шляться, аллергия, астма, сыпь появится, переутомишься, упадешь и сломаешь что-нибудь»… — Наталья закатила глаза к потолку. — В мае потеплело, я у открытого окна сидела и хоть как-то дышала воздухом. Мать на работе, выходить запретила, а у меня тоска, одиноко и паршиво. А тут вдруг раз, — появляешься ты, прямо под окном и спрашиваешь: «А ты кота худого и серого не видела?»

— Кота?

— Да, у вас из дома кот убежал.

У нас никогда не было животных. От удивления я застопорилась на процессе готовки, которой могла заниматься на автомате. Но Нату не перебила.

— Мы разговорились, ты попросила помочь в поисках, а я ответила, что выйти не могу, и… так и познакомились. Ты по возрасту младше, года на два-три, рыжая, в веснушках, с огромными карими глазищами, открытая-открытая! Я тебе пожаловалась, что на улице лето, а я дома, и даже солнышко ко мне не доходило, потому что тень от деревьев густая. Знаешь, что ты сделала? Умчалась куда-то, потом прибежала с большим букетом желтых гербер. «Солнце и лето будут ближе, хоть ненадолго!» — Я так точно знаю, потому что меня это воспоминание в коридоре шибануло. Вот если тебя из настоящего времени вынуть и, как есть, переместить в момент прошлого — так, чтобы запах цветущих лип почувствовать, щекотку божьей коровки на коленке, влажные стебли цветов и твою маленькую нагретую от солнца ладошку. Все до пылинок вспомнила! И дальше ты… — тут Наталья указала на меня пальцем для выразительности, и в голосе послышалась сиплая нотка, — ты сказала, что завтра придешь за мной, и мы пойдем искать его вместе. Это чувство ожидания сказки было таким острым! Все вот так поменялось, — Наталья изобразила изящное движение руками, — перевернулось.

— Я пришла?

— Конечно. Но я не помню. Это было лишь несколько минут оттуда, и ничего больше. Не понимаю, почему так? Когда думала, сделала открытие — я все то лето не помню. И фотографий нет. Ничего нет. Один осадок от огромного счастья, чудес, дружбы… вот в облако входишь, и ощущаешь его. Не потрогать, не увидеть, никаких конкретных очертаний. Но есть оно, что тебя окутывало, окружало, парение, свобода. Я — настоящая вспомнила вдруг, каково это быть я — настоящей. Силы вернулись!

Омлет был готов и украшен грибным соусом, тертым сыром, свежими помидорами и зеленью. И чашка кофе.

В голове крутились фразы, которые ей нужно сказать — про всю нашу компанию, про Андрея и Тимура, про маленького потерявшегося Илью, про якобы убийство и клинику, в которую наши родители нас засунули. Как еще объяснить тотальное беспамятство у всех. Но я не могла выговорить ни слова. Чувствовала, что неправильно будет, не сегодня и не так нужно все объяснять…

— И что за кот? — Спросила вслух, больше озадачивая себя, чем спрашивая Наталью.

— Бусик. Серый Серебрусик, коротко — Бусик.

— Впервые слышу.

— Эльса, — ее голос вдруг вместо энергии стал излучать робость, — а кто это был в коридоре?

— Это следователь Андерес Черкес. Он ведет расследование, я свидетель, и до сих пор приходится уточнять всякие детали. А что?

— Я все эти дни живу в другом мире. Нет, не так… смотрю другими глазами, земля как будто в метре от ног, в солнечном сплетении реальное солнце. Понимаешь мое состояние?

Кивнула, и увидела, как Наталья зажмуривается, прикладывает ладони к своему плоскому животу и шепчет:

— Я только взглянула в его лицо, как вдруг там — они… Эльса, я уже тетка, я не девочка, у меня взрослая дочь, я верю в людской цинизм и знаю все о физиологии тела. А в животе — бабочки…

* * *

И наушники не сработали.

Наталья сказала, что на два, или больше, месяца уезжает в столицу, будет проходить подготовительные курсы на медицинский, чтобы летом поступить и начать обучение новой специальности. Никогда не поздно. За собаками присмотрит дочка. За дочкой присмотрит бывший муж.

Пока Наталья мешала ягоды со сливками на десерт и рассказывала о своих планах, я улучила момент, чтобы включить персоник и вставить в ухо наушник. Тишина. Была уверенность, что других я еще услышу — исчезла она, первая «потеряшка», женщина из метро. А теперь настоящая подруга Наталья, к которой всегда можно будет зайти по-соседски, да и вообще… поделиться мыслями и чувствами.

Новая жизнь?

У певицы был чарующий голос. Иностранная песня не отвлекала на смысл, один только голос, глубокая, до самого сердца, музыка и погружение в эту глубину.

Не настраивая никаких оповещений — нет станции, на которой необходимо выйти, — я каталась на кольцевой ветке в метро, в последнем вагоне и грезила. Чувств и мыслей оказалось так много, так все крутилось вокруг меня и во мне, что я сбежала днем из опустевшей квартиры. Здесь было ощущение движения в пространстве, мир за закрытыми веками был нереальным, музыка играла с эмоциями а воображение разворачивало передо мной сказку.

Когда я создавала для людей ролики, я стремилась именно к этому — вызвать в человеке ощущение реальности мечты, осязаемости прошлого, присутствия ушедших, но близких людей. Чтобы сердце захолонуло, и в небо унесся болезненный и счастливый крик от прикосновения к этому. Заказчик, как Пигмалион, ваяет пожеланиями свою Галатею. А я, как бог, даю этому жизнь. У меня было нескромное чувство творца… но, кто его познал, тот бы меня понял!

Теперь же мое воображение рисовало мою мечту мне самой. Для того, чтобы увидеть в мыслеобразах, не нужно сидеть в программах. Музыка, голос певицы, рвущий сердце, и я, еще ребенок, в неведомом Безлюдье несусь через заросший луг. Травы бьют по ногам, ветер ласково обнимает, позади меня низкое солнце. В рощице впереди голоса — Андрей и Тимур спорят про аэродинамику самолета, Наталья учит маленького Илью находить щавель, отличая его от остальных трав. А еще… обезъянкой на ветке раскачивается другая девочка, семилетка, с темно-русыми волосами под каре. Новенькая в компании, я только недавно привела ее к нам. И Гранида здесь нет, потому что он не отсюда… потому что он приходит на другой луг, он более старший и он другой. Одиночка.

— Эльса!

Здесь есть мы, и никаких взрослых. Тут не осуждают, не держат взаперти, не бьют по пьяни, не отнимают любимые книжки и не заставляют голодать без ужина.

Если бы это было настоящим воспоминанием! Или подсознание выдало мне правду через единственно возможный канал — воображение? Безумие — если бы не Дворы. Кармашки пространства в пространстве, где все иначе, кроме течения времени. А есть Безлюдье на самом деле? Если есть, почему я больше не вижу туда входа?

Как я жила все эти годы без этого? Как можно забыть такое?

Где правда, а где мой вымысел?

* * *

Я каталась так долго, как смогла выдержать, прежде чем захотела пить и есть. Реальность заставила вернуться обратно на землю, вернуться домой, к рабочему компьютеру и кухне.

Включила главу из любимой аудиокниги, проверила почту, поставила вариться стручковую фасоль и запекаться пикшу, перемыла посуду оставшуюся с утра. Пироги, как бы трепетно я ни относилась к еде, пришлось выбрасывать. Осилить их не смогла бы ни с каким чаем.

Собрала в одну стопку все, чем пользовался Гранид — постель, полотенца, и подготовила для прачечной. Перепроверила полки — не осталось ли лишнего, что он не забрал. Вымыла полы. Почистила ванну.

Это были такие безумные дни и часы за последнее время, что хотелось получить максимум удовольствия от тишины и уединения.

Персоник пискнул сообщением от мамы: «Пришлось подписать новый контракт с этим гадом. С гораздо худшими условиями, чем он предлагал до нового года. А что делать? Работать как-то надо, надо держаться на плаву. Мы ждем тебя в четверг к двенадцати, у меня, я и Алексис».

— За новую жизнь.

Подняла бокал с минералкой, глядя в пространство за окном, которое наполнялось вечерними огнями, и которое было теперь новым миром для меня.

Сто дней

Первое июня выпал на понедельник. Дождь с самого утра лил стеной, и не хотелось вставать. Спать тоже не хотелось. Валяться бы и валяться под простыней в кровати, но весь день так плотно расписан, что нельзя было вынуть и звена из него.

Бассейн, завтрак, просмотр ролика от папы и написание статьи — времени только до одиннадцати. Потом к тете Эльсе, потом к Виктору, потом обед у него, домой, снова статья, уже для сайта, и к родителям на вечерний чай. Домой, отдых, сон.

Может, пропустить бассейн? Нет, я взяла себя в руки, поднялась, умылась и собралась.

Когда плавала, сожалела о том, что нельзя было пользоваться наушниками — я бы слушала сейчас свою музыку, а не варилась в мыслях. А они в последние дни не давали спокойно засыпать, продуктивно работать и наслаждаться бассейном или гимнастикой. Больше трех месяцев прошло с тех пор, как кончились события и все застыло в моей жизни. Новостей не было, кроме тех, что Тимур оказался уже бывшим соцработником, так как ушел на полставки в благотворительную организацию «Возвращение» и взял на себя воспитание сына — жене понадобилось лечение, она обратилась за помощью, и все может прийти к тому, что он вернется в семью. Я была за него рада. Но слишком часто беспокоить сообщениями я никого не стала, хоть и очень хотелось общаться по старой памяти. А память так и не хотела воскресать из руин. Каждый занят своей жизнью, — Тамерлан семьей и новым делом, Андрей расследованием с уходом в тень, Наталья учебой в столице.

И у меня была своя жизнь — работа, дом, родители, тетя и Дворы.

Часто вспоминала Гранида, иногда выводя его телефон на дисплей персоника, не думая звонить, а… не знаю зачем. Я не злилась на него. Не находила душевных сил. Он мошенник — обокрал меня. Оскорбил меня. А злости не было. Саму себя попрекала — прав оказался Гранид в том, что я такая размазня все стерпела и проглотила, не заявила на него, настоящая тряпка, что позволяю так об себя вытирать ноги. А злиться на него — не могла!

* * *

В трущобы ездила только днем, к полудню. Светло, гораздо больше людей выходит на улицы, и безопаснее. Ни разу я не чувствовала за собой слежки или косого взгляда. Тьма больше не кралась из опечатанных дворов, и сам старый Сиверск ожил с зеленью, теплом и длинным днем.

— Я пришла!

Рюкзак был накрыт специальным чехлом, а я накинула дождевик. Из-за этого лямки постоянно скользили по эко-пластиковой ткани, мышцы ныли от тяжести, но я мужественно донесла сегодня все, что было по списку — запас минеральной воды, овощи и зелень. Уронила ношу на тумбу с облегчением, скинула дождевик на ручку шкафа и вылезла из зачехленных кед.

Тетя не откликнулась — в квартире царила тишина. Скорее всего она спала, выпив лекарства. В дождливую погоду в старый панельный дом легко проникала сырость, и для Эльсы с ее полиартритом, это было болезненное время. Я заглянула в комнату, увидела ее силуэт на кровати, и тихонько стала заниматься домашними делами.

И опять все те же не дающие покоя мысли — почему так? Нужно взять и написать Наталье, самой напомнить о себе, а не думать, что побеспокою. Позвонить Тимуру, задвинув на задний план ощущение, что я, чужая тетка, навязываюсь. Отправить весточку Андрею, давая знать, что я не забыла о нем. И все более менее укладывалось, если говорить о Наталье, но совсем меня смущали двое последних… дружить с мужчинами? Да кто это поймет? Да сколько лет мне и им? У нас у всех взрослая жизнь с кучей забот, работ, обязательств, а я наивно лезу в подружки и спрашиваю «Может в гости, на чашу чая?». Когда общались, все было запросто, а как на расстоянии — вот такие вот одолели сомнения.

Да, подумав о мужчинах-друзьях, мысль тут же переключилась на Виктора. Уж сколько там я проводила времени, — с ним и его родителями, не сосчитать. Дворы стали для меня… обыденностью! Я привыкла к их волшебству, я ничему там больше не удивлялась, а ходила через подвалы, арки, квартиры, сквозные подъезды — как будто так и надо. Несколько раз там работала, — в апреле убирала после снега, освежала защитным лаком лавочки и мыла плафоны на набережной. Перезнакомилась со многими.

А Виктор… у меня росла уверенность, что он готов к тому, чтобы отношения перешли из разряда дружеских в любовные. Три месяца общались, гуляли, — достаточный срок чтобы присмотреться друг к другу, все понять. Виктория Августовна недавно на кухне, когда мы были одни, высказалась, что очень рада — я оказалась идеальной: недотрога, не вертихвостка современная, которая готова прыгать в постель к мужчине сразу же. Она и Ефим Фимыч переживали поначалу, что их сын привел в дом женщину с континента, а не местную. А я оказалась порядочной, чистой и такой, как надо.

После таких признаний мне сделалось не по себе. Мне не понравились эти оценки, хотя они ничем не оскорбляли. И не понравился намек — дальше так продолжаться не может, и Виктор и его родители все же видят меня в будущем членом их семьи, а не приходящей «по-дружески», и хвалят меня за то, что я недотрога, — до свадьбы ни-ни! А я не хотела.

Меня устраивала дружба с Виктором, и как мужчину я его не любила. Какое-то время пыталась притянуть за уши «надо», «он такой хороший и подходящий», а не получалось. Не чувствовала женского волнения, не хотелось мне от него ни объятий, ни поцелуя, ни постели. Жить с ним не хотелось. Получается, обманывала ожидания стольких людей!

— Эльса, пообедаешь? — Я заглянула к тете в комнату и увидела, что та не спит, а лежит с открытыми глазами. — Я приготовила салат с помидорами, киндзой и сметаной. Есть свежий хлеб, отварная куриная ножка.

Та кивнула, и сделала жест ладонью, подзывая ближе.

— Что, тетя? Ты не можешь встать?

Если вдруг что серьезное — сработали бы и чип, и персоник — на вызов скорой, поэтому та тревожность, которая у меня возникла, оказалась беспочвенной. Ее не разбил инсульт, она не была при смерти — хандрила больше обычного.

— Посиди со мной.

— Хорошо.

— Как там Алешка?

— Соответственно возрасту. Много пишет, мало двигается, болеет спиной и давлением.

— Мне так тоскливо… я все чаще вспоминаю наше с ним детство. Почему он смог меня тогда прогнать? Как?

— Хочешь увидеться? А если не живьем, то могу втихаря пофотографировать его и тебе показать.

— Нет, не хочу. Эльса, — она вдруг взяла меня за руку, не спокойно, а резко, будто испугалась, — мне кажется, я не доживу до следующего воскресенья.

— Совсем плохо?

— Нет, наоборот. Хорошо. А так в моем возрасте не бывает. Это затишье, улучшение, и в голове ясно — значит, скоро умру.

Я сжала ее сухую ладонь в ответ, не говоря, что говорят обычно. Молчала.

— Считается, что люди перед смертью вспоминают всю жизнь, и приходит сожаление — о содеянном или не содеянном. Я прислушиваюсь, но нет его — сожаления. Ошибки были, глупости, гадости, мечты, чувства, жестокость была… Эльса. Ты очень похожа на маму. На нашу маму.

— Бабушку Арину? Чем же?

— Она заходила в комнату и говорила, — Лешик, Лизонька, пора завтракать. Я сделала горячие оладушки и какао… И сразу весь мир улыбался. Это пока мы еще маленькие были и комната у нас была одна. Наша рыжая порода… Только ты можешь больше, умеешь больше. Жалко, что слишком маленькая была, когда Лешка запретил мне общаться с тобой. Взрослая вон какая. Любишь большой город?

— Да.

— Люби. Будь счастливая, не мечтай, как я, живи просто. Без сказок тоже можно быть счастливой…

Та замолчала. А я спросила после паузы:

— Тебе сюда все принести?

— Я пойду на кухню.

Моя мама была младше Эльсы всего на три года, но разница между ними огромна. Тетя много лет жила очень бедно, плюс — болячки. Выглядела она настоящей старухой, полностью седой, худой и скрюченной. А холеная Надин стройна, ухожена, свежа и энергична. Я была уверенна, что моя мама не почувствует прихода смерти еще лет двадцать. Невольно сравнивая, напрашивался вывод — не нужно жить так, как жила Эльса… мы тезки, и я смотрела на этот итог с ужасом.

Перед уходом я сверилась с распечаткой входов-выходов на июнь. Месяц начался и еще не была выучена миграция и новые места — откуда можно попасть во Дворы. К двум мы условились встретиться с Виктором в Печатном, чтобы пройти маленькую экскурсию — он хотел, чтобы я работала там после переезда. Я не раз говорила, что остаюсь жить в мегаполисе, но и Виктор и его родители не хотели слушать, настаивая на своем. Для них я стала «дворовой», и переезд — дело времени.

Ближайший вариант открывался в шесть, пришлось выбирать другой — с улицы Стрельцовой, а это через два квартала отсюда.

— Я ушла!

Карина

Ноги в кеды, дождевик и рюкзак на плечи, и вынырнула снова в моросящий дождь. Самые крупные деревья в трущобах были спилены, хорошо разросилсь без стрижки только кустарники, поэтому иногда петляние по улицам и проездам напоминало прогулку в зеленом лабиринте.

Людей было очень мало — в такую погоду встречалась такая же родня, как и я, которая в свободное время заходила к бабушкам, дедушкам и мамам, папам, чтобы принести лекарств и продуктов. А чем дальше от выхода на станцию — тем еще безлюдней. Я шла без страха. В наушниках играла лиричная музыка, по настроение к дождю, плечи отдыхали под легкими лямками, а ноги уверенно несли меня по маршруту.

У соседнего дома я свернула на подъездную сторону, как увидела впереди себя всего шагов на двадцать — Карину. Другое место, другая погода и другая одежда — но узнала ее сразу. Она несла большую сумку через плечо, напоминая дореформенных почтальонов и обходила большую лужу в утопленном асфальте тротуара. Меня дернуло за язык:

— Карина?

Она вздрогнула, как испуганный зверек, тут же замерев с готовностью немедленно убежать. Взглянула на меня и внезапно действительно кинулась назад, откуда шла, словно я была опасностью.

А вот она для меня — связующим звеном — шаг в поисках брата Андрея, если тот особенный потеряшка, что с ней был в метро, — Илья. Наверняка Илья!

— Карина, подожди!

Не хотелось упускать такой счастливый случай, и я побежала за ней. Она комплекцией была меньше меня, бежала быстро, но сумка мешала уйти в спасательный отрыв.

— Я поговорить хочу!

Мы пролетели открытую часть улицы и завернули в глубину сквера, потом через заброшенную площадку с разрушенным фонтаном, через низкий забор школы, на чьей территории Карина из последних сил припустила к пристройке спортзала и скрылась за дверью входа в цоколь. Во мне много было упертости, и я, добежав, смело взялась за ручку. Железная дверь тяжело открылась, запахло землистым подвалом, и ступеньки вниз уводили в полумрак. Дальше я пошла осторожно.

— Карина, я ничего плохого не хочу, только поговорить!

Дыхание у меня частило, персоник пискнул с долгим перерывом — сигнал, что он выдавал при тренировках, считывая с чипа данные нагрузки тела. Беглянка могла притаиться за углом и огреть меня чем-нибудь тяжелым, а тонкая ткань капюшона не спасет.

— Меня зовут Эльса. Когда-то ты и твой знакомый следили за мной в метро, зимой, помнишь? Я не из полиции, я не хочу вреда.

Дверь позади захлопнулась с опозданием из-за доводчика, и я невольно вздрогнула. Словно в ловушку попалась. Но стало тише — дождя не слышно, пространство уменьшилось, сконцентрировав звуки. Наушники еще в самом начале погони я скинула в руку и так и держала в кулаке.

— Ты здесь?

Ступеньки заканчивались маленькой площадкой с боковым проемом без двери — в само помещение цоколя. Тусклый свет был и там, что-то просачивалось через полуподвальные окна, давая возможность рассмотреть задвинутые в угол старые механические тренажеры, горы блинов для штанг, скамейки и вход без двери в раздевалку. Мой персоник замолк.

Я закинула наушник в кармашек, потянулась к браслету, чтобы отключить плейлист, как увидела, что гаджет совсем умер, перестал работать, как во Дворах.

— Как ты смогла зайти?

— Я за тобой зашла.

— Дверей для чужаков нет, вход заварен.

— А я не чужак, — уверенно ответила я, снимая капюшон и делая шаг ближе. — Поговорим?

Она пряталась за лавкой, поставленной у стены на попа:

— Выходит и это Убежище — не Убежище.

— Я тебе не враг.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Следователь рассказал. Ты помнишь меня?

Она молчала.

— А его Илья зовут, или я ошибаюсь?

— Что тебе нужно?

— Если твой знакомый Илья, и если ему в районе тридцати, то его ищет родной брат. Я побежала за тобой, потому что помню вас вместе, и ты можешь помочь. Он потерялся в пять лет, исчез еще ребенком.

Карина вышла совсем и сама подошла ближе. Посмотрела в лицо, но ничего не отвечала. Мне не пришла в голову мысль, что она на самом деле может быть опасна, ведь слежка тогда — это из-за Гранида, а его история — это Колодцы, это преступники, люди, способные на убийство. Карина с ними?

— Я не прошу тебя что-то рассказывать. Но если я не ошиблась, просто передай ему это — брата зовут Андрей, Андерес Черкес, он и есть тот следователь… слушай, а это ты прислала письмо с предупреждением не соваться в трущобы?

На лице Карины промелькнуло удивление, и оно слегка разрушило настороженность:

— А чего же ты тогда забыла в трущобах, если читала письмо?

— А Гранида тоже ты освободила?

Она фыркнула, посмотрела мне за спину, да так нарочно, что и я обернулась.

— Ладно, поговорим. Только не здесь. Пошли со мной, если не боишься, туда, где удобнее.

— Пошли.

От школьной территории мы забрались недалеко — буквально еще два дома и Карина подвела меня ко входу в бывший магазинный павильон — из кирпича с двумя витринами под щитами, и кивнула подбородком вперед, чтобы я, а не она зашла первая. Прислушавшись к себе, поняла, что стою перед окончательным выбором — довериться ей или нет. Это или ловушка, ведущая к тем людям, что держат в плену и убивают по заказу, или без всякого подвоха — путь к месту, где можно спокойно поговорить.

Я посмотрела на дверь — пластик сильно пожелтел, массивная ручка нижним креплением отошла, но я решилась — взялась за нее, потянула, и смело шагнула в открывшийся проем.

— Странная ты, вроде вся правильная, современная, благополучная, а Мост перед тобой открывается. Или ты выглядишь так, а на самом деле все не сахар?

— У меня все хорошо.

Карина осмотрела меня со странным выражением, потом вздохнула:

— Не отставай.

И начался кошмарный сон. Подсобка магазина вывела на балкон второго этажа панельного дома, он оказался сквозным и вел через квартиру, далее лестничную площадку — в дверь… не другой квартиры, а актового зала в доме культуры старого Сиверска. Через сцену, в служебный коридор — а вышли опять в подъезде дома, поднялись на третий этаж, а балкон оказался этаже на десятом, и, судя по цвету кладки — элитных домов бывшего центра.

Мой мозг готов был взорваться, потому что так жутко бывало только во сне — блуждания, нелогичная смена локаций, непонимание — где ты сейчас выйдешь? В кошмаре был еще ужас того, что добраться хотелось домой, но никак не получалось.

Обочники

Минут через десять пути, Карина достала из сумки ключи и нормально открыла клеенчатую квартирную дверь.

— Дед, я не одна!

Трущобная социальная квартира, — обшарпанная прихожая, старые обои и мебель. Сумка легла на свободную поверхность трельяжа и Карина стала разуваться. Я последовала ее примеру. Из зала выглянул пожилой мужчина — тучный, лысый, с белыми вислыми усами.

— Я тебя завтра ждал.

— Привет. Мы на кухне с подружкой посидим, ладно?

— Здравствуйте.

— Здравствуй, молодежь. Сидите, конечно. Я вот чай себе сделал, там еще полчайника кипятка прям по заказу.

— Спасибо. Скидывайся и пошли на кухню.

— Это твой дедушка? — Спросила я, когда она прикрыла дверь и достала кружки.

— Ага. Дед вторник-пятница.

— В смысле?

— У меня три дедушки, три бабушки о одна тетя-Мотя на инвалидке. Будешь чай?

— Буду. Ты за ними присматриваешь?

— Работаю за еду. И ночую у них попеременно.

Персоник работал, а это значило, что мы оказались в обычных трущобах — за окном кусочком виднелся подъездный козырек, лавочка и кусты. Никакого браслета у Карины на руке не было. Более того — как только та сняла куртку и стало видно руки по локоть — чипа тоже нет. Был аккуратный шрамик на его месте. Одежда на ней чистая, поношенная, из современного бросались в глаза лишь пояс в джинсах с магнитной застежкой и стрейч-лямки спортивной маечки. Все прочее — не с ее плеча, большое, растянутое, выцветшее от солнца и стирок.

— О чем ты хочешь поговорить?

— О многом!

— Я не знаю, как выйти на Илью, сама его разыскиваю с нового года, но он пропал.

— Совсем?

— Нарочно… Блин, я не собиралась светиться, но это же ты меня сдала полицейскому, верно? С чего вдруг он решил, что я связана с наркошей? Почему мне пришла повестка по его делу? Никто не знал…

— Твоя куртка.

— Не делай людям добра, не огребешь неприятностей. На доходяге едва штаны держались, все, что было из одежды. Еще бы триста раз подумала, если бы знала, чем все кончится…

— А почему не пришла в полицию? Ты же ни в чем не виновата, ты освободила его.

— Почему? По кочану. — Ответила та и плеснула в кружки сначала заварки, потом кипятка. — Это слишком долго рассказывать, и моя история тебя не касается. Я уже скинула и персоник и чип, я на сто процентов к обочникам примкнулась. К трущобным, в смысле, — добавила она, думая, что я не понимаю термина. — Меня удивило совпадение фамилии — Илья Черкес, и следователь — Андерес Черкес, но… этого слишком мало, чтобы доверять и приходить. И наркоша мне безразличен. Все, что могла, сделала — отправила письмо на адрес отделения и имя следователя, чтобы предупредить…

— Тогда расскажи про Гранида.

Карина села у окна на табуретку, подобрав обе ноги, став похожа на маленькую нахохлившуюся птицу на ветке.

— Чай нормальный, можешь пить. Только сахара нет, и ничего в прикуску.

— Не страшно.

— Я его случайно нашла. Добиралась по Мостам до адреса, где ночевать собиралась, а маршрут дал сбой и вывел из подвала на Лесной не куда нужно, а в какую-то многоэтажку. Как поняла куда попала, думала, все, хана мне. Ясно?

— Ты попала в Колодцы?

— В курсе названий? Это совсем дно, для мразей и подонков. Там не просто людей держат… Там всякие извращенцы с континента развлекаться могут, в зоне, закрытой для полицейских сканов. Хочешь — мальчики и девочки, хочешь — наркота, а хочешь — и убить можно своими руками человека. Для удовольствия.

Голос Карины осип и глаза были злые.

— Даже такое? Андрей мне про таких жертв не рассказывал. В Сиверске?

— Даже такое. Восточные кварталы, у промзоны — там ведь не только выкаченных клиентов колодезные выбрасывают. А еще и девушек, с которыми наигрались, а потом память стерли. Или изувеченных парней, стариков. Уроды могут все из-за безнаказанности. Их пространства открываются им, наши — нам.

— Нужно вычислить их, и сдать все адреса полиции!

— Не ори, самая умная. Ну, будешь ты адрес знать, взломают туда дверь — пустую квартиру и найдут. Не потому что сбежали, а потому что слой реальности другой. Ты меня, странная, слышала? Колодцы открываются только подонкам!

— Это нельзя так оставлять.

— Ну-ну, решай проблему, не вопрос. Примыкай к нашей армии обочников. Мы находим выброшенных и вызываем скорые. Бедолаги же мало что под «незабудкой», так еще и «зеробоем» заморожены, чтобы коптеры раньше времени не словили сигнал о их физическом состоянии. У тебя персоник есть, ты и будешь вызывать.

Не ответив на ее предложение, я отпила чай, собираясь с мыслями.

— Хоть кивни. Посвященная, нет? Про «гербарий» в курсе?

— Да. А что дальше было, когда в Колодцы попала?

— Заметалась как крыса в западне, назад рванула — а хода уже нет. Оставалось натурально выбираться — вниз. Шла по стенке, в самой глубокой тени. Голоса слышала, но далеко. Прошла мимо квартиры без дверей — и наркошу увидела. Сначала решила, что это из добровольных клиентов, и он в отключке — можно спокойно мимо идти, но потом заметила — ремнями привязан. Да и доходяга такой, как труп. Дышит, но жизни на день-два осталось. Не смогла уйти просто так…

— А я сначала думала, что ты и Илья с ними заодно…

— С ними — это если совсем нелюди, поняла? Он давно обочник… трущобник, а я недавно перебралась.

— Зачем? — Я посмотрела на ее пустую руку. — Что не так с той жизнью?

— Тебе не понять, ты из благополучных, послушных и правильных. Тебе норм, а мне тюрьма. Сытый голодного, как в пословице говорят… Вообщем, расстегнула, растолкала, привела в сознание, потому что не дотащила бы, на своих шел. Дотелепали до лестницы. А там шарахнулась на балкон, — шаги услышала, нас мужик в синем балахоне заметил. Свезло, как вторую жизнь подарили, — вывалились не на балкон, а на крыльцо пятиэтажки, наши Мосты сработали!

— А почему сама не вызвала помощь потом, а ушла? У тебя же тогда еще был персоник?

— Был. Но мне светиться никак, тогда — никак. Я навесила на него куртку, подтолкнула к бульвару, а сама ходу дала. Что смогла — сделала, дальше людей найдет, помогут другие.

— А за мной зачем следили? Про меня как узнали?

— Потому что Илья — дурак, — в сердцах высказалась Карина, и добавила: — Уже не важно. Трущобы на ушах стояли. Двое из ублюдков в открытую вышли — поиск начали, им за невыполненный заказ на убийство серьезные проблемы светили. Там еще и человек их пропал, но это детали. В жилые дома инфу подкидывали, что неслабые деньги заплатят, если на беглеца выведут.

— Они же неуязвимые, их не достать, какие могут быть проблемы?

— Это корешки здесь, а вершки там, — она мотнула головой вверх, — клиентская база с персониками ходит, заказы берут даже с других городов. Да и царек сидит в мегаполисе.

— А я при чем?

— Я тоже дура, твою рыжую голову успела на бульваре увидеть, и с Ильей историей поделилась. А он слабину дал, придурок, блин! Дурак и скотина, прямо не верится, что так мог поступить… мне наплел про великую цель и любые средства, решил вычислить тебя, а там и беглеца. Я его отговорить пыталась, это подло, и ничего, кроме неприятностей не получишь… не выгорело, к счастью. Тебе толстяк помог. А дальше дело наркоши в официалку ушло, и заказчик, наверное, нашел другой выход. Или решил, что угрозы нет. Не знаю… Но, как мне думается, сейчас Гранида этого ищут потому, что он… видел что-то. Царька или заместителей. Они же не думали, что ему удастся выбраться — только в могилу. Не заявил потому что не вспомнил? Так вспомнит. Убить нужно раньше. Сейчас все опять на ушах, в курсе?

— Откуда знаешь?

— Уроды до сих пор пытаются нас, трущобных, подкупить за любую информацию. Мы нормальные, но жизнь она такая… до борьбы за идеалы и чистую совесть далеко.

— Спасибо, что поделилась.

— Разболталась, — огрызнулась она сама на себя. — Не пялься такими глазами, я не хотела говорить столько. Но если в курсе истории, если сама вляпалась по уши в это дерьмо, то чего уж… А если дверь на Мосты открываешь, значит, своя, хоть и тепличная.

Мы замолчали, я еще отпила крепкого дешевого чая, и мой взгляд упал на стационарный телефон на холодильнике. Внезапно вспомнила о назначенной встрече!

— А позвонить можно?

— Чего?

— Я в два должна с человеком встретиться, и теперь опоздала.

— А чего ты меня спрашиваешь? Звони на здоровье.

Я подошла к телефону и, услышав в трубке тишину, поискала розетку. Включила. Набрала номер Печатного Двора и когда на том конце ответили, спросила — могут ли они найти Виктора? Но подошел не он, а дедушка Паша:

— Он далеко, чего передать? А то его пока найдешь-приведешь, ты тут на телефоне зависнешь.

— Я не успею сегодня, передай пожалуйста, чтобы не ждал… тут… я у тети застряла, — соврала без тени вины, — завтра приеду. Можно? Передай, что извиняюсь.

— Ладно-ладно. Но мы тебя ждем, я завтра тоже буду, все тебе покажу.

— Хорошо.

Когда я положила трубку и обернулась, то увидела распахнутые от удивления глаза Карины. У нее даже нижняя губа отвисла.

— Я же спросила разрешения…

— Я думала ты по персонику… а ты… ты во Дворы звонила?!

— Да.

— Ты туда ходить можешь?!

— Да. А что?

Если до этой минуты Карина поглядывала на меня с высока, как человек с богатым жизненным опытом и более жесткой судьбой смотрит на неженку и инфантилку, то теперь в ее взгляде было одно:

— Офигеть! Да кто ты такая?

— В смысле?

— Это Олимп, иная каста, туда даже за руку никого не провести, если местный захочет. Это, блин, седьмое небо не для смертных. И ты оттуда?!

— Нет. Я с континента. А откуда ты знаешь про Дворы, и про телефоны, если все так закрыто?

— Ну, эти боги-то гуляют иногда и вне своего рая, газеты попадаются… Прикол в том, что и их пространства для них, а наши для нас. Поняла?

— Поняла.

— Ты тупая? Я же объясняю — если тебе открыты Дворы, то закрыты наши Убежища и Мосты. Или наоборот. И там, и там не бывает!

— Значит, бывает.

— Нет. Вот сколько все это существует, никогда не было, нет и не будет.

— А ты случайно попала к уродам, хотя говоришь, что у вас — свое, у них — свое.

— Это как вниз упасть — есть шанс. Случайно! А ты туда, как к себе домой, да?!

— Карина, — я посмотрела на ее русые волосы и подумала о той девочке, что пригрезилась мне новенькой среди друзей детства, той, что лазила по деревьям, как обезьянка, — а тебе мое лицо не кажется знакомым? Вспомни так далеко, как сможешь — вплоть до детства.

— Нет, не знаю… Я не люблю вспоминать про детство.

— Следователь сейчас в трущобах, и он нормальный, дело ведет против колодезных, по закону. Поговори с ним, расскажи, что мне рассказала.

Карина покачала головой:

— Нет. Сама ему передавай. Я не высовываюсь. Расслабилась только в последнее время — стала по городу проходить, а не по Мостам, так сразу на тебя нарвалась. И это днем. Если ты сюда к кому-то ездишь — в темное время не появляйся вообще, слишком опасно.

— А как мне найти тебя, если нужно будет что-то передать?

— А что тебе вдруг нужно будет передать? Зачем я тебе?

— На всякий случай.

Она думала, колебалась, а потом вышла за сумкой. Притащила ее всю и достала пачку конвертов, выбрала три, подписала графитным карандашом адрес и протянула мне.

— В этих местах я не появляюсь, но там есть люди, которые письмо получат и мне передадут. Пишешь, что нужно, кладешь в конверт, кидаешь в любой почтовый ящик в трущобах.

— Как это работает? У вас есть почтальоны?

— Как и телефонистки во Дворах, ха. Письмо дойдет, даже если ящику триста лет и он зарос ржавчиной.

«Будь осторожен…»

Прежде чем ехать домой и заниматься статьей для папы, я решила поесть в кафе. Обеда у родителей Виктора не вышло, чему я немного была рада, редкий случай — самой готовить не хотелось, поэтому вышла на станцию раньше и зашла в кафе за чем-нибудь на перекус. Пока ждала заказанную рыбу, салат и чай, ответила отцу на сообщение — выбраться на ужин он не сможет, много работы и он ждет, что статью я ему переправлю до вечера. Сдавать завтра. Но он должен успеть проверить. Уже сколько я этим занималась, но доверия заслужить так и не удалось, фамилия у нас одна, Вальс, и «не надо ее позорить ошибками». Ладно…

Открыв другие контакты, выбрала в строке Тимура Дамира и написала: «Привет! Давно не виделись и не слышались. Как поживаешь, старый друг? Как новая работа, как семья?».

Отправила сообщение Андрею, что есть новости, и как будет возможность — пусть позвонит. С тяжелым вздохом прокрутила список контактов вверх, к началу алфавита и выбрала телефон Гранида. Долго колебалась, даже разволновалась немного, но все же набрала «Ты до сих пор сильно всем нужен, если в городе — будь осторожен, если в трущобах — вдвойне», и отправила.

Ответ от Тимура пришел: «Привет! Чего писать, нужно встретиться и поговорить! А то опять жизнь за работай потеряю, а друзья и семья важнее.», Андрей ответил: «Привет. Свяжусь» а вот от Гранида тишина. Если он на самом деле остался жить и работать в Сивесрке, то мог сменить номер ради предосторожности, и мое сообщение уйдет в никуда. Хорошо, если так. Уже через пять минут после меня стало терзать сожаление о сообщении. Зачем проявилась, отправила? Чего он не знал без меня? А так выставляю себя еще большей дурой, чем есть…

* * *

— Ну, мам, ты опять?

— А что я не могу спросить, как у моей дочки на личном фронте? Познакомь меня уже с кем-нибудь! Раздевайся аккуратно, не забрызгай ничего… мерзкая погода! Чай?

— Да.

— Тогда сделай сама, а я допишу свой абзац. Мне с чабрецом. От этой сырости и сквозняков надо беречь легкие и делать профилактику.

В мамином полихаусе не мыслимы были ни сырость, ни сквозняки, но меня радовал сам факт того, что она помнит о своем здоровье. Я скинула обувь и дождевик в прихожей, обулась в свои местные тапки и пошла к кухонному уголку, как и всегда.

— А что из сухофруктов?

— Курагу и яблоки.

— Хорошо.

— Так как у тебя дела?

«Пока не родила» — мелькнул в голове дурацкий ответ, а вслух сказала:

— Что могло случиться за три дня? Все по-старому.

— И очень жаль. Ели тебя не зовут на свидания, то приглашаю я.

— Куда?

— Сегодня согласовали дату презентации моей юбилейной двухсотой книги. Будет узкий круг приглашенных, — ты, Алексис, редактор и Лола. Отпразднуем. Умоляю об одном — будь при параде, хоть один раз ради меня!

Мама говорила и печатала одновременно, сидя в своем кресле ровно, изящно, и не поворачивая головы:

— Я подберу тебе каталоги, не пренебрегай, и дам номер хорошего стилиста. Один раз ты можешь сделать приятное мне, и по такому важному для меня случаю?

— Ладно.

— А ты знала, что Елиссарио купил еще один популярный сайт?

Только пришла, а разговор начал меня раздражать почти сразу. Мама не хотела соскакивать со своих любимых коньков — моей личной жизни, моего внешнего вида, а с недавнего времени еще и с этого Елиссарио. Мама хотела прилипнуть к нему любым способом. Мало того, что она подписала все соглашения, так еще настойчиво приглашала его на субботние встречи с читателями, следила за его общественной жизнью, подавала эти новости мне. На встречи он не приезжал, отписывался неотложными делами, и злил маму тем, что упорно звал ее Надей. Я как-то посоветовала ответить взаимностью и вернуть его имя к славянскому Елисею, но от ужаса мама едва не лишилась дара речи.

— Ты уверена, что он придет на этот раз?

— Обязательно.

Я заварила чай, отнесла на столик у окна чашки и корзиночку с сухофруктами, подошла к ее столу и положила руку на плечо. Очередной роман в работе, и как только он будет готов, нужно его прочитать. Когда мне впервые был дан доступ к серьезным гаджетам, после младшей школы, мама подарила мне на день рождения личный планшет и загрузила на него все свои романы, что были написаны к тому времени. Но даже в двенадцать во мне было столько еще детского, что от моря плотской любви с этих страниц становилось гадко. Романы будили во мне не интерес, а отвращение. С того же периода мама старательно лепила из меня принцессу по образу и подобию, а я, наоборот, отбрыкивалась от косметики, каблуков и горячо полюбила джинсовые платья, кеды и куртки. «Виноватым» в этом оказался отец со своим «дурным влиянием».

— Скоро закончишь?

— Еще нет и половины.

— Пошли пить чай.

— Пойдем. Поболтаем!

Мы только сели, как персоник подал сигнал. Я почувствовала, что внезапно покраснела от мысли, что сообщение может быть от Гранида. Проницательная мама, сощурив хитро глаза, спросила:

— Ой, чего-то я не знаю… проверишь, кто пишет?

— Я знаю кто пишет, — заказчик, который сводит меня с ума стотысячной правкой и придирками. Зарекалась больше не связываться, но взялась за заказ. Бесит ужасно! Сообщения буду читать, когда сяду работать завтра.

Уловка удалась — все в семье знали, что от гнева я тоже краснею. Взяв чашку в руки, сделала глоток. Лекарственный запах чабреца сильно ударил в нос, я зажмурилась и от горячего парка в еще не остывшее лицо…

Будь прокляты эти воспоминания, что связывают меня со взрослым Гранидом Горном! Он ушел три месяца назад, а эти два эпизода памяти и его откровенный рассказ, дышали в затылок горячим летним зноем. Я чувствовала себя чуть-чуть в плену, не отпускало насовсем. Не отпускало…

Карта

На следующий день я попала в Печатный Двор вовремя. Здание «Печатникъ» имело один вход — высокие массивные двери, обе створки которой были с фигурными щитами и тяжелыми латунными ручками.

— Тебе там понравится, — Виктор пропустил меня вперед, и я шагнула в запах краски и бумаги.

Были еще запахи, которые пробудили во мне цепочку ассоциаций со струйным принтером, — там тонер тоже пах особенно, с починкой книг, — папа свои раритеты иногда подклеивал. И с первыми раскрасками, — запах гуаши. Я поздоровалась с киоскером, с двумя работниками и дедушкой Пашей, который тут же оставил свои дела за столом и повел экскурсию:

— Это, как видишь, мой рабочий кабинет, здесь еще стол редактора и стол нашего наборщика.

Паше на самом деле только пятьдесят пять, и внуков у него не было. Он носил такую приставку к имени, потому что работал тут с восемнадцати лет, очень был увлечен изданием газеты и никогда не переключался ни на что другое во Дворах.

— Тут у нас читальня, — мы зашли в маленькую комнату с одним окном, — здесь отчитывается весь материал, что приносят жители. Рецепты, стихи, размышления или литературные вирши. Сортируем, отбираем на печать в ближайший номер, за этой должностью никто не закреплен, мы по очереди тут. Когда думаешь переезжать?

— Я пока не думаю, — честно ответила я, пожалев, что добавила слово «пока», — не могу оставить город.

— Глупости. Что тебе еще нужно, чтобы решиться?

Тут Паша легонько подтолкнул меня плечом в плечо и шепнул:

— Свадьба?

Хорошо, что Виктор в это время не стоял рядом, а успел пройти дальше. Мне стало неловко и который раз подумалось, что нужно выйти на честный разговор с ним, чтобы никто во Дворах не делал таких намеков. Я малодушно откладывала и откладывала, потому что ощущала себя предательницей — они вбухали в меня массу внимания, времени — и Виктор, и его родители, а я «только подружить»?

— Тут у нас и печать и вырубка, а тут кабинетик для тебя. Оцени.

Кабинетик был комнаткой, как и читальня, с одним окном — здесь стоял стеллаж со старыми журналами, распечатками на стенах и рабочая зона — стол с допотопным компьютером, — экран оказался кинескопным, мышь проводной, клавиатура кнопочной а коробка процессора имела флоппи для дискет! Этого не застал даже мой отец, который сел за компьютер впервые в шесть лет.

— Боже…

— Витя говорил, что ты рисуешь в программах, так что это тебе поможет.

— Я не умею рисовать, даже в программах. Я визуал, а не художник.

— Начнешь работать, разберемся. Но ты можешь, если не нравится, к июлю поработать на карте. Пошли, покажу.

— Давно здесь не был, — вернулся к нашей экскурсии и Виктор, — столько обновилось! Вы планируете отдельно печатать сборник Сорницкого?

— Да. У него талант, мы всегда его стихи публикуем. И если накопилось на книгу, почему не издать?

— Отличная мысль.

— А вот и наша карта.

Пройдя длинный коридор, мы вышли в залу, на стене которой от пола до потолка была карта старого Сиверска. Подойдя ближе, отметила, что это не печать, а именно рисунок — скрупулезно вычерченная, подкрашенная прямо на оштукатуренной стене, с номерами домов, проездов, названиями улиц и значками различных объектов. Все кварталы трущоб, даже места бывшего частного сектора, сейчас превратившегося в пустыри.

— С ума сойти.

— Теперь смотри, — в руках дедушки Паши появилась свежая распечатка входов-выходов, — за неделю до следующего месяца и еще неделю после первого числа, на карте едва проступают точки. Видишь их?

— Да… с трудом, очень бледные.

— Работа скрупулёзная, но если знать алгоритм, работать легко. Точка наполовину черная, наполовину белая — подвал. Полностью белая — арка. Полностью черная — подъезд. Теперь фокус. Печатный Двор!

На карте на несколько секунд ярче прочих выделилась одна, — и она располагалась именно по тому адресу, где мы зашли. Точка черная — вход через подъезд.

— Сверяем, видишь? Написано «Улица Стрельцова, дом четыре, второй подъезд». Этот адрес загорелся первым, так что время открытия с девяти утра до шести вечера. Печатный Двор! Ага… — выделилась четко и укрупнилась вторая точка, а первая погасла. — Сверяй адрес. Точно? Второй раз — это время с шести до одиннадцати. Вот так мы готовимся каждый месяц — едва наступает последняя неделя, подходим сюда и перечисляем все по порядку.

— С ума сойти!

Других слов не было. Новая магия, о которой Ефим Фимыч или Виктор и не заикнулись ни разу!

— По-первости всех это завораживает, кто на карте работал, но потом, если честно, немного надоедает. Попробуешь? Сегодня второе, она будет сигналить еще пять дней, так что — поиграй.

Он дал мне свою распечатку и я назвала:

— Библиотечный Двор!

Да, рисунок указал мне на тот же адрес, что и был обозначен.

— Желательно не путать значки и всегда высматривать — к какому подъезду точка ближе. Не всегда это можно понять, если здание слишком маленькое.

Я назвала еще пару, наблюдая за сигналами, а потом замолчала. В груди наросло волнение и что-то толкнуло вместе с ударом сердца:

— Безлюдье!

Карта вспыхнула, как гирлянда, словно всю стену осыпало черными смородинами. И Паша и Виктор шарахнулись, а я разволновалась еще больше. Не было тусклых точек — все абсолютно выделились.

— Убежище!

Россыпь угасла, оставив гореть десятка два или три, сразу не понять, значков наполовину черных, наполовину белых. Подвалы.

— Эльса!

Я едва не крикнула следующее: «Колодцы», как Виктор резко схватил меня за руку. И Паша смотрел на меня буквально вытаращившись от ужаса — все его лицо заблестело от пота.

— Ты что творишь?

— Это же карта всего!

Я сама готова была задохнуться от восторга, но Виктор, крепче взявшись за локоть, потащил обратно — к выходу из «Печатника».

— Никогда. Никогда. Никогда так не делай больше!

На улице Виктор, развернул к себе и обхватил лицо ладонями, приблизил свое и горячо зашептал:

— Пожалуйста… пожалуйста, Эльса! Даже в шутку так не делай, это может плохо кончиться. Пожалуйста! Обещай не произносить здесь этих слов, обещай не играть с пространствами… этого Дворы не простят… Обещай.

— Обещаю.

Я кивнула, а Виктор тяжело ткнулся любом в лоб и закрыл глаза. Он был очень напуган, но после сказанного, его стало отпускать.

Я солгала не моргнув глазом — важнейшее открытие в жизни! А если сказать карте «Андерес Черкес» или назвать Илью, будет реакция, даже если они оба не в этих «закладках» пространства? Что с Колодцами? Что с Мостами? Мне хотелось осмотреть все адреса, на которые та указывала, и я готова была лгать о чем угодно, лишь бы Виктор и дедушка Паша не запретили мне к этой стене подходить!

— Я не хотела, я просто не подумала…

— Спасибо.

И он мне поверил. Я в его глазах и глазах его папы и мамы была всегда честной и своей-своей. Виктор обнял меня крепче, уже виском к виску, и я вся напряглась, испугавшись, что сейчас он от пережитого решится поцеловать меня. Дала объятиям несколько секунд, и отстранилась:

— Давай уйдем куда-нибудь подальше отсюда. Я тоже так испугалась, надо развеяться. В кафе посидим или на набережную, а?

— Помни, я хочу защитить тебя. Это не глупый запрет.

— Я поняла тебя, Виктор.

Он кивнул, вздохнул, взял меня под руку:

— Пошли в Садовый, там зайдем в кафе, а потом навестим щенят. Ты еще не определилась — мальчика или девочку хочешь?

Я любила собак, если те были добрые, но все же не могла себе представить, что выращиваю в своей ячейке полихауса такого слона. Ньюфаундленду нужны настоящие свободные прогулки, много движения и свежий воздух.

Нюф стал папой семерым, трем девочкам и четырем мальчикам — кутята родились в апреле и за полтора месяца превратились в ораву медвежат, которых трудно держать в квартире вместе с габаритной мамой. Пятеро уже пристроены, остались мальчик и девочка.

— А еще у меня для тебя есть сюрприз, но готов он будет только послезавтра… Все-таки я не утерпел, чтобы не проговориться.

Мы вошли в левый дом с цифрой «5», поднялись на второй этаж и через квартиру попали в Садовый Двор. Летом днем людей здесь гораздо больше, но один столик для нас нашелся. Чтобы не потерять место, я осталась, попросив Виктора взять мне минералки и сливки с клубникой.

Давно мне не было так волнительно и так хорошо. Последние месяцы, как испытание, дались тяжелее, чем я могла представить. Приходилось заново учиться, тратить время на курсы и экзамены, приходилось вникать в новые темы, пытаться все уложить по срокам с работой над роликами. Тетя Эльса оформляла свою комнату, диктуя пожелания, а я уже искала подходящую мебель, текстиль и обои. Немного залезла в кредит, потому что без сбережений и ограниченными заказами просела в деньгах. Я варилась в этом — нудном и обыденном, где даже Дворы стали скучными, как все опять завертелось! Карина со своим страшным рассказом, вновь чувство опасности, карта, которую я увидела несколько минут назад! Я снова могу маякнуть своим друзьям, встретиться с Тимуром и Андреем, узнать — приехала ли Наталья? Собраться вместе и поговорить! Пусть никто во Дворах на мои осторожные расспросы так и не откликнулся, ничего нового по Колодцам я не узнала, но все же — просто так встретиться всем и поговорить! Хватит ли сейчас смелости?

— А сразу обоих взять не хочешь?

— Ты о чем?

— О песелях.

— С ума сошел? — Я сказала так, не успев подумать, и не о щенках, а о минералке. — Это же…

Это же «Дюон», тяжелые стеклянные бутылки изумрудного цвета нельзя было принять ни за какие другие. Реклама транслировалась в вагонах метро, в пабликах, всплывала в поисковике — самый популярный и самый дорогой напиток, его продвигали с начала мая, как пришла жара. В розницу он продавался только в супермаркетах элитных полихаусов. Или заказ онлайн с доставкой от пяти бутылок. Напиток импортный, раскрученный, переоцененный, но для тех, кто хотел пить минералку для избранных — самое оно.

— Вдвоем им будет веселее расти. Твоя вазочка.

— Спасибо. А откуда «Дюон»?

— Из буфета.

— Нет, откуда его достали, он же… редкий?

— Взяли со склада, как всегда.

— При кафе есть склад? Такое небольшое здание и без пристроек. А на складе оказываются именно те продукты, которые нужны или случайный набор?

— У нас есть не склад, а дверь на склад, — Виктор сел напротив и хитро подмигнул, — составляются списки, и каждый раз дверь выводит на какой-нибудь продуктовый склад в мегаполисе. Мы берем минимум и только то, что необходимо для жизни. Главное, чтобы она не захлопнулась, пока дворовые внутри. Вот я так забирался в городскую библиотеку, а закладка в щели съезжала, и все — выбирайся и добирайся до трущоб и ближайшего хода как хочешь.

Много ли во мне было наивной простоты? Или да, или я не хотела об этом по-настоящему думать. Почти все здесь из движимого и материального, бралось из большого Сиверска. Еда, энергия, материалы, одежда, даже вода и канализация немыслимым образом встроены в мегаполис. Три миллиона… Дворовые — капля в море, никто и не заметит, где отщипнули кусочек. Но я уставилась на бутылку минералки и на свое лакомство, подумав, что за ним стоит огромная цепочка людей — от тех, кто вырастил клубнику и корову, тех кто собрал и подоил, кто привез и изготовил, упаковал, доставил до магазина… настоящими деньгами заплатят работники склада, где нашли недостачу товара. Не три миллиона, а один или даже пусть десять человек. А их кто-то предупреждал, что они станут добровольно-принудительными спонсорами этого кафе?

Сколько я успела съесть здесь и у родителей Виктора? Кому прилетит за воровство ящика дорогого «Дюона»? Мне сейчас приходилось туго с деньгами, и я чувствовала всякий раз, приходя в магазин и расплачиваясь, как я покупаю чужой труд по цене своего труда… а тут — даром. Кажется, будто даром. Почему я столько времени не спрашивала Виктора о таком? Нравилась свобода брать, что хочу бесплатно?

— Ты чего погрустнела, Эльса?

Я посмотрела в ясное лицо Виктора, в его темно-карие глаза, и улыбнулась:

— Жалею, что не смогу взять двоих щенят.

Умалчивание всего, что я на самом деле думала, во Дворах нарастало как снежный ком. Я чувствовала, что все больше притворяюсь. Мне трудно говорить этим добрым людям твердое «нет». Я хотела, чтобы меня сюда по-прежнему пускали и не выгоняли, я старалась понравится, быть хорошей. А превратилась в лгунью.

Не могу

Когда вернулась домой, у меня оставалось еще три часа на работу, а после я должна была ехать к папе. Совместный обед с мамой и мной он пропустил, так что попросил приехать сегодня на ужин к нему. Хотел обсудить что-то по сданному материалу и просил помочь с уборкой в библиотечном углу. «У меня спина. А пылью дышать уже не могу».

По графику я сегодня должна была сделать много, но переместилась со вчера встреча в Печатнике, отняло время и общение с Виктором. Весь сегодняшний объем нужно впихнуть в эти три часа, и в вечер-ночь, как вернусь от папы. Дома переоделась в рабочее платье, поставила таймер, отключила оповещения, настроилась на продуктивную работу… и не смогла. Не настроилась. У меня в мыслях строкой бежало одно: «Как можно сейчас заниматься всем этим?!»

Горы рутины. Никому не нужные статейки на сайт, который никто не читает практически. И платят — мелочь. Ради отца переламываю себя, получая в награду его спокойное сердце и нервы. Он считает, что это старт. А когда поднаторею, мне будут прилично платить за статью — настоящую профессию не потерять никогда!

Какой силой воли я могла включить свой мозг на эту работу, когда были свежи в памяти сумасшедшие переходы с Кариной? Этоновое слово «Мосты»? Карта, вспыхнувшая черными бусинами на слово «Безлюдье» — а это огромная загадка, почему так? Ответы от Андрея и Тамерлана. Старинные пустые конверты в рюкзаке. Притоны в трущобах и настоящие преступники, что могут тебя подловить. Вот если все, что происходит со мной, охватить одним разом, одной недоуменной фразой, то я спрошу — где я, а где вот это вот все? Я живу в ином мире, где есть место чудесам и ужасам, я на три месяца потонула в болоте обыденности, чтобы вынырнуть обратно! Как можно заниматься заурядным, бытовым, скучным при всем при этом? Как?

Я пялилась в монитор компьютера и чувствовала всей кожей, каждой клеточкой, как я не хочу заниматься этими статьями!

В роликах — было мое вдохновение. Это тоже работа, но именно я сама привносила в нее творческую искру, я наслаждалась созданием, собиранием чужой мечты из видео и фотографий реальной жизни. Я получала огромное удовольствие от того, что за несколько минут ролика вырывала простого человека из этого самого болота обыденности и окунала в сказку. Посмотри же на мир моими глазами! Живи в сказке! Дыши ею! Но только не вся прочая рутина!

Переодевшись в домашнее, я легла на диван, накрылась тонким пледом и выбрала из большой аудиотеки «Маленького Принца».

Бусик

Папа зарылся в трехтомной энциклопедии которая была издана в шестидесятом году прошлого века. Едва мне открыл, как вернулся в кресло, взял книгу и серьезно произнес:

— Этого нет нигде. То, что публикуют в сети сейчас иногда просто смешно! Как раньше подходили к делу, и как сейчас, почитай?

— Почитай ты мне, а я займусь твоим ужином.

Я разулась, скинула рюкзак с купленными продуктами, и стала готовить. Пыталась вникнуть в то, что слышала, поддакивала, уточняла и изображала искреннюю заинтересованность, которой не было.

— А что пишут здесь — сравни! — И еще пара абзацев из другого тома. — Это ценнейший книги. Когда меня не станет, я завещаю их тебе, и не вздумай продавать, ты заглянешь на эти страницы и оценишь уникальность.

— Петрушку в салат резать?

— Режь… Ты меня слушала?

— Слушала, только не люблю, когда ты говоришь о смерти.

— К такому всегда надо быть готовой, дочка. Я всегда о ней помню и хочу успеть как можно больше. Кстати… — он поднялся, взял планшет, и подошел к кухонной стойке. — Пока твои уши свободны, я бы хотел разобраться с твоей статьей. Здесь меньше ошибок, чем раньше, учишься, молодец, но вот, что бросается в глаза…

Как же отец был увлечен своим делом, и писал хорошо, что приобщить меня к тому же было его страстью. Он так давно мечтал об этом, столько вкладывал сил — оплатил мне и образование, и недавние курсы, и нашел лояльного заказчика под мои еще зеленые статьи. На меня довлело все — и чувство умиления, и чувство благодарности, и чувство вины. Но теперь, кроме этих статей, ничего не стало — ни игр в рендзю, ни его викторин, ни обсуждения книг.

Как можно после всех жертв со стороны папы и мамы, заявить — «не хочу»? Как можно отказать близкому, если просят «сделай это ради меня»?

— Все, я устал, я в кресло. Позавчера дождь, сегодня сыро — спина прямо стреляет!

— Ты выходил?

— Нет, я последний раз поднимался в оранжерею, когда солнце было.

— Давай массаж закажем, приедет специалист, разомнет спину.

— Нет, не нужно. Еще деньги тратить.

— Тогда пройди обследование — если намечается грыжа, потом еще хуже будет.

— Какая же ты зануда, Эльса, стоит с тобой поделиться, как ты начинаешь опять…

— Если болит, нужно действовать, а не жаловаться каждый день, так и не решая проблему.

Папа ушел, демонстративно замолчал и стал про себя перечитывать текст на планшете. Пока тушились овощи и освободились двадцать минут, я решила сделать часть уборки — намочила тряпку и полезла к верхним полкам стеллажа. Многие книги я знала, — некоторые читала потому что сама хотела, некоторые потому, что было нужно. Едва я сунулась туда, в папин библиотечный угол, как вместе с запахом пыли, обложек и плотных листов я вдохнула и запах старого дома. Все полихаусы, сколько я в них бывала, — отличались одним: кондиционированным воздухом и гипоалергенными материалами в отделке. И во всех видах пластика и синтетики запахи не зарождались и не задерживались.

Вот во Дворах и в трущобах можно вдохнуть целую палитру — паркетный воск, обои, шерсть, ткань, дерево, пыль всех видов, плесень и даже землю. Запахи кухни, еды, — единственное, что могло объединить старое представление о доме с новой современной ячейкой этого человеческого муравейника.

Словарь синонимов стоял на второй верхней полке и был самой толстой книгой. Информационно — устарел, но отец его хранил из-за ностальгии — подарок дедушки на его семилетие, со стихами, написанными от руки на фронтисписе.

— Как там у твоей тетки дела?

Я посмотрела на него сверху вниз, понимая, что вопрос не про тетю Лолу, а про Эльсу.

— Хорошо. Стала про тебя спрашивать.

— Нет, мне подробностей не нужно. Я все равно не поеду ее навещать или что-то вроде того… у тебя сейчас много уходит на ее содержание?

— Нет. Отопительный сезон давно кончился, поэтому коммуналка стала меньше. Сезонные фрукты и овощи тоже дешевле, я их беру.

— Хорошо. Да, это даже хорошо, что ты к ней ездишь… нужно всегда видеть и помнить. К чему приводит гонка за пустыми мечтами, розовые очки и безответственность. Где я сейчас, и где она. Учись, Лисенок, и сравнивай. Думай над тем как ты хочешь жить.

Он стал тереть подбородок, но от чтения не отвлекался, говоря это между делом. Мелькнула мысль сказать ему о предчувствии самой Эльсы о скорой смерти, но он мог воспринять это за блажь, манипуляцию. И я знала, что спрашивает о ней из вежливости. Насколько сильно все же вытравились их отношения.

Словарь не удержался в руке, пока я протирала под ним полку, он скользнул из ладони у стукнулся ребром о край. На пол не упал, я все же удержала книгу, но из-за этого удара из толщины листов вдруг выскочил белый треугольник. Потянув за него, достала напечатанную фотокарточку. На ней папе и Эльсе было лет по шестнадцать. Две рыжие головы, две белозубые улыбки и глаза, полные счастья — селфи на смартфон тех лет. Снимок как под заказ на тему разговора и моих размышлений. Я аккуратно положила книгу и открыла на середине, — листы разошлись там, где было вложено несколько карточек. И местами странички оттопырились, где всего по одной-две фотографии. Везде он и Эльса — детские фото, что снимали бабушка или дедушка, школьные, самые старшие — восемнадцати, когда папа уже уходил в самостоятельное плаванье в ВУЗ и отдельное проживание. И снимки были других периодов: мама, — улыбчивая, хрупкая, с копной темных волос под каре, сидела на подоконники большой рекреации. Папа за кафедрой у стереоэкрана — лохматый с приличной бородой по моде тридцатых.

— Чего ты там затихла?

— Фотографии нашла.

— Что? — Папа поднял голову и схмурился, увидев словарь, заворчал: — Не надо в этом копаться…

— А зачем ты их распечатал? У нас огромный цифровой архив, там же все есть.

— Спустись, а то свалишься… я всегда боялся, что что-нибудь случится с жестким диском и все исчезнет, или вирус сотрет. А на бумаге, это вещественно, материально.

— Потерять, порвать, сгореть, она даже выгореть на свету может легко. В чем разница?

— Я тебе не объясню даже… Разница в том, что я могу держать фото в руках, и уничтожить снимок можно только силой. Ты не должна была находить их.

Я спустилась к его креслу.

— Почему?

— Потому что ты не удержишься и все расскажешь маме.

— Не расскажу.

Он забрал у меня стопку фото с Эльсой и с улыбкой стал их перебирать.

— Твоя мама слишком не любит твою тетку, та в один период очень мешала нашей семье своими требованиями. А я, по мягкости, слишком ей потакал. В один из дней мы сильно поссорились, так Надин села за компьютер, пока меня не было дома, и стерла несколько папок из семейного архива. Я восстановил почти все благодаря тому что копии остались у родителей. Но чего у них не было — уже не вернуть.

Ближе к последним страницам в закладках я нашла особое фото. Взяв в руки снимок, почувствовала, как похолодели пальцы — отец сидела за своим рабочим столом в нашей последней квартире в трущобах, печатал что-то, смотрел в экран, а на его плечах лежал тощий серый кот. Папе по виду как раз около пятидесяти, значит, это было то время…

— Бусик…

Я никогда не видела, чтобы отец бледнел! Всегда краснел, а здесь вдруг схлынул в цвете. Он поднялся со своего места быстро, забыв о спине, выхватил у меня из рук словарь и снимок:

— Хватит! Все, иди занимайся кастрюлями. Не нужно убираться, не нужно копаться в моих вещах!

— У нас был когда-то кот?

— Н… ннн… не надо расспрашивать, — с заиканием процедил он, — это ерунда, случайность и все — п-притащил с собой мой знакомый, потом унес. Это его кот, а не наш.

— Какой знакомый?

— Давний. Все. Тема закрыта, и не лезь к фотографиям, они мои. Я же к тебе не прихожу и не роюсь везде? Не лезу?

Не все тайны раскрыты. Еще недавно мне казалось, что папа и мама рассказали мне про убийство и клинику, и это было единственное, что стоило от меня скрывать. Реально важное! Но зачем делать тайну из того, что у нас какое-то время жил кот? Не долго — иначе бы я помнила это из не стертых месяцев своей жизни. А как узнать? У кого спросить? Кто сможет ответить, даже если знает?

Жареная картошка

Утром следующего дня на город упала жара. После дождей воздух превратился в горячий и влажный пласт, в котором труднее дышалось и ходилось. Хотелось скорее занырнуть обратно — в прохладный полихаус, или в прохладную станцию метро.

Я вспотела быстро, но и быстро остыла, пока ехала в вагоне на встречу с Тимуром. Сообщение получила вчера с вариантом, если найду время, встретиться недалеко от больницы, где его жена была на ЛФК, а он как раз располагал часом свободного времени. Я согласилась.

— Извини, что выдернул… я же не сильно помешал планам, что попросил встретиться здесь? У меня бы самого больше времени ушло на дорогу…

Тимуру было неловко, что я подстроилась под него.

— Не смогла бы, не приехала, не переживай.

Он был почти такой же — полный, в костюме, с принт-ноутом в руках. Но в нем чувствовалась энергичная, деятельная струнка, что и рыхлость тела превратилась в плотность. Тимур был собран, суетлив и радостен. Намного здоровее стал выглядеть и моложе. Мы встретились вовремя прямо у больницы и решили, что дойдем до кафе на соседней улице, чтобы не торчать в неуютном зале ожидания.

— У тебя, я вижу, все хорошо?

— Да! Это так сразу даже и не рассказать! Я так… так боялся раньше потерять работу, что до ночи сидел в соцслужбе, трудоголик до мозга костей. А теперь вот, видишь, ушел и занимаюсь тем, чем хочу. Времени больше. С сыном общаюсь… Это все из-за моего отца, он вечно терял работу и мы сидели без денег, вот и привилось, что надо в первую очередь зарабатывать, и не дай бог, если уволят. Страшно повторять его ошибку… Папа был непутевый, выпивал, но тихо. Он бы и мухи не обидел! Его осудили несправедливо.

— И тебя потом как раз бабушка к себе забрала?

— Да. Увезла подальше и в другую школу перевела.

Я еще в метро засунула наушник в одно ухо, чтобы чуть сжульничать подслушиванием — ради интереса. Но его, как и Наталью в последний раз, я уже не слышала. Нашелся второй потеряшка… и это меня очень радовало.

— У тебя какие новости? Есть что-то по поискам?

— Есть.

Еще в феврале Тимур был посвящен во все, и не удивился невероятному. В глаза он не видел ни разу ничего аномального, но поверил следователю. Помочь мало чем мог — раз дело закрыли, то и его расследование по прежней должности тоже быстро свернули. А вне системы — все что он знал, это трущобы и трущобные жители. Все легальные, многие с родней, не многие — очередники в приют. За прошедшие месяцы все события застопорились, так что и Тамерлана не за чем было дергать, — он смог найти новое место, вернуться к семье, наладить свою жизнь.

С жары мы, наконец-то, зашли в кафе и сели не у окна, а в глубине зала, чтобы не слепнуть на солнце.

— Рассказывай свои новости.

Я рассказала о Карине и Тимур закивал головой:

— А я, можно сказать, знаю о таких людях. У меня были дела с одиночками, и они упоминали волонтеров. Трущобные добровольцы или изгои, по-разному старики их называли.

Он заказал кувшин сока, я воду, а больше ничем утяжелять стол не захотели.

— У меня сомнения, — поделилась я. — Илья нашелся, это он, он даже помнит свои настоящие имя и фамилию, раз до сих пор так зовется. Карина подтвердила. Физически его мы еще не нашли, но уже можно сказать как он выглядит… а вот чем занимается… как мне рассказать об этом Андрею? Илья следил за мной, чтобы сдать Гранида колодезным. Не слишком красиво выходит. Вдруг, он преступник?

Тимур покачал головой.

— Не может так быть, уверен, что есть объяснение и оправдание. А Андрею сказать надо.

— От него давно сообщения получал? Мне ответил коротко, и до сих пор не перезвонил.

— И мне. А я ведь тоже кое-что нашел. Не по новому делу, а по нашему делу. Старые связи, пара хороших подарков, и вот… — он открыл принт-ноут, оттопырил внутренний карман футляра и выудил оттуда тонкую папку. — Загляни-ка.

Внутри было три листочка. Старых, по печати видно, и по цвету бумаги. Не разобравшись сразу, мне пришлось усмирить любопытство и прочесть не бегло, а внимательней:

— Это о нас?

— Да. Документ прямо из архива ювеналки. Имен нет, но сам описанный случай, возраст, дата лечения, примененные экспериментальные средства — все про нас. Свидетель номер один, номер два, номер три…

— Четверо. Все сходится.

— А кто четвертый?

— Наталья. Я о ней еще не рассказывала, да и ей о нас всех тоже. Так ведь сразу и не подойдешь с такими признаниями, верно? Тимур, а тут о «незабудке» написано, что это первый опытный образец из ряда других. Впервые испытан на детях от десяти до тринадцати, и вырезать воспоминания он должен был только об одном месяце…

— Что поделать. А стер все четыре. И как же мне жалко, что сейчас я не могу вспомнить ничего…. Простите?

— Ваш жареный картофель с чесноком и весенний салат с редиской. Холодный чай…

— Ошиблись столиком.

Официант, молодой парень, едва выставил все перед ним, как с досадой полез за мини планшетом. Перепроверил.

— Извините. Сейчас… — и начал составлять все обратно.

А Тимур вдруг вытаращился на тарелки с таким видом, будто случилась не рядовая ошибка, а важное событие. Несколько секунд после он смотрел в пространство над моей головой, потом на меня и его глаза совсем округлились:

— Эльса!

Попытавшись резко подняться, Тимур ударился ногами о столешницу, та поехала на меня, и я испуганно схватилась за принт-ноут и бумаги, удержав от падения. Порыв привел его обратно на диванчик, а я только и смогла воскликнуть:

— Что?

— Я вспомнил тебя! Это была ты… да-да-да! «Мальчик, помоги донести рюкзак»! Это ты меня в тот день попросила! Я вспомнил!

Люди на нас стали оборачиваться. Он понизил голос, но волнение открытием так и вырывалось из торопливости жестов и, загоревшегося детским восторгом, взгляда.

— Что вспомнил?

— Как мы познакомились!

— Тамерлан, умоляю, тише… От такого крика мне становится страшно, что в дверях появится твоя жена и поймет все не правильно. — Добавила шепотом: — Расскажи.

— Конечно. Я хотел есть… — он немного запнулся, поднял брови и вытер салфеткой проступивший на лбу пот. — Я… был слишком горд, чтобы попрошайничать, но мысль о том, чтобы украсть не смущала. Очень хотелось есть, до ужаса. Я ушел подальше от своего квартала, где меня знали, и торчал у входа в магазин, думая — как же зайти, не вызывая подозрений, и пронести через кассу хотя бы яблоко. Еду без магнитных датчиков. Я торчал там слишком долго, так что на меня уже косо посмотрел охранник, который дежурил внутри. Заметил даже через двойные стеклянные двери. Миссия провалилась… — он хмыкнул, а потом указал на меня пальцем, как указывала и Наталья, — я собрался искать другое место, как появляешься ты. Маленькая такая, застегиваешь карточку в кармашек на рюкзаке и пытаешься накинуть его себе на плечи. Школьный, большой, только не с тетрадями, а с продуктами. Это было самое начало июня, начало каникул. Он тяжелый. Ты ставишь его у ног, смотришь на меня почему-то грустными глазами и просишь: «Мальчик, помоги донести рюкзак. Пожалуйста».

Я не могла смотреть на взрослого Тимура и не улыбаться. Да вот же он — тощий, как жердь, парнишка со смуглой кожей, раскосыми глазами и черными волосами. Опять мое воображение меня подкололо этим образом. Или ослепшая память?

— Вот я тебе говорю, будто это было прямо вчера… Что с головой? Так ясно! Я взялся за лямки, пошел за тобой. У подъезда хотел оставить, неудобно дальше, но ты сказала: «Я Эльса. А тебя как зовут?» Я ответил. А ты: «Поднимайся, зайдешь в гости, Тимур. Попьешь, а то жарко». Дома ты была одна. Усадила меня на кухне, достала из холодильника сок и разбавила его водой из чайника… меня отбросило в прошлое! Веришь?

— Верю, — я покрылась мурашками, зная, каково ощущать эти погружения. — А дальше?

— Ты болтала, чистила картошку. Я чувствовал себя неловко и удивлялся, что ты собираешься готовить как взрослая, а всего-то в третьем классе училась, лет десять от силы на вид. Неудобно, — торчал в гостях у незнакомой девочки, а ты вела себя так, словно я приятель с твоего двора, а не беспризорник с улицы. Потом запахла картошка — на масле, с чесноком. Желудок после сока, пустой больше суток, стал петь затяжные печальные песни… — тут Тимур рассмеялся и похлопал себя по бокам, — с тех пор и отъедался! Я бессовестно умял все, что ты мне положила. И четыре куска хлеба съел, и редиску под сметаной, что из холодильника достала. А потом и чай. Одурел, стал сонным от сытости… в пять ты сказала, что скоро вернутся родители, и, если я хочу, то могу прийти завтра к полудню. Обещала познакомить с друзьями, что пойдем на речку или к холмам…

Он выдохся, замолчал надолго. И я поняла, что эпизод кончился.

— Я даже помню, что скатерть на твоей кухне бледно-зеленая в мелкий горошек, тарелки белые, полупрозрачные. А картошка хранилась у окна в плетеной корзине с ручками. Это было целую вечность назад… Почему я помню такие мелочи, но не могу вспомнить всего остального? Ведь я пришел на следующий день, да?

— Да.

Переулок Лазурный

У меня было много работы, и я должна ее делать, потому что деньги на пределе нуля. Еще немного и у меня не будет чем платить за еду и проезд, не то что за аренду своей квартиры и квартиры Эльсы. Но все я отложила на ночь. Потому что день хотела провести во Дворах, сначала в Печатнике, потом с Виктором — он говорил о сюрпризе.

После встречи с Тимуром появилась уверенность, что все задуманное — получится, искомое — найдется, память — восстановится! Надежда распахивала мне за спиной невидимые крылья и превращала в невозможную — обычную жизнь, где надо сидеть за компьютером и тупо — работать.

В Печатнике, когда меня пропустили внутрь и оставили с инструкцией по отбору кулинарных рецептов, я увидела Ефима Фимыча.

— Здравствуй, родная! — Он распахнул объятия, крепко меня обнял и весь засиял. — А я тоже тут утреннюю смену дежурю. Я сегодня киоскер. Надоело немного дома сидеть, да и Виктория моя затеяла такую генеральную уборку, что гонит из каждого угла. Только мешаю. Заступлю после обеда.

В здании было прохладно. Во Дворах не царила такая жара, все цвело, как в мае. А тополя едва распустили зелень, но еще не завьюжили пухом. Ефим Фимыч был одет в брюки, сандалии, белую рубашку и шляпу — соломенную, загнутую по бокам на ковбойский манер. Чистой воды южанин в курортном городе.

— У нас Нюф ободрал кухонную дверь, представляешь? Как начинает темнеть после восьми, так весь дерганный становится, скулит, просится на улицу. Витя его стал на поводке выводить, а дома на кухне закрываем. Я думаю, у него отцовский инстинкт беспокойство включает. Может, взять одного щенка себе?

Я не успела никак прокомментировать, как он сам себе ответил:

— Нет, будет слишком тесно. Чем занимаешься?

— Рецептами.

На столе передо мной лежали тетрадные и блокнотные листы с подробными описаниями супов, горячих блюд и десертов. Я разбирала их только для того, чтобы улучить момент и пройти к карте.

— Я даже не сосчитаю, сколько моя супруга публиковалась в «Подворских вестях»! Занять тебя каким-нибудь историями, пока моя смена не подошла?

— Да, расскажите мне про Мосты?

— Ой… — не ожидал он и даже икнул. — Зачем?

— Чего я еще не знаю о пространствах старого Сиверска? И были ли те, кто уходил из Дворов, съезжав на континент, а не наоборот?

— Лучше бы не предлагал, — заметно смутился Ефим Фимыч и стал трогать поля своей шляпы. — Странные у тебя интересы и вопросы, милая…

Я смотрела выжидательно, а ему не хотелось ни врать, ни говорить правду. Бедолага не находил выхода.

— Э-э-э… Мосты это тоже пространства, маленькие и сквозные — похожие на наши переходы между Дворами. Ими пользуются люди со способностями и… как бы это… не благополучные что ли. Не так чтобы совсем плохие, с черными намерениями, а больше — изгои. Болтаются посерединке, ни здесь, ни там, только по Мостам и бегают. Откуда про такое узнала?

— Знакомую нашла, она и открыла.

— Не общайся с обочниками, Эльса. Не доведет это до добра, найдется кто-то на грани серого и черного, и скинет тебя в Колодец… тьфу-тьфу!

— Так уходил кто?

— Уходил, — голос совсем стал недовольным и слова стали затянутыми, — но таких мало. И не вспомнишь… Пустеют Дворы, вот печаль, по естественной убыли. Новых мало. Одна ты появилась, и то с переездом колеблешься. Беги оттуда. Не дом тебе там. Не тех знакомых себе находишь.

— Ефим Фимыч, а письма? Я недавно еще узнала, что не только телефоны, но и старые конверты в ходу. И даже можно переслать сообщение в мегаполис.

Он поморщился, затоптался на месте, в желании уйти поскорее от разговора и из комнаты. Но все же ответил:

— У нас не прижилось. Мы в Почтовом живем, но для такой корреспонденции нужны старые марки, а их можно достать исключительно из запечатанных почтовых отделений трущоб. Туда не ходим. Телефонов хватает.

— А еще? Что еще есть из волшебного? Как давно существует карта? Если я назову имя — найдет?

— Ты, родная, лучше выбрось это баловство из головы.

— Пойдемте вместе, и попробуем!

— Нет-нет-нет! — Ефим Фимыч оттолкнул воздух ладонями под каждое «нет». — Что на тебя нашло? Что происходит? Эльса, мы же к тебе всей душой, с первого дня, а тебя уводит… не в ту сторону. Перестань меня пытать!

И он почти выбежал из комнаты. В обед многие разошлись по домам и я, поняв, что лучше времени не подвернется, — снова нашла ту залу. Шаря глазами по россыпи тусклых точек, жалела, что не было у меня ни фотографической памяти, ни гаджетов, способных сделать снимок. Жить в Сиверске, — городе миллионнике, — жить через персоник, работать через сеть, тонуть в фотографиях, и здесь бессильно опустить руки.

Сосредоточившись, я отыскала квартал, а потом и бульвар, где нашла Гранида. Карина говорила про многоэтажки — а там их только две. Есть вход? Не было. А в окружении — штук пять. Но это на карте они близко, а в реальном масштабе далеко. И где уверенность, что это не Убежища или Мосты трущобников? Средний слой между Дворами и Колодцами.

— Колодца… — шепнула я. Огляделась, повторила громче: — Колодца!

Ноль. Набралась храбрости:

— Илья Черкес!

Моргнуло в левой стороне, но так быстро, что глаз не успел зафиксировать — где.

— Илья Черкес!

Точка была белой! Не такой заметной на фоне светлого рисунка города, и быстро гаснущей, но двух секунд мне хватило:

— Переулок Лазурный, 12!

Рука легла на плечо и я вздрогнула от окрика:

— Эльса! Глупая девчонка!..

Я не ответила, а побежала за рюкзаком, а потом к выходу — и из здания и со Двора. Едва персоник ожил, набрала Андрея, моля об одном — пусть он будет на связи сейчас! Он ответил через два гудка.

— Переулок Лазурный, 12. Илья прямо сейчас там!

— Хорошо, только сама не суйся. Лечу.

Ни приветствий, ни лишних слов. А после моего заявления ответный голос Андрея даже не дрогнул удивлением или волнением. Коротко, рублено, собрано. И сразу отключился. Мысль о том, чтобы послушаться, в голову не пришла. Я обязана была добраться туда — он временно может быть там, а после уйдет. Я же не буду ломиться в двери, я поброжу аккуратно рядом с наушником в ухе, чтобы быть на связи с мыслями «потеряшки», и все. Если успею, увижу, то могу и проследить.

На персонике вывела карту, — как туда быстрее попасть — с ходу и не решить. Метро? Или пешком?

— Или через Дворы сквозным ходом… — осенило меня, а ноги уже несли обратно, — через Печатный в Садовый, там сегодня выход в четвертом квартале. В нем же, через улицу, — вход на Липовый, там на Пекарский, и…

Маршрут в голове выстроился вплоть до улицы Родины, — а она уже ответвляет Лазурный переулок.

Колодезные

Весь путь по Дворам бегом занял около десяти минут, еще пять ушло на петляние в трущобах и пять на обход одного заблокированного проезда. Я отметила, что с момента звонка Андрею до моего прибытия к адресу, прошло меньше получаса. Рекорд для пешего!

Наушник молчал. Один пульс в ушах колотился, да взмокла от жары и темпа. Переулок был нежилым, замусоренным ветками и листьями. На пыльном тротуаре следов не видно. Обидно, что и спрятаться негде — все просматривалось. Кустарник слишком далеко, дома друг к другу пригнаны плотно и нет ни старых гаражных будок, ни киосков. Все просматривалось, слишком безлюдно, — и моя фигура сразу привлечет внимание. Как быть?

А никак… Я взяла и пошла прямо к дому. Если что, скажу — заблудилась, искала квартиру по которому прописали двоюродную тетю, хотела здесь срезать. Отговорок куча! Да, только Илья наверняка помнит меня и знает, как я выгляжу… Двенадцатый дом был все ближе, но наушник молчал. Радар не срабатывал, — не помогло ни включение тихой музыки, ни смена на радио канал, ни оба наушника вместе. Он успел уйти? Карта глюканула? Я ошиблась?

— Иль… — едва не вскрикнула, когда из незакрытого подъезда вышел человек.

Маленькая вспышка находки сменилась тревогой. Слишком крупная мужская фигура не совпадала с худощавым сложением Ильи и его ростом. Обернулась, чтобы быстрее смыться, но увидела второго — вышедшего от торца дома, и уже у меня за спиной. Это не засада, — один ждал, гуляя вокруг, а второй как раз завершил с делами, и оба также не ожидали здесь увидеть постороннего человека. Прикинуться «мимо проходила»? Увы, нет… не пройдет…

Не те были лица у мужчин, и внутренняя чуйка уже заскребла мне загривок коготками предчувствия, что это моя беда. Тот, что вышел из подъезда, встал, как вкопанный и положил на землю светлый рюкзак.

— Нееее…

Протянул с недоверием, а у меня ушла еще пара секунд, прежде чем я рванула по диагонали от них, — испытать удачу и добежать до второй линии домов на бульваре. Там шансов скрыться было больше!

— Инъектор!

Они меня быстро догнали. Я почти успела вбежать на выезд… жесткий захват левого плеча, укол, боль в суставе и мышцах. Ноги подсекли, и я улетела на асфальт, лицом вперед, едва успев подставить, рассадив, руки — чтобы не разбить нос и подбородок. Рядом, пустышкой, покатился пластиковый одноразовый инъектор.

— Мля, дубина, пихать-то зачем?

— Точно она? Развернись, рыжая… а то вдруг зря прилетело, напутали, напугали…

Даже не думая разворачиваться, оперлась коленом и кедами, сделала рывок вперед, надеясь, что еще могу убежать с низкого старта. Но лямки рюкзака отдернули назад, а чтобы я не выскочила из них, схватили за волосы.

— Свезло! Ты глянь! Прямо в руки, лапочка! Куда? Все. Ты уже на месте…

Мысли, что вот прямо сию минуту меня спасет коптер, пес или счастливый случай, не было. Болела рука, затылок, а прямо под сердцем разливалось горячее чувство… не страха, а гнева. Злости, готовности драться, готовности оскалить зубы и по-животному вцепиться в нападавшего. Я затихла, накапливая адреналин, глубоко дыша, стараясь разглядеть и запомнить приметы.

— Что ты здесь делаешь?

— Гуляю…

— Врешь, вынюхиваешь… А что ты ей вколол, дубина? Она не расслабляется.

— Блокатор. Нет у меня наркоты… Да нормально, что надо, чип оглушить все равно бы пришлось. Эй, рыжая, а пленника нашего куда дела?

— Вы про кого?

Мужчина передо мной округлил глаза в неверии. Выше меня на голову, выбритые виски, темные, чуть вьющиеся волосы. А лицо — не зацепиться, никакое, среднее во всем — от цвета глаз до гладких черт, с плавающим возрастом от двадцати пяти до сорока.

— Ты как в палату зашла?

— Куда? — Сквозь все мои обостренные эмоции внезапно прошло удивление.

— В палату. — С нажимом и угрозой повторил он.

Второй мужчина, крепко держал меня за подвернутую левую руку и за волосы. И он после паузы подал голос:

— Инъектор возьми у меня на поясе, синий колпачок — «орхидея». Коли, да пакуем. Не нам ее расспрашивать, и не здесь. Живее!

— Погоди, мне же интересно! Нам ведь не доложат, а если второй такой прокол с побегом случится, с кого стружку снимут? Медик уже все, свое получил. Надо и нам узнать, что за лазейка для крыс, куда эта рыжая сунутся смогла. А? Не делай вид, что не понимаешь. Это ты! Я твое фото видел! Один в один, лапочка… расскажи нам секрет, и ничего, кроме удовольствия ты не получишь, обещаю.

— Делай, что я сказал! — Рявкнул напарник и чуть приотпустил захват, дрогнув сделать что-то самому, а не давая поручений. — Хватит болтать!

— Не запугаешь… — это вырвалось у меня.

И тут же пол-лица онемело. Он ударил больше для острастки, не кулаком, а тыльной стороной ладони, но ощутимо по скуле и почти в глаз. Меня никогда никто не бил за всю мою жизнь. Новый опыт пришел через несколько секунд болью, и накатывающей внутренней силой. Она была ничтожна в сравнении с их физическим превосходством, но чего-то да стоила. Не дожидаясь продолжения, свободной правой рукой, сжав кулак, дотянулась ответным ударом до носа. Целилась в пах, но промахнулась и двинула ногой ему по бедру. Извернулась, зашипев от жжения выдранных волос и заломаного плечевого сустава. Я была невысокой, но все же гибкой и крепкой. Как оказалось, еще и не трусливой, — страх был, но он не ослабил, а бил меня, как плетью, осознанием «Умирать только в борьбе!».

Мне прилетело по ребрам, по касательной, дыхания не перебило. По ногам — больно, но я перекувыркнулась, а не упала. Схватили за рюкзак опять, и за рукав рубашки — ткань затрещала, выскользнула, а из лямок я успела выскочить.

— Вот сучка!

Мне казалось, что я кручусь как взбесившаяся лиса между двух медведей. Дальше — рывок в просвет свободы, бег, и ноги меня вынесли во внутренний двор переулка — к спиленным деревьям и заросшим площадкам. Выхода не увидела, но увидела старую лавку с длинными деревянными перекладинами на бетонных подпорках. Сидушки уже не было, а две доски спинки на месте — спадали в траву на последнем креплении. Лишь бы поддалось!

Короткое выигранное время — и я вооружилась широкой доской, достаточно легкой от сухости. Содрала на ладонях кожу, — слои красок почти все слезли от выгорания на солнце и от дождей, так что древесина занозила, но я приготовилась терпеть и не отпускать своего шанса. Если не на спасение, то хотя бы на достойную драку.

— Я все равно ничего не скажу! И не дамся!

Мой голос оказался каким-то рявкающим и глухим. Не узнаваемым.

Двое преследователей догнали, но не приближались. Оба были недовольными, а тот, что держал меня в захвате минуту назад, совсем скривился:

— Придурок… Есть строгие указания… Мы дружить хотим, девочка. Эту дубину его величество накажет, вот увидишь. Компенсируем тебе неудобства…

— Ты еще надейся, что она в машину с тобой сядет, — «дубина» потер ушибленный нос, из которого я не смогла выбить ни капли крови, и хмыкнул: — Посылку не забудь забрать… А ее силой.

— Она кусается, видишь же… Покалечим, и нас потом покалечат… мля, как можно было так напортачить?! Даже если притащим, он увидит, что помяли. Царьку ни слова… Хорошо. Отбой. Сегодня твой день, рыжая. Но только сегодня.

И они ушли.

Какое-то время я стояла на этой площадке. Потом села. Подождала пока протрясет, и глубокое дыхание вместе с пульсом вернется к норме. Они вернулись, но нервы все еще пускали по телу ток. Болело все, даже там, где меня почти не задели. Лицо, бок, руки, ноги, затылок саднило…

На всякий случай я дотащила свою дубину до места, где остался мой рюкзак. Нашла его и один наушник. Второй улетел безвозвратно. Пошарив еще глазами, увидела инъектор. Достала сухие салфетки и аккуратно подобрала его, — на нем мог быть отпечаток. Отдам в надежные руки, зря у меня что ли следователь в друзьях?

На периферии скользнула тень, и я снова вскинулась. Но спасительный адреналин не взбодрил, ресурс исчерпался, сил драться не осталось. А когда разобрала, кто это, на глаза полезли слезы. Выкатились парой крупных градин и тут же иссякли:

— Андрей!

Загадка

Кухня была совсем крошечной — шестиметровой. Эта тесная и неудобная планировка встречалась в самых старых зданиях трущоб. Я даже не знала, что в такие квартиры могли вселять кого-то. Но есть и вода, и электричество, и путь к подъезду аккуратно расчищен.

— Вспоминается как я своему братишке коленки зеленкой мазал, — сказал Андрей, обрабатывая мне одну руку перекисью. — И он точно также не слушался, и везде лез, не понимая опасности.

Второй рукой я держала у скулы полотенце с бутылкой холодного молока. Убедившись, что серьезных ран нет, мы решили, что обойдусь без скорой, и Андрей довел меня до своей квартиры. Оказалось то, что она была всего через две улицы от Лазурного. И он прибежал бы к двенадцатому гораздо быстрее меня, если бы звонок застал его дома, а не в полутора кварталах севернее.

За самодеятельность мне влетело. Он отчитал меня, как маленькую и несмышленую девчонку, не постеснявшись даже крепко ругнуться. Но никакого раскаянья я не чувствовала, наоборот, гордилась собой. Я не струсила. Я дралась!

— Какой знакомый синяк на плече, — поморщился Андрей, — такой паутиной малая доза «зверобоя» след оставляет. По-хорошему тебе бы сейчас все-таки в больницу…

— Я нормально себя чувствую. А торчать в клинике… лучше сразу убьюсь! И, мало ли что там, еще запрут на принудительное лечение.

— Точно нормально? Не мутит, не болит голова, язык и глаза не сохнут?

— Да, живая я, только помятая.

Я успела рассказать Андрею по пути сюда и о карте трущоб во Дворах, и о реакции ее на имя Ильи. Он поделился, что уже о репутации этого переулка наслышан. Все местные предупреждены: гулять там или тем более глазеть нарочно, не приветствуется. Это не Колодцы, он уверен, а место встреч с гонцами. Были в трущобах такие люди, что помогали колодезным за деньги или те же наркотики, — проводили быстрее и тайно по своим ходам, или носили посылки с мегаполиса.

— Как раз в тему: я Карину нашла! И узнала, что в старом Сиверске, здесь, кроме Дворов и Колодцев есть еще Мосты и Убежища. Даже побывала в них. Вот они — ходы для гонцов…

Андрей слушал внимательно. Не вел записи моих «показаний», не снимал на видео, даже не записывал от руки на лист. Такое к делу не подошьешь, верно. Он сопоставлял факты в своей голове и глаза нехорошо тускнели:

— Илья на них работает. Выходит все так… и если Карина…

— Он тот парень, что следил за мной зимой. Посмотри запись снова — вот таким он сейчас вырос. Очень высокий, светловолосый.

Да, следователь уже знал о репутации дома на Лазурном и, кажется, успел узнать и мой характер, раз сказал «Сама не суйся». Я посмотрела на него с сочувствием и захотелось повторить слова Тимура — должны быть обстоятельства, которые бы оправдали его брата.

— Инъектор я заберу, отдам при первой же возможности коллегам.

— Карина рассказала мне, что в Колодцах не только наркоманы. Там еще и пленных держат ради жестокого развлечения. Это правда? Ты знал?

— Не хотел посвящать тебя в такие подробности. Да, забаву богатеям там устраивают на любой вкус. Жертв потом находили, живыми, к счастью, но стертыми… удобно, да? «Гербарий» служит им хорошо, творят, что хотят… суки…

Андрей закончил с моими руками и поменял бутылку в полотенце.

— Есть хочешь? Кофе сделать?

— Да, — согласилась я, подозревая о скудности его холодильника, но мне нужно было хоть что-то для восстановления сил. — Спасибо.

Он достал хлеб, блюдце с подсохшим сыром и открыл молоко. Кофе оказался растворимым и напоминал пережженный ячмень по вкусу. Что мне понравилось, — собственная бедность следователя не смущала, угостил чем смог, и вся история. Для меня это был знак настоящего доверия и дружбы.

— Андрей, что мог значить их вопрос?

— Они думают, что ты вытащила Горна, ты же ему и вызвала скорую в безопасном месте. Они про Карину не догадываются, они думают, что все сделала ты. А комнаты притона, видимо, называют как в больнице — палатами.

— У них есть даже фото, узнали в лицо. Как так? Что это значит?

— В трущобах тебе появляться не-нуж-но, вот, что это значит…

— Я старуху не оставлю. А почему сейчас они меня ищут, спустя столько времени?

Следователь развернул экран персоника и стал что-то искать. А потом вывел снимок и показал мне: фото трупа. Человек лежал на асфальте в луже крови, с блаженной улыбкой и полуприкрытыми глазами.

— Найден на прошлой неделе. Их почерк — передозировка и выброс из окна. Опознан как бывший врач, вирусолог, любитель азартных игр и должник. Убежден — он не в их основном составе был, а пришлый, только ради Гранида и его лихорадки. Упустил, сбежал, сейчас колодезные его поймали, и тот, как я думаю, рассказал, что видел с пленником девушку.

— Но не меня. Да еще в лицо? Да еще настолько хорошо, чтобы эти амбалы меня по фото искали и могли опознать? Не сходится.

Следователь со мной согласился и загадку признал.

— Андрей, а прознать по базам данных они могут? Помнишь, ты говорил, что пока дело не закрыто, участники и свидетели под защитой, засекречены? Так теперь-то все, и давно все.

Тот покачал головой:

— Я предусмотрел, провел закрытие под ветку основного дела, чтобы информация не ушла. С Гранидом возиться больше никто не будет, но ведь с другими жертвами, этим вот трупом и запрещенными веществами «Гербария» ничего не закончено.

— Они его до сих пор ищут, Гранида.

— Это не секрет. Кстати, он помог мне здесь, в трущобах вычислить машину отлова и выявить четырех гонцов-курьеров без персоников.

— Я не знала. Он как съехал, так и все, не общаемся. А что за машина отлова?

— Транспорт-прикрытие для того, чтобы можно было вывезти жертву или клиента из мегаполиса сюда. А в трущобах легально только два вида транспорта постоянно ездят — мусоровозы и служба отлова животных. Скорые и крематоры редко, да там так строго, что трудно вклиниться левым.

— Как все сложно…

— Тебе полегче? Найдешь еще силы описать подробно — как эти двое выглядели, все приметы и мелочи?

— Да. — Я посмотрела на время, вспомнив про встречу с Виктором. — В квартире есть проводной телефон?

— Нет.

— А таксофон где-нибудь рядом?

— Есть. Но надо дойти до бывшего стадиона, там целый ряд будок. Не уверен, что связь сохранилась.

— Проводишь?

— Конечно. Я тебя и домой провожу, а то мало ли — свалишься, или опять неудачно нарвешься. Заодно инъектор коллеге сдам.

* * *

Гудок был. Андрей вежливо отошел, а я набрала Почтовый двор. Через две квартиры, вышла и на Виктора:

— Витя, извини, но сегодня я прийти не смогу…

— У меня на звонки срабатывает плохое предчувствие, — послышался его вздох, — если я жду твоего прихода и звонит телефон, значит, я тебя не увижу.

— Обстоятельства изменились.

— Что-то с родителями?

— Нет.

— Из-за работы?

— Не по телефону…

— Эльса, — на том конце провода дохнуло и обидой и мольбой, — сегодня особенный день. Я к нему давно готовился!

«Только не это…» — мелькнула испуганная мысль и я стала мычать что-то невнятное. Виктор продолжил:

— Это сюрприз, особенный вечер! Отец достал бутылку старого красного вина, мать уже наготовила все к праздничному ужину… Эльса, умоляю, что бы там ни было — отложи на завтра, и приходи. Ради меня приди!

— Хорошо… тогда скоро буду.

Я поняла одно — меня ужаснула мысль о том, что Виктор может сделать мне предложение. Больше так пытать себя и его нельзя.

Укорила себя же за отвратительное малодушие — мне так хотелось, чтобы произошло нечто… что угодно, что выставит Виктора в плохом свете. Он струсит, он непристойно себя поведет, он обидит меня или оскорбит. Тогда бы я с чистой совестью заявила «вот ты как, не хочу с тобой больше общаться». Чтобы я осталась хорошей… чтобы не я оказалась той свиньей, которая втерлась в доверие, поиграла ожиданиями и чувствами целой семьи, а потом заявила «а я не с серьезными намерениями». Трудно сказать хорошему человеку «я не люблю тебя», намного выгоднее для совести выставить себя белой и пушистой…

Еще не прошла моя гордость за то, что не струсила перед побоями. Пора набраться храбрости для четного разговора с Виктором и его родителями.

— Андрей, проводишь меня до входа во Двор?

И у следователя хищно блеснули глаза.

— Вдвоем пойдем.

— Только не сегодня. Есть очень серьезные причины, почему в другой раз, но поверь мне на слово. Пожалуйста.

Сюрприз

Скула была разбита — глаз распух и уже наливался синяк, руки замотаны, ноги прихрамывают. На плечах висела объемная ветровка следователя, закрывавшая порваный рукав моей рубашки и большой кровоподтек на плече. Но лицо… как буду отвечать на расспросы?

Во Дворе я услышала Нюфа. Пес лаял так громко, что я встревожилась на миг, пока не разобрала и причитания Виктории Августовны:

— Да что с тобой, бешеный?! Я тебе и мяса свежего дала… Зачем ты дверь расцарапал, а?

Окна по-летнему были распахнуты, слышно не только верхний этаж, но и гораздо лучше — нижние. Лиричная музыка, смех застолья, женские громкие голоса и звук старого кино. На лавке сидела соседка с котом, который мирно лежал на коленках и щурился от поглаживания. Солнце было вечерним, било со стороны и женщина не сразу меня разглядела. Лишь когда пришлось поздороваться, проходя мимо, та воскликнула:

— Что с тобой, деточка?

— Упала, — соврала я, чтобы побыстрее уйти от расспросов.

— Какой ужас! Ты же к Витеньке? — И улыбнулась с таким значением, что я поняла — весь Двор в курсе «сюрприза». — Тебя там ждут! Ой… у них собака сегодня прям сумасшедшая. Посреди дня как завоет! Я поспать прилегла, так чуть с кровати не упала… Маркиз мой всю шерсть дыбьем вскинул, когти выпустил, едва из окна не сиганул. Заболел он у них что ли?

— Надеюсь нет.

Виктория Августовна открыла мне дверь, и остолбенела, всплеснув руками.

— Гос-с-споди… что случилось? Эльса, родная, как же ты так?

— Долго рассказывать. Но все будет хорошо. Ммм… я зайду?

— Да, — она посторонилась, но тут же взмахнула рукой, — но Фима и Витя не тут… я как раз должна тебя проводить.

— Куда?

— В том и секрет… тебе нужно что-то холодное приложить.

— Не стоит, не сейчас. А что с Нюфом?

Я догадывалась, что с Нюфом — пес постоянно заперт и выгуливался на привязи. И сегодня он рвался меня спасать. Каким чутьем? Откуда знал? Но с тех пор как однажды он появился из ниоткуда, чтобы проводить меня через опасный квартал, я знала — пес про пространства и недобрых людей знает больше, чем кто бы то ни было. Я бы не держала его взаперти, и была бы счастлива, если бы он ходил рядом таким клыкастым рычащим защитником. Но, увы, у него есть другие хозяева и им решать, как поступать.

— Успокоится… жалко, во Дворах ветеринаров нет. Так бы хоть понять можно, чего он с ума сошел? Да и тебе врач нужен, только…

— Во Дворах и врачей нет, и больниц, и кладбищ. Райские места где никто не болеет, не ломает ноги или руки, не ходит с фингалами. А из жизни уходят, как слоны, куда-то далеко и насовсем…

Что на меня нашло, и сама не знаю. Лицо дергало болью, я сердилась сама на себя, — не смогла сказать твердое «нет» Виктору и поехать домой. И не смогла удержать фальшивое хорошее настроение, скатившись в мрачное. Дворы именно сейчас показались мне особенно чудесными и безоблачными именно на фоне всего, что я узнала про преступность трущоб. И в этом раю я оказалась грязным пятном, битая, пыльная и чужая.

Бедная Виктория Августовна застыла в недоумении, не ожидав и не зная, что мне сказать. Не в духе это было. Не говорили здесь о таком. И не с тем настроением прежде я появлялась у них в гостях. Но, что поделать? У жизни есть не только светлые и счастливые моменты, но и темные, болезненные.

— Привет, Нюф!

Пес громко ворчал и пыхтел носом прямо в дверную щель у пола. Мне он радовался не смотря ни на что!

— Перед соседями так неудобно. Пусть тут остается, а мы пойдем.

Прошли мы всего два этажа ниже, и зашли в квартиру — планировкой в одну комнату и кухню, но с такой же большой прихожей, как и в доме Виктора. Пахло едой, цветами и чистотой. Двухстворчатая дверь в комнату распахнута — с накрытым на четверых столом, большим букетом пионов, и рядом я увидела спину Ефим Фимыча, — он настраивал старый телевизор. Обернулся:

— Пришли! Ой…

Виктор выглянул из проема кухни и тоже остолбенел. Я неловко улыбнулась и сняла со здорового плеча рюкзак.

— Это… разувайся, проходи.

Я скинула и кеды и ветровку Андрея, прошла к столу. Среди гробовой тишины по ушам внезапно ударил звук телевизора, который решил наконец-то поймать антенной нужный канал: «Тяжело тебе будет на чужбине. А здесь эти стены сохранят тебя от навета и тюрьмы» — с чувством сказала монахиня. «И от жизни» — ответила ей печально молодая женщина.

Я узнала кинокартину. Тот же самый, любимый фильм бабушки с героем Алешей Корсаком. Впервые попав в гости к родителям Виктора я его же смотрела по телевизору, только другой эпизод. Чувство ностальгии кольнуло сердце — тут я больше не ощущала того щемящего счастья семейного уюта, который вдохнула впервые во Дворах. Часть меня была здешней, но другая часть — чужой.

Как на чужую смотрел на меня Виктор, продолжая молчать и разглядывать порванную одежду, синяки и бинты на ладонях. Ефим Фимыч смотрел сокрушенно. Кажется, он не рассказал семье о той выходке, что я учинила в Печатнике сегодня.

— А что за сюрприз?

— Папа, выключи пожалуйста звук…

Фильм умолк, унося прекрасную даму с кавалером прочь из монастыря.

— Это твоя квартира… здесь, теперь…

— Простите меня… но я не перееду.

Виктория Августовна покраснела, открыла рот и ее глаза заблестели внезапными слезами. Она хотела на вдохе что-то сказать, но ее муж торопливо вышел в коридор и взял под локоть:

— Виктория, давай-ка дома подождем. Пусть дети поговорят. Погоди плакать, они договорятся…

Мы остались вдвоем.

— Что с тобой случилось?

— Подралась.

Он кивнул, прошел в комнату и сел на один из стульев. Стоять мне тоже было тяжело, и я поступила также.

— Нет… что с тобой случилось вообще? Целиком. Откуда в тебе взялось вдруг все это?

На несчастного Виктора было жалко смотреть. В темных красивых глазах столько боли и разочарования, что испытала то ужасное чувство, которого боялась, — предательство. Я все предавала.

— Я люблю Дворы, я благодарна тебе и твоей семье за то, что вы так добры… тихая гавань — здесь. Но жизнь моя — там. И всегда была там.

— Ты не такая, как все с континента, Эльса!

— Но я и не такая, как все здесь.

— Чем тебе плохо? Чего тебе не хватает? Неужели тебе нужна вот вся эта гонка за деньгами, скорость, информационная грязь, эгоистичные люди? Ты выбираешь жизнь, где тебя бьют?!

В голосе Виктора скользнуло и осуждение. А мне не чего было ответить. Он замолчал надолго, собираясь с мыслями и чувствами:

— Тогда ты не должна сюда приходить. Не только к нам, а вообще — во Дворы.

— Почему? На самом деле я такая же, какой была в декабре, когда мы познакомились. Объясни — в чем мое преступление?

— В том, что ты стала приносить сюда это, — с нажимом на последнее слово произнес он, и указал на меня. — Ты никогда не снимала с руки персоник, хоть он и так не работал. Спрашивала про Колодцы — с чего они вдруг интересны? Внесла хаос в карту! Ты подралась! Раньше вся была, как огонек, — яркая и светлая, а теперь за тобой тянется шлейф. Я хотел спасти тебя, чтобы ты переехала насовсем, и здесь дышала здоровым воздухом, а не тем отравленным, — из трущоб и мегаполиса… Почему ты выбираешь не нас? Не меня?

— Ты думаешь, что я не привязалась к вам всем сердцем? Я не хочу ссориться, я хочу и дальше общаться, но свободно. Как было еще неделю назад. Я хочу остаться другом и тебе и твоим родителям.

— И там и там — не получится. Ты должна выбрать. Прислушайся к себе и ответь мне сейчас, — останешься? Это ведь не просто выбор, Эльса. Ты станешь… изгоем. И никогда больше Дворы тебе не откроются.

Странно, но подумалось вдруг о вещах, что до сих пор хранились у Виктора — моя здешняя зимняя одежда и ботинки. Я тогда проносила их еще три недели, а потом потеплело и их сложили в шкаф до будущей зимы. И где-то в кармане лежал браслетик из янтаря. Никому не нужный и забытый. Не мое это…

— Прости, Виктор. Но нет.

Пара минут в молчании, и стало неловко оставаться дольше. Снова обулась, оделась, взяла рюкзак и ушла, не прощаясь. За аркой увидела Андрея, — он сидел на уцелевшей лавочке в нескольких метрах и что-то записывал в блокнот на коленке. Я не знала, как долго пробуду там, но он упорно собирался меня ждать и провожать потом в полихаус.

— А ты скоро.

— Быстро выяснилось.

— Для подстраховки, — когда в следующий раз собираешься к тете или в свои Дворы? По договоренности, я буду тебя встречать у метро, одна пока не ходи.

Мне стало до чертиков приятно. Как бы ни льстила собственная храбрость, а знать, что у тебя есть защитник, было сродни счастью. Не пропала еще внутри маленькая девочка, та, которая наивная, слабая и хрупкая. И за которой всегда встанет отец, брат или друг. Захотелось даже всплакнуть, нажаловаться на обидчиков, и подставить пораненную ладонь, чтобы ее залечили.

— Спасибо, — сипло ответила я, испытывая неподдельное счастье, что есть на свете человек, который меня принимает такой, какая есть.

Мама

Дни до воскресенья пролетели быстро. Я заставила себя работать, не думая о том, что обещала маме быть при параде на ее вечере. Но этот день настал, и утром я узнала, что узкий круг внезапно расширился до пятидесяти с лишним человек — отмечать юбилейный цифровой выпуск книги были приглашены и самые преданные поклонники, и те, кто лучше всего спонсировал мамин блог.

Мама арендовала большую гостиную, вложилась в обслуживание, закуски и музыку. Настоящий раут, где в центре внимания она и ее творчество.

Я прибыла за пятнадцать минут до начала, готовясь к тому, что получу отповедь за внешний вид. Она высылала мне через соцсеть каталоги, рекомендовала платья, записала к стилисту, но я ничего не сделала. Не было ни денег на все, ни желания. Оголять ноги, когда на голенях еще следы от драки, стоять на каблуках? Делать макияж с фингалом? Одеваться для всех этих чужих людей? Принарядилась, насколько смогла — влезла в темно-синюю длинную юбку, купила для этого случая черные лодочки, а верх — белая блузка строгого кроя и голубой галстук-шнурок. Родной рюкзак оставила в гардеробной.

— Все уже собрались? Нет?

Услышала я голос тети Лолы, которая стала организатором и помощником маминого вечера. Я не увидела ни ее, ни маму, ни отца. Пока попадались сплошь незнакомые люди.

Музыка была фоновой, не мешала, а создавала атмосферу. Фуршетный стол стоял у стены, люди пока общались, брали бокалы с подносов — четыре официанта с выпивкой рассредоточились между гостей. Лола, я заметила ее первой, что-то говорила менеджеру, потом отвлеклась на персоник и замахала кому-то рукой. У меня нарастала тревожность, — все время хотелось улизнуть, найдя где-то зеркало, и посмотреть — может, синяк стал меньше за пять минут?

Он стал слабее, если считать со среды, ранка на скуле затянулась, опухоли давно не было. Но он есть! Что скажет мама, которая никогда не видела меня такой?

— Чудесный макияж, барышня. И не нужно постоянно трогать его пальцами, ничего не поменяется.

Ссадины на ладонях тоже уже огрубели и не доставляли беспокойства. Но я и не заметила, что от нервов постоянно касалась свой битой стороны.

— Добрый вечер, — редактор протянул мне шампанское, я лишь мотнула головой, — ну, как хотите.

— Здравствуйте. Удивлена, что вы здесь. Первый раз приняли приглашение.

— Я тут не только ради вашей маменьки. Но это не секрет ведь, правда?

Зала оказалась тесна для стольких человек. Они создавали толпу, и я искала глазами родителей, чтобы уйти и отвязаться от разговора. Редактор сделал неприятный намек, который не хотелось понимать.

— Извините…

Ужом протиснулась между двух женщин, решивших расспросить друг друга, что кто взял из закусок и как оно? Мужчин исключительно мало — не целевая аудитория, и отец был бы заметен среди всех. Я надеялась, что он уже пришел и составит компанию, не оставляя одну. Но увидела маму.

— Чудесный вечер, — улыбнулась как можно шире и невольно втянула голову в плечи под ее взглядом, — все так замечательно утроено.

— Это что?

Элегантная мама в легком брючном костюме приложила ладонь к своей щеке от удивления, потом потянулась к моей. Вторая рука была занята маленьким планшетом.

— Эльсочка, дочка, кто тебя ударил?

— Ма, все нормально. Я упала в метро, пролетела четыре ступеньки. Несчастливый день.

— Как ты?

— Нормально. Немного неловко, что с таким лицом на празднике.

— Нужно было замазать тональным кремом… как неприятно, болит?

— Нет.

— Лисенок, — шепнула она и даже приобняла меня, — ну что же ты так, а?

И в сердце потеплело.

— А папа где?

— Сегодня его не будет. Дела, статьи, онлайн конференция с кем-то на другой части света. Обойдемся, думаю. Ты все равно чудесно выглядишь! Видела Елиссарио?

— Елисея? Да.

— Пожалуйста, не издевайся так, — мама умоляюще посмотрела, и поправила очки, — очень обидно, когда коверкают имя.

— Только между нами. С ним я буду вежлива, ведь он твой босс.

— Грабитель и гад… нет, на самом деле я сама люблю подтрунивать над людьми. Он хороший человек, обходителен и обаятелен.

Жаль, что отец не смог приехать. Маму отвлекли, присоединяться к тете не хотелось, а больше знакомых на вечере не было.

— Принести вам что-нибудь из закусок, Эльса?

Я обернулась. Редактор мне улыбался, открыто смотрел своими голубыми глазами и весь излучал внимание. С чего бы? Выглядел он так же, как и в нашу единственную встречу — стильная прическа с выбритым виском, светлый элегантный костюм, приятное лицо, располагающие манеры. Но почему он жаждет общения? По той же причине, что и я, — никого больше не знает?

— Нет, спасибо.

— Креветки стоит попробовать, сказочный вкус.

— Может быть, но позже. Слышала вы приобрели недавно новый сайт?

— Верно. Весьма выгодная сделка вышла. Маменька просветила или сами полюбопытствовали?

— Маменька.

— А я ведь догадался о чем наша талантливая Надин мечтает.

Я изобразила молчаливый вопрос.

— Мечтает увидеть меня своим зятем.

— Слава богу не мужем! Так вы свататься? У вас товар, у нас купец…

Елисей засмеялся.

— А вы не в курсе?

— Маминых планов? Наверное, в курсе, — я только о вас и слышу, когда прихожу в гости. Любимая тема для разговора.

— Аналогично. Кстати, она много пишет о вас в своем блоге. Я бы не додумался заглядывать в него, но мадам Надин спамила ссылками в личных сообщениях, и все — маленькие истории об Эльсе.

— Правда?

Это неприятно удивило. Зная, что моя личная жизнь — источник беспокойства, не подозревала, что может дойти до такого.

— На свою голову, заглянул в одну и… увлекся. Она умеет писать, что ни говори, а героиня из жизни не идет ни в какое сравнение с ванильными героинями ее любовных романов. Читали?

— Я все ее романы читаю, дочерний долг и первый критик.

— Нет. Про себя читали?

Туда заглядывала редко, блог мамы — еще большее море: ежедневного цифрового дневника, размышлений, обсуждений острых тем и прочего. Редактор поправил рукой волосы и сказал:

— Давайте, все же, куда-нибудь отойдем, здесь неудобно разговаривать.

— Зачем? Вы хотите рассказать мне, что мама поведала о первом походе на горшок? Первом классе? Первом любовнике? Сейчас начнется презентация, вон моя тетя уже настраивает микрофон и музыку выключили.

— Фу, как грубо. Я только хотел рассыпаться в комплиментах, отметить вашу доброту и отзывчивость. Красоту я вижу, а о характере мало знал. И вы меня так обескуражили в первую нашу встречу…

— Господин Елиссарио, — я посмотрела на него с недоверием, — вы всерьез верите тому, что мать пишет о дочери? Нет… что пишет мать о единственной любимой незамужней сорокалетней дочери?

— Вам уже сорок? — Его светлые брови подскочили вверх. — Не думал, что младше вас…

Пошло вступление, затянувшееся на том, как началось становление писательницы Надин, каким был первым роман, к чему пришли сегодня… любовь, страсть, семейные ценности… успех, талант, признание…

Я хлопала там, где нужно, задумавшись над тем, что мама пригласила меня сегодня ради редактора. Так ли важна я на ее вечере, если это не повод свести меня и его в одном месте в одно время? Зачем? Всерьез мечтает видеть Елиссарио зятем? Вот это чушь!

После вступления говорила мама, благодаря и скромничая. После получаса внимания, гостей пригласили к общению и шампанскому, а я улучила момент, чтобы выкрасть звезду вечера на уединенный разговор. Она согласилась:

— Пошли поболтаем, а то я выдохлась. Нужно было арендовать большую площадь, мало воздуха… и я уже отвыкла от толпы в жизни затворника.

Мы вышли в коридор и немного прошли в сторону большого общего холла.

— Твой кавалер тебе не докучал?

— Как раз о нем, — ты взаправду хочешь свести нас как пару? Или Елисей так свое чувство юмора… тешит? — вспомнила я редкое словечко.

— А чем он плох? — Не смутилась та. — Холост, умен, состоятелен. Но я бы не покушалась, если бы не увидела, что ты на самом деле заинтересовала его. Он тебе нравится?

— Я свою личную жизнь устрою сама.

— Когда? В пятьдесят, когда цена родов будет заоблачной? Вы будете очень красивой парой, как сливки с медом, и детки тоже выйдут очаровашками.

— Мама, ты выпила?

— Бокал шампанского, не больше. Чтобы не нервничать перед публикой. Присмотрись к нему, Лисенок. Я не укладываю вас в постель, я прошу — присмотрись.

— Ненавижу сводничество.

— И зря. Я так себе мужа нашла, твоего отца, к слову. И какая ты у меня красавица получилась! А познакомила нас моя мама, которая приглядела Алексиса на одной литературной встрече. Тоже был холост, умен и… перспективен.

Что ответить, не знала. Да и стоило ли? Мое молчание она расценила за колебание, и продолжила с воодушевлением:

— У Елиссарио есть личный автомобиль! И квартира в собственности в центральном полихаусе, представляешь? Да ты так устроишься, что забудешь о любых проблемах с деньгами. Будет на что растить детей, будет на что жить в старости…

— Мама… — я смотрела на нее едва ли не с ужасом. — Не продолжай.

Она махнула в сторону изящными пальцами, сняла очки и потерла глаза.

Как странно — уже двое сулили мне рай на земле — Виктор во Дворах, а мама в замужестве. Да так уверенно, будто дело решено.

— Ты сейчас думаешь, — голос стал усталым и тяжелым, — что я глупости тебе говорю. А я пожила и знаю. Как трудно было вырастить тебя, когда сидя в декрете, потеряла работу. Я писательством занялась от безысходности. А перебраться в мегаполис из трущоб? И срочно, потому что тебя нужно было вытаскивать из того кошмара с убийством, чтобы полностью сменить обстановку. Деньги — это кровь жизни. Нет их, и будут вечные проблемы, вечное надорванное здоровье, вечное раздражение… Я насмотрелась этого у своих родителей. Я насмотрелась этого в собственном браке. Не хочу, чтобы ты все повторяла. Не хочу, чтобы ты также ненавидела своего мужа за то, что он не может нормально обеспечить семью, понимаешь?

— Мама…

— Это очень непросто, Эльса. А рожать в возрасте? Мне было только тридцать шесть лет, а едва выдержала беременность и роды. Тебе же тридцать семь, а на горизонте нет даже любовника. И еще нужно время, чтобы ребенка вырастить… можно и в пятьдесят, конечно. Но представляешь, сколько это проблем? Мать как бабушка, стыдно! Было бы у меня еще время, я бы ждала сколько угодно своего принца, а так… что выбрала, то выбрала — одни перспективы, которые ни к чему не привели, кроме вечной нехватки денег. Слава богу, в какой-то момент мои романы стали приносить приличный доход! А любви нет! Это сказки для девочек! И поэтому книги читают.

Я чувствовала себя глупо. Хотелось выкрикнуть «Есть!», но прикусила язык и слушала. Мама все равно бы не поняла. Любовь — это то, чего не существовало в ее реальности. Наверное, она поэтому так рьяно писала о ней, фантазируя и воплощая все в книгах. Как я оживляла мечты в роликах, так и она проживала жизнь любимой женщины в разных образах с разными мужчинами в каждом романе.

— Ты никогда не любила папу?

Мама устало покачала головой:

— Мне была нужна ты, и только тебя я любила, свою дочку. Он же оказался не тем человеком…

— Почему вы не расстались раньше? В самом начале?

— Он не такой — Алексис никогда бы не смог оставить жену с ребенком, ты должна была расти в полной семье. А куда я? В разведенки с прицепом? Жили как могли, родная…

— А если я не хочу?

— Чего?

— Замуж ради денег?

— Это потому, что ты еще глупенькая… Иди лучше домой, милая. Не порти вечер ни мне, ни себе.

Горечь заполнила все. Непонимание мамы, жалость к отцу, и крушение собственной маленькой иллюзии, что все-таки было время, когда родители любили друг друга. Я хотела быть ребенком от счастья, а не от безысходности.

Намеки

Мы вернулись в зал. Маму отвлекла сразу Лола, а я, как сомнамбула, пошла через людей к другому выходу — к лестнице. Убежать отсюда!

— Милая барышня, куда же вы! — Редактор мягко остановил мня у дверей. — До полуночи еще далеко, карета тыквой не станет, и туфельку на лестнице терять рановато.

— Я домой.

— Погодите… я здесь ради разговора с вами, и не отпущу вас пока не скажу вам главного.

— Хотите сделать мне предложение?

— Не совсем… Дайте мне пять минут, прошу вас. Отойдем вон к тому уголку, чтобы никому не мешать и чтобы никто не мешал нам.

Была сотня причин отказаться, но перевесила мама. Не ее давление, а ее работа, которая зависела от его расположения. Пока мы добирались до уголка, Елисей отвлекся на персоник, вставил наушники в уши и извинился:

— Срочный звонок, прошу простить. Подождите буквально минуту…

Подтолкнул аккуратно вперед, а сам отстал. Я посмотрела и в свой персоник — тоже на беззвучном режиме, но ни одного сообщения не было. Все рабочие звонки и письма я перевела на отдельную почту с начала марта, чтобы не смешивать рабочее время с личным. И это оказалось удобным. Раньше не делала этого — потому что не делилось у меня так время, не было у меня другой жизни, кроме «родители, работа, родня».

— Вы удивительны, Эльса.

Подняла глаза на вернувшегося редактора и сказала:

— Давайте о деле.

Нет, выражение его лица и то, что он сказал, меня не могло обмануть — у редактора ко мне не романтический интерес. И даже не плотский. Дело было не в неуверенности силы моего женского очарования, тем более, что по одежде я выглядела как учительница старой школы, а по лицу, как алкашка после драки за стакан. А в том, что я буквально кожей чувствовала его неприятие. Он мне искренне не нравился, хоть и красив. А я не нравилась ему, хотя тоже красива. Что-то в нас было полярное, отталкивающее друг друга.

— Так любопытно, что же с вами случилось? В какие неприятности вы попали?

— Давайте о деле. Я не хочу больше здесь находиться и даю пять минут на ваш разговор.

— Вы — золотой ключик.

И голубые глаза Елисея сверкнули удовольствием от сказанного. Он будто бы тайну мне раскрыл, но я не поняла, что это значит. Выждала паузу, ответила:

— Допустим. И что?

— И что? Потрясающе! Сделайте вид, что удивлены.

— Не буду. Вы хотели произвести какой-то эффект, но я вас знаю… — Поморщилась, не договорив «болтунов и игнорщиков», чтобы не показаться сразу грубой. А так хотелось слать всех к черту в этот вечер, что зубы сводило. — Последний раз говорю — к делу.

— Хорошо… Вам нужны деньги? Или не деньги, что угодно, что вам бы хотелось и было желанным. Я все могу, только скажите.

— Мне ничего не нужно.

— Не лукавьте, — он доверительно придвинулся и понизил голос, — вам нужен я, барышня. Я по всем признакам понял, что нужен. Я и выводов других не могу сделать…

— Вы с ума сошли?

Рано я уверилась в интуиции, когда его слова на меня пахнули неприятным и даже мерзким намеком. Неужели он так вот клеился? И предлагал деньги, урод!

— Тогда вы объяснитесь. Почему же еще я здесь, а не за пределами города или даже страны? Почему моя жизнь не уничтожена одним вашим словом, одним движением тонкой ручки? Вам нравится держать меня в своем кулачке и наслаждаться влиянием? Признаю, я весь ваш. Я пленник, но вы не сжимаете свою ладошку, так? Вывод один — я вам нужен…

— Шаг назад сделайте, господин Елиссарио. Что вы себе придумали, не знаю, но ко мне не приближайтесь даже. Мне нет до вас дела, — слова выстраивались так, как будто я не в том веке жила, а из-за его «барышня» и укатилась в странный стиль, — оставьте меня.

— Не смогу. Вы у меня теперь и днем и ночью перед глазами.

Я его обогнула, быстро пошла на выход. Потерла себя за плечи, стряхивая невидимое, но липкое и мерзкое ощущение от разговора. Он не стал догонять. Крикнул внезапно громко:

— Не делайте из меня врага!

* * *

У гардеробной, едва забрала рюкзак и накинула на плечи, как на персоник пришло официальное: «На экстренный канал пришло сообщение о смерти с чипа вашей подопечной Эльсы…» — фамилия, выезд бригады, время прибытия, просьба быть на месте через пятнадцать минут, иначе дверь будет вскрыта, соболезнования, подпись.

Я побежала к станции метро.

Ноша

Все оказалось так буднично, — бригада не торопилась на эту смерть, как было в случаях с молодыми людьми. В системе записан и возраст, и болезни, и прописка в трущобах. Не нужно реанимировать человека, когда понятно, что смерть по естественным причинам — старости. И приехали не врачи, а сразу крематоры.

Мне пришлось ждать десять минут у подъезда. Было жутко заходить в квартиру одной, — я не знала, в каком положении Эльса, и страшно увидеть труп на кухне, в ванной, в коридоре. Там, где не лежат. А вдруг она упала и разбила голову, и там все в крови?

Страх был, а горя не было. В душе еще царила горечь от смерти родительских отношений, но думая о тете, не находила ни отклика печали. Она отмучалась.

Бригада вынесла ее на носилках, в специальном синтетическом пакете. Верх оставили не застегнутым:

— Чип не взломан, персоник идентифицирован. Но нужно ваше опознание для протокола.

— Это она. А где она была?

Старуха выглядела спящей — ничего жуткого.

— В спальне в постели. По предварительным данным обширный инсульт. Поставьте подпись тут и тут, и скан, пожалуйста.

Я расписалась в двух бумагах, один лист оставили мне, и провела персоником, подтверждая цифровую подпись.

— Вам нужно время попрощаться?

— Нет.

— Очередь для кремации — сорок один. Как подойдет по графику, вам придет сообщение о дне и времени. Можете присутствовать. Прах после надлежит забрать в течение месяца.

Соседи на шум даже не выглянули. Когда машина с Эльсой уехала, я осторожно зашла в квартиру и закрыла дверь. Здесь больше никогда не будет работать телевизор, а я никогда не буду готовить ей еду.

Я прошла по комнатам, везде посмотрела, не зная — а что делать дальше? И с тем, что случилось и со своими чувствами? Почему не приходило ощущение потери? Почему мне было до жути жалко вещи, которыми не успела Эльса попользоваться как следует? Жалко всю еду, которую она не съест? В контейнере в холодильнике лежали нетронутыми тефтели из индейки и яичные блинчики с творогом. Морозилка забита готовыми блюдами, что я наготовила в прошлый приход. Столько старания, чтобы рацион был вкусным, полезным и разнообразным, а Эльса даже не вскрыла сливки и коробку с первой, настоящей июньской клубникой…

Вот тут я заплакала. Вытаскивала еду на кухонный стол и рыдала над всем, что она не попробовала. Грибной суп с курицей, запеканка из кабачков. Витаминный салат из молодой капусты, овощные шарики с тунцом, обжаренные в яйце, миндальные булочки, посыпанные кунжутом — которые были как свежие, если их на минуту поставить в микроволновку.

Гора еды. Да, я не любила Эльсу, как могла бы ее любить дочь, внучка, сестра. Но мне было так важно сделать ее жизнь чуть счастливее с помощью вкуса. Последней оставшейся радости. Чтобы утром, днем и вечером старуха могла ощутить разнообразие в своей однообразной жизни, ощутить разные ароматы в серых днях. Острое, сладкое, кислое, соленое, пряное — хоть как отвлечь от болезни тела и угасания духа.

Притащив рюкзак из коридора, стала складывать в него все порционные заготовки. Вниз то, чему не страшно давление веса — заморозка, в середину сухую еду без подлив и соусов, сверху — что войдет из оставшегося. Но все равно, надувшийся до отказа рюкзак не вместил объем холодильника. Я ушла в зал, ставший складом, и нашла два прозрачных пакета с ручками — в них привезли новые пледы, что Эльса заказывала по каталогу. Много веса не выдержат, но самое хрупкое и мягкое — поместится.

Квартира оплачена на весь июнь. У меня оставалось три недели, чтобы освободить ее для гор. управления, и я могла бы забирать еду частями, приезжая хоть каждый день… я подумала так, и все равно решилась тащить сегодня. Это на каком-то физическом уровне было — невозможно оставить ее здесь! Нет, нет и нет! Эльсу увезли, и я увезу самое ценное — сегодня.

Вставила единственный наушник в ухо, новые так и не купила пока, включила тихую песню, вышла в трущобы навьюченная рюкзаком и двумя сумками. Спину сразу захолодила заморозка. Прочная ткань сзади прошита вставкой для удержания формы, но все же она и тонкая блузка не защищали от холода. Нести было неудобно — плечи заныли уже через сотню шагов, отдельно разболелась рука с паутинным красным следом от недавнего укола блокатора. Я стала останавливаться, ставить сумки на землю, поправлять лямки, тереть холодную поясницу, оглядываться — потому что это трущобы, а вызвонить Андрея или Тимура в голову не пришло. И сейчас было неудобно. Наушник «потеряшку» не выявлял, и думать, что я услышу возможных преследующих, было глупо — чтение мыслей не про них. Услышу ли я еще кого-нибудь хоть раз?

Я добралась до метро, до своего поезда и вагона, а когда поднялась наверх в городе, ужаснулась — сколько еще идти пешком! Наземный общественный транспорт не ходил, да и зачем? Десять минут легкой пешей прогулки — и вот он, комплекс полихаусов этого кольца. А те, что дальше — так проедь еще станцию.

Руки у меня почти оторвались — прямо от плеч. Выкладывать и выбрасывать здесь — лучше умру! Я должна донести все до дома, к себе, и не важно, что места для хранения мало. Должна! Глупо, уперто, себе во вред!

— Только отдохну…

Даже лавочек не было — зона не для прогулок и отдыха. Прямая пешеходная с узким газоном, на который я свернула, скинув в траву всю поклажу и присев на корточки. Время позднее — перевалило за одиннадцать, солнце давно зашло, но огни мегаполиса светили ярко. Редкие попутчики, что вышли вместе со мной со станции, вслепую ушли вперед.

С одной стороны хорошо — каждый в персонике, смотря в него, слушая его, не замечая людей вокруг, — не замечали и меня. Скрюченную в присяде, в длинной неудобной юбке прямо посреди газона. Какой позор.

С другой стороны так сильно захотелось, чтобы хоть кто-то подошел и предложил помощь. Просто так, потому что увидел и пожалел.

Шутка в том, что если я лягу и притворюсь мертвой, никто не подойдет. Все увидят и все не подойдут — из-за чипов и персоников. Если беда, то сигнал уже отправлен, летят коптеры, едет скорая. Какая тут еще помощь? Смысл приближаться? Если умерла — тем более. Ждать, что кто-то посторонний подойдет и спросит «Помощь нужна? Что с вами?» — это не Дворы. Там кинутся все и сразу. Это континент, это «слепые» и «глухие» жители мегаполиса.

Подавившись жалостью к себе, на себя и набросилась — а сама? Сама что? Я вообще отвернулась от человека и пошла прочь, когда он неприкрыто говорил «Помоги!». И не в тяжелых сумках. Помоги выжить! Какая же я черствая и жестокая, раз смогла так поступить! Эльса умерла — а жалко свою еду. Мама призналась, что прожила жизнь без любви — а мне жалко свое детство. Люди в Колодцах страдают в плену без помощи, — а я ною от боли в руках, и мне снова жалко себя… Как так?

Я поднялась, попыталась вернуть рюкзак на спину. Но мышцы дрожали и пальцы сами собой распрямлялись. Пришлось опять скрючиться рядом, уже на коленках, обняв проклятую ношу и уткнувшись лбом в молнию. Не могу идти дальше. Внезапно рюкзак зашевелился. Стал отползать от рук вверх. Исчез. Пакеты тоже подобрал кто-то — в легких походных ботинках и темных джинсах.

— Вставай. Тебя я не допру.

Я подняла голову и увидела Гранида. Изменившегося, но такого узнаваемого в своих чертах. Он вдруг поморщился, едва увидел мое лицо:

— Вот гадство… Любовник приварил за подгоревшие блинчики? Ромашка — девочка для битья… У меня к тебе дело, я от твоего дома до сюда уже два часа гуляю. Где тебя носит и откуда ты все это прешь?

Я молча поднялась, молча пошла вперед налегке.

Умру в борьбе…

Когда мы зашли в квартиру, рюкзак и пакеты он поставил в кухонную зону. Разулся по свойски, прошел в комнату, вымыл руки в ванной.

— Спасибо.

— Не за что.

Я ополоснула руки в кухонной раковине и стала разбирать все прежде, чем окончательно растает заморозка и сомнется то, что особенно жалко — ягоды.

— Зачем тебе столько?

— Это от Эльсы. Ее сегодня в крематорий увезли, а выбросить еду рука не поднялась.

— Соболезную. Был хоть толк? Она сказала тебе напоследок мудрые слова, открыла семейную тайну? Или зачем еще годами ухаживать за старухой?

Гранид взял со столешницы пакет с миндальными булочками, посмотрел на него и поставил обратно:

— Извини. Меня твой фонарь под глазом разозлил… знал, что ты доверчивая, но подставиться под кулак? Какую сволочь ты так близко к себе подпустила?

Я не выдержала. Посмотрела на него с искренним непониманием — ненавидит он меня что ли? Почему так думает? Какими поступками я его убедила, что именно такая женщина — терпила под кулак? За что? Не стала ничего говорить… я была рада, что он объявился, но не рада его злому настроению и раздражению. Мне очень хотелось окунуться в новый осколок памяти, хоть на секунды, и увидеться с тем Гранидом, который никогда не смотрел на меня с презрением. Свидание с прошлым, ну, пожалуйста!

— Ужинать будешь?

Не во всем правильные, черты Гранида, — с крупным носом, выступающим подбородком, кривой ухмылкой, — были такими гармоничными и красивыми, что даже неприятные чувства их не портили. Обаяние характера брало верх, а глаза, с темными колючими ресницами и таким же колючим взглядом, обезоруживали меня. Я смотрела в них и убеждалась — мой мальчишка-Гранид не умер, а все еще где-то внутри него. Как достучаться?

Я не ответила на его вопрос, а он на мой. Так, дрогнул бровями, не ожидав услышать мягкости в голосе. А мне уже было все равно, что подумает. Я рада, что снова его вижу.

— Сваришь кофе? Мне нужно умыться и переодеться в домашнее.

Умывания не хватило — я заколола волосы и залезла в душ, только бы смыть с себя все — и мамин вечер, и трущобы, и пустую квартиру Эльсы. Мышцы расслабить от перенапряжения. Переодеться в любимое платье недостаточно, чтобы скинуть груз всего дня, оставив его за дверью.

Прежде, чем выйти, взглянула в зеркало на себя. И осталась довольна. Плевать на красоту — я не далась в руки, а дралась, не струсила и не ударила в грязь лицом. Я лисица, а не лисенок, и у меня свои зубы, свои когти и свои шрамы.

— Убивать будут, — умру в борьбе! — Зло прошептала отражению…

И жаркая влага ванной комнаты вдруг коснулась моего лица влажным и летним зноем после грозы…

* * *

Гранид так на меня и смотрел — будто я его враг. Разбита губа, нос, скула — и так сильно, что синяки заволокли пол-лица, и белок глаза налит красным. Худые костяшки пальцев сбиты до крови.

— Подрался? — Спросила я, едва увидев этот кошмар.

Я не понимала странный мир мальчишек, тем более таких взрослых как он. И не догадывалась — с чего вдруг Гранид так набычился, так зло смотрит, как будто я в чем-то провинилась.

— И что с того? Ну, подрался.

Чаще всего мы встречались у этого большого мшистого камня. Удобное место — просматривается издалека, и я бежала сюда со всех ног, потому что соскучилась, не видя Гранида почти неделю. В Безлюдье только прошла гроза, травы были мокрыми, ароматы тяжелыми, и воздух колыхался, искажая дальнее. Бежать пришлось босиком, зажав в руках ремешки сандалий и неудобно придерживая лямки рюкзака. Добравшись до места, запыхалась, а тут вдруг он — такой чужой и колючий. Принес в Безлюдье… я не объяснила бы это точно… кусок своей детдомовской жизни.

— Из-за чего?

— Урод один мой тайник откопал, нашел фотоаппарат и разбил.

— Ты его сильно побил?

Молчание. Даже тишина безветренного луга стала громкой.

— Нет… он с дружками был, я два раза успел ударить.

— Все равно хорошо. Я бы тоже дралась! Я бы дралась, даже если врагов целая армия!

— Ты бы? Да ты пушинка…

— Все равно.

Гранид недовольно хмыкнул, но я уже ощутила, как из него всего вытащилась невидимая холодная спица.

— А я думал, что ты сейчас начнешь, как остальные — драться не хорошо, надо уметь договариваться, сам дурак, сам спровоцировал… а я всегда буду давать отпор, даже если их сотня. Даже если убивать будут — умру в борьбе.

— И я тоже!

— Да ты хоть раз дралась?

— Нет. И что? Думаешь, если девчонка, то буду визжать и плакать? Кулаки у меня слабые, а кусаться смогу…

Гранид заулыбался, совсем уже оттаяв, сморщился, потер разбитую губу.

— Болит? Я сегодня с собой термос взяла с холодным компотом, можно приложить.

— Это же термос. Он сам не холодный. А я картошки набрал. Запечем в золе, будешь?

— Буду.

* * *

— Спасибо… — шепнула я собственной памяти в благодарность, что исполнила мое желание.

Когда вышла, кофе был готов, и пах на всю маленькую квартирку одуряюще. Мы поменялись местами — Гранид оказался на кухонной половине, а я залезла на стул со стороны комнаты и потянулась за кружкой. Обычно к ночи я пила минералку, но в этот раз хотелось другого:

— Еще сливки, они в холодильнике в дверце, открытый пакет, достань пожалуйста.

Он достал, и когда я налила их в кружку, смешав с кофе два к одному, и сделала первый глоток — впала в блаженство. Гранид сделал кофе и себе. Я заметила его быстрый взгляд на своих ладонях, на плече, снова на лице — менял ли он при этом свое мнение о подгоревших блинчиках и вспыльчивом любовнике, не углядела — глаза он тут же увел, но из голоса исчезла язвительность:

— Объясни, пока мозг не сломал…

— М?

— Я забрал у тебя последние деньги, повел себя по-свински, а ты все равно без вопросов пускаешь меня в квартиру, считай, ночью? Предлагаешь ужин, уходишь в ванну, оставляешь одного в комнате, где я могу что угодно сделать. Я проверил — код-ключ на двери не заменила… я ждал другого приема, и готов был пробивать твою озлобленность, обиду и молчание… почему ты мне так доверяешь?

— Люблю тебя, дурака, — ответила я и подперла щеку ладонью, удобнее устраиваясь.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то какое у тебя ко мне дело?

— Дело подождет. Расскажи, когда и кто на тебя напал?

— Любовник приварил…

— Сказал, что сказал! Вижу, что зря над тобой поглумился… рассказывай.

Злорадное удовольствие зацепило мне сердце, как когтистой кошачьей лапкой, — я услышала раскаянье в его голосе. Искреннее.

— Андрей сказал, ты помогаешь ему в трущобах, в расследовании. Люди из притона, колодезные, ищут не только тебя, но и меня… оказывается. Повезло, вывернулась, у них что-то не по плану пошло.

— Андрей? Ты о следователе Черкесе?

— Ну да. Он мой друг, мы на «ты» и я обращаюсь к нему по имени.

— Что значит «колодезные»?

— «Колодцы» — так называют место, где держали тебя и держат остальных.

Гранид с начала беседы сделал пару глотков кофе, а теперь допил сразу и все, одним разом. Я свое удовольствие растягивала, прикладываясь к объемной кружке потихоньку.

— Расскажи, что еще знаешь?

А как было рассказывать? Про Дворы, карту, Илью? Пространства в пространствах? Сосредоточиться на том, чтобы начать объяснение, не получалось — я вдруг заволновалась от одной внезапной мысли — а если?…

Прошло много лет. Гранид в общих чертах помнит ту меня, десятилетнюю девочку с рыжими волосами, и сейчас уже никогда не поверит, что я и она — одно, ведь города друг от друга слишком далеко. Он не поверит, что я могла из Сиверска, всего лишь пробежав между бетонных заборов или через заросшую арку от остановки, или через школьный прорванный забор попасть к нему — в пригород Тольфы, в Безлюдье, где тоже было немного пространства в пространстве — без чужих… а я могла!

А если я сейчас покажу ему фотографию? Свою — из семейного архива или со съемок для каталога? Снимок тех лет. Что будет?

Это его я, из-за невероятно детальных вспышек с погружением, помню подростком, и хоть сейчас могу сказать, что на его линялой футболке косо зашит рукав бордовыми нитками. Что он обжег себе пальцы, когда чистил для меня от золы и шкурки молодую картошку, которую сам принес, сам запек и угостил — тем, что есть, без изысков. Что плевался косточками из компота, пытаясь попасть в раскол трухлявого пня. Что читал мне в тот день «Сказки дядюшки Римуса» из библиотечной книги… Осколок прилетел не один, а с искрами всего прожитого тогда дня. Это все — было со мной всего несколько минут назад. А для него — годы. И для него она — Лисенок. Имени Эльсы он не слышал…

— Не молчи, Ромашка.

Я зажмурилась и нахмурилась, стараясь одной гримасой скрыть другую — желание улыбаться от услышанной в его взрослом голосе теплоты.

— Длинно выйдет. Я потом как-нибудь расскажу. Сейчас ночь, и сил у меня мало.

— Тебя один заловил и ударил?

— Двое. Случайно попалась.

— Что они хотели?

— Узнать, как я тебя вытащила из палаты, и где ты сейчас… не смотри с таким удивлением, я объясню. Только не сегодня. Меня вот-вот отключит от усталости. День сумасшедший, мамин вечер, мамин редактор, смерть Эльсы, крематоры. Ты объявился с грубостями… хватит. Оставайся, если хочешь. — Я допила кофе, достала свою подушку и покрывало, по минимуму устраиваясь для сна на диване. — Проголодаешься — еды вагон. Твое дело до утра подождет?

— Эльса, что я такого хорошего тебе сделал, что ты смотришь на меня так, как будто я не скотина, а закадычный друг?

— Спокойной ночи, Гранид.

Выкуп

Утром персоник не разбудил — и я проспала время своей гимнастики. Оторвала голову от подушки тогда, когда действительно выспалась. Думала, будет ломать в плечах и локтях после вчерашнего груза, но обошлось — тело чувствовало себя сносно и даже бодро. Только хотелось пить.

Вместо Гранида в комнате была записка «Буду к 11» — на салфетке, одиноко лежащей на чистой столешнице. Чашки и турка вымыты, но из еды он ничего не тронул. И не оставался ночью, — все запасные подушка, плед и прочее, так и лежали сложенные на полке, как раньше.

Пока умывалась, ставила чайник и решала, какой чай заварить, прокручивала в голове вчерашние разговоры — непонимания с мамой, брезгливости с Елисеем и такой необычный с Гранидом. А что ему нужно, что он пришел? Улыбалась новому воспоминанию из прошлого так, как будто была на свидании. Укорила, что не думаю вовсе про тетю, умершую буквально несколько часов назад, и нет во мне ни капли печали.

Переключившись на прочее, поставила сама себе ближайшей задачей выйти на Карину, а заодно и решить бытовую проблему. Вырвала лист из блокнота для рабочих заметок, быстро написала письмо:

«Карина, вчера у меня не стало тети, после нее в квартире осталось много хороших вещей. Если они кому-то нужны, приходите и забирайте — есть телевизор, новая мебель, коврики, пледы, кухонная посуда и техника. Мне девать некуда, а выбрасывать новое жалко. Оставьте стиралку, инвалидное кресло, плиту и холодильник — они казенные, приписаны к квартире. Аренда до конца месяца, никто не появится из соц. служб. Ключи будут лежать в почтовом ящике 37, он откроется, если сначала надавить от себя.

И еще нужна твоя помощь, мы можем встретиться для разговора? В идеале — встретиться и со следователем, и с Горном, но если не хочешь, то хотя бы только со мной. Если согласна, оставь записку с условием, временем и местом в том же почтовом ящике. Не трать конверт, я заберу, как буду в трущобах».

Ниже я написала адрес тети, и запечатала листок в один из конвертов. Вторая задача — поехать в трущобы, найти ящик для отправки, и оставить ключи от квартиры где обещала.

Щелкнул замок, открылась дверь — вернулся Гранид.

— Ты не выспался?

Я и представить не могла, насколько успела выучить его за то время, что он жил здесь. Мне хватило одного взгляда, как вопрос сам соскочил с языка, а я даже не осознала — по каким признакам считала его усталость.

Гранид набрал вес, вернувшись к нормальному здоровому телосложению, — через летнюю одежду особенно заметно — как уплотнилась фигура, по сравнению еще с февральским дистрофиком. И волосы отросли так, что он смог нормально подстричься, а не носить больничный «ежик». Лицо, почти все такое же худое, сгладило остроты, избавилось от лишних для его возраста морщин. Никаких синяков под глазами и прозрачных от тонкости век. Нормальный, во многом статный, крепкий мужчина.

А по каким-то мелочам, убейте меня, не сказала бы — по каким, я увидела, что чуть-чуть в нем осталось той болезненности. И она вылезла, потому что Гранид не добрал сна.

— Нянечка, сбавь накал своей заботы.

— Да пожалуйста.

И отметила, что он не позвонил снизу. Как к себе домой вернулся, не в гости.

— Компьютер включен?

— Да.

— Неси стул, садись рядом.

Я так и сделала. А Гранид, скинув обувь, прошел и без лишних слов сел в мое рабочее кресло. Подключил флешку, запустил программу, чей ярлык вынес на рабочий стол. Через десять минут его рассказа и показа, я обалдело пялилась в экран и не могла поверить в то, что вижу!

— А это частичная панель инструментов с твоей итоговой монтажки видео. Функционал ты знаешь, объяснять не буду. Не знаю, сколько ты времени тратишь на задумку, но на саму обработку будет уходить меньше времени. Здесь еще двадцать готовых фильтров… а тут…

Я почти оглохла, перестав его слышать, — Гранид собрал всю мою особую кухню визуала в одну программу где даже алгоритм работы был подстроен под мою последовательность. Безумная экономия времени и замена едва ли не половины необходимой ручной работы в векторах, на автоматическую корректировку!

— Нормально?

— Шутишь?! Я сейчас взорвусь!

Он поморщился от выкрика, отклонился в бок, и с довольным видом выпрямился обратно.

— Теперь давай счет и скан, я верну тебе что осталось.

— А что осталось? — Не поняла я, все еще ошалело глядя на развернутую рабочую зону.

— Деньги, что я у тебя попросил в феврале на свое дело, нужны мне были для выкупа права пользования у разработчиков программ, чтобы синтезировать в новую. Прилично съело оформление авторского права. Оно — на твое имя, можешь пользоваться единолично, можешь начать продавать другим визуалам. Врать не стану, часть по началу я действительно потратил на себя — приобрел себе все железо для работы, но уже окупил и вернул. Так что весь остаток — возвращаю по-честному.

Нахлынувшее счастье от такого подарка, осмысление сказанного, и все вдруг стало съезжать к чувству его старой выходки и обмана:

— А по-человечески нельзя было? Нельзя было объяснить все, как есть, а не устраивать весь тот цирк? За что?!

Гранид вздохнул:

— Искушение слишком велико. Ты вся такая хорошая и терпеливая… Как не поиздеваться? А сделать программу давно решил, потому что все равно у меня долг. Мне нужно было выкупить самого себя из твоего сердобольного плена. Потраченных денег отдать не смогу, но смог сделать то, что даст тебе время. Я должен знать, что мы в расчете, хотя бы в материальном плане. По рукам, Ромашка?

— Совести у тебя нет. По рукам… — я протянула ему ладонь, и он ее пожал.

Но не отпустил сразу:

— Скажи, что не держишь зла за прошлое.

— А ты еще этого не понял? Не затаила, не думай.

Переслала номер и подставила персоник под скан. Деньги пришли не на пенсионку, а на мой расходный. Сумма достаточная, чтобы я погасила кредит, и могла еще жить, как в отпуске, целый год.

— Мне идти надо, время. Но с тебя разговор, не забудь. Мне нужно быть в курсе. Не мотайся в трущобы. Ведь тетки нет, и тебе там больше нечего делать?

— Я бываю там не только из-за нее, есть и другое.

— Когда собираешься?

— Пока не знаю.

— Как будет нужно, звони мне или пиши, — я встречу тебя на любой станции, хочешь здесь, хочешь там. В одиночку не суйся туда, договорились?

— Хорошо.

— Дай слово.

— Даю слово.

Конечно, в одиночку не сунусь, ведь у меня есть защитник — Андрей, и он в курсе даже про Дворы. Он проводит меня куда угодно, и даже подождет.

— Тогда, счастливо.

— Пока.

Папа

На следующий день я отдохнула в гимнастическом зале, с удовольствием позанимавшись, разогнав кровь, воскресив в мышцах тонус после долго сидения за компьютером. И поехала к отцу по договоренности к двум часам, на обед, и на разговор — об Эльсе и о том, что я не вытягиваю чертову журналистику…

— Ты временем располагаешь?

— Да, пара часов свободны.

— Тогда прочитай вслух…

Планшет с текстом попал мне в руки, едва я разулась и умылась с жаркого воздуха. Оказалось, что это моя же последняя статья.

— Эльса, какая халтура!

Папа не выдержал озвучки и первых абзацев. Он сокрушенно сел в кресло, глядя снизу вверх, крутил очки в пальцах и качал головой:

— Эта ответственная работа, нельзя сдавать ее сырой даже без читки. Ты написала второпях, не дала отлежаться, не перепроверила. Почему? Накапливай навык, укрепляй профессионализм…

— Я попробовала снова, снова поняла, что не могу. Позволь мне оставить то, к чему не лежит душа.

— Нет.

Его ответ был таким категоричным, что я удивилась — ни эмоций в этом коротком «нет» не было, ни вопроса. Только утверждение.

— Почему нет?

— Глупости — выбрось. Ты не канатная плясунья, чтобы вот так свою жизнь, лучшие зрелые годы ума, потратить в пустоту. Ради развлечения посторонних.

Не с того начался разговор… прежде чем он снова что-то скажет, а я видела, что отец собрался с мыслями и набрал воздуха в легкие, я перебила:

— Давай обедом займусь. Ты голодный? Я бы…

— Не уводи от темы, дочка. Это тетки твоей дурное влияние, да? Она тебе мозги пудрит о всяких сказках, без оглядки на других и на реальную жизнь? Каков итог! Нервов никаких не напасешься, господи…

Отец замолк и резко сменил тон, поняв, что нападает. А ему хотелось убедить, а не обвинять. В лице проступила виноватость:

— Я знаю, о чем говорю. Мало ли я чем хотел заниматься по жизни, но была семья, ответственность, нужно крепко стоять на ногах…

— А я не представляю, как это тяжело — растить ребенка в стесненных условиях и нехваткой денег, да?

Родители сговорились насесть на меня друг за другом? Несколько секунд тишины отправили меня в заброшенную квартиру в трущобах — трехкомнатную, с залом, родительской комнатой и моей. У меня был смартфон, у отца и матери — ноуты, полный холодильник еды, нормальная мебель, нормальная одежда. Родители действительно сделали все, чтобы я ни в чем не нуждалась, кроме одного — быть самим счастливыми. Великие жертвы ради дочери… а что мне делать с этим огромным долгом, который не выплатить никогда до самой смерти?

— Папа, Эльса…

— Не рассказывай мне про нее, пожалуйста. Не могу слышать. Я сам по себе, она сама по себе и ничего общего. Этот человек для меня умер. А ты однажды взяла и снова притащила ее в поле моей жизни… зачем ты это сделала? Кому от этого хорошо? До сих пор не понимаю…

Какой же согнутой стала фигура отца в кресле — спина совсем колесом, голова опущена так низко, что я смотрела на его лысый затылок.

— Я не хочу о ней слышать, я не хочу ее видеть. Это больно. Это все равно, что смотреть на труп. Ее жажда денег, неуемная лень, безответственность и эгоизм привели к тому, что она стара, больна, по-прежнему ленива и своим существованием твои соки тянет. Она жила паразитом, и собирается умереть им. Что осталось от той Эльсы? Ничего не осталось. Она утратила свою личность, как утрачивают ее люди порока, как наркоманы или алкоголики. Вообще ни о чем не хочу говорить… ты расстроила меня. Весь день насмарку.

— Давай я приготовлю твой любимый суп с фасолью и копчеными ребрышками?

— Не нужно. И есть уже не охота. Ничего не охота.

В гостинец к отцу я принесла ягоды и запеканку. Оставила их в холодильнике, чтобы не тащить обратно домой. Готова была бегом встать у плиты, чтобы порадовать и развеять его любимым блюдом, но отцу это было не нужно. Ему хотелось доказать свою правоту и услышать мое согласие.

— Приходи в другой раз. Как все обдумаешь и все поймешь. И перепиши статью — нельзя такой материал публиковать. Перепиши и пришли мне вечером.

Снова обулась. Рюкзак на плечо, наушник в ухо. Открыла дверь, как в спину раздалось тихое и грустное:

— А знаешь, как это больно, видеть, как твой близкий и любимый человек губит себя? Как уничтожает свою жизнь шаг за шагом… Я не доживу, к счастью, до тех лет, когда увижу плоды твоих поступков, не увижу, как ты окажешься в приюте — нищая, одинокая, озлобленная на несправедливость жизни. Возьмись за ум, Эльса, пока не поздно.

Тут же, эхом в памяти отозвались недавние мамины слова «Это потому, что ты еще глупенькая». И как-то внезапно накатила самая настоящая обида — отец выставил меня вон. И мама тоже. Тогда в январе оба наказывали меня своим молчанием, а теперь наказывают тем, что не хотят видеть. Почему?

Изгой

Вторая половина дня ушла на магазин техники и заездом в гор. управление для завершения дел. Сколько всего можно делать на удаленке — но какие-то процедуры вечно требуют подписи и бумаг. В метро я возвращалась, слушая музыку в новых наушниках. Никаких «потеряшек» так и не слышала. Не случись моего знакомства со всеми, я сейчас бы думала, что это были слуховые галлюцинации… А Карина?

Наталья, Андрей, Тимур, Илья — их мысли слышала. Карину нет. Была ли та девочка с нами, или я слишком безусловно принимаю вымысел за память?

Повернувшись мыслями к ней, опять начала прокручивать всю информацию, что получила за последние дни и раньше. Дворы, Колодцы, трущобы и обочники, Убежища… пространства, Мосты в них. И вопросы. Старые и новые, которые задала себе лишь сейчас:

Я к тете ездила не один год. Почему ни разу до прошлой зимы не открылся вход в Почтовый Двор, если я вся такая особенная и светлая, как думал Виктор?

Карина утверждает, что пространства расслоены по принципу — для хороших, для неблагополучных, для плохих — и в гости друг к другу не ходят. Кто и как это проверял? Ведь я вполне открыла двери и в Убежище, и на Мост, и во Дворы прохожу спокойно.

Может ли карта показывать еще что-то, о чем все и не догадываются? Клады, могилы, жилые квартиры или места событий в прошлом?

Попала ли Карина под медицинское вмешательство тем летом, когда нам кололи сыворотку беспамятства?

Почему все наши родители, даже мама Натальи, которая особенно пеклась о ее здоровье, согласились на это? У всех них были какие-то страхи, истерики или психологические проблемы из-за пропажи Ильи?

Что тогда с ним случилось на самом деле?

Что за история с котом Бусиком?

Пока совсем не потонула в вопросах, решила, едва приеду, записать их в блокнот. И думать над каждым, стараясь понять — где лучше всего искать ответ.

— Виктор…

Музыка звучала в ушах, почти все время проехала с полузакрытыми глазами в полном вагоне, как вдруг, осмотревшись, заметила его темную вихрастую голову. Виктор стоял лицом к окну — не смотря ни на людей, ни на экраны, отвернувшись от всего сразу.

Я поднялась и протиснулась ближе. Тронула за плечо, одновременно скидывая наушники и пряча их в кармашек рюкзака.

— Ты? Привет, Эльса…

Смесь и радости и горечи в тоне.

— Привет. Как ты, как родители? Ты домой возвращаешься?

Он кивнул, отвечая на последний вопрос, а про первый сказал:

— Все нормально. Не очень радостно, но нормально.

— Опять захлопнулась дверь из Дворов?

— Я слишком рассеянный последнее время.

— Как Нюф?

— Эльса, следующая станция моя — я с пересадкой. Давай выйдем вместе, поговорим без тесноты хотя бы.

Я рада была увидеть Виктора. Общения с ним, и атмосферы Дворов, как оказалось, не хватало. Перерыв заставил это почувствовать.

Выйдя, отошли к самым крайним лавкам, практически в угол к автоматам с кофе. Садиться не стали, только Виктор осмотрелся, не желая лишних глаз или ушей.

— Собакен успокоился… со щенками пока вот не знаем, что делать. Девочку забрали к себе, а мальчик, наверное, так и останется у их мамы, если не найдутся хозяева. Будет по двое в каждой семье… Синяк понемногу проходит, вижу?

— Да.

Тут Виктор улыбнулся и сказал совсем тоскливо:

— Я по тебе скучаю. И отец с матерью тоже.

— Могу я напроситься в гости?

Он покачал головой. Не судьба мне было понять, почему нельзя приходить во Дворы, если и мне и им хотелось и дальше продолжать общаться? Да, я немного остыла, да, стало чуть обыденно и немного слишком их всех. Но раз в неделю-две, почему не встретиться, обсудить новости, приготовить что-то на ужин?

— Мне отец рассказал, — внезапно произнес Виктор, — про тот день… когда ты вечером пришла к нам после драки, а днем была в Печатнике. Он слышал, как ты назвала имя у карты — Илья Черкес. Это правда?

— Да.

— Зачем?

Я не сразу нашлась, что ответить. Но Виктор мои колебания понял неправильно, решил, — я придумываю, что соврать.

— У нас во Дворах не лгут, Эльса. И не дерутся. И не боятся ничего, тем более осуждения. Мне так нравится твоя светлая сторона… и так отталкивает… мутная. — Он подобрал мягкое слово. — Так почему ты назвала это имя?

— Потому что я ищу этого человека. Я, и его старший брат, что живет на континенте. Илью считают мертвым, он пропал, когда был совсем маленьким — в пять лет.

— И откуда вы узнали, что он жив?

— Его брат уверен. Шестое чувство, зов крови, назови как угодно! Виктор! Если ты что-то знаешь, расскажи мне!

— Кто тебя побил? Он?

— Нет. Это люди из совсем другой стороны, из Колодцев. Я им нужна была по иной причине, дело не в Илье.

Виктор чуть побледнел и даже сделал крошечный шаг от меня.

— Помоги, Витя! — Я не должна дать ему так просто уйти, поймав шанс разъяснить хоть что-то. — Да, Колодцы, это жутко. Там держат в плену людей, там убивают и отравляют, там — преступники. Меня не тянет туда, я всей душой с вами, но нельзя закрывать глаза и остаться жить в дворовом раю… Я хочу помочь местной полиции. Они раскурочат эти притоны, когда найдут, привлекут к суду виновных, и Колодцев больше не будет.

— Это невозможно. Весь этот континент, — Виктор оглядел купол станции, — бессилен против них. Вход для людей с самым черным сердцем, аморальных и способных на все ради денег и удовольствий.

На персоник пришло сообщение, но я не подняла руки. Я продолжала смотреть с мольбой в темные глаза Виктора, надеясь на отклик. И он дрогнул:

— Не могу, когда ты такая, Эльса. У тебя взгляд девчонки, которая верит в сказки… я ничем не смогу тебе помочь с Колодцами. И любой во Дворах — потому что никто не знает деталей или людей оттуда. Но я могу рассказать тебе про Илью.

Он огляделся и я машинально обвела глазами полупустую станцию. Все в своих персониках. Все отключены своим вниманием от всего мира и от нас, ожидая прибытия поезда и продолжения пути.

— Это мой друг… Тетю Мари знаешь?

— Вашу соседку с котом? Конечно.

— Она его вырастила. Давно, почти тридцать лет назад, на нашем Почтовом Дворе на лавочке нашли мальчика. На его теле были синяки, нос разбит, сам зареван. Был замурзан, как беспризорник, и щенка на коленках держал грязного, уличного. Когда его спросили, откуда он, и как его зовут, он смог назвать свое имя и фамилию. Но на другие вопросы не находил ответа. Мы догадались, что он с континента, откуда же еще? И решили, что ему будет лучше — остаться. В те годы старый Сиверск еще был жилым городом, но… Выведи его обратно — погибнет, ведь кто, как не звери, способны так избить ребенка? Тетя Мари забрала мальчика к себе, и я, как сосед по площадке и как ровесник, сдружился с ним сразу.

— Невероятно…

— Щенка назвали Веник. Хороший вырос пес. Умер от старости в свои четырнадцать лет.

— А Илья так и не вспомнил, — людей или события?

— Нет. Тетю Мари считал мамой. Но когда нас стали выпускать на континент… с совершеннолетия нас нарочно заставляли осваивать минимум знаний о мире вне Дворов, чтобы всегда, в случае чего, добираться обратно и не попасть в переделку. Он стал говорить, что есть места — знакомые ему. Он будто бывал в старом Сиверске раньше… и Мари пришлось рассказать все. Одно дело — не говорить нарочно, другое — солгать на прямой вопрос «что со мной?». С тех пор Илью как подменили. Он все больше и больше пропадал. Все меньше общался с нами. Меня, как друга, подбивал на походы и поиски своего прошлого там… в смысле здесь. Разрывался от вины перед приемной матерью, но как только она дала ему свое прощение и благословение, он ушел насовсем. Я не думал, что он умер. Никто не думал. И сейчас все уверенны, что он изменился, выбрал другую жизнь, и Дворы не пускают изгоя обратно.

— Виктор, мне нужно к карте… если я снова назову его, или спрошу…

— Эльса, услышь меня — Дворы не пускают изгоев обратно. А ты тоже выбрала другую жизнь, ты к нам больше физически не попадешь.

— Ты попадешь. Помоги!

— Нет. С картой играть опасно — неизвестно, к каким последствиям приведут лишние вопросы.

— Что же мне делать?

— Ищи своими методами, — он щелкнул пальцем по моему браслету, — вы оба в вашем мире. И ты тут, как рыба в воде.

О чем еще говорить и что спрашивать? Виктор вдруг погладил меня по щеке пальцами и вздохнул:

— Передам своим привет, скажу, что видел тебя и ты тоже скучаешь.

— Это правда.

— Может быть еще увидимся, если захлопнется дверь и судьба снова сведет в подземке.

И Виктор исчез в дверях поезда на трущобы. Я стала ждать своего — домой. А подняв руку, чтобы снова достать наушники, вспомнила про сообщение.

«Милая барышня, нам нужно встретиться и поговорить открыто, без посторонних. С глазу на глаз. Столько противоречий. Вы одна или вы с кем-то? Быть может, вы невольны в своих поступках? Сейчас мне кажется, что наш прошлый разговор был истолкован превратно. Елиссарио».

Про свое имя он не забыл, а ко мне и не обратился. Даже вежливого «Здравствуйте» не написал. Я нахмурилась, мысленно соглашаясь — я не поняла его тогда, не понимаю и сейчас. И зачем же он пишет? Он богат, насколько мама просветила, так что женщин у него должно быть в избытке, на любой вкус… Если он всерьез клонит в сторону отношений или голого интима, то подано это странно. Я сомневалась. Но, с другой стороны, у меня не было опыта таких «приставаний», вдруг подобная белиберда в порядке вещей и я ее не понимаю только потому, что отстала от жизни?

«Нам не о чем говорить. Противоречий нет. Я «с кем-то», и не нужно меня преследовать» — отправила, надеясь, что такой ответ избавит от дальнейшего общения. Но Елисей написал неприятное: «Я буду вас преследовать, Эльса. Трудно поверить, что я вам не нужен, но вы мне нужны — и очень».

— Фу… и кому нажаловаться на поклонника? Старшему брату?

А я обещала Андрею, что проведу его во Двор. Виктор сказал, что теперь это невозможно, только интуиция упорно говорила другое — смогу. Никакой я не изгой, ничего плохого или преступного не совершала, чтобы так почернеть сердцем. Это он так считает, и глупо не попытаться пройти через арку, подъезд или подвал снова. Увидеть следователя — есть и еще повод — рассказать то, что узнала про Илью. Заодно и проводит меня до тетиного дома, я оставлю Карине ключи от квартиры, а потом и до ближайшего почтового ящика — отправлю ей же письмо.

«Андрей, привет. Завтра сможешь меня проводить по делам в трущобах? Если да, то во сколько? Ветровку тебе верну, и есть новости.»

Ответ пришел сразу: «Привет. В шесть буду свободен. Где?»

Новости

Андрей ждал меня на станции. Я заметила, что он следил глазами за окружением, и мы не говорили, пока не выбрались наверх и не ушли от границы вглубь квартала.

— Мало ли, что они знают о тебе, кроме твоей внешности. Я не подумал раньше, но лучше тебя провожать от порога до порога.

— Абсурд. Знали бы адреса — мой или теткин, куда я ездила, то уже объявились. Да и там многолюдно, — кивнула я в сторону метро.

— Разберемся. Какие новости?

Сперва поделилась, что хочу вывести Карину на разговор. Потом уже выложила все, что мне рассказал об Илье Виктор.

— Так он вырос там? — Андрей даже остановился от волнения и со значением произнес «там». — Он помнил и назвал свое имя и фамилию, но без чипа и персоника ему здесь информации о семье никак было не найти. С другой стороны он мог попросить любого из трущобных стариков зайти в сеть. Мои данные есть в реестре служащих. Черкес — фамилия редкая.

— Я так и поняла, что он ушел из Дворов ради поиска правды. Найдем, — спросим, почему он не сделал этого.

— И почему переметнулся к колодезным? Почему скрывается даже от Карины. Они друзья, так ведь?

Он ответа не ждал, задумался, не делая дальше шагов. Я не стала ни мешать, ни торопить. Оглянулась по сторонам.

Трущобы казались тихими и спокойными. Вдалеке на бывшей спортивной площадке, на одном ряду уцелевших сидений для зрителей, сидели пожилая и молодая женщины. Ребенок — рядом с планшетом.

— Иди в мяч поиграй, — донесся раздраженный голос молодой, — мы сюда шли, чтобы ты в играх сидел?

Мячик лежал рядом в ногах, но был не интересен. Ребенок не отвлекся ни на секунду, только пожилая что-то стала говорить, и опять разговор не разобрать. Привели внука навестить бабушку, а ему все равно. А почему ему не должно быть все равно?

У папы родители умерли, когда я была еще относительно маленькой. Дедушку я практически не помнила, а вот бабушку хорошо, хоть и не детально. В общем, в главном, в чувствах — она всегда увлекала чем-то, задавала интересные вопросы, играла со мной, гуляла. Светлое детсадовское детство — вот, что такое бабушка. А вот родители мамы… их не стало гораздо позднее, но я их и не знала толком никогда. Там все холодно. Звонки два-три раза в год на дни рождения, но чтобы увидеться? Не помню. Даже тетя Лола была маме ближе, чем родители. Кто за ними ухаживал, когда они стали пожилыми?

— Он всегда был непохожим ни на кого из нас… Так странно… — еле слышно произнес Андрей. — Что он стал за человек? Брат по крови, а по сути может быть врагом. Я полицейский, а он — преступник… дальше объяснять?

— Хочешь прекратить поиски и оставить его в покое?

— Не-зна-ю…

На подходе к дому Эльсы, Андрей уговорил дать крюк и осмотреть все на всякий случай со стороны. И никого не заметили, кроме одной соседки, что редко выбиралась из квартиры, а теперь отдыхала на лавке у подъезда. Женщина сидела, сгорбившись, опираясь на ходунки, недовольно щурилась и ничего не сказала на «Здравствуйте».

— Твоя тетя спит?

— Нет, — я быстро обошла квартиру, осматривая все на случай, если важное вылетело из головы, — забыла тебе сказать, что она умерла. Ее завтра уже кремируют.

— Соболезную. Моталась сюда одна? Могла и Тимура вызвонить, я его тоже предупредил.

— Тут целая бригада действовала, да и все так срочно… чай хочешь? Или воды?

— Нет.

Все, что я сделала — это собрала в мусор ее последнюю постель, — проще выкинуть, чем стирать, покидала в тот же мешок все, что на выброс с кухни, с зала, с коридора. Проверила — все ли окна закрыты, вся ли техника отключена, перекрыла воду. Итогом — закрыла дверь и спрятала в почтовом ящике ключ.

— Теперь нужно искать почтовый ящик. Жалко, я никогда не обращала на них внимание.

— Зачем тебе?

— Черт, вот еще одно, что вылетело у меня из головы! Угадай, как письмо с предупреждением попало к тебе на стол в кабинете?

— Аномальные выверты трущоб? Теперь напрягись и вспомни все, о чем еще забыла? Мне важны любые мелочи. Я и так на границе с дурдомом балансирую, ведь коллегам я должен предоставлять информацию с реальным, а не мистическим обоснованием.

— Прости, голова кругом.

— Тебе будет нужно дать показания под запись о случае на Лазурном переулке. На инъекторе есть отпечаток, но его в базе полиции и военных нет. Ищем.

— Что мне нужно будет сказать, чтобы это выглядело правдоподобно?

— Гуляла по местам детства, напали, что-то спугнуло, не успели ни увести тебя, ни на месте что-то сделать. В идеале еще мед. освидетельствование нужно, но я не хочу тебя сильно втягивать. Хватит и этого заявления.

— Я поняла.

Андрей развернул экран персоника, ввел слово и озвучил мне результат:

— Ближайшее почтовое отделение в этом же квартале. Там точно у входа есть ящик для писем.

А я в свою очередь посмотрела в распечатку, чтобы выбрать ближайший ход в любой из Дворов. И достала из рюкзака пустой конверт с маркой:

— Знаешь, возьми один себе. Здесь вписан адрес друзей Карины. Мало ли… Напиши что-то брату, на случай, если она найдет его первая, и отправь.

— А если я сразу в адресатах напишу его?

Я пожала плечами.

Сестренка

Мы свободно шли напрямки до адреса, встречали по пути местных и не замечали никакой опасности или подозрительных людей. Слишком обычный день, — с мягким, полувечерним солнцем, ветерком, запахом тополей и пыли. Топот моих кед и его ботинок по плиточному тротуару — самый громкий звук в нашем молчании. Андрей шел рядом с задумчивым выражением лица и постоянно поправлял упавшие на лоб волосы, — ветерок коварно налетал со спины и ворошил легкие пряди снова и снова. Если бы не было общего дела, я бы сейчас чувствовала себя неудобно — взяла друга в охранники и трачу его время на глупости. Неужели может повториться нападение? И из-за маленького шанса опять случайно попасться колодезным, меня теперь будут всегда вот так провожать? У следователя каждый час на счету. Да и по дружбе пользоваться… я решила, что не стану по рядовым делам его вызванивать, совесть не позволит. Не боюсь я никого, а синяк и так уже проходит.

Когда пришли к нужному дому и встали у ступеней в подвальный спуск, я протянула свою ладонь.

— Держи крепко, и не отпускай в темноте.

Короткий подвал — в два подъезда насквозь. Я шла на полшага впереди него, не отпуская руки, и ощущала, как же тепло на сердце от чувства доверия. Ладонь в ладонь — не любовное, не женское и мужское, а иное — дружеское и близкое — доверие. Так держат, помогая забраться на дерево или выбраться из воды. Перевести через дорогу младшего или дать знать, что рядом, в момент опасности. Вне всех возрастов — открытое, как в детстве и настоящее, как искренность. И мне было плевать, что в моей не детской, хоть и небольшой, ладони сильная рука взрослого мужчины, который идет следом, дышит почти в ухо и два раза наступил на пятку, едва не сняв кеду с ноги.

Думать о том, что дверь во Двор не откроется? Нет! Я шла, и сомнений не было. Что бы ни сказал Виктор — я пройду куда угодно!

За три минуты глаза успели отвыкнуть, и пришлось ненадолго зажмуриться. Шагнула в проем, обернулась, и потянула Андрея, на секунду испугавшись, что он застрял между светом и тьмой. Но это он сам застопорился…

Под его рост — проход низковат. И когда он, словно вынырнул из подвального мрака, опустив и подняв голову, вдруг уставился на меня своими серыми глазами — с изумлением. Не огляделся по сторонам — а вокруг уже был Пекарский Двор — с самым необычным старинным зданием из красного кирпича, а смотрел именно на меня.

Следующим мгновением Андрей крепко схватил за плечи и выдохнул:

— Эльса! Чертова девчонка! Рыжая лиса! Я даже по фото каталога видел тебя ребенком, а все равно память не проснулась. Не узнал. А прямо сейчас вспомнил!

— Ну хватит, — я смутилась от того, что Андрей вдруг пятерней разлохматил мне волосы на макушке, как будто я и сейчас стояла тут в свои десять лет, — подумаешь… давно дело было.

— Это ты меня вытащила тогда! Ты, ты, ты, сестренка…

И опять, в третий раз, указание пальцем в мою сторону, как будто эта привычка была одной на всех моих друзей детства. А то, что вдруг назвал «сестренкой» окончательно растрогало. И так искренне, как будто он всегда не брата искал, а меня. И нашел.

— У автомобильного моста… столько деталей помню. Даже запах от водки, и цветущей липы… яму с водостоком, осколки, этикетку…

Теперь он взъерошил свои волосы и, глубоко вдохнув, уставился в пространство над моей головой. Радость смешалась с печальным фрагментом его воспоминаний. Андрей едва открыл рот, успев сказать вопросительно «А?..», но я лишь развела руки:

— Нет, я не помню… даже Тимура и Наталью также накрыло, они рассказали мне, как познакомились, но я ничего не помню. У меня есть знание, что вы были, чувства к вам, как к старым друзьям — возникли сразу. Но ни фрагмента из прошлого в голове.

— Наталья… На-та… волосы как лен, и голубые глаза!

— Вам помочь, молодые люди?

Я обернулась и увидела пожилую даму, снимавшую передник и закрывающую большие ставни кондитерской.

— Уже семь. Если хотите, я еще успею вынести вам пончиков, все разобрали, а одна корзинка осталась.

— Спасибо, было бы здорово!

Я поступилась совестью, взяв во Дворах бесплатную еду, хотя зареклась не делать этого после бутылки «Дюона». Следователя как подменили после перехода — стоял немного растерянный от всего, что свалилось. За дверью подвала на время осталось все, чего касалась взрослая жизнь с проблемами, расследованием. Андрей был в прошлом своими мыслями, слишком далеко, слишком в памяти.

— Не-ве-ро-я-тно…

Выбрав место, подальше от здания и от центра аллеи, оба устроились на газоне по кленом.

— Пончик с малиной… ох уже это тесто в масле и сахарная пудра, — я вздохнула и решилась съесть один. — Пить потом захочется.

Андрей надкусил свой, и начал смеяться, с трудом прожевав и проглотив. Пудру с губы утер рукавом. Он смеялся негромко, но со всхлипом и даже с проступившей слезой.

— Один в один, как тот день с пирогами. Эльса — огонек, подарившая детство… Знаешь, как же глупо я сейчас себя чувствую, когда сижу здесь, уже седеющий дядька, в траве, с пончиком, с сахарной пылью, залетевшей в нос, и в душе у меня кувыркается двенадцатилетний пацан…

— Расскажи.

— Может быть позже я вспомню что-то еще, но эта твоя рука, проход и «держи крепко»… вспышка такая, как будто случилось все только что… — Он вздохнул. — Батя мой в ту весну раскодировался и снова пить начал. Даже больше прежнего. И раньше, как примет, любил разойтись — посуду побить, мебель попинать, кулаком по дверям или столу ударить. Если сильно, — и маме доставалось. Я тогда хоть и мелкий был, а лез защищать… Однажды утихло вроде как. Илюха родился, у отца должность ответственная, и слетело все обратно, как очередная кодировка закончилась, на работе сократили, и блажь ему стукнула, что младший сын не его… в тот день, в мае, уже тепло было — я с последнего урока шел. Увидел его у автомобильнго моста, набравшегося, злого, с открытой бутылкой в руке и одной в кармане куртки. Домой добирался. И ни одного патруля. Прохожие обходят. А он глотает водку и орет «Убью, суку…». Я за мать испугался, ведь он же сейчас дойдет домой и руки распустит. Подбежал, вытащил его неприкосновенный запас и об асфальт грохнул. Пока не успел сообразить, и вторую из рук — на землю. Думал, ноги спасут, и не успел — отец меня за рубашку, и давай лупить. Еще пнул так, что я на дорогу улетел, об бордюр приложился, и чуть под колеса не попал. В глазах кровавые мухи, но встал и бежать — как мог. Слышал только одно — как он сзади, с тяжелым дыханием догоняет.

Андрей прервался, задумавшись и схмурившись, дернул лицом, как от брезгливости всего, что ему так четко вспомнилось.

— Свернул в арку во двор, надеялся, что успею в подъезд забежать или спрятаться где еще, пока из поля зрения его пропаду. А там — глухо. Подъезды с домофонами, взрослых — никого. Одна ты на самом солнцепеке возле стола для пинг-понга лист разложила и рисовала. Макушка рыжая прям горела, как огонек посреди всего двора. Я пока метался, пока сквозной выход увидел, отец догнал. Пьяный был, шатался, а смог — и на ногах стоял крепко, и хватка железная. За волосы вцепился так, я думал, что скальп снимет. Как не храбрился, а от боли заорал, не вытерпел. Он матерился, ругался, прямо между лопаток бил… дальше не знаю, что было. Отвлекла ты его как-то. Камнями что ли швырялась с гравийной дорожки? Меня носом в землю, и пошел в твою сторону махать руками. Дальше взрослый появился с мелкой собакой, — лай, ругань, из окна женщина заголосила. Я едва на коленки встал, ты меня под плечо поднимать, помогать кинулась. Сама — мелкая, слабая, а пыхтела так уперто! «Пошли! Пошли!». Доковыляли мы до закрытого подъезда… не того, что с домофоном, а, знаешь, глухого с железной дверью, бывший сквозной. Открываешь — легко, берешь меня за руку и говоришь: «Держи крепко, и не отпускай в темноте»… а там и правда мрак. Тихо, прохладно, все звуки пропали. Я на ступени холодные лег и решил не вставать никогда. Но о матери мысль покоя не давала. Я вслух сказал «Мне домой надо. Быстрее». А ты снова: «Пошли!», и мы пошли. Как сегодня — ты впереди, я ведомый. Подъезд, темнота, ступени, балкон, спуск, тени через окно вахтерского пристроя, и снова ступени. Я тебя за руку крепко держал, по-честному.

Я замерла, понимая, что он описывает Мосты! Но как? Неужели я их знала в те годы?..

— И где мы вышли?

— Почти где нужно, у магазина. Там только садик пробежать — и наш дом. Мама послушалась, особенно когда меня увидела, брата забрала и успела у соседки на пятом этаже спрятаться. Отец квартиру разгромил, выпить еще достал, и ночью уже полицию вызывали… Но это не все. Я четко помню и еще один переход — в такое же солнце, в траву и лето, и опять же — ты меня вывела, сказала «Здесь никто никогда не найдет и не тронет». Когда он был, в какой день? Не знаю. Все от побоев еще болело, значит, не много прошло времени с первой встречи. Вот так, сестренка.

Он вдруг посмотрел на меня со всей серьезностью. И с печалью.

— Эльса… А Наталья, Ната. Это ведь она — та красивая женщина, что живет с тобой рядом, с двумя собаками?

— Да.

— Расскажи мне о ней. О нас о всех. Ты не помнишь, но ты сказала — «знаю».

Я упорно слукавила в одном — про чтение мыслей не сказала. Опять отговорилась «интуитивным узнаванием». Говорила о чувстве доверия к каждому. Чувстве единения, хоть головой и понимала, что все — незнакомцы по сути. Только теперь ясно, что во всем виновата клиника. Я рассказала все…

Все, кроме воспоминаний о пятнадцатилетнем Граниде. Он был моей историей, отдельной, — что тогда, что сейчас. И привязанность к нему была иной, — не похожей на ту, что я испытывала к этим друзьям. С ними, более близкими по возрасту, была теплота, как в семье. А Гранид никогда мне не мнился старшим братом. Никогда.

Мы проговорили до сумерек. И никто нас не побеспокоил, — знакомые не появлялись, а редкие прохожие, вышедшие вечером в прохладу, были увлечены своими делами и своими беседами. Услышав пересказ натальиной истории с желтыми герберами, и историю Тимура с жареной картошкой, Андрей спросил очевидное, но очень внезапное:

— А что случилось с тобой?

Я не поняла, и ему пришлось повторить — если каждый из них — с бедой и одиночеством, которых не побороть и не изменить, — значит, и я тоже. Не могла счастливая девочка собрать и увести в пространство где «никто не найдет и никто не тронет» детей, которых может понять такой же одинокий и несчастливый ребенок. Но я не помнила беды — ни до, ни после того лета. Родители не пили, не дрались, не залечивали меня и не запирали. Дома — не только еда, но и все остальное в достатке.

— И все же, Эльса, — со значением произнес Андрей, — это тебе понадобилось пробиться туда, где есть лето и радость. Ты первая шагнула в свое Безлюдье, и уже потом по очереди, привела туда нас.

Когда я ехала домой, уже поздно, думала об этом. И не находила ответа.

От проводов до самых дверей отказалась — хватило и того, что Андрей доехал вместе со мной до пересадочной станции. Трущобы позади. Дворы не заперты — и я не изгой. Хотелось решать, что делать дальше — как добраться до карты, как собрать всех по делу Колодцев, а потом собрать всех потеряшек, но снова и снова звучал в мыслях вопрос «А что случилось со мной?»

Сомнения

Утром меня ждала масса непрочитанных сообщений, накопившихся еще с прошлого вечера, но которые я не проверила даже когда вернулась домой. И умственно и эмоционально я так выдохлась, что приняла ванну и лежала на диване пластом, слушая аудиокнигу.

А писали практически все — мама, папа, заказчики по работе, даже тетя Лола внезапно объявилась с предложением собраться всем вместе. Но главное — Наталья: «Я сделала это! Два дня назад сдала последний экзамен. Лечу домой, соседка! Как навещу своих, заберу собак, так постучусь к тебе в гости. Жди, я с гостинцем!».

Мама писала про Елисея, про важность хорошо устроится в жизни. О том, что дети — это счастье. Папа про статьи и ответственность. Зачем это все?

Утро у меня ушло на бассейн, на поездку в крематорий и прощание с Эльсой, а когда вернулась домой — погрузилась в новую программу с головой и взялась за принятые заказы. Без лимита времени — доделать и сдать. Как чувствовала, что не смогу в эти дни нормально работать, и новые заказы брать не нужно. Гранид вернул деньги, так что не пропаду…

Я работала, загружала фото, применяла фильтры и аниму, параллельно слушая музыку и отбиваясь от назойливых вопросов:

Скрывать от отца смерть Эльсы или сказать? С чем ему будет легче жить дальше?

Можно ли вывести на разговор о той клинике и узнать другие подробности?

Почему ювеналка так защищала «свидетелей преступления», что засекретила имена детей, но та же служба закрывала глаза на неблагополучные семьи Тимура и Андрея, как так?

Что же за история с котом? Это ведь тоже загадка…

Что можно спросить у карты, когда доберусь до нее?

Много вопросов. Как же мне нужны были ответы на все!

А ведь надо опять добраться до Печатного и до карты на стене. Снова в трущобы, заодно и проверить — есть ли в почтовом ящике ответ от Карины? И просить ли снова меня проводить? Опасность казалась такой ненастоящей, что опять возникло неудобное чувство траты чужого времени. Или я глупо бахвалюсь своим бесстрашием?

В одиннадцать вечера, как все закончила и выключила комп, села за кухонную стойку с привычной минералкой в стакане и открыла список контактов.

Андрей был провожатым, и если я побеспокою его снова с этой просьбой — то все легко. Он доведет куда нужно, потом обратно — хоть до дома, я угощу его нормальным обедом, напою настоящим кофе, и условимся дальше быть на связи. По-настоящему легко, как с настоящим старшим братом.

А если я напишу Граниду — то… почему не легко? Почему так хочется в этот раз написать именно ему «проводи меня», и так трудно это сделать? Он сам мне это предложил, и разошлись мы по-хорошему, и целых три воспоминания общего прошлого запало в копилку привязанности.

— Навязываюсь, получается… — я вздохнула и допила воду одним глотком, поморщившись от газа, словно это был крепкий алкоголь. — Три месяца пропадал, объявился, а я в него тут же вцепилась с этими просьбами? Подумает, что соскучилась, что ищу предлога для встречи. Подумает, что влюбилась. Ну уж нет!

Я заставила себя закрыть персоник. Никому не напишу, никого не попрошу, — одна поеду, и никто не узнает.

Илья

«Только бы никто не заметил…»

Я распахнула глаза от неожиданности и схватилась за ухо. Вагон уже подъезжал к станции, люди готовились к выходу, уплотнились, что не разглядеть — кто стоит за самыми ближними? Мне нужно было выходить через две — я ехала к маме, сдавшись на уговоры провести вечер в женском семейном кругу — я, она и тетя Лола с дочерью.

«Застрял, дурак, так далеко от дома… Как же все достало, как хочется к ней. Она все лучше меня понимала, но я не могу вот так все бросить. Потом — будет новая жизнь. Где захотим».

Поднявшись с места, быстро оглядела тех, кто стоял у первой двери — Ильи среди них не было. Протиснулась до второй — тоже. Вагон длинный, но вдруг расстояния прослушки хватало на часть соседнего и он был в нем? Как его поймать, если выйдет? Как его узнать, если он в кепке или капюшоне, и я не успею увидеть лица в массе выходящих? Только по росту?

Пришлось сделать шаг из вагона и решать за минуту — остаться здесь или запрыгивать обратно? Когда я столкнулась с ним глазами, поняла, что он меня сразу признал — через секунду-другую в мыслях проскользнуло «Рыжая…»

— Илья!

Я не боялась. Он вырос во Дворах, дружил с Виктором, знает Карину, — не может он, даже если пошел не по той дорожке, причинить мне настоящего вреда. У Ильи — ни персоника, ни наушников — он не был отвлечен ничем, поэтому услышал сразу. И шарахнулся в сторону, — к другому пути и подошедшему поезду.

Я следом.

«Отстань же, дура! Отстань!».

Его попытки скрыться — привели лишь к закрытой межвагонной двери, и до следующей станции пришлось ехать, как в ловушке.

— Тебя брат ищет, — выпалила главное, когда смогла через людей до него добраться и схватить за плечо, — и Карина!

— Отвали!

Илья отрастил волосы и пол-лица его теперь закрывала длинная светлая челка.

— В гробу я их всех видал. Отвали, говорю!

«Еще слово, и станешь моим пропуском в Колодцы!»

— А что ты там забыл? Что ты забыл в Колодцах?

Мелькнула растерянность, и только после до меня дошло, что я задала вопрос не на реплику, а на мысль. Назад дороги нет.

— Застрял далеко от дома… как же хочется к ней. Я слышу все, о чем ты думаешь, Илья, и я не отстану. Я хочу получить ответы, хотя бы ради того, чтобы мой друг прекратил мучиться с твоими поисками.

— Ты чокнутая…

«Отведу и сдам, хочешь к зверям в лапки?»

— Нет, не хочу. И ты не отведешь и не сдашь! Ты не сделаешь этого.

Вот теперь он поверил. На лице у него отобразился ужас, он стряхнул мою руку с плеча, и оттолкнул — пошел к дверям вагона. Что я могла ему сделать? Остановить? Преследовать? Орать ему в затылок про что-то важное?

— Не хочешь вернуться в Почтовый Двор хоть ненадолго? Увидеться с мамой, или с Виктором?

Мой громкий голос привлек внимание даже «глухих» и «слепых» рядом. Некоторые обернулись, некоторые бросили косой взгляд.

— Откуда ты столько знаешь?

У Ильи глаза стали как у дикого зверя.

— Отовсюду и ото всех. Я знакома с Виктором, я знаю твоего брата — Андереса Черкеса… ты в курсе его существования? И твоя настоящая мама еще жива…

— Мне плевать.

— Почему?

— А ты прочитай в мыслях! — Он приблизил лицо, ощерился и ткнул пальцем в свой висок. — Как тебе?

— У тебя нет ответа, у тебя одни эмоции.

— Хочешь докопаться? Ну, давай, следуй за мной. Пойдешь? А тебя в трущобах многие ищут, пойдешь?

«Ищут и тебя, и твоего наркомана…»

— Илья…

Я всмотрелась в него, пытаясь увидеть и понять — что же он сейчас за человек? Неужели безвозвратно потерян?

— Я больше не могу пройти, поняла? Не могу! Я в трущобах насовсем заперт, — ни в Колодцы, ни во Дворы, ни на Континент — мой дом это вонючие Убежища и Мосты. О них знаешь? И я выбрал цель жизни, и мне никто не нужен рядом…

«Всех не защитить…»

— Я могу провести тебя во Дворы.

— Врешь. Как? Ты что, собака?

— Уверена, что смогу. Хочешь?

— А взамен?

— Что у тебя за цель? Почему один? Почему в Колодцы?

— Выходит, не все ты можешь достать из моей башки…

Илья заколебался, подумал еще и качнул головой в сторону выхода, с вызовом посмотрев в глаза:

— Я могу ответить. Но не здесь. Идешь, рыжая?

Маме я успела отправить сообщение, что не приду на ужин. И чтобы возможные ответы не отвлекали звуком, поставила на тихий режим. Пришлось сделать две пересадки, прежде чем мы вышли на самой первой станции в черте трущоб.

Было еще светло, самое время для посещений — и многие двигались с нами в одном направлении — к родственникам, но Илья шел так, словно один в лесу и за каждым кустом или деревом ждал опасности, — оборачивался, всматривался, вжал голову в плечи, став меньше ростом и будто пытаясь быть незаметнее.

«Если бы меня не занесло, черт… теперь расхлебывать! Если увидят с этой, — придется ее хватать и говорить, что к ним и веду. И будет к лучшему?»

— Куда ты меня ведешь?

— Не важно. Тебе же ответы нужны?

— Нужны.

Прежде, чем зайти в подъезд, мы простояли рядом с ним минут пять, — пока он выглядывал всех — есть кто в окнах, шел ли кто следом, все ли спокойно?

— Не отставай…

Подъезд, дверь, квартира, сквозной балкон, коридор, арка — и снова коридор, застекленный проход между корпусами, — техническое помещение, полуподвал, снова подъезд и квартира… карусель Мостов, высот и сторон света. В эти минуты мыслей Ильи не слышала — или он ничего не формулировал, пока шел, или персоник умер, а вместе с ним и проводная способность наушников. Если вообще эти вещи связаны.

— У тебя в голове маршрут? Как можно не запутаться?

Он коротко обернулся, помолчал, а потом нехотя ответил:

— Это цепочка, и каждый раз она выстраивается так, как ты ее соберешь… Заходи, если не боишься.

Я зашла. Старая квартира, — верхние этажи, что заметно по открывшемуся из окон виду, скудная обстановка, затертый линолеум и столько белой пыли, словно здесь занимались побелкой.

— Ты странная. Мне кажется, я видел тебя где-то еще.

— Да, — я улыбнулась, — складывала когда-то для тебя бумажные самолетики, и ты запускал их с холма.

— Если ты из моей прошлой жизни, то сколько же тебе было?

— Десять.

— Голожопое детство.

Илья не улыбнулся, а снова будто оскалился. Встал у окна, напротив света. Одет он почти как Карина, едва ли лучше — старые кеды, старые джинсы, футболка и рубашка с длинными рукавами сверху — закрывавшая в жару руки. Колется или чтобы без персоника не увидели?

— Ты с ними?

Он кивнул, даже не переспрашивая «с кем»:

— Я здешний доставщик. Гонец.

— Доставщик чего?

— «Гербария», сообщений, клиентов.

— Зачем?

— Хочу на службу к его высочеству.

— Что у тебя за цель?

Нервно укусив себя за губу, он словно успел удержать зубами первое, что хотел сказать.

— Твоя телепатия здесь не работает?

— Она работает только через наушники. И только с теми, кто был в нашей детской компании в прошлом. И до тех пор, пока этот человек сам для себя потерян.

— Аномальные трущобы… В Колодцы не попасть обычным, знаешь? Дворы я потерял — закончился хороший мальчик. Инфу по родне нашел, но стучаться в двери к тем, кто давно меня считает мертвым — глупо. Хренова туча лет прошла. Да я и не сентиментален. Жил с обочниками до тех пор, пока не узнал большего — и про Колодцы, и про тварей, и про их жертвы.

— Ты хочешь туда, но тебя до сих пор не пускают?

— Вот придушу тебя, отволоку к ним… я не гуманист, я готов принести в жертву одного человека, ради десятка других. Я могу перешагнуть черту, став достаточной скотиной для прохода в Колодцы.

— Достать главного? Спасти остальных? Сжечь там все?

— Царек сидит там, на континенте. — Кивок себе за спину. — Но иногда он появляется, чтобы проконтролировать самые важные заказы. За пару лет я столько инфы накопал. Я ведь не один здесь на побегушках, есть и другой круг — ближний. А человек болтлив особенно после выпивки или маленькой дозы «орхидеи…

— Кто он, знаешь?

— Царь. Его только так называют.

Илья всмотрелся мне в лицо, и я прочла колебания, — это мне хотелось, чтобы он рассказал, как можно больше, а ему приходилось взвешивать все за и против и решать, стоит его болтливость моего обещания с Дворами? Считала правильно:

— Ты точно можешь провести меня обратно хоть раз?

— Да.

— Если не врешь, то теперь я понимаю, почему ты так нужна им… Барышня — золотой ключик.

Я едва не упала. Все, что вспыхнуло в голове, это «царевич Елисей», хотя притянутое за уши сочетание слов меркло рядом с озарением: редактор сам сказал мне об этом, а я даже не догадывалась! Но как? Как могли в жизни случится такие совпадения, чтобы сам глава Колодцев оказался владельцем литературного сайта, с которым мне пришлось общаться через силу о мамином контракте? Силясь вспомнить все подробности давнего разговора и того, что случился на вечере, запуталась. Голова аж загудела.

Я выпала из-за этого открытия, а Илья стал мерить шагами небольшую комнату и ходить от двери снова к окну. Персоник у меня работал, а наушник оглох. Я вынула таблетки, машинально сунула их в карман рюкзака и краем глаза увидела пропущенный от мамы звонок. Встряхнула головой, пытаясь снова сосредоточиться:

— Это Лазурный 12? Мы не в Убежище, а в обычной квартире?

— Да. В этом доме есть перевалочный пункт между Мостом к бункеру в клинике.

— Илья, ведь ты тем самым помог им… сколько отравленных или убитых?

— Ты глухая? Я же сказал, что не один такой на побегушках! Вместо меня нашли бы другого, тут полно обочников, кто знает цепочки! Я делаю это, чтобы стать ближе. У меня есть причина мстить!

— Зачем ищут Гранида, знаешь? Ведь дело уже закрыто.

— Твоего наркошу? Особенный заказ был… даже у царька днище от кресла оторвало, подгорело, как он сбежал. Столько среди наших ни о ком не болтали… свезло же Каринке, как утопленнице, вытащила именно его… дура. Одно радует — про нее никто не знает. Все свалили на тебя.

— Илья, — у меня мелькнула мысль и я решила спросить сразу, — если я — золотой ключик, и понимаю это правильно, значит, могу найти вход, открыть дверь и пройти внутрь?

— Можешь. Но как ты найдешь Колодцы, м?

— Проследить за доставкой посылки, клиента или жертвы. Ты — гонец, и не знаешь, куда все сходится?

— Посредникам. В разные адреса. А «гербарий» забирают сразу отсюда, ждут внизу у подъезда.

Мое счастье, что Илья так откровенен и говорит о таких подробностях. Нужно было думать, что еще спросить, пока есть это его спонтанное доверие, но голова не хотела соображать. Почему то на первый план стал выползать вопрос о Граниде.

У того был странный характер. И признавался он под выпитым коньяком не в самых хороших поступках, но я все равно хотела услышать подтверждение, что его приговорили на смерть из-за денег, а не из-за чего-то иного — ужасного.

— Почему Гранида не убили как остальных? Быстро и просто? Что в нем особенного, ты знаешь?

— Все знают. Особенный — его заказчик… какая-то родня по жене — шурин, кажется. Небожитель из Тольфы, с таким доступом в системы, которые даже тебе не понять, хоть и с континента. Он старый клиент. Приезжает раз в полгода, инкогнито, отдыхает в притонах, заказывает особых девушек, по черному пьет и любит «орхидею». Она дорогая, но там не столько деньги, — платит царьку услугами. Должность клиента не позволяет зарабатывать миллионы, а возможность безналично обменяться ресурсами — да. Этот Гранид ему поперек горла давно был, а тут еще и повод нашелся — золотая жила… не знаю деталей. Угадай, от кого я все это слышал?

— От кого?

— От медика. Компанейский мужик, и дурак. Он делился, не со мной, я уши грел… Заказ с вывертом, чтобы умирал долго и от болезни, чтобы хуже собаки под забором. Не знаю, как он сумел привезти этого Гранида сюда, но он это сделал. Занесли лихорадку, подкармливали с капельниц, и тот почти помер. Почти. В какой-то момент переломил болезнь, стал очухиваться. Тогда царек распорядился подсадить его на наркоту… и опять — не сразу, а на подольше, с тряской и ломкой. У заказчика было столько ненависти и желания его уничтожить, что он его даже из баз стер. И все, не существовало такого человека — ни-ко-гда!

С последним словом, произнесенным по слогам, я как Андрея услышала. А следующим жестом Илья движением тонкой кисти убрал с лица волосы, закинув на время легкие и светлые пряди за ухо. Они походили друг на друга, — серыми глазами и вот этим — едва уловимым поведением. И замученость, усталость от жизни, проблем и поисков, — паутиной на лице. Хоть Илья и не выглядел на свой возраст, а походил больше на рано постаревшего от передряг парня лет двадцати пяти, я увидела в нем мужскую решимость — он шел к цели!

— За что ты хочешь мстить?

— А вот это не твое дело.

Он замолчал, опять застыл у окна, и я собиралась с мыслями — что еще вытащить из Ильи, пока есть это время? Но спросил он, тихо и нерешительно:

— Ты в курсе, как там мои?

— Кто именно? У тебя твоих много. И тетя Мари, и Виктор, и Карина, и Андрей.

— Мама.

— Здорова. Вечно с котом на руках.

— Каринка?

— Прячется. И тебя ищет. Почему ты ее бросил?

— Не лезь, куда не надо с такими вопросами.

Я достала распечатку и нашла — где сейчас вход в Почтовый Двор в это время. Он вдруг шагнул вплотную, глянул в лист:

— Не вздумай обмануть!

— Я тебе друг, Илья, а не враг. Выведешь вот сюда? — Я ткнула пальцем в нужный адрес.

— Не вопрос.

Ловушка

И опять мы нырнули в цепочку. Илья шел первый, а я, попытавшись запомнить последовательность этих микропространств, сбилась.

— Обещай, что не доложишь обо мне никому. Даже если напрямую спросят. Держи язык за зубами.

— А Андрей? Ведь он ищет…

— Это какой-то мужик, которого я знать не знаю. Да хоть кто он мне будь по крови, плевать. Я не обязан тянуться всем сердцем к людям, которых даже не помню. А ты — помалкивай. Не лезьте в мою жизнь, даже с хорошими помыслами. Мне никого не надо. Уяснила?

— Да… Илья, подожди. — Остановившись ненадолго, вытащила последний конверт. — У тебя есть карандаш или ручка?

— Каринкины письма счастья? Сейчас…

Он зашарил по карманам, вытащил ручку-брелок.

— Если не засохла.

Я написала свой адрес выше уже написанного.

— Если вдруг…

— Я знаю, как это работает.

— Захочешь — напишешь ей, а будет нужно — мне.

Перевалило за десять вечера — на улице были густые сумерки и редкие фонари слишком далеко, чтобы освещать дорогу. Нужная арка в этот раз открывалась именно в том доме — в «великой стене» через которую я впервые прошла во Дворы. Недалеко был и дом тети. Мы двигались осторожно. Илья, оглядывался и прислушивался. Почему он вел себя так, будто все трущобы, каждый квартал и улица заполнены притаившимися колодезными? Не тысячи же их, чтобы приставить к каждому дому?

Мы шли вместе, но так различались по видению старого Сиверска. Его трущобы — опасны, черны. Мои — безлюдны и спокойны. Он будто бы трусил, а меня непробиваемо держала уверенность, что бояться нечего и некого.

Я уже открыла рот, чтобы сказать — мы таким темпом никуда не успеем, но он внезапно обернулся, развернул сильным жестом меня, цикнул сквозь зубы:

— Тихо!

И пихнул ногой со всей силы в сторону, толкнув подошвой по заднице, так что я охнула и оказалась в двух метрах, в траве, на четвереньках. И тут же легла на пузо, потому что спустя секунду услышала громкий голос Ильи, заглушающего мою возню.

— Далеко занесло!

— Ты что ли, Илеас? Привет, гонец. Как жизнь?

— Кантуюсь. Чего тут забыли?

— Адресок патрулируем. В полночь свалим.

— Блин, ну и жесть вам с этими поисками. Хорошо, хоть нас так не напрягают…

— А ты бди. Счастливый случай любит внимательных.

Разговор чуть удалился, а я подползла к кустам, в более густую тень. Беседа стала неразборчивой, пока один не повысил голос с возмущением:

— …блин, пока раскачаются — давно бы адрес старухи достали. А теперь она и скопытилась… хули есть чем за жабры брать?

Хороший мне урок за беспечность и глупую уверенность, что с меня, как с гуся вода. Мало ли, что кажется? Я слепа к этой стороне жизни, потому что никогда прежде не сталкивалась с теневым миром. Яркость мегаполиса, его многолюдность, камеры, коптеры, патрули — обманули, приучив к безопасности. Это мне свезло, как никогда, — побывать в тетиной квартире последний раз, не нарвавшись на засаду по пути. Если редактор в курсе, что я — это я… а как он это узнал, интересно?…то он только сейчас выпытал у моей мамы и адрес опекаемой Эльсы? Фото достал у нее же? Она могла сказать ему и личный адрес? Под предлогом ухаживания, помощи, благотворительности, доставки букета? Не важно…

Как теперь проверить письмо в ящике? Не нарвётся ли Карина на неприятности, если решит забрать вещи? Как мне выбираться?

— Вот вляпалась…

Я, согнувшись, помогая себе руками в равновесии, добралась до конца пешеходной аллеи и прошмыгнула за трансформаторную будку, а от нее — до ближайшего дома. Уже под балконами нашла самую темную нишу, где плющ хорошо разросся, и села передохнуть. От пинка болел крестец. Кровь будоражил адреналин. Сама бы я в драку не полезла, но…

С каким бы удовольствием расцарапала рожу хоть одному, доберись мои руки! Здравый смысл заставил успокоиться и понять — счастье, что не попалась сейчас. Я цыпленок против них. А если упущу момент побега, они легко скрутят и уволокут — куда им надо. Экран чуть мигнул. Я приоткрыла его и увидела беззвучный дозвон мамы. Скинула. Написала сообщение — «Не могу говорить, важная встреча по работе. Завтра позвоню, привет Лоле и кузине». Как она вовремя — едва подумала о ней, так и прилетело. Вот взять бы трубку, да и расспросить — выпытывал ли Елисей про меня? Как она, по незнанию, конечно, умудрилась… Да! Ее блог! Ее переживания, что спустила дочка все деньги на наркомана…

Я смотрела на экран и все внезапно перебилось одним желанием — позвонить Граниду. Если быть честной, — я могу выбраться одна. Проползти, улизнуть, если нужно — на четвереньках и под балконами. Я могла уйти незамеченной и добраться до другой станции метро. Могла дождаться полночи, и эти двое уйдут — сами сказали. Могла провести в этом укрытии ночь и утром, с первыми же прохожими, при свете дня — вернуться домой.

Промотала список и выбрала его имя, но зеленую сенсорную кнопку не нажала. Достала наушники, переключившись на них, чтобы не выдавать себя звуком. И еще раз подумала, понимая, что ни капли не боюсь колодезных, но так страшно сделать дозвон… пальцы готовы были обуглится от касания к панельке персоника.

— Да.

Вдох, — мой растерянный вдох вместо какого-то слова, и чехарда вариантов — а что дальше? «Привет, как дела», «Помоги, проводи», «Я застряла в трущобах»? Язык закостенел и я молчала несколько секунд, пока не услышала требовательное:

— Ты где? Говорить можешь?

— Да… — я зашептала, голос заплясал и это волнение вполне походило на страх. Сказала тверже: — Гранид, ты можешь помочь?

— Целая?

— Целая. Здесь люди из Колодцев, патрулируют, я спряталась. Они должны уйти в полночь… Но до станции…

— Хорошо спряталась?

— Под балконами. Есть заросли плюща и трава высокая.

— Дом, улица?

— Сейчас…

Включив геолокацию, сказала адрес.

— Персоник выруби и сиди без звука. Я тебя найду.

— Хорошо.

Отключилась. Выдохнула. Наушники затычками отразили мне в ухо собственный пульс. Теперь нужно только ждать.

Стычка

Относительность времени — вот, что полезло в голову, когда прошло… сколько? Не имея возможности посмотреть в экран, почитать, послушать музыку, сделать хоть что-то, чтобы скоротать ожидание, — можно потеряться. Сидеть на асфальте было неудобно и холодно. Сносно, если все время менять позу, но тело разнылось. Свежий ушиб, старые ушибы. Организм расклеивался, словно заявлял, что больше тонус событий и открытий он держать не может. Я не осмысляла ничего из узнанного, не думая ни про редактора, ни про то, как все расскажу Андрею, что буду делать сама с этим знанием. Не возвращалась мыслями к Илье и Карине, к друзьям или родителям. Все задачи ушли на задний план, оставив меня один на один с приятным чувством, от которого хорошо теплело в сердце.

Послышались шорохи. Трущобы с самой весны по август зарастали травой, и только перед осенними холодами ее местами скашивали и вывозили, поэтому воздух вечером наполнялся звуками стрекочущих кузнечиков и вот такими шорохами. Здесь же водилось и много котов, — бродячих или тех, кого выпускали из квартир. С собаками гор. управление было строго — псы могли стать агрессивны, сбиваться в стаи, а на котов закрывали глаза. Эти животные помогали с подвальными крысами вдобавок. Шорохи сменили утробные звуки и резкий мявк двух завсегдатаев.

Как долго Граниду сюда добираться? Будет он выжидать время после полуночи? Стоило ли мне попытаться перебраться подальше от этих мест, чтобы сбавить риск?

Шаги. Немного по тротуару, потом в траве. Шепот:

— Ромашка… дом длинный, а это уже четвертый заросший балкон. Выходи, если тут.

Я схватила рюкзак и с удовольствием распрямилась, когда вылезла из укрытия.

— Спасибо, что выручил.

— Было бы лучше, если бы ты позвонила до того, как собралась сюда. Или ты на такое приватное свидание бегала, что лучше без свидетелей?

— Я не собиралась в трущобы, это тот судьбоносный случай, который нельзя упускать. Погоди, затекло все… — Покрутившись на месте, дрыгнула ногами по очереди и отряхнула штанины. — Сколько сейчас времени?

— Минут десять первого.

— Я тебя от?..

— Стоп, — Гранид категорично махнул мне рукой, — только вякни извинения, пойдешь домой сама.

— Хорошо. Я тебя отвлекла от очень важных дел, надеюсь?

— Да.

— Мне до дома тети нужно добраться, почтовый ящик проверить — письмо жду. Раз уж здесь, дойдем?

— Дойдем. С другой стороны.

Трущобы ночью были немного другими трущобами. Тихими вдвойне. Зимой оживляли картинку огни нижних окон заселенных домов и редкие фонари. Днем больше прохожих. Летом по вечерам часто слышался звук телевизора. А теперь — почти все освещение после полуночи было отключено, горели лишь местами подъездные лампы. Дома панельным лабиринтом возвышались над зеленью и тонули во мраке и тишине, — казалось, что весь старый Сиверск не жилой.

Мы шли, не разговаривая. Я смотрела под ноги, иногда на спину Гранида, стараясь идти как можно более бесшумно. Удивлялась недавнему волнению и даже страху — сделать дозвон и озвучить просьбу. Сейчас мне было спокойно, как будто так и должно быть. А над своими тревогами можно посмеяться. На лугах мы так шли до ручья или до холма с трансформаторной будкой — он впереди, я за ним «хвостиком», молчали каждый о своем, пробираясь через высокую траву и перепрыгивая канавки.

— Тебя по адресу старухи караулили?

— Да. Узнали… Главное, чтобы не смогли вдруг по геолокации персоника вычислить. Тогда всегда будут знать, где я.

— Вычислить могут. Но для этого даже полиции нужно брать разрешение и оборудование у инстанций повыше. Так… — Мы остановились, а Гранид указал на сирень. — Топай туда, сиди тихо. Какой почтовый ящик и где ключ?

— Тридцать седьмой. Ключа нет — оттолкни дверцу назад, потом на себя — откроется.

— Все, больше там ничего не надо? В квартире?

— Нет.

Он ушел дальше, а я осталась возле высокого куста, одной ногой в укрытии, а в целом — высунувшись и наблюдая за домом и подъездом. Гранид отдалился шагов на пятьдесят, попал в круг подъездного света, взялся за дверь и, как только вошел внутрь, я заметила движение тени со стороны — с торца дома. Эльса жила во втором подъезде, и от силы нужно полминуты чтобы неспешная тень перекрыла ход обратно. А вдруг кто-то ждал и внутри!? И лишь одни ушли в двенадцать, а другие сменили их на ночь?

— Вот же я дура…

Это мог оказаться случайный человек, дедушка-романтик, любящий гулять под луной, — я отмахнулась от бредовых предположений и уже с более быстрой скоростью, но оставаясь не замеченной, перебежала ближе. Человек не спешил — Гранид был явно не женщиной, если караулили они меня, просто соглядатай решил проверить — кто, что, и замер за подъездной стенкой возле замурованной дверью бывшей мусорки. Проверить почтовый ящик — минута, и Гранид выйдет…

У последнего рубежа, где еще не попалась на глаза, я тоже замерла, лихорадочно думая и все обшаривая взглядом. Ничего! Рядом только площадка с ржавой каруселькой конусом и две железные сушилки буквой «т», — одна на боку с вывернутым из асфальта основанием. Не успев и додумать, что буду делать, я схватила один кусок плотного крошева, вполне похожего на камень, и замахнулась. Секунда колебания, — в тень не попаду, швырнула в окно над козырьком подъезда.

Звон!

Все — в ушах у меня чуть зашумело, волоски на руках встали дыбом и к затылку подобралась прохлада ощущения настоящей опасности и готовности действовать. Человек был не один — двое. Звук от движения слева — и я интуитивно отпрянула назад, в сторону, перепрыгнула темное препятствие в траве, не успев распознать — что это. И не важно. Вокруг меня образовалось суженое пространство, утопающее в полумраке и полное больше звуков, чем видимых фрагментов. Спасение было в одном — скорости и ловкости. Без оружия в руках, без физической силы, я проиграю, едва позволю себя схватить.

Оказавшись за каруселькой, сделав ее своим убежищем ненадолго, успела охватить сразу все — двух людей, загоревшийся свет в окне первого этажа, два прямых выхода с площадки и третий — через проплешину в кустах. Бежать!

Было бы умнее, рвани я прочь как можно дальше, уведя преследователей от Гранида и скрывшись самой? А если догонят… они тяжелее, но это не значит, что я бегаю быстрее них.

— Да не тронет тебя никто…

Оба даже притормозили, попытавшись сыграть в миролюбие, но проверять — времени не было. Дистанция — мой козырь. И я побежала.

Столько лет видеть этот двор, — и зимой, и в весну, и в осень, когда ветки голые, а грязь засыпана листьями, и не выучить его волей не волей? Даже в полутьме я петляла без запинок, со вспышками в мозгу — что тут наполовину врыт в землю бетонный корпус мусорки, а здесь — давно снят бордюр. У третьего подъезда начинается стена шиповника без проходов, а под окнами — крашеные шины бывших клумб, зигзагом. Если отбежать к дороге — я могу протиснутся в прореху прутьев забора, часть которого осталась от старой платной парковки. Он короткий, но для обхода и пяти метров нужно время, которое сейчас на вес золота для меня.

И силы… и дыхалка… — все на вес золота.

Я сделала почти круг — длинный, петляющий овал, возвращаясь к подъезду Эльсы, решая — забежать ли и спрятаться, вломившись к пожилым соседям в квартиру? Шансы на успех есть? Как заметила — один, разгадав цель, побежал по прямой траектории — не за мной, а туда, куда я только хотела добраться. И застрял… уже боковым зрением углядела, как человека стало два — на фоне нового зажженного окна — и один другого остановил. Гранид вклинился в мои лисьи бега!

Еще десять секунд на отрыв, обрадовавшись, что на мне теперь одна проблема, а не две, которым легче было пойти на перерез. Но силы кончались. Гимнастика позволяла мне хорошо держать равновесие и координироваться в пространстве, а плавание подарило выносливость. Только на таком темпе и адреналине тренировок не было никогда — минуты три-четыре прошло со старта, или еще меньше, как я почувствовала — слабею.

Убивать не будут. Ждать удара в висок или лезвия между лопаток не стоило, но волосы, будь они прокляты, подвели. Догонявший был слишком близко и успел схватить за пряди, прежде чем я успела спрятаться и увернуться за толстым стволом спиленного тополя. Внезапно стало очень близко все — хрип, жар, потная футболка, дыхание возле щеки и захват за шею.

Я вскрикнула, задергалась, и оглохла! Мужчина прямо в ухо заорал тоже, тоже задергался, и отпустил… Хрипел уже не он, — гортанно рычал Нюф, вцепившись ему в руку, мотая башкой и оттягивая добычу всем своим весом вниз, на себя. Пятился, упираясь четырьмя лапами. Огромный, массивный зверь! Нюф успел получить один удар кулаком в морду, прежде чем я помогла ему, пнув под колени нападавшего, а потом и в бок пяткой. Пес отпустил руку, и, сделав прыжок, уже сзади вцепился в правую икру мужчины. Он рычал и рвал зубами так, что даже мне сделалось жутко.

Мужчина упал, перевернулся на спину и попытался пнуть собаку ногой, но челюсти разжались и Нюф отстал от него добровольно. Встал между мной и поверженным противником, продолжая скалиться. Появился Гранид, — затормозил на бегу, протянул руку, чтобы выцепить меня из чего бы то ни было, но уже через секунду все понял.

— Тварь! — покусанный поднялся, попятился как мог, обернулся за спину и выругался матом. — Ты где, Алтын, сука?!

Напарник его натужно кашлял в нескольких метрах позади. Не став больше терять времени, я кинулась искать рюкзак и нашла его рядом с упавшей сушилкой. Второй, хорошо попав в круг подъездного света, не представлял угрозы — стоял полусогнутый с разбитым лицом и пытался вернуть дыхание. Гранид, наверное, сумел в итоге ударить его в горло.

У него

— Нам не туда. — Стычка закончена. Я развернулась в сторону станции, но Гранид свел с дороги внутрь квартала. — До меня доберемся. Не задели?

— Нормально. А тебя?

— Пропустил один в ухо, жить буду. Что за собака?

Нюф бежал чуть в стороне, успокоившись и принюхиваясь к кустам, как будто был на прогулке.

— Это Нюф, пес Виктора, моего друга.

— А где сам друг?

Оторвавшись на приличное расстояние, в тишине и без погони, мы остановились на передышку и я подозвала пса. Тот подошел медленно, нехотя, опустив морду и виляя хвостом.

— Ты чего, собакен, что за повинная голова? Или стукнули сильно?

На нем был ошейник и перегрызенный поводок. Я его погладила, пощупала, переждала, пока мягкий язык оближет руки, и поцеловала в мохнатый лоб.

В теле начался отходняк. Стоило постоять немного в покое, как ощутимо заломило ноги, заболела спина и шея. Захотелось куда-нибудь сесть, а еще лучше — лечь. Но нужно было поскорее выбраться из квартала, — мало ли с кем на связи были двое караульных? А Сиверск большой, — перейдем улицу и дальше слишком много путей чтобы нас смогли вычислить. Ну, не могло быть у Колодцев столько людей, чтобы перекрыть кислород по-настоящему!

— Гранид…

— Ну, скажи это… прямо по тону слышу, что за фраза сидит у тебя на языке.

Оттого, что я хотела выдать «Прости, что втянула тебя» а он угадал, не смогла сдержать улыбки. Приложила ладонь к затылку, где еще жгло кожу от захвата волос, и совсем рассмеялась — нервно и одновременно с облегчением. Как предсказуемы такие «ромашки» как я, с подспудным страхом вечно причинить неудобства и извинениями, если неудобства случились. Но я не чувствовала на самом деле, что сожалею. Нет! Я была очень рада втянуть его в это! Я хотела ему позвонить, вызвать на помощь, и я это сделала. Ни о чем не жалею.

— Смешно?

— Да.

Гранид вздохнул, потер свое ухо и щеку, сказал без язвительности:

— Идем.

— Сейчас.

Я чуть присела к Нюфу, а когда выпрямилась, не удержалась от того, чтобы не крякнуть и не потереть поясницу. Болело пониже. Ноги отказались нормально идти и походка получилась кривой. Как же все ныло и просило отдыха!

— Господи, что за день… собиралась к маме на ужин, а получила под зад дружеского пинка, а потом еще бег с препятствиями. — Опять пробило на смех, и даже на наглость. — А ты не возьмешь меня на ручки?

— Могу тебя на спину подсадить, если совсем без ног.

— Я шучу. Скажи только, что твой дом не в другом конце города…

Нюф куда-то пропал в пути. Я думала, что он убежал во Дворы обратно, но его темный узнаваемый силуэт снова появлялся то впереди, то в стороне от нас. Можно идти свободно — его присутствие и деловое спокойствие — лучший индикатор безопасности. Пустой рюкзак стал невыносимым. Кеды жгли ступни. Ремень на джинсах перетягивал живот и, казалось, врезался в тело. Все мучило. Но я шла.

Какое же было счастье, когда мы свернули к подъезду очередного пятиэтажного дома. Общая дверь отсутствовала — проем сразу выводил к ступеням на площадку четырех квартир. Гранид едва открыл входную, как с улицы послышалось «Г-хав!» и пес, потеснив меня со ступеньки, а самого хозяина от порога, ворвался внутрь как к себе домой.

— Я что, собаку заказывал? Э!

Гранид шагнул в прихожую к смирно севшему на хвост Нюфу, резко протянул к голове руку и я зажмурилась от нестерпимого предчувствия душевной боли. Я не могла видеть, как тот хватает его за ошейник или за шкирку и жестко выволакивает из коридора.

— Вот же здоровая медвежья морда… Вот же чудовище…

Я открыла глаза. Гранид мял уши псу, трепал его холку и шею, так что тот даже рефлекторно изогнулся, пытаясь достать лапой ухо, но чесал то свой бок, то воздух. Мне стало стыдно за первую мысль. Как я могла подумать, что он, грозно повысив голос, и в самом деле проявит жестокость к собаке?

— Заслюнявишь диван, станешь ковриком рядом с ним, я предупредил. Погоди чесаться, сейчас ошейник сниму. Включи свет, Эльса.

Прихожая была, как и везде, и выключатели — как и везде. Свет оказался тусклый и даже не резанул по глазам.

— Да ты прям нимфа с помойки… просто красавица.

Я скинула кеды, рюкзак, сделала шаг и увидела себя в зеркало прихожей. Что правда, то правда — на мне было все, начиная с пыли Мостов и белой побелки из квартиры на Лазурном, заканчивая подбалконной грязью и репьями. Голова разлохмачена, лицо белое, под глазами темные круги с еще не сошедшим до конца зеленоватым фингалом.

— Умыться можно?

— Подожди.

Кухня, две комнаты, большая прихожая и классическое-трущобное: обои, линолеум, старая мебель. Гранид исчез в дальней комнате и вышел с вещами:

— Ванна там. Это чистая футболка, уж какая есть. Хоть верх сменишь. Чистое полотенце. Сейчас воды из фильтра налью.

Осушив два стакана, дошла до ванной. Едва закрылась, услышала:

— Вода горячая сбоит! Аккуратней.

— Я столько раз тетю купала… я знаю, что такое капризная вода в старом Сиверске.

Умылась с наслаждением, намылив и лицо, и шею, и руки по самые плечи. Избавиться от грязи полностью, принять душ или ванну, постеснялась. Хорошо — раковина большая, и лишних вещей не было. Просторно. Джинсы отчистила прямо на себе, как смогла, закинула на трубу подсушиться замытую рубашку, и вышла в том, что дали.

— У меня с ужина осталась ветчина с грибами и капуста, погреть? Будешь?

Нарочно не обедала сегодня, помня о мамином ужине, поэтому от одного упоминания еды зубы свело от голода. Больше суток на одной минералке.

— Я все буду, можешь даже не греть.

Маленькая кухня с квадратным обеденным столом, двумя табуретками и минимумом техники, едва вместила меня, Гарнида, и Нюфа, занявшего вообще все пространство и казавшегося слоном внутри шкатулки. Пес крутился, задевал ноги и ножки мебели, сунул нос в допотопный однокамерный холодильник.

— Будет тебе награда… миски нет, из кастрюли лопать придется.

— Согласна.

Гранид фыркнул со смехом:

— Это я не тебе.

Божественная ветчина! Я обнимала сковородку, ела ложкой, откусывая вместо салата от цельного помидора, и все, что творилось вокруг — слилось в один фон, шум и бытовую возню. Гранид ходил то с кухни, то обратно, Нюф за ним, прицепом, даже пару раз требовательно гавкнул, а тот что-то ответил с возмущением.

— Чай?

Я замотала головой, прикрыла тяжелые веки, чувствуя, как непросто будет снова открыть глаза, и сказала:

— А можно я сейчас куда-нибудь отползу в темный угол и там тихонечко умру?

Скажи ему…

Гранид нес меня на спине, подхватив под коленки, а я обнимала его одной рукой за шею, другой за плечо. Босые ступни иногда задевали высокие стебли и колоски, и было так щекотно, что невольно брыкалась пятками.

— Подгоняешь свою лошадку?

— Не.

Во всем виноваты новые босоножки. Прибежала сюда с самого раннего утра, так что еще хлебнула росы, — вот ремешки и натерли от влаги, жары и собственной жесткости. Сейчас был уже вечер. Мы оба умотались, обходя все свои владения. Бутерброды съели, морс выпили, уничтожили кулек грецких орехов, которые где-то достал Гранид. Пора было по домам.

— Мы сегодня дольше обычного здесь, тебя родители уже обыскались, наверно?

— Не знаю. Они не будут меня ругать, приду и приду. Гуляла.

— Ладно я, у меня нет, а ты чего не носишь с собой смартфон или мобильник? Мало ли.

Я поморщилась, устало положила голову на его костлявое плечо. Не хотелось думать о маме с папой. У меня был и смартфон и даже браслет, специальный для родительского контроля с gps, но я все всегда оставляла дома, убегая к друзьям или Граниду без связи. Было одно замечание, но я уперлась, и больше меня не трогали.

— Давай я тебя до дома прям донесу? Ты где живешь?

— Далеко.

— Далеко? А как ты сюда, на автобусе что ли приезжаешь? Я кстати, пытался пару раз пройти там, откуда ты появляешься — и не смог. Фиг знает, что за тропинка — один раз в тупик привела, другой раз обратно вывела. Лисенок, а ты не фея этих пустырей? Ты настоящая девочка?

Я улыбнулась на ласковый тон:

— Настоящая. Только это не пустыри, а Безлюдье.

— Да помню я, что Безлюдье… Так давай донесу! Если стесняешься, я не буду даже во двор заходить, чтобы никто не увидел с какой шпаной дружишь.

— Ты не сможешь вернуться обратно, ты заблудишься. Донеси до развилки.

— Как хочешь.

Я снова подняла голову. Гранида недавно постригли. И без того короткие волосы в начале июля еще раз обработали машинкой, и теперь на шее виднелась розовая полоска незагорелой кожи. Еще день-два под солнцем и она пропадет. Я дунула ему на затылок.

— Ааа… мы так не договаривались.

— А тебя самого не наказывают, что пропадаешь?

— Кому мы нужны? На все лето согнали в самый дурацкий лагерь «На Луке» — знаешь такой?

— Нет.

— Утром и перед сном проверка, а так — мотайся где хочешь, территория большая. Воспитатель пьет и отдыхает, вожатые амуры крутят друг с дружкой, так что я без проблем сбегаю. Полкилометра через лес, и город. Мимо заброшенной стройки, больницы — и сюда. А у тебя где проход сюда, с какой части города?

Я не ответила. Давно догадалась, что Гранид приходил не из Сиверска. От этого мне всегда было немного печально, потому что своих друзей я могла увидеть где угодно, — они жили рядом. А с ним — целое громадное расстояние.

— Гранид. А тебе бутерброды понравились? Я сама сделала творожную и сырную пасту и поджарила льняные лепешки с яйцом.

— Вкусно. Классно.

И мне стало совсем радостно. Ноги отдыхали, сандалии болтались в рюкзаке, а Гранид, как и не устал сам, тащил меня к низкому солнцу — к моей развилке домой.

* * *

Утро или день? Окна были завешены так плотно, что не пробивалось света. Я проснулась в зале на узком, как рельса, диване и шевельнула пяткой. Ее до сих пор щекотало луговой травинкой, а вместо лежанки и покрывала, я еще несколько секунд прижималась к жесткой мальчишеской спине с острыми лопатками. Мне нужно домой… и так не хотелось домой…

В комнате другой мебели не было — вся противоположная стена завалена бумажными книгами в стопках, а под подоконником стоял ряд пустых цветочных горшков.

— Ай, Нюф…

Это он щекотно нюхал мою ногу, чем и разбудил. Я деревянно поднялась и деревянно прошлась по чистому полу. Пока свидетелей не было, потянулась и порастягивалась в разные стороны, сделав зарядку. Стало сносно — боль еще давала о себе знать эхом то там, то здесь, но к человеческим чувствам тело вернулось.

— Ты встала?

— Да!

— Умоешься, иди на кухню. Я работу закончу минут через десять.

Перекличка из комнаты в комнату с Гранидом, который услышал мою возню. В приоткрытую дверь я заметила свет монитора, такие же глухо занавешенные окна и спинку компьютерного кресла. Нюф зацокал когтями, проходя на кухню первее меня и закрутился в ожидании.

— Тебе чего? Еды? Воды?

Две кастрюльки с водой и остатками вареной курицы стояли под окном, и я снова спросила, как будто он мне ответит:

— В туалет хочешь?

Пес заворчал, фыркнул, стал тереться о штанины, как гигантский кот, крутя башкой и высовывая язык.

— Он уже гулял, зверюга. Просто ластится. — Гранид появился рядом. — Садись, не занимай места. Час дня уже, есть снова хочешь?

— Час дня!? — Я села на табурет и ударила сама себя по пустому запястью. — Персоник в ванной остался… Страшно смотреть, — там, наверное, лавина сообщений. Я вчера кинула с ужином маму, тетю и любимую кузину, а вместе мы так редко собираемся, что теперь обид будет вагон.

— Так не смотри. Никуда родня не денется.

— Я могу приготовить что-нибудь…

И с небольшим сомнением кинула взгляд на старую плиту и две старых сковородки у мойки.

— Сиди. Все есть — чай, кофе. Из еды — яичница, половина вареной курицы и сладкий перец в прикуску. На что согласна?

— На курицу. И на чай.

Гранид включил электрический чайник, засыпал в стеклянный заварочный — черный чай. Пока было время, а пес переключился на него, и тыкался носом уже ему в колени, он присел на корточки и стал задирать собаке верхнюю губу:

— Покажи клыки… смирно, зверь. У него с утра пасть кровила, пил, облизывался, лапой пытался чесать. Надо вернуть его хозяину. А то сбежал спасатель… не крутись!

Я посмотрела на спину Гранида, на замятый воротник его рубашки, шею с короткими подбритыми в стрижку волосами, на более заросший затылок, и захотела дунуть. Ребячась, как в детстве.

И в мыслях затолкалось одно — «скажи ему», «скажи ему», «скажи ему»… «Признайся, черт возьми, что ты — это она, и ты его помнишь!». И не могла.

Я раздваивалась в этих чувствах. Была одна сторона — в которой мне не легко набрать его номер, отправить сообщение и как-то напомнить о себе, когда не рядом. Сторона, в которой мы оставались друг другу чужими людьми, по воле обстоятельств перетерпевшими друг друга в одних стенах полтора месяца. А другая, — в которой мне с Гранидом очень легко общаться, хочется говорить все, как есть, без вранья и смущения. Сторона, в которой он свой в доску! Ведь я его всю свою жизнь знала! И в те моменты, когда он надо мной издевался — он будто говорил с Эльсой-Ромашкой, а когда вот так, по-простому и даже с теплотой — с Эльсой-Лисенком.

«Скажи ему», «скажи ему», «скажи ему»…

В этот момент я поняла чувства влюбленных, которым не легко произнести признание. Что может быть легче, чем два слова «люблю тебя», а попробуй озвучить? Вот так и мне, — «помню тебя», а язык костенеет и сердце замирает. От страха, от трепета, от пронзительной правды. А если представить, что он вот так сразу поверит? Как себя поведет? Что будет? Что он мне скажет?

— Пока не забыл, — письмо.

— Какое?

— Из тридцать седьмого ящика.

«Привет, странная.

За вещи спасибо, пригодятся. У нас есть подопечные, которые совсем беднота. Я свистну, ребята заберут, только в какой день — не знаю, но до конца месяца точно.

По встрече, дело такое: ты и наркоша, ладно, а других не нужно. Готова поговорить, хотя я не в курсе, чем еще могу помочь, когда нет ни новостей, ни новых деталей. Я все тебе рассказала.

Буду в Убежище (помнишь, где ты меня догнала?) в среду, в десять утра. Не сможешь быть — не судьба, никого за себя не присылай.

К.»

— Пойдешь на встречу с Кариной? — Я отдала письмо Граниду. Посмотрела на свою полную тарелку: — А ты не будешь что ли? Я все могу съесть?

— Глупостей не спрашивай. Есть аппетит — ешь все. Весь холодильник твой. Наркоша, это я?

— Да. Пойду пока все-таки персоник проверю.

Только родители — больше ни от кого ничего не приходило. Бури в стакане не случилось, — мама даже написала, как они хорошо провели время. Папа все донимал со статьями, просил приехать и еще раз поговорить. Гранид спросил из кухни:

— Планы на сегодня какие? Нужно куда?

— А работа?

— Не нормированная.

— Если свободен, то давай заведем Нюфа хозяину, а потом можно и домой.

В какой день добраться до карты? Как исполнить обещание проводить Илью в Почтовый? Где его искать? Как ходить по трущобам теперь, когда я знаю, что ловят меня всерьез? А с Гранидом в паре — то просто джек-пот для колодезных. После ночной стычки — все они могут вооружиться, и не только инъекторами с малой дозой «зверобоя». А еще редактор, царевич Елисей.

Не ошиблась ли? Мало ли как меня назвал Илья, значит ли «золотой ключик» то, что значит? Дворы и Мосты, Убежища — открыты мне. Вся такая особенная? Уникальная? Не проверю — не узнаю.

Но решать все сейчас и думать над этим сегодня не хотелось. Хотелось домой и снова спать, отлеживаться и восстанавливать силы. Идти прямо до входа в нужный Двор — далеко, и выбрала путь через смежные.

— Какой здесь адрес?

Гранид назвал, я сверилась с картой и выбрала по списку самый ближайший вход, подошедший и по времени открытия.

— Отсюда полтора квартала. Пойдем сейчас?

— Пойдем сейчас.

Нюф

Гранид вежливо остался за пределами дома, куда я вошла, чтобы через квартиру на втором этаже выйти в Торговые палаты — Двор, где Виктор делал мне подарки зимой. Я честно предупредила, что вернусь не быстро, и ушла по своему маршруту — через четыре прохода — в Почтовый.

Дважды поздоровалась со знакомыми, и они ответили дружелюбно, как ни в чем не бывало. Про синяк и не спрашивали. Вот такой из меня вышел изгой — везде я прошла, как и раньше, без проблем с переходами. И жизнь здесь текла, как и всегда — тихо, мирно, размеренно.

Псу снова одела ошейник, но поводок не подцепила — он и так послушно шел рядом. Ровно до того момента, как я открыла дверь в подъезд его дома. Развернулся от ноги, ушел к лавочке и сел там.

— Ты чего, Нюф? Домой!

— Эльса? Эльса!

Я не заметила сразу — вдалеке с соседями разговаривал Ефим Фимыч, он всплеснул руками, подошел и обнял меня по-отечески, похлопав по спине и поцеловав в щеку.

— А этот негодник где пропадал? Как ты его нашла? Что он творил ночью, не представляешь! Выл как оглашенный! Не на дверь, на окно в кухне даже кидался. Виктор уже не выдержал, и так весь дом перебудили, вывел его к самой арке, к выходу с той стороны, и к дереву привязал.

Я показала отгрызенный поводок.

— Как я рад тебя видеть! Идем скорее наверх. А что же это Витя наплел, что ты уже никак?.. — он замялся, подбирая слово. Не нашел. Задрал голову к своему окну и крикнул: — Сын, чего стариков своих обманываешь?! Пойдем, дочка. Нюф, пошли!

Но собака не сдвинулась с места. Он активно вилял хвостом, даже встал на все четыре лапы, пританцовывая на месте, как щенок-переросток, но не шел.

— Кто тебя там приклеил? Домой!

— Г-хав!

— Э-э-э-й, песель, что не так? У тебя дома дочка-толстушка, миска с едой, Виктория уже распереживалась. Чего ты?

Мы оба подошли к Нюфу и тот довольный подставил свою голову под ласковую руку Ефим Фимыча.

— Он ко мне рвался. — Призналась я. — Ночью в передрягу в трущобах попала, а он защитил, спас.

— В какую передрягу, что случилось?

— Долго рассказывать.

— Эльса?

Виктор вышел из дома и застыл, когда увидел меня. Конечно, я хоть и привела себя в порядок, до лучшего вида мне было далеко. И если Ефим Фимыч не обратил на это внимание, или только сделал вид, то Виктор сразу по всему пробежал глазами и спросил:

— Как ты здесь очутилась? И почему… растрепанная?

— Я причесанная. Просто дома не ночевала и не успела одежду сменить.

— Дома не ночевала?

— На Эльсу в трущобах напали, прояви понимание, сын. Беда может и с местными случиться, никто не застрахован.

Как пса не уговаривали, он не шел. Скулил, вилял хвостом, поджимал его. Но упирался, и в конце концов отбежал от нас еще дальше — под деревья, и сел там.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет.

— Эльса, ладно, пойдем пить чай, мы соскучились! Может быть Нюф обиделся, так пускай отсидится.

— Спасибо, но я не могу остаться. Меня ждут.

— Там? — С особым значением спросил Виктор.

Мне стало больно на него смотреть.

— Да.

— Тогда иди.

Кому ты нужна?

Гранид собрался провожать меня прямо до полихауса. В трущобах днем снова стало относительно людно, и мы спокойно добрались до ближайшей станции, сели в вагон и покатили под землей в мегаполис — в муравейник полихаусов и высотных центров. Персоник у меня так и сигналил сообщениями. Отец писал, как никогда много. Я настолько задела его чувства, что он не мог утерпеть, дождавшись разговора и печатал убедительные слова в переписке мессенджера.

— Кто тебя так потерял?

— Родители… папа все пишет. У него мечта рушится, цель жизни, а у меня нет больше ресурсов на новую попытку или переубеждение.

— Так не пиши. Это ты про те свои курсы с журналистикой?

Гранид не совал носа в экран моего персоника, только слышал, как зачастили оповещения и видел, как часто я «ныряла» отвечать.

— Да. Я думала, что у меня получится. Мне хотелось…

Сложно было объяснить свои чувства, но Гранид внезапно выразил одним словом:

— Угодить?

— Да. Все бы хорошо, я их люблю, но вечные требования меня скоро с ума сведут. Маме нужен зять и внуки, папе — карьера.

— Отстань от них, Ромашка. Ты уже взрослая. Отцепись. Пусть живут, как хотят.

— Но это же родители, я не могу не общаться с ними.

— Общайся на здоровье. Приезжай раз в месяц, или два, и они так тебе будут рады, что перестанут выносить мозг. Зачем ты к ним мотаешься? Я еще могу немного понять, что тетка требовала ухода, и ты ездила. А мать и отец не самостоятельные?

— Дело не в этом. Я знаю, что они одинокие, сидят каждый в своей ячейке. Мне не хочется, чтобы они, уже пожилые, чувствовали себя брошенными. Не хочу их расстраивать.

— А тут приезжает бодрилочка и развлекалочка? Всегда в хорошем настроении, всегда поддержишь, развеешь, выслушаешь.

— У тебя снова язва открылась. Говоришь с осуждением.

— Я, конечно, не знаю, что значит — вырасти в нормальном доме, где есть мать и отец, и судить не вправе. Могу по-хамски советовать… А они тебе что? Ну, взамен на эмоциональное обслуживание? Взаимность есть, или только соки тянут?

— Не говори так.

— Почему? Ты лезешь, Ромашка, со своими иллюзиями о родственных узах, как преданная собачка, которую на самом деле завели, чтобы скучно не было. А кому ты нужна? Честно ответь, не мне, себе самой — ты чувствуешь, что нужна им?

— Да… — я ответила ради ответа и он прозвучал неубедительно.

Гранид зло сказал:

— Давай еще разок… ты чувствуешь, что нужна им вот такая, какая ты есть? Или тебя до сих пор дрессируют, заставляя бегать за палочкой и приносить ее к ноге?

— Родители в возрасте, я их единственная дочь, они заслуживают…

— И они умрут. Не дай бог умрут с разочарованием в неблагодарном ребенке, да? Послушная девочка, сдайся уже. Ответь, у тебя персоник оборался сигналами.

При пересадке на другой поезд, уже внутри мегаполисной территории, мест, где сесть, не было. Вагон полный, людей много, пришлось уходить на край, чтобы не толкаться с теми, кому выходить раньше. Покой был потерян. Я не посчитала разговор оконченным, потому что внутри заклокотали эмоции и хотелось доказать Граниду его неправоту. Он осуждал меня, и это было неприятно.

— Людям нужны близкие. Ты — одиночка, но разве и тебе не нужен хоть кто-то в жизни?..

— Себя предлагаешь? — Перебил он холодно. — Тетка умерла, к кому теперь ездить? Эльса, ты и правда, как собака, у которой в природе заложено служение — кому угодно, всем. А я не заметил, чтобы твоя старуха была тебе рада или даже замечала, что ты приходишь и что-то делаешь для нее. А отец с матерью сияют от счастья при твоем появлении? К следователю в подруги набиваешься, а ему оно надо, спросила? Очень хочется быть кому-нибудь нужной, да, Ромашка?

Гранид подозрительно прищурился. Я подпирала стенку вагона, а он стоял боком рядом, но люди вокруг все уплотнялись и уплотнялись, так что можно было хоть шептать — так нас придвинули друг к другу.

— Зачем ты так?

— Не стоит быть такой угодливой. Обижаешься? Значит, и правда в больное место ударил?

От реальной обиды и вместе с ней пришедшей ярости, я выкрикнула, и мне было плевать, услышат ли люди:

— Нет! Не я — нужной, а мне — нужны, понимаешь разницу? Это мне нужны мать и отец! Мне нужна была моя долбаная тетка-старуха! Это мне нужен дом, куда я могу прийти как домой! Это я хочу распираться от счастья и сиять, как лампочка! Да, я собака, родили меня собакой, еще преданной сукой меня обзови! А это тоже я, вот такая у меня порода щенячья, которая тебе не нравится, тоже переделать хочешь, советы даешь… Не устраивает? И не надо! Чего сам прицепился?! Зачем провожаешь? Ку… да едешь? Ва… ли… из вагона! Слы… ши…

Слезы задушили так, что я уже тряслась от рыдания и не могла говорить. Гранида то ли пассажиры прижали, то ли нет, но он меня приобнял и успокаивающе погладил по руке:

— Тихо, Эльса… ты же все равно меня, дурака, любишь, и это тоже простишь. Правда?

У меня всегда было по разному с восприятием того, что Гранид говорил. С самого начала — настолько все равно на него, что и едкость отскакивала. Перетерпеть бы присутствие, и все. В разных мирах жили. После воспоминаний — о нем же, все сдвинулось. Наслоилось прошлое, сделав Гранида взрослого ближе, и стало сложнее не обращать внимания на его язвительность. И во многом я еще держалась на убеждении, что обижаются глупцы, что обида — это мой личный выбор, что ее могут испытывать люди с комплексами неполноценности, обиделась — сама виновата…

А теперь я в ней потонула, по самые уши! Я вжималась в стенку проклятого вагона, чтобы быть подальше от Гранида, сменившего гнев на милость и продолжавшего меня трогать, поглаживая плечо. Это меня не успокаивало, а раздражало. Вся моя психика была настолько истощена и измотана всем на свете, что походила на тряпку в дырах, на сеть нервов, и взять себя в руки больше не получалось.

У меня не было моральных сил даже на то чтобы выйти раньше, избавиться от его сопровождения, пропихнуть себя к выходу, уйти физически. Я мучительно дождалась нужной остановки, и только на станции вздохнула свободно.

— Эльса…

Гранид не отставал, как бы быстро я не шла, слышала его шаги сзади и свое имя.

— Эльса…

У полихауса я ушла в отрыв, в лифте ехала одна и с облегчением думала, что все — он как бы меня проводил, долг выполнен, все по домам. Я не буду его ни слышать, ни видеть, ни терпеть рядом.

Любовь

До самого вечера я лежала на диване. Переоделась в домашнее, и легла. Не хотелось ничего, тем более заниматься работой. Когда в дверь снова постучали, первая мысль была снова про Гранида, которому срочно оказалось нужно донести до меня еще одну очень важную мысль, но внезапный голос Натальи заставил забыть об опасениях.

— Ната!

— Привет! Ой, как же давно меня никто Натой не называл… а ты чего такая? Плакала?

— Плакала. Жалко, что лето, так бы соврала, что простыла, — я вздохнула и добавила, — заходи.

— Время для двух кружек какао? И шоколада?

— Я за обеими руками и обеими ногами.

— Держи пока, здесь гостинцы. Сейчас приведу к тебе двух своих антидепрессантов, и сбегаю в магазин.

Я не стала говорить, что «все есть, не надо», — кивнула, забрала бумажный кулек и подождала пока соседка выпустит из квартиры йорка и таксу. И эти двое, как знали, не к выходу свернули — а к моей двери! Наталья где-то успела загореть, и ее светлые волосы казались еще ярче. Вся она была замечательно счастливой — от пружинистой энергичной походки до высоко поднятой головы. Новая жизнь, перемены, дело, которым она хотела заниматься, — и человек обрел себя!

Вернулась она с апельсинами, горьким шоколадом, сливками, белковыми пирожными и целым кокосом.

— Теперь моя очередь готовить напитки. Я какао не взяла, у тебя же есть?

— Да.

— Хочешь, помоги, хочешь садись и сразу рассказывай.

— Так это ты рассказывай, — я улыбнулась, мельком глянув в зеркало и поверив, насколько еще зареванная была, сошли ли пятна, — ты только что вернулась.

— Учеба, учеба, учеба. Это не интересно и сегодня будет не мой вечер. Что стряслось и откуда синяк? Это же не кавалер какой…

— Нет, в глаз мне прилетело от настоящих бандитов. Ната… — я залезла на высокий стул, пока она начала хозяйничать на моей кухне, — я не знаю, как рассказывать.

Соседка улыбнулась, заботливым жестом стерла со щек уже полу просохшие слезы:

— А как хочешь, хоть с самого начала. Тайн силком тянуть не буду, но знай, ты — моя подруга. И все твои секреты я сохраню как в могиле.

Я не коснулась темы прошлого и нашей компании, обойдя пока историю нахождения каждого, но рассказала ей о том, как судьба столкнула с Гранидом, как он жил здесь, что делал, что говорил, что я чувствовала. Меня так сильно задело его осуждение и неприятие. Почему еще утром все было так хорошо, по-человечески, даже заботливо и тепло, а потом вдруг переменилось?

Под поздний вечер мы обе перебрались в комнату — она лежала на диване, поглаживая Таксофона под боком, я сидела на полу с Ёриком на коленках.

— Мне кажется, что ты в него влюбилась.

Я пожала плечами:

— Никогда не влюблялась и не знаю, как это определяется…

— Раз тебе настолько не все равно, что он о тебе думает, — значит ты попалась. Разве так плачут из-за мужчины, к которому равнодушны?

— Понятия не имею.

Соседка покосилась на меня, выждала подозрительную паузу и спросила:

— Ты сколько раз была в отношениях?

На меня накатило предательское чувство, что сейчас случится еще один удар в спину, потому что Наталья, чуть старше меня, женщина, имеющая дочь, бывшая в браке, все в этой жизни знающая… посмеется надо мной. Быть такой как я, — не стыдно в семнадцать, но ненормально в тридцать семь. Еще одного осуждения я не вынесу. Нравоучения «как правильно» не вынесу. Я сама на себя готова была обрушить любые обвинения, что не взрослею и не хочу, что застряла в не своем возрасте, что инфантилка, что просто дура… Но чувствовать отчуждение от тех, кто близок, слишком больно.

— Ни разу не была. — Наталья ответила за меня, правильно поняв тяжелое молчание и глаза в пол. — Господи, не дай мне умереть от зависти…

— Ты так шутишь?

По тону было непохоже.

— Я более чем серьезно. Все бы отдала за возможность испытывать все впервые. Целовалась?

Опять промолчала. А Ната, положив себе ладонь на лоб, выдохнула почти со свистом. Этого оказалось мало — она дотянулась до маленькой диванной подушки, и ткнулась в нее лицом. Стала смеяться. Не зло и не с издевкой, а будто от неверия. Отдышавшись, прошептала:

— Где моя юность? Где моя первая любовь? Эльса, можно я задам тебе один нескромный вопрос?

— Можно.

— Тебя к нему тянет? Не сердцем, а телесно? Хочется почувствовать его поцелуй?

Это уже три вопроса. Я поежилась и даже сморщила нос, от неловкости и легкого дежавю маминых дознаний. Эта сторона жизни была для нее так важна, что я лгала ей и не призналась бы под пытками, насколько все чувственное далеко от меня. Но здесь ответила честно:

— Нет.

— Значит, еще придет. Счастливая ты! Эльса, ты слова своего Гранида не принимай слишком близко. Поступки же о другом говорят. Мало ли, что на его чувства повлияло, что его так перекашивает, сам пусть и разбирается. А ты оставайся собой, в обиду даже словестную не давай, говори, когда не нравится — что не нравится. А еще… я уверена, что он к тебе тоже не ровно дышит. Тебя невозможно не полюбить, ты настоящая и открытая. И не для всех и каждого, а тем, кого сама сердцем почувствовала. Вот у меня никогда подруги не было, я даже и не знала, что способна так прикипеть и так откровенничать — когда уже дремучая тетенька, а не девчонка. А ты, Эльса, как ключик — взяла и открыла.

Из-за «ключика» мелькнула и пропала мысль о реакторе. Я задвинула ее снова в дальний угол, почувствовав, как меня залечивают слова Натальи, и я готова верить в них без оглядки. Уверенность в себе воскресала от этой поддержки, а благодарность заполнила сердце.

— Я тоже признаюсь тебе, но ты не смейся…

— Издеваешься? Как я могу?

— Ты в любовь с первого взгляда веришь?

— Не очень.

— И я не очень. Совсем не верю. И даже дочь моя не верит, хотя она еще в поре юности. Только один случай… мне покоя от него нет, и я все время вспоминаю тот день… а ведь ничего, кроме взгляда и не было…

— Ты про встречу со следователем в нашем коридоре?

Наталья вскинулась на локтях и посмотрела с упреком, как будто хотела поделиться, но скрыть личность мужчины. А я разоблачила. Но уже через миг ее взгляд беспомощно уперся в потолок, волнение даже на загорелой коже выдало себя румянцем:

— Да. Это очень глупо…

— Ага. А моя история не глупо? Брось. Тем более, это любовь не с первого взгляда, а, как минимум, со второго.

— Все-таки ты смеешься…

— Он спрашивал о тебе.

— Врешь! Что?.. Он?

Она села на диване, потревожив заснувшего пса, и Таксофон недовольно заворчал. А я не удержалась, чтобы не выдержать паузу в предвкушении начать говорить о том, как мы были знакомы в детстве. Не одну ее я вытащила в Безлюдье. И очень хотела выдать Андрея — что про нее он выспрашивал больше всего.

— Ната, ты только не удивляйся, сейчас я расскажу такое, чему поверить практически не возможно. Но во всем виновата клиника и «незабудка», я про нее тоже сейчас объясню. Нас было шестеро в компании — я, ты, Тимур, Андрей, его братишка Илья и Карина. Воспоминаний нет, а уверенность, знание есть — и это парадокс!

Тетя Лола

Почти в одиннадцать разбудил внезапный звонок.

— Да, Лола… — удивилась, посмотрев на экран, но решила ответить. Что-то важное, раз она решила аж позвонить! — Что случилось?

— Я тебя разбудила? Голос сонный.

— Да, но не страшно. Я слушаю.

— Ничего не случилось. Хотела увидеться у Надин и очень жалко, что ты не пришла. Ты свободна? Может, встретимся в обед, выбор места за тобой.

Она хотела увидеться? Ей жалко, что я не пришла? Да мы никогда близко и не общались так!

— Дай подумать… — расшевелив память, прикинула — что и как у меня по графику, где я все безбожно просрочила из-за бурных событий, что могу еще отменить, и какое окно выкроить. — Сегодня часам к трем смогу выбраться. Тебе самой где лучше?

Тетя назвала кофейню в центре.

— Договорились.

— Как я рада, что ты найдешь время. Жду, Эльса!

* * *

Лола пришла раньше меня, заняв столик у окошка и заказав чашку кофе. Погода испортилась, небо затянуло тучками, стало холоднее и горячий напиток оказался очень кстати. Меня распирало любопытство. Тетя не могла вызвать на встречу просто поболтать. Но разговор нельзя начать в лоб, не обменявшись банальностями, поэтому я сказала:

— Мама написала, что вы хорошо посидели.

— Она так написала? Ну, может, она и хорошо посидела.

У меня уже наготове были вопросы про дочек и внучку, даже про ее мужа, но «как дела?» застопорилось.

— Все понятно. Ты не читала блог Надин! — Вздохнула тетя.

— Мне хватает маминых романов. На остальное нет времени и сил.

— А зря! Я думала, что ты уже в курсе…

— Если это важно, просвети.

Лола отпила кофе, задумалась с чего начать, даже пару раз сделала короткие вдохи, но что-то ее останавливало. Чтобы не задерживать официанта я заказала только чайник зеленого чая с лесными ягодами, и ободряюще улыбнулась.

Мама и ее сестра по красоте и ухоженности были схожи. Лоле в прошлом году исполнилось шестьдесят семь и выглядела она на отлично.

— Ты помнишь, я еще с прошлого года озабочена вопросом поступления внучки… Куда без образования?! Мне не хотелось никого из родных беспокоить, но так сложилось… — тяжкий выдох. — Я уже живу на свои пенсионные, и их строго контролирует мой муж. Старшая едва себе на жизнь зарабатывает заграницей, а младшая даже в кредитах. С зарплатой все плохо, здоровье подводит, сама все прекрасно знаешь. Мне ссуду ни под что не дают, возраст, муж вообще против любой помощи и считает, что они — отдельная семья и сами должны решать свои проблемы, без нас… а я так не могу! Если сейчас с обучением внучке никто не поможет, время будет упущено.

— Ты говорила об этом с мамой? — Догадалась я, начиная понимать куда клонит разговор. — Просила взаймы?

Лола кивнула. И на ее лице проступила обида. Она старалась ее скрыть, но уголки губ и подрагивающие крылья носа выдали.

— Да, и то, что она мне отказала, невероятно. Если бы ты читала блог, то знала бы новости. Во-первых ее юбилейная книга, в первые же два дня на сайте побила все рекорды по скачиванию и комментариям. Успех оказался таким, что ее редактор предложил снова пересмотреть контракт с лучшими условиями и уже выплатил ей гонорар за две будущие книги в продолжение. У нее есть деньги! Я бы поняла, если бы занять пришлось последнее, но, Эльса… как так?

Я не знала, как так. Я никогда не спрашивала у матери или отца сколько они зарабатывают или зарабатывали раньше.

— А после нашего ужина, знаешь, что она в блоге написала? Да она все туда слила, весь наш внутресемейный разговор! И меня выставила, как будто я позор, неуспешная, безденежная, не способная поддержать сама своих детей и внучку. Эльса, она назвала меня попрошайкой…

— Это ужасно. Лола, сколько тебе нужно? Родители, после того случая с наркоманом, скинулись мне на пенсионку деньгами… я немного залезла туда, но могу перевести все, что осталось.

— Эльса… — нерешительно начала тетя.

Но я остановила ее жестом. Мне не хотелось, чтобы она снова почувствовала себя той самой попрошайкой, поэтому я поторопилась сказать сама:

— Это даже не взаймы. И это не мои личные деньги, так что никаких обязательств. Можно считать их обычным семейным фондом, и раз средства понадобились на обучение, а мы все члены одной семьи, так просто возьмем и заплатим. Согласна? Пенсия, это еще черт знает когда! А поступать уже?..

— В июле. Эльса, ты правда, можешь помочь?

— Лола, это не помощь. Это решение семейной задачи деньгами семьи.

Тетя улыбнулась, с облегчением откинувшись на спинку диванчика. И я была довольна, — обошлось без чувств унижения. Не знаю, в каких тонах прошла встреча с мамой, на которую я не попала, но я бы не хотела оказаться на месте тети, которой пришлось дважды протягивать руку в просьбе.

Денег хватило. Третье списание всех средств в этот раз далось мне легче, чем первые два. Теперь у меня был козырь в виде программы Гранида. Я могла работать эффективнее, быстрее, зарабатывая больше. А если вдруг край, то и начать продавать ее другим визуалам. Я теперь никогда не пропаду!

— Ты чудо, племяшка. Ты солнышко!

— Так как у вас в остальном дела? Расскажи хоть новости, если есть!

Дальше разговор пошел легче и искренней. Она болтала о своих, потом расспросила меня, — про работу, про личную жизнь, но не так требовательно, как это делали родители. А после второй чашки кофе и заказанного чизкейка, сказала:

— Ты всегда была старательной девочкой. Я помню еще, сколько в тебе было гордости, когда ты снялась в своем каталоге и рассказывала, что помогла папе и маме. Как же Надин хотелось и дальше делать из тебя звездочку!

— Меня папа отстоял.

— Да, нашла коса на камень. Мы все тогда жили в старом Сиверске, и едва сводили концы с концами. Твоя милая улыбка, карие глазки и чудесные волосы могли многое принести, если не упустить шанса, заключить контракт и успеть заработать на твоем детстве и юности. Ты и сейчас красавица, но тогда была совсем принцесса. Как же Надин бесилась, что Алексис против! Но ты ведь и сама знаешь…

Я кивнула. То, что у папы на меня были совсем другие планы, знали все родственники. Тут Лола посмотрела на меня из полуопущенных век, хитро улыбнулась и спросила:

— Хочешь, расскажу тебе пару секретов, о которых твои мама и папа тебе ни за что не скажут, хоть ты и выросла давно?

— Хочу, конечно.

Секреты

— Однажды ты помогла своей семье заработать еще больше. Даже не представляешь, как и на сколько. Надин и Алексис даже смогли купить приличную квартиру в одном из первых полихаусов, как раз на границе переселения людей в мегаполис. Здесь ведь два с половиной миллиона — это приезжие, а пятьсот тысяч жителей — местные счастливчики, которые смогли в Сиверске задержаться. Большинство доживало в трущобах, десять лет та территория еще не изолировались так, как сейчас… Мне вот повезло, что я удачно вышла замуж второй раз. Ладно… Ты меня поняла. Родители твои развелись и разъехались, но по сути, те маленькие комфортные ячейки, где они сейчас живут — твоя заслуга.

— Как это? А жилье от бабушки с дедушкой? А наша собственная трёхкомнатная?..

Лола рассмеялась:

— Сколько они тогда стоили? Гор. управление выкупало их за бесценок практически, ведь уже тогда было понятно, что дальше в старых домах никто жить не будет. Они и выкупали будущий нежилой фонд только потому, что гос. контроль заставлял. Наивная. Даже три трущобные квартиры в те года не стоили той шикарной двушки в полихаусе!

— И как это я им заработала?

— Вот если бы ты заглядывала в блог Надин… Эльса, это было строжайшей семейной тайной. Но тебе, как она сама написала еще три месяца назад, уже рассказали про убийство маленького мальчика, про то, что ты была свидетелем и еле спаслась. Поэтому я сейчас без угрызения совести могу ответить — эксперимент с сывороткой, способной какой угодно отрезок жизни заблочить намертво. Стереть навсегда. Несчастный случай с ребенком подвернулся очень кстати, — повод «вырезать» шок. И группа испытуемых — дети от десяти до тринадцати. То, чего клинике не хватало для завершения исследования. Сыворотка, кажется, называлась «незабудка».

Я обалдело сидела напротив, замерев с чашкой в руках. Я знала об этом. Но я не знала о выплатах. Спросила то, что хотелось спросить:

— Как это? А ювенальная служба разрешила?

— Я тебя умоляю… там почти все неблагополучные. Пьянь да рвань, а не родители. Все всё подписали, все провели под покровом других разрешенных оздоровительных процедур, и всем заплатили очень приличные деньги! Огромная польза — и детям хорошо, забыли ужасы, и родителям — можно встать на ноги, выучить их нормально, и клиника… Там все же оказалось не слишком чисто. Она закрылась, погребла все свои тайны… но, видишь, слава богу, годы прошли и последствий нет. Ты здорова, хороша, ничего не случилось ни с твоей психикой, ни с физическим состоянием.

— А мама, — выдохнула я после паузы, — прямо все-все пишет в своем блоге?

— К сожалению. Про тебя там можно собрать роман по главам. И мне, как я говорила, досталось… Эльса, и это после всего, что я сделала для Надин! А она даже за организацию ее вечера спасибо не сказала. Все было на мне. Все всегда было на мне! Вечно на подхвате…

— Лола, ты сказала «пару секретов»… есть и второй?

А сама подумала, уж не про загадочного ли кота будет история?

— Знаешь, почему так смертельно рассорились твой отец и твоя тетка Эльса?

— Знаю. Разве не?..

— Если ты думаешь, что из-за денег, то ошибаешься. Об этом тебе тоже родители никогда не расскажут! — Лола даже рассмеялась мстительно и не скрывая своего удовольствия. — Из-за тебя, солнышко мое!

В ней говорила обида на сестру, и благодаря отказу мамы, я могла сейчас услышать все то, что должна была знать. Сыграло роль и чувство благодарности за полученные просто так деньги. Тетя настолько хорошо себя чувствовала в данный момент, что получала удовольствие даже от моего нетерпения, и доела пирожное, допила кофе, прежде, чем продолжить:

— Твоя бабушка по отцу и твоя тетка были очень странными женщинами. И это их «не от мира сего» дико Надин выбешивало! Я знаю об этом, потому что она мне носила все свои негативные эмоции, делясь и спуская пар. Блогов-то не вела тогда, а где еще высказаться? Я не берусь судить, я скажу так, как слышала и как помню. С тобой уже с годика нянчилась та линия помощниц. Я тебя тоже любила, но мои девочки еще сами были детьми, требовали много сил и внимания, поэтому чуть что — дела или командировки, то тебя отправляли к бабушке и старшей Эльсе. Живи да радуйся, ребенок под присмотром, короткий декрет и бегом на работу! Но как только ты начала говорить и бесхитростно стала делиться, как вы играли и что делали весь день, начались проблемы. Помню, сначала, это казалось обычным… вот как детки могут говорить — «мы сегодня гуляли по волшебным местам», «а я видела сказку, настоящую-настоящую». Детское восприятие, игра взрослых, и все — поход в дальний магазин за хлебом может стать путешествием к замку за сокровищами…

Руки мои похолодели. Четкие мысли отлетели так, словно ветер подул на туман, и я не могла подумать о чем-то конкретном. Я впивалась с вниманием в каждое слово и ощущала приход того, о чем подсознание уже догадалось. Сжав опустевшую чашку, заставила руки не трястись.

— Но чуть позже такие истории стали обрастать подозрительными подробностями. Какие-то речки и домики, которых в окрестности сроду не было. Дяденьки и тетеньки одетые в старое. Дома с завитками и крышей «чешуйками»… Надин мне и рисунки показывала твои, где ты черепицу рисовала как чешую. И на вопрос «ты видела это по телевизору?» горячо спорила и отвечала, что по телевизору ты смотрела только сказки и кино про давнишнее, а гуляла в траве ты по-настоящему, и даже ноги зеленые стали. И дядя в шляпе и больших ботинках с тобой разговаривал, а бабушка со всеми здоровалась и угощала пирогами. Вот что-то все в таком духе. Никто ничего не мог понять! Что-то они тебе такое в голову вбивали, так выворачивали действительность, что Надин всерьез забеспокоилась. Это был один момент. А второй… ты туда рвалась, как на праздник. Три годика, что может быть интереснее игрушек в этом возрасте? Нет, ты хныкала и хотела к бабушке и тете, разбрасывала все по комнате, отворачивалась от мульт. канала, сидела у окна и ждала одного, когда тебя снова туда заберут. Какая мать не взревнует! А Алексис не видел в этом ничего страшного, он свою близняшку любил, хоть и осуждал немного за несерьезность, считал, что такая близость это нормально. Не чужие ведь. Даже тезки! Вот рядом как раз и в-третьих… внешне ты в их породу. Вместе с рыжей головой взяла и солнечность характера. От долгого общения стала перенимать и манеры, и словечки. Если бы Надин реально не родила тебя в муках, она бы засомневалась, — ее ли ты дочь? Ты росла маленькой стрекозкой среди стрекоз, а оба твои родителя — муравьи. Если образно. Когда умерла Арина, бабушка, Эльса взялась за тебя всерьез, смело забирала вместо садика на весь день, а то и на дня два-три с ночевками. Но с деньгами стало туго, работы не было, она еще и просить денег стала… Это послужило отличным поводом и последней каплей. Надин в один вечер дождалась ее визита, спрятала платежные карточки, а на следующий день обвинила Эльсу в воровстве. Даже полицию вызвала…

Лола прервалась, устав, и вздохнула:

— Я ее с этим подлогом столько лет покрывала. Мне не нравился способ, но я могла понять мотив поступка. Странная жизнь твоей тетки, без своей семьи, без работы… железным был аргумент, что она может совсем скатиться в нехорошее, став для тебя опасной. Влияние и так было сильным — ты не замолкала про волшебные дворики и зеленые полянки…

Все… холод пошел и по спине, и по животу, добравшись до сердца и сжав его. Лола, даже если бы хотела солгать, не смогла бы придумать такого!

— У нее там и с замужествами не складывалось, и детей своих не хотела… даже немножко стала смахивать на сумасшедшую. Алексис сдался, запретил ей совсем приходить и общаться с тобой. При одной глупой попытке тебя выкрасть с улицы, он не просто ее остановил, а даже привлек свидетелей и написал заявление. Эльсу пришлось тестировать на вменяемость, и он не отозвал бумагу даже когда узнал, что накажут условным сроком и штрафом. Помню, как сама стала очевидцем сцены… — Лола покачала головой, преодолевая свои сомнения. — На твоем шестом дне рождения появилась на пороге она. Попросила только посмотреть, только сказать пару слов и вручить подарок. Надин взъярилась, отца твоего застращала, и он ничего не разрешил. Даже пригрозил ей снова судом за вторжение… Как эта Эльса плакала. Называла саму себя изгоем и говорила, что теперь ее никуда не пускают, что все двери закрылись, и все близкие отвернулись. А когда ее едва не спустили с лестницы, кричала, что никогда не простит брата за предательство. И это правда. Он от нее отвернулся… я сейчас могу немного понять твою тетку — можно сказать, что и Надин от меня отвернулась в трудную минуту… Хорошо, что ты выросла не похожей на нее. Я не во всем тебя понимаю, племяшка, но солнечного в тебе осталось много. Ты знаешь, что значит — семья.

Домой я добиралась в оглушенном состоянии. Я и без плеера, без экрана персоника, шла «глухая» и «слепая» к окружающему миру. На меня холодом дышало прошлое, слишком далекое, чтобы помнить его — из-за возраста. А не из-за экспериментальных сывороток. И металась в голове одна мысль, как птица в клетке: «Это же мама и папа…». Лола говорила о двух людях, которые чувствовали то, что чувствовали, ревновали и беспокоились, совершали свои поступки, принимали решения, как все. Но… «Это же мама и папа…» И эти образы родителей не складывались с понятием, что они обычные люди, прожившие свою жизнь со своими ошибками, страстями и разочарованиями.

И еще — я больше ничего не могу спросить у Эльсы! Ничего не смогу узнать о бабушке! Не впервые я попала во Дворы в прошлый декабрь… Не впервые шагнула в Безлюдье, когда мне было десять…

За проверку почты так и не села. Решила, что позже отпишусь тем, кто написал мне по заказам. Навела себе кофе покрепче, опять и опять думая о тетке, и не понимая — почему ни разу она не заговорила со мной о прошлом? Ей так все вытравила последующая жизнь? Недолгий срок в приюте добил? Эльса не верила, что я смогу хоть во что-то поверить? Мне было шесть… нет, шесть мне исполнилось, когда она приходила в последний раз.

Вечером свет горел лишь в кухонном уголке. Я не включала ни музыки, ни аудиокнижки, сидела за стойкой и долго думала про разное, вспоминая последние разговоры с теткой и пытаясь выловить в них отголоски нашей прежней душевной близости. А когда собралась спать и ушла в глубь комнаты, заметила в полумраке на рабочем столе светлое пятнышко. Рядом с блокнотом для заметок лежало старое письмо с маркой…

Месть

Утро я начала с того, что разобралась со всеми мешающимися делами. Совсем все отменяла, сдвигала, возвращала предоплату и сдавала видео по работе. Написала папе, обиженному игнорированием, что обязательно приеду, как найду время и мы все обсудим подробно. Извинилась, что не могла ответить сразу. Маме я тоже отправила сообщение, где поздравила ее с успехом последней книги и выразила желание собраться по-семейному, — я, она и папа, и больше никого. Мне хотелось поговорить!

В половину девятого позвонил Гранид. Я не долго смотрела в экран, нажала «принять вызов» и спросила, как можно равнодушнее:

— Что-то срочное?

— Ты дома?

— Да.

— Жду тебя внизу. До встречи полтора часа, но будет лучше, если придем не впритык.

В голове со скрипом встал на место календарь. Среда — сегодня! Сегодня Карина будет ждать нас в Убежище! Я запуталась в днях и событиях, со сбившемся графиком, режимом сна и бодрствования, со всеми людьми, которые так сильно наполняли то один, то другой день, что казалось — прошло по сорок часов в сутках! Закинув в рюкзак дождевик, спрятала в маленькое отделение письмо, собралась по-быстрому. Куртку на плечи, — погода сбоила холодом и еще со вчера прогнозировали дожди, впрыгнула в кеды и выбежала из квартиры.

— Ната! Привет! — Она попалась мне прямо в коридоре. Соседка только-только собралась заглянуть в гости сама, но я ее перехватила, коротко обняв. — У меня время горит, я сразу к тебе, как вернусь. Ты дома сегодня?

— Да.

— Отлично!

Гранид ждал недалеко от входа, на улице, и мы без лишних слов, в молчании, пошли к станции. В метро я стала ведущей, он адреса не знал. А я упрекала себя за то, что не продумала эту проблему — Карина попалась мне случайно, когда я шла от тети в тот день. Бежала за ней тоже не слишком долго — школа была одной из двух на краю квартала, — а это значило, что нас опять могут поймать какие-нибудь патрульные-дежурные из Колодцев… насколько далеко от адреса тети пролег радиус? Думают ли они, что я вообще сунусь туда снова, когда и тети нет, и сама засада засветилась?

Поезд от центра был полон, и пришлось опять стоять в толпе. Не так тесно, но все же неудобно смотреть в экран персоника на выведенную карту трущоб. Я хотела увидеть — есть ли возможность подойти к школе как можно незаметнее с какой-либо стороны?

— Ты мне так и не позвонила…

— М?

Гранид стоял рядом, держась одной рукой за поручень, а второй поддержав меня. Я не могла пользоваться персоником одной рукой, пришлось стоять так, и меня немного качнуло от начавшегося торможения.

— Ты хотела сама добираться на встречу, решив, что мне там нечего делать? Или нашла других провожатых?

— Я забыла. Я не знала, что встреча уже сегодня. А чего сам не позвонил?

— Ты же дуешься на меня. Не хотел нагнетать.

— Мне уже не до обиженок… столько всего, голова как решето.

«А еще все узнанное переполняет и от других чувств продыху нет» — добавила про себя.

— Куда едем?

— Думаю… это опять недалеко от тети.

— Там уже никого нет.

— Уверен?

Я взглянула на Гранида, свернула экран и сама взялась за поручень, чтобы держаться. На станции многие вышли, стало свободнее. Скользнула глазами по оставшимся и вздрогнула!

— Только заметила? — Тихо спросил Гранид. — Если в тот день они достали адрес твоей опекаемой, то и адрес личной регистрации тоже, логично?

Мне стало неуютно. Они вчера вели меня и до встречи с Лолой? И провожали обратно? Счастье, что в столь многолюдном мегаполисе не легко подловить.

— Скажи мне точный адрес.

— Шестьдесят шестая школа. Вход в цоколь со стороны спортивного зала.

Мне стало трудно вести себя как ни в чем не бывало. Высокий мужчина с волнистыми волосами, неопределенного возраста, стоял в трех метрах, через пять пассажиров. Нагло посматривал в нашу сторону, не шифруясь, — прямо тот самый, что ударил меня, когда поймали в Лазурном. Не имело значения, знаем мы о слежке или нет, нас просто вели до того момента, как можно что-то сделать без свидетелей. А если и увидят трущобные старики, то это не в счет.

Я затопталась, сдвинулась, стала смотреть в экран над плечом Гранида. И увидела, как он улыбнулся одним уголком губ, посмотрев на меня со странным выражением. Словно я сказала ему что-то хорошее и приятное.

— Что?

— Ничего, — и улыбнулся еще сильнее.

Как до жирафа, понимание причины дошло через минуту, — я им загородилась. Маленький шаг, и я как бы спряталась за него, за его плечо, под защиту. Неосознанно. Догадалась и потому, что почувствовала себя спокойней. Обидчик перестал давить своим присутствием.

А что будет, когда мы выйдем в трущобах? К нашему маршруту наверняка по сигналу подходят и другие, один не полезет. Если считать всех, кого мы успели встретить за последние дни, то это четвертый. Мне кажется, что их вообще не больше десяти человек, включая редактора.

— Ты так на него смотришь. Это он тебя ударил?

— Да, и ему все равно, что я его в лицо знаю. Настолько уверен, а мы настолько обречены?

— Хм… — Гранид наклонился к моему уху ближе, хотя и так не было никаких рисков подслушивания, — сделаешь, как я скажу?

— Да.

— Подойди к первой двери на выход, на следующей станции иди сразу к противоположной платформе, и едва поезд подойдет, заходи в вагон.

— А ты?

— Добирайся до станции Глебовой, встретимся там.

Мы разделились. Мне пришлось пройти мимо преследователя, чтобы добраться до первого выхода, и я видела, как он пренебрежительно ухмыльнулся. На его взгляд, чтобы мы ни задумали, положения это не изменит. Возможно, он был не один прямо сейчас, и есть кто-то еще неопознанный.

Станцию заполняло не так много людей, как в центре. Все, что вышли вместе со мной, двинулись к эскалатору. Часть в вагон зашла, часть ожидала поезд встречного пути, и я присоединилась к их редкой толпе. Едва раздалось объявление о прибытии и послышался гул из тоннеля, как откуда-то справа Гранид крикнул:

— Эй, приятель! Неужели ты?!

Обернулись я и еще один человек без наушников, оторвавший свое внимание от персоника. Поняв, что «приятель» не он, а тот, что стоит чуть дальше, вернулся к просмотру.

— Какими судьбами?!

Продолжал подходить Гранид с улыбкой к преследователю, с удивленно разведенными руками, разыгрывая случайную встречу. Невозмутимости последнего можно было позавидовать — только чуть к нему взгляд скосил, сам продолжая смотреть на меня. Я цель в приоритете. Меня нужно было не упускать в первую очередь.

— Да ты что, не узнаешь меня что ли?

Гранид уже в шаге, хлопнул по плечу «приятеля» левой рукой, и едва тот лениво к нему развернулся, ударил правой прямо в лицо. Ударил так резко и сильно, что, не смотря на массу, тот не устоял на своем месте, — попятился, сделав пару шагов назад и удерживая равновесие. Это было немыслимо! В людном месте, среди камер, среди людей — не ожидал никто — ни я, ни другие, ни тот, кого ударили. Гранид успел воспользоваться этой внезапностью, за секунды добавив удар под челюсть и удар в живот.

Вокруг них резко поредело, свидетели инстинктивно отпрянули, — никто не вмешивался. Поезд как раз тормозил у платформы и едва двери открылись, толпу разбавили вышедшие. Я только успела увидеть, как Гранид тряхнул ушибленной кистью и быстро исчез за спинами. А преследователь выпрямлялся обратно, дико сверкая глазами и скаля порозовевшие зубы.

Почти бегом я юркнула в вагон, не дождавшись, пока все выйдут, толкнув пару пассажиров локтями и постаралась загородиться другими людьми. На счастье, кто-то сердобольный задержал своим вопросом избитого, я даже слышала сигнал персоника, и последним звуком слух зацепил противный гудок на платформе. Из дежурной будки эскалатора бежал контролер…

Как Гранид собирался выбираться из ситуации? Его, как нападавшего, уже должны попытаться задержать! Беспокойство, которое пришло быстро, быстро и исчезло: Гранид уйдет, и этот риск стоит сладкого чувства мести!

Вынужденная петля с пересадкой отняла время и до станции Глебовой я добралась тогда, когда оставалось двадцать минут до встречи с Кариной. Это был край на границе с трущобами — почти никто не вышел и платформы были пустыми. Я пропустила еще два поезда, притаившись у автоматов и делая вид, что никак не выберу нужное, когда с третьим прибытием появился Гранид. Нас больше никто не сопровождал слежкой.

Поднялись наверх, пошли быстрым шагом. Не напрямую через квартал, а в обход. Гранид пару раз обернулся, один раз увел меня через бурьян, где даже тропинок не было, и вывел к заброшенной площадке с разрушенным фонтаном.

— Как рука?

Я терпела с этим вопросом, надеясь, что силы воли хватит не проявить себя излишним беспокойством, Гранид мог опять что-то съязвить на этот счет, «нянечкой» обозвать. Но не сдержалась.

— Стоило того, отболит.

Я боялась его раздражения, а увидела обратное — злую радость. И мне было приятно, — отличная плата за собственный синяк.

— А нас тут точно никто не подловят?

— Нет. Зверь даст знать…

Отсюда до Убежища оставалось рукой подать. Я уже сделала шаг в ту сторону, как опять остановилась и обернулась:

— Нюф?

— Наглая морда теперь живет у меня. Пришел и не уходит. Идем, время не ждет.

Ревность

Гранид открыл дверь и пропустил меня вперед. Верить Карине, так все непричастные не смогли бы этого сделать — видели бы только заваренный проход. А Гранид как ни в чем не бывало, потянул за ручку и все. Я подозревала, что и во Дворы он мог пройти с такой же легкостью, потому что еще тогда, в детстве я попадала в Безлюдье своей дорогой, а он своей. Его не нужно было вести в иное пространство за руку, как моих друзей… Он тоже «ключ», как и я?

— Бывшая качалка? — Он бегло оглядел помещение. — Интересный выбор места встречи. А что ты хочешь у нее выяснить?

Раздались шаги и потом гулко хлопнула створка. Карина появилась в проеме, встав на пороге и задвинув свою почтовую сумку за спину, чтобы не мешалась.

— Ну, привет, странные. Я видела, он тоже сюда, как к себе домой, да?

— Да, — ответила я за Гранида.

— Рад увидеться. Спасибо, что вытащила, — он шагнул к ней и по-свойски приобнял, с теплой и благодарной улыбкой.

— Да ладно, дохляк, — Карина хмыкнула, если и смутившись, то немного. — Такая судьба была. А ты красивый получился, знала бы — себе оставила! Где руку разбил? Холодное бы приложить, пока не распухла…

— Как только, так сразу.

Не придержи я челюсть, отпала бы. Оказывается, Гранид сразу мог быть таким радушным, открытым и благодарным одновременно! В комнате царил полумрак, но я все равно видела, — вот уж ни капли холодности, не взгляд, а камин с живым пламенем. Меня придушила зависть и даже ревность.

А где мое «Спасибо, что вытащила»? Один раз полез с объятиями, и то из-за гадкого желания испытать на доступность. Мне тонна желчи, а ей — улыбку от всей души? Это было не честно.

— Чего хотела-то? — Спросила меня Карина, немного выведя из ступора. — У меня новостей нет, я в глубоком подполье. Но ты писала про помощь…

— Можешь научить меня цепочкам Мостов?

— Наверное. Здесь главное хорошо город знать, в голове всю карту держать. И практика нужна. Но, слушай, на раз-два все равно не выйдет, если тебе срочно.

— Ладно… — я немного подумала. — О карте. Ты слышала о той, что нарисована на стене в Типографском Дворе?

— Нет, — Карина шевельнула плечами и вытянула голову с любопытством, — просвети-ка.

— Весь старый Сиверск на одной стене. Откликается на названия и показывает ходы во Дворы, Убежища и даже человека, если он где-то на территории. Попади ты туда, чтобы назвала?

— Колодцы.

— Не сработало. Я уже называла.

— Тогда бы людей оттуда, если б знала по именам.

— Допустим, — я согласно кивнула, — имена даже скоро выясним. Я знаю где и когда некоторые были в мегаполисе, так что с помощью следователя найдем…

А Елисея тоже можно назвать, если быть уверенной, что он в данный момент в Колодцах. Гранид молчал, не вмешиваясь в отчасти неясный разговор.

— Что бы еще?

— Не знаю. — Карина устало вздохнула и прошла вглубь, присев на лавочку. — Думать надо. А ты меня так спрашиваешь, будто я прям спец по этим вопросам. Я просто обочник…

— Ты говорила, что узнала планировку многоэтажек. Это могут быть те, рядом с которыми вы выпали?

— Это могут быть любые. Самое большое расстояние между Мостами занимает сразу три квартала, это три километра, на минуточку. Хорош радиус? Но даже и если, главная задача — вход.

— Ты помнишь какие-то детали еще из того дня? — Спросил Гранид. — Что еще было в комнате, что в других комнатах, если видела?

Он спросил по делу, терпеливо не задавая таких вопросов «что за — обочники, Мосты, карта и выпали?», но по его сведенным бровям и красноречивому взгляду в мою сторону, этот допрос еще впереди. Гранид ведь если и коснулся всей той мистики, не так был посвящен, как все мы.

— Да я как заяц была. Ничего не разглядывала, слушала в оба уха и холодным потом обливалась. Ну, коридор квартирный с комнатами без дверей. Потом коридор подъездный. Мало света. Сам-то что вспомнил, наркоша?

— Только первую половину. Человека в синем, оборудование рядом. Тишину. Но как уже «орхидею» кололи — ничего.

На какое-то время мы замолчали. Вопросы кончились, а новости остались.

— Гранид, могу тебя попросить подождать нас немного там, — я кивнула в сторону лестницы, — дальше между нами, девочками, будет.

Он вышел. А я подсела к Карине и достала из рюкзака конверт:

— Я встретила Илью. Поделилась конвертом, а вчера получила его обратно вместе с запиской. Читай.

Она взволнованно взяла листок и немного развернулась к свету.

— Ты обещала провести его обратно?! Ты можешь?

— Насколько вы с ним близки?

— А это тебе зачем знать?

— Он хочет совершить глупость, подставив свою голову, и пока не случилось беды, ты должна его удержать. Отговорить. Карина… я нарушу обещание и расскажу тебе…

Нехитрая цель Ильи не заняла много времени для рассказа. И для нее то, что он гонец, не стало откровением. Карина догадывалась, и еще раньше не могла поверить, что он, выросший во Дворах, хотел к ним из-за корысти.

— Он столько времени не давал о себе знать. С чего ты взяла, что я что-то смогу, ему ведь пофиг!

— Он думает о тебе… Я слышала своими ушами как он о тебе говорит, Карина…

Девушка стала похожа на нахохлившуюся несчастную птичку, потонувшую с головой в своих одеждах, как в взъерошенных перьях.

— С Колодцами я сама разберусь. У меня есть друзья и будут возможности. Удержи парня. С завтрашнего дня он будет у арки каждый вечер, мы пойдем туда вместе, а твоя задача…

— Я поняла. — Карина выпрямилась, усилием воли заставляя себя собраться, и развернула к себе свою сумку. — У меня для тебя кое-что есть. Еще утром наша команда разобрала квартиру твоей тетки. Тяжелое пока оставили, но мелочевку забрали. Нашлось вот это, лежало в коробке под кроватью.

Она достала пожелтевшую от старости газету и ключи с брелоком. Газета оказалась не Подворскими вестями, а распечаткой ходов — с местами и временем.

— Не хило, да? Февраль сорок третьего года… тетка у тебя Дворовая была. Но это не самое интересное. Вот…

Развернув лист, показала мне ровную надпись от руки: «Набережная, дом 8, квартира 12», и корявую приписку непослушной рукой старой Эльсы: «От бабушки. Твое наследство». Вовремя Лола выдала мне семейные тайны, иначе сейчас у меня был взрыв мозга. Я схватилась за голову и задумалась. План ближайших действий продиктовали эти новые открывшиеся условия и я сказала:

— Пойдешь сейчас со мной на Набережную?

— Шутишь?!

— Мостами доберемся до ближайшего Двора, проверим адрес, а заодно и карту тебе покажу. Я и так слишком затянула со всем этим.

— И он?

— Он пока не в курсе всего.

— Вот блин… А ты с ним хорошо сдружилась, да? Рада, что не козел какой оказался, и стоил риска. Расскажи ему!

Граниду нужно было вообще все рассказать! И я зажмурилась от страха, одновременно осознавая, что это время неизбежно придет. День моего признания.

Я не была уверенна, что Гранид из соседнего закутка, пусть даже и за бетонной стеной, не расслышал чего-то частично. Но он без жульничества ждал нас наверху, уже у двери, а не внизу у проема. Открыв железную створку, Карину пропустил первой и едва успел поймать ее, чтобы та не опрокинулась на ступени.

— Черт! Там здоровая псина!

Лай Нюфа был не грозным, а радостным, так что баррикадироваться в подвале не пришлось.

— Это наша псина. Не бойся.

Мне послышалось, или слово «наша» Гранид сказал со смыслом — его и моя? Не в значении «не чужая» или «всех нас, добрых и хороших», а именно наша?

— Ничего себе, туша… зверюга.

Сам Нюф со щенячьей непосредственностью вилял хвостом, терся об колени и рядом с Кариной, которая была еще меньше меня, смотрелся действительно тушей. Она нерешительно погладила его по лбу и получила облизывание рук.

— Гранид, дальше я с ней.

— Объяснения будут?

— Дай мне день. Я все тебе расскажу, и ты даже ничему не удивишься, уверена. Возвращайся домой, приложи хоть что-то к руке, пока не поздно.

— Где тебя встретить?

— Я не знаю, сколько все займет времени, может, заночую в трущобах…

— Не возвращайся домой одна, позвони мне. Забудешь — не прощу. — Гранид дождался моего кивка, хмыкнул с недоверчивой полуулыбкой и повернулся к Карине. — Надеюсь, не последний раз видимся, спасительница?

И опять у меня в груди поднялось горькое чувство несправедливости.

— Как сложится, дохляк.

— Зверь! Иди-ка сюда! Охранять, понял? Чтобы я тебя возле дома не видел.

Нюф с удовольствием подставлял и уши и шею, пока он его трепал и почесывал, давая указание. Пес выбрал себе другого хозяина, оставив Виктора насовсем? Что творилось в голове у этой необычной собаки, такой преданной и послушной? Почему?

Мы пошли к магазину, Гранид в другую сторону. Я сделала немного шагов, прежде чем почувствовала, что не могу уйти просто так. Не пускает невысказанное, и жжется прямо на языке. Нестерпимая правда, которую я должна была сейчас выдать:

— Гранид! Подожди, я сейчас, минуту… — и побежала назад.

Он даже из вида не успел пропасть, обернулся, неуверенно остановился. Едва расстояние позволило, я застопорилась и, взмахнув руками, сказала без предисловий, пусть понимает, как хочет:

— Ты отчасти прав, не скажу сразу, что во всем, но прав… я тоже хочу быть нужной. Не всем подряд, а тем, кто мне дорог. Я хочу взаимности. Хочу благодарности. Хочу ответной заботы и внимания. Чтобы родители любили, чтобы тетя, когда была жива, хвалила мои обеды, чтобы…

— Эльса, чего ты вдруг так разошлась?.. — Брови Гранида поползли вверх от удивления, а тон показался наигранным.

— Гранид, — я перебила его, боясь, что он готов съязвить что-то, пристально и зло посмотрела в глаза, — я не хочу тебе врать. Мало того, даже замалчивать — это несправедливо! Карину едва увидел и столько признательности, столько искренности, прямо добряк-человек, захлебнувшийся в теплых чувствах! А мне одна желчь была?! Почему так? Почему, когда ты ее впервые увидел, то она «спасительница», а когда меня в больнице, то «ненавижу бесхребетных?». «Ромашка», и прочее потом?

У меня сжались и кулаки и зубы.

— С тобой все сложнее…

— А мне плевать. Я тоже хочу услышать твое искреннее «спасибо».

— Ревнуешь?

— Да, ревную, — легко согласилась я и добавила своей язвы в голос. — Прямо разоблачил! Думаешь, развернусь и пойду с гордым видом, показывая, как мне наплевать и как ты мне на фиг сдался? Обойдешься. А я к тебе привязалась. И, не буду скрывать, хочу, чтобы ты немедленно сказал обо мне тоже самое.

— Я к тебе привязался.

Я замерла, прислушиваясь к внутреннему детектору лжи.

— Повтори правдоподобнее.

Гранид не стал ничего повторять. Подошел, взял меня за уши и, наклонившись, коротко чмокнул в губы. Отпустил.

— Так нормально будет?

Я опешила. Как мне понять, — что это? По-дружески?

— А уши тебе что плохого сделали?

— Ты на вопрос отвечай.

— Нормально.

— Мир?

— Мир… — я вздохнула, действительно испытывая облегчение и злость растаяла. — А еще, последнее, — спасибо, что врезал тому уроду. Даже если не из-за меня, а потому что отделаться нужно было, чувство возмездия просто кайф.

— Из-за тебя, Ромашка, на другую причину и не рассчитывай. Беги, давай.

Он развернул и подтолкнул в спину. А я и рада. Лишний раз смотреть ему в лицо, и видеть за взрослыми чертами мальчишеское смущение в сочетании с самодовольной мужской ухмылкой, — испытание не из легких.

— До связи!

Этника

Карина нервничала и перетоптывалась на месте. Потом крутилась, приседала, обхватывая коленки и собирая смелость в кулак.

— Не верю, ты же бойкая! Тебе трущобы ни по чем, а сюда — страшно?

— Страшно! — Рявкнула та. — Куда тебе понять, холеная, как куколка… Вот связалась, вот приключения себе на задницу… да меня там камнями забьют.

— Чушь.

Нюф бегал кругами, вынюхивая кусты и не проявляя беспокойства. Значит и нам посторонних бояться нечего, и мы уже пятнадцать минут так и стояли у входа в якобы запечатанный подъезд, чтобы попасть в Библиотечный Двор.

— Ты все равно не поймешь. — Она снова выпрямилась, сцепив на груди напряженные руки. — Когда отовсюду гонят и приюта нет, это не про твою сытую жизнь.

— Не про мою, ты права. Слушай… тебе сколько лет?

— Нравоучений только не хватало!

— Мне тридцать семь. Ты года на три помладше, верно? — Карина не ответила, и я продолжила так: — Когда тебе было шесть или семь, ты жила недалеко от Вересковой улицы в двенадцатом квартале?

— И? — В голосе прозвучало не удивление, а настороженность. — Откуда в курсе?

— Я тоже там жила. У тебя есть воспоминания о нашей компании? Как выбирались за город? Ты знала, что Илья, этот тот самый мальчик, которого с собой всегда брал гулять его старший брат?

Я спрашивала почти наобум. То, что однажды мне привиделось в собственном воображении, могло оказаться игрой и фантазией. А с другой стороны, она только что признала, что жила недалеко. Это ли не доказательство?

— Вспомни детство. Я — Эльса, Другие — Илья с Андреем, Наталья, Тимур и ты. Неужели у тебя ничего не осталось? Мне кажется, что как раз тебя одну из всех не сунули в ту клинику…

У Карины расширились глаза. Она освободила свои руки и из позы исчезла зажатость. Появилась растерянность, взгляд ушел в себя и через мгновение она веки сомкнула. Шепнула губами.

— Что?

— Этника… Это было слишком давно и слишком неправда! У меня… у меня… все тетрадки в первом классе были исписаны этим словом. Учительница вечно ругалась. Мачеха бесилась, что я и писать не умела еще, а эти каракули выводила. Загадка всей моей жизни, блин!

— Так ты что-то помнишь?

— Нет. — Карина открыла глаза, посмотрев на меня внимательно. — Прям, чтобы лица и все такое, нет. Даже не помню, как ты говоришь, — где гуляли, что делали. Темно. Одна тоска оттуда. Брошенность. Обида. Предательство. Я никому не нужна! Вот оно мое детство.

Дав себе немного подумать, я ответила:

— Мы не бросали тебя. Тогда случилась беда, нас всех накрыло колпаком… как сказать… власти взрослых. Родители дали добро, и нас в клинике подвели под эксперимент с сывороткой. Купирование памяти. «Незабудка» как раз тогда тестировалась.

— Зачем они это сделали?

— Чтобы защитить… и из-за денег.

— Если из-за денег, то я точно не с вам попалась. Моя крокодилица-мачеха, если бы знала, с меня бы даже шкуру содрала ради них. Наверное, я была с вами не так долго, и возраст мелкий.

— И ты веришь мне? Даже не помня ничего?

— Этника, — со значением повторила Карина. — Понимаешь?

— Нет.

— А если по буквам? Эльса, Тимур, Наталья, Илья, Карина, Андрей… ты же эти имена только что мне перечислила? Погоди… Т… Та-мер-лан… не Тимур.

Я схватила легкую щуплую Карину за плечи и приподняла на сколько хватило роста. От радости.

— Хва, странная, отпусти! Что за нежности!

Без злобы, без недовольства. Я так была счастлива, что эта взрослая уже женщина, выглядевшая таким же постаревшим подростком, как и ее Илья, заулыбалась. Пропустила нерешительные смешки сквозь свою улыбку, как будто заново привыкая к этой эмоции.

— Вот еще Илью отыщем и будем все в сборе!

— Черт, нет. Я не пойду!

— Пойдешь! Куда ты теперь от старых друзей денешься?

Я подхватила ее под локти и повела к подъезду. Карина даже не сопротивлялась.

Сокровищница

В Библиотечном Дворе библиотека оказалась закрыта, — висело большое объявление, видное издалека. Людей мало, — пара небольших групп, сидящих на двух лавках в тени и обсуждающих что-то в полголоса.

— А тут солнце…

Карина с первыми шагами крутила головой во все стороны и щурилась от яркого света. Пасмурная трущобная погода была и прохладней. Здесь мы обе сняли куртки, я свою спрятала в рюкзак, а она перекинула через сумку, превратив ее визуально в еще больший баул.

— Осмотришься или сразу дальше пойдем?

— Погоди.

Нарочито глубоко вдохнув несколько раз, Карина перещупала все, что могла, — ирисы и лили в клумбах, по траве провела рукой, потерла кору липы ладонью и, сорвав цветущий пучок вместе с листом, ткнулась в него носом.

— Одуряюще пахнет! Медовый цвет!

В мегаполисе почти не было деревьев, если только в парке или зелень в оранжереях на крыше. В трущобах — почти все спилено. А тут, — полнокровная жизнь уютного городка, полная запахов, света и тепла.

— Иногда ту идут дожди и все грязное. Не забывай, это волшебство июня, а не самого Двора. Не вытрави все, и у нас также было бы.

— Ты не права. В том и волшебство, что тут это умеют сохранить и умножить.

Полезла в голову циничная мысль, что здесь рай еще и потому, что никто не думает о куске хлеба, работая ради того, чтобы закрыть основные потребности. Все силы в цветник, в уборку, в добрые беседы, и никто не отнимет клумбу ради парковки дорогого авто.

Карина немного стеснялась своего вида, сжалась, когда пришлось проходить мимо людей. Но они были слишком увлечены своим и не обращали внимания. Знакомых не встретила, поэтому без задержек махнули в соседний Двор, потом в следующий, и уже через пятнадцать минут были на Типографском.

Здание закрыто. Даже киоск.

— Да что происходит?

Огляделась и заметила одно знакомое лицо, — мужчину в круглых очках и с длинными баками. Еще в мае мы вместе подкрашивали литые оградки на Набережной. Кое-как вспомнив имя, окликнула.

— А, рыженькая художница, помню-помню!

Спросив про здоровье, про то, чем он занимается сейчас, вышла на новость, о которой и не успела спросить напрямую:

— Так был в пекарне упаковщиком, денек и все, как там и застопорилось с перепугу! Только хотел поработать недельку да полакомиться крендельками, а тут вот. Проход с континента не закрылся, и все. Который день уже пошел — второй по графику, а этот, через подвал, шастай хоть днем, хоть ночью! Скажи, кошмар? Что делается?

— Ч-через подвал в Пекарском? А как давно точно?

— Дней пять как… Да ты что, первый раз слышишь?

— Дел много было. А в типографии совсем никого?

— Пока да. Дедушка Паша все приостановил, толку-то печатать вести, если все новости об одном.

— Спасибо. Ну, я побегу.

— Бывай, рыженькая.

— С картой сегодня не выйдет… — я вернулась к Карине.

— А что за шухер?

— Кажется, я что-то в этом пространстве накосячила… ужас. Пойдем по адресу!

Когда мы добрались туда, Карина застряла у парапета и долго смотрела на воду и вдаль. И для меня это до сих пор было удивительным, — закрытые Дворы можно объяснить «закладкой» в пространстве. А это? Горизонт, дальний берег с леском, ход самой реки? У меня была теория, что этот Двор граничит с моим Безлюдьем, и там не пространства континента, а «закладки» другого плана. Куда практически не попасть никому. Разве что единицам, как я или Граинид.

— Как же здесь все по-другому… — тихо сказала Карина, подставляя лицо ветерку и позволяя волосам растрепаться. — Пахнет такой свободой! Неужели Илья добровольно отсюда ушел? Что же вы, такие райские птички, забыли там, в моем мире? Ты вот открываешь двери в Убежища… а он в трущобах, как рыба в воде.

— В двух словах и не скажешь.

Карина и не просила ответа на свой вопрос по-настоящему. Подождала немного и сказала:

— Ключи только как не отсюда. Зачем тут запоры, от кого? Неужели кто-то разорит библиотеку, влезет в типографию или в булочную? В квартирах замки от воров что ли?

— Никогда не задумывалась.

Прохладный подъезд восьмого дома пах сыростью. Рискнула подергать двери — закрыто.

— Да, нет здесь никого.

Ключи к двенадцатой подошли. Я замерла сразу за порогом, пропустив внутрь Карину, с настороженностью оглядывая все вокруг. Не очень знакомо. Обои, половик, овальное зеркало не вызвало воспоминаний.

— Так это квартира твоей бабушки или тетки?

Старая кухня с эмалированной белой плитой, стол без скатерти, открытые шкафчики с нехитрой посудой, — неужели этому тридцать лет? Тут никто не жил после нее?

— Как оно все не истлело с сорок третьего? — Подхватила мою мысль Карина и озвучила вслух. — Как же классно!

Она прошлась по трем помещениям быстрее меня — кухня, зал, спальня. Даже сунулась в ванну и открыла кран, — вода пошла без хлопков, судя по звуку.

Из всего в моей памяти воскрес только уголок в зале. Лиловый плюшевый диван и телевизор на журнальном столике. Ящик с антенной и крупной линзой был старее, чем телевизор у родителей Виктора. Как же смешно, если во Дворах десятилетиями показывают три-четыре старых фильма, и ничего больше! Несчастные гардемарины, любимые бабушкой, попадались мне часто и в этом времени. Так вот откуда мои представления и воспоминания о настоящем Новом Годе, когда праздник зажигался не за месяц, а дня за три. Вот, откуда росло ощущение дома, которое потом, даже в более позднем детстве я утратила. И мечтала о нем до сих пор. Вот, где была семья, атмосферу и теплоту которой я до сих пор несу в сердце и всегда думала, что это было когда-то у родителей. А было — здесь.

Карина энергично и не смущаясь, все брала с полок, пролистывала книжки, заглядывала за дверцы. Достала на божий свет вязаный плед.

— Моли не существует, походу. Смотри, чуть затхлостью пахнет, но нормальный. Пушистый даже. А ты чего стоишь? Пробегись, вдруг дневники или альбом с фотками, надо все узнать.

Я нашла пару желтых подворских вестей, упавших за тумбочку, за стенку и забытых там. В книжках ничего.

— Тут твое имя!

Картонная коробочка из-под конфет, была обклеена мелкими ракушками и подписана на жесткой карточке сверху «Эльса». Карина залезла на табурет и увидела ее наверху шкафа.

— Моя сокровищница! Я помню, была такая!

С замиранием сердца открыла, но оказалось, что вещички внутри не узнаю. Перебрала брошь, календарик, скрюченную колючку каштанной кожурки, браслет из речного жемчуга, и на самом дне — две желтоватые фотокарточки. На первой два голопуза на пляже возводили гору из песка. Папа и Эльса, — угадала я по их одинаковому возрасту и золотисто-рыжим кудряшкам. А на второй — Эльса. Молодая девушка, сидящая на лавочке с книгой и улыбающаяся фотографу.

Конечно, я знала какой тетка была в молодости. У нас в цифровом архиве был вагон снимков. От пеленок до восемнадцати, хоть по месяцам можно отследить взросление. Я прикусила губу, пытаясь сопоставить те года, — уже развернувшиеся вовсю соцсети, доступность смартфонов, популярность виртуального общения и прочее, и подставить образ бабушки, которая жила здесь. Эльсы, которая знала Дворы. Это могло случиться, только если они им открылись гораздо позднее. Никто ведь не говорил, что они тут с рождения? Виктор, к примеру, предлагал переезд мне совсем недавно, а мне под сорок.

— Это коробка старшей Эльсы.

— А твоя где?

— У меня дома…

Мысль унеслась на Вересковую, пронеслась вихрем по улице, ворвалась в подъезд и квартиру и замерла рядом с образом точно такой же коробочки. Тетя сделала для нас одинаковые, и там хранились мои…

— Фотографии, Карина! Самое ценное, что было у меня в мои десять лет! Вот откуда всплыл снимок в синем платье в ромашку, что сделал Гранид! Вот откуда в моей голове всплывают ваши детские лица, и я могу их представить, хоть и не помню событий! Я должна ее достать, должна вернуть. И Гранид, если увидит, поверит…

— Я не догоняю, если честно.

Мы помолчали. Мои эмоции в затихшем большом доме оказались пугающе громкими.

— Возьми.

Я протянула ключи Карине, и та машинально взяла.

— Пусть это теперь тоже будет убежище, для тебя и для Ильи. А захотите, так и будете жить здесь.

— Сдурела?

— Дом жилой, пригодный.

— Я не об этом. Ты — сдурела? Во-первых, квартира — твое наследство, а во-вторых, я сюда не пройду.

— Во-первых, мне она не нужна. Это уже второе жилье, которое выпадает во Дворах, но я, все же, дитя континента. А во-вторых, — нужно будет проверить, вдруг один раз здесь побывав, ты пройдешь потом и одна.

— Ну ты и дура, — искренне выдохнула Карина, — от такого отказываешься! Я не могу взять…

— Тогда выброси. Как обратно пойдем через набережную, смело швыряй ключи в реку.

Спонтанность

Конечно, она не выбросила. Мы побывали еще в ближайших Дворах и я рассказывала понемногу о каждом. Пришлось раскрыть и тайну обеспечения всем и вся, что Карине не очень улыбнулось. Солидарно со мной, признала, что можно закрыть глаза на энергию и воду, но еда и вещи все же были наглым воровством. Только придумать что-то в альтернативу, чтобы жители могли питаться и одеваться, не получилось.

— У тебя время до конца дня свободно?

— Мне к бабушке-среде нужно забежать, у меня график. Пойдешь со мной, заодно и похомячим?

Я кивнула. И еще предложила:

— А если я свяжусь с друзьями и смогу собрать их, пойдешь на встречу вечером?

— Какие они мне друзья? Реально посмотри, — ты ни фига не помнишь, они тебя кое-как, а я? У меня есть и мои обочники, тоже друзья, но поближе.

— Познакомишься. Не захочешь, не будешь общаться, это же не силком. Думай, а я, как сейчас выйдем со Дворов, позвоню Тамерлану.

Отчего-то я торопилась. Или мне не хотелось возвращаться к себе домой и проводить оставшийся день в одиночестве. Не слишком удобно спонтанно собрать всех. Тимур может быть занят, Андрей тем более, Наталья просто не захочет лететь и знакомиться сегодня.

Я поддалась своему желанию, и не стала задвигать его на задний план. Стоило попробовать! Только… вот так вот и предложить — давайте соберемся?

Нюф на выходе не ждал. Я даже подумала, что он убежал и больше не будет нас сопровождать, но через пару домов в трущобах, увидела его среди кустов. Бедолага потерял прежний лоск. Я и не обращала внимания, но сейчас он собрал на себя больше пыли, семян и паутины, так что бросилось в глаза — как поменялся пес за эти дни. Был Дворовым, причесанным, блестящим, а стал лохматым, мусорным и утомленным.

— Карина, а к твоей бабушке его можно завести?

— Спросим. Если что, воду и еду можно и на улицу вытащить, миски найдутся.

По Мостам мы не пошли, — адрес был не слишком далеко и в той части старого Сиверска, где вряд ли нам попадется хоть кто из колодезных. С пустыми руками мне идти не хотелось, да и Карина не возражала, — мы сделали небольшой крюк, заглянув в магазин при станции, и я купила продуктов. Не стану же я Нюфа кормить за счет бедных трущобных.

Пока шли к бабушке-среде, первому позвонила Тимуру. Он откликнулся с радостью. Потом Наталье, — она тоже, но немного со страхом. Последним был звонок Андрею. Он выслушал. Согласился, и добавил:

— У меня соберемся. Не кафе, конечно, но я пока в мегаполис не могу приехать. Если скромная обстановка никого не смутит… Соседка твоя не побрезгует?

Последний вопрос прозвучал скомкано, и даже Наталью он нарочито заменил отстраненной «твоей соседкой». Не знаю, какие сомнения терзали его, но тон вопроса выдал волнение.

— Глупостей не спрашивай, — уверенно ответила я, не сомневаясь в той Наталье, которую я успела узнать. — У тебя какая станция ближняя, а то я не помню?

— Космонавтики. Встретить могу в любое время.

— Давай на семь? Я сейчас обратно им отзвоню, скажу. А ты нас со станции заберешь, чтобы не петляли по кварталу в поисках. Я еще ужином хочу всех угостить, не против уступить кухню?

— Хм… у меня посуды минимум.

— Это не важно. Я уже с продуктами приеду, так что не добирай ничего. Просто встреть.

— Договорились.

Воспоминания

Карина решилась пойти. Но ей было так неуютно среди нас всех в этой маленькой квартире, она жалась к углу у окна, сидела напряженно, смотрела неприветливо. Как будто зверька загнали в ловушку. И не обижают вроде, но и сбежать хочется.

Тамерлан прихватил с собой пиво и соки. Они с Натой приехали первыми и познакомились сами, поняв, что двое ожидающих на перроне, ждут не поезда, а как раз встречи. Соседку сопровождали Таксофон и Ёрик, оба на шлейках, оба смирные и примерные. С самого метро она отвлекалась на них, то брала мелкого на руки, то что-то поправляла, то на полшага отставала, если такса тщательно вынюхивала пучок травы. А в квартире, когда собак пришлось отпустить, я догадалась, что Ната взяла своих защитников для этого, — скрыть волнение. У Андрея дома она не знала, куда деть руки, куда повернуться, как нормально сесть. А вот следователь был спокоен. Я сначала думала, что как-то подсоберется из-за встречи, но, видимо, он решил — какой есть, такой есть, и нечего притворяться, — небритый, в помятой рубашке, в старой своей ветровке. Дома скинул ее и кивнул на зал. Только в этой комнате могло поместиться сразу пятеро человек.

А о чем говорить? Меня переполняла радость, но такая тихая, что мне хотелось лишь смотреть на своих друзей, встретившихся спустя двадцать семь лет и заново узнающих друг друга. Тимур один спасал от молчания и неловкости, забирая все внимание на себя, рассказывая о работе, о сыне, задавая риторические вопросы остальным и разряжая обстановку. Он вывез на себе всю дорогу от станции и полчаса в гостях. Правда, едва я вежливо ушла на кухню готовить закуски, и Ната, и Карина вылетели следом — мне помогать, оставив мужчин за своим разговором.

— Я могу порезать сыр.

— Давай, овощи перемою!

Нож один, тарелки две, — с посудой у Андрея действительно было плохо. В шесть рук на тесной кухне я с подругами наделала бутербродов и поставила их в духовку, намыла фруктов, собрала штук тридцать канапе из сыра, оливок и огурца с кусочком черного хлеба.

— И чего я тут делаю…

Буркнула Карина себе под нос, забирая плоскую крышку от кастрюли выложенными на ней крекерами с пастой. Я пользовалась чем могла, и все пошло в дело вместо тарелок. Справившись с последним, посмотрела на Нату, которая подхватила Ёрика на руки и стояла у окна, выжидая горячие бутерброды, чтобы не пересохли. Весь мой энтузиазм и радость стали сдуваться, как шарик, который надули, но не успели перехватить ниткой.

Я посмотрела на доску с закусками и подумала о том, какая же я жалкая, с этими украшательствами и желанием сделать вечер не только приятным, но и вкусным, праздничным, чтобы запах сыра и хлеба придал уюта. Атмосфера бы помогла чужим и взрослым стать немного ближе друг к другу. Неужели во мне была неискоренима наивность, которая заставляла верить в это? Теперь я та дура, что стоит у стола на кухне и вот-вот завоет…

— Обезьянка!

— Сам обезьяна!

— С чего бы? — Возмутился Тимур, обозвавший Карину. — Это тебя вечно с деревьев снимали, а ты верещала и визжала от фантомной щекотки. Я был самый легкий, и это мне приходилось за тобой лазить.

— С детсадовскими вообще беда, — добавил Андрей, — вечно везде обдерутся, чего-нибудь дикого наедятся, и ни черта не слушаются…

— С фига ли? Я не детсадовская была! Мне в сентябре в школу…

Тишина в квартире заняла сразу все пространство. И мы с Натальей замерли в удивлении на кухне, и из зала больше не доносилось ни звука.

Внезапный лай йорка заставил Нату подпрыгнуть и вцепиться в собаку, потому что песик дернулся к окну и едва не слетел. Всколыхнулась тревога, но за окном замаячил Нюф, который убежал куда-то сразу после кормежки у бабушки-среды.

— Андрей, можно я свою собаку заведу?! В смысле сюда запущу?

— Конечно.

Нюф в зал не пошел, но у всех, кто увидел его в проеме в коридоре, впечатлились размерами. Собаки Наты залаяли, но быстро замолкли и перенюхались. Мы застряли вместе с ними, на время покинув кухню.

— А он моих не укусит? На один зуб же…

— Он добрый.

— Дамы, я уже проголодался и хочу открыть пиво. Помочь все перетащить сюда?

— Сиди уже, толстяк, — Карина махнула на него рукой, — из-за тебя и без того маленькая кухня развалится. Я принесу.

— Ты всегда была грубиянкой и врединой, — улыбнулась Наталья, пропуская ту из коридора на кухню. — Это странно, но я начинаю тебя вспоминать.

— А я вот нес рюкзак Эльсы со станции и вспомнил, что точно также таскал ее школьный рюкзак. Ты вечно из дома брала еду, хоть хлебцы и яблоки, хоть холодные гренки и вареные яйца с зеленым луком. Я даже помню, — Тимур поднял палец вверх, — как меня стошнило один раз от испортившегося в жару печеночного паштета, а ты потом ревела от расстройства и извинялась до самого вечера. Еле успокоили.

— Серьезно?

— Да, Эльса. А еще ты вечно хвасталась тем, что сама приготовила.

И что-то вдруг сдвинулось… Карина начала ворчать, отвечать односложно, влезать со своей оценкой, — но говорить! Наталья пересела в кресло, ближе к собакам, мы поменялись местами, и Нюф, аккуратно вместив половину себя в зале, улегся отдыхать у ее ног. Она заметно расслабилась и все больше улыбалась. Андрей выпил стакан пива и его понесло в рассказы, как он за последние три месяца в трущобах вспоминал время старого Сиверска. А дальше, зацепившись за прошлое, заговорили про детство. За детством цепочкой пошли маленькие детали, за деталями один за другим вдруг то Тимур, то Андрей, то тихая Наталья начали говорить о чем-то, что случилось в нашем Безлюдье…

— Наташка сережку посеяла у речки! Мы весь песок перерыли, как археологи, домой без нее никак — там мать строгая.

— Илюха за ящерицей гонялся а наткнулся на суслика. Помните? Мы перепугались, что он так визжал, а оказалось — от восторга.

— А как мы воображали себя на заброшенном острове и весь день играли в выживание, пытаясь поймать рыбу в запрудье и построить шалаш?

— Дуб там валялся, Тимур! Ты еще по стволу пошел, навернулся с небольшой высоты расцарапав корой пузо! Решил, что всем непосвященным будешь рассказывать, что с тигром дрался и это он тебя когтями полоснул.

— Эльса учила нас облизывать кислые травяные прутики, после того, как их совали в муравейник, потом стряхивали насекомых. Говорила, что муравьиная кислота ужас какая полезная.

Я не вспомнила ничего, ни одного эпизода. Карина утихала, с вниманием слушая рассказы про себя или про мелкого Илью, но тоже не могла от себя ничего добавить.

Фотография

Начало темнеть. Из всей еды осталось немного фруктов, выпиты и соки и пиво. Два часа улетели так незаметно, словно и не было времени совсем. В зале открыли нараспашку окно, но воздуха все равно уже не хватало, и наша компания разбилась — Андрей позвал Карину на лавочку у подъезда, чтобы поговорить о брате, не напрягая этим остальных. Наталья пошла выгулять собак во двор и Тимур с ней на всякий случай, трущобы все-таки. А я осталась одна, взяв на себя хозяйскую рутину — убрать, помыть, собрать мусор и поставить чайник. Кружки было две, но при сильном желании чай можно влить и в вымытую бутылочку из под сока, делать нечего.

Я не возмущалась, что меня оставили одну. Это совпало с настроением — внутреннего тихого счастья с ощущением одиночества. Я была с друзьями, и в тоже время выпадала из нашего общего прошлого, так ничего и не вспомнив. Они меня знали. Они рассказывали обо мне, и я узнавала себя, удивляясь — как много привычек сохранилось и укрепилось во взрослом возрасте.

Вернувшись в зал, как закончила на кухне, села на пуф и проверила персоник. Он сигналил пару раз за вечер, как и у Наты, как и у Тамерлана. Но я не проверяла сообщения, это беспокойные за детей родители, немедленно отвлекались и смотрели — не от дочери ли? Не с сыном ли что, оставленном на выздоравливающую жену? Мне писали родители. Но мелькнула раз и надежда, что это Гранид. Что угодно, просто так, не по делу. Напишет только ради того, чтобы написать.

Я огляделась от нечего делать. Отметила вечную схожесть всех трущобных квартир, поняла — сколько же здесь всего, что принадлежит прошлому жильцу. Явно, ровный ряд книг по педагогике был не андреевский. И старые лыжи в углу за дверью, тоже. А вот стопка папок на полке за стеклом — очень походили на рабочие. Я не удержалась, и сунула нос. Не преступление — раз мы и так обсуждали колодезное дело. Открыла аккуратно первую, потом вторую — где распечатки, где листы, исписанные от руки. Скучно и непонятно. Я уже хотела оставить дела, но заметила папку другого рода — затертую, картонную, мышисто-серого цвета, всунутую между современных пластиковых собратьев. На ней даже были шнурочки, — раритет черт знает каких годов, или не очень давний архив, но в провинции.

«Гранид Горн, г.р. 2033, г. Тольфа, д.д.№ 11»

Открыв ее, я на несколько секунд зажмурилась. Он, мальчишка, смотрел с фотографии. Его восемнадцать были слишком недалеки от пятнадцати, и лицо было почти таким же — немного суровее, жестче и строже, но все равно юным. Передохнув, начала читать первый лист-распечатку с данными о выпускнике детского дома № 11. Выхватила лишь пару строчек, как вздрогнула от голоса Андрея:

— Там все сухо изложено, — недостатки характера, успехи в учебе, короткая история одного усыновления… Эльса, давай, если тебе любопытно, ты сама у него все спросишь?

Я пристыженно кивнула и с трудом закрыла дело обратно. Но что-то поняв по моему лицу, Андрей сказал:

— Поделюсь с тобой, но только чуть-чуть и по большому секрету. Раз уж сболтнул. Нетерпимый был твой Гранид, слишком гордый и самолюбивый…

— Чего это «мой»?

Тот хмыкнул:

— А с чего бы тогда такой ин-те-рес? Лет с десяти характер у него, судя по записям, стал выравниваться, почти без драк, взялся за ум, занялся учебой, вызывался в активисты по мероприятиям. Приятели были, но сильно ни с кем не сдружился. Одиночка. Два года до выпуска — сплошные успехи.

— А что за усыновление?

— Ему повезло в одном, — с месяца от рождения он попал под опеку женщины, работавшей в роддоме. Та была не замужем, материально не достаточно обеспеченна, поэтому на все сто ей усыновить, конечно, не разрешили, но позволили забрать и заботиться. В те времена отказников много было, дома малютки переполнены. Службы закрывали глаза на такое, зато снижали нагрузку на бюджет. Она бы его и вырастила, если бы не погибла через два с половиной года. Ее родня переоформлять мальчика на себя не стала, Гранид оказался в детском доме и больше ни в одну семью не попал. Тридцатые все были кризисными, вся страна с хлеба на воду перебивалась, своих родных детей поднимая. Не до сирот. А потом он уже слишком вырос, чтобы кто-то рискнул взять на себя воспитание детдомовского дебошира с упрямым характером.

Он покачал папку в руках и накрутил на свои изящные пальцы шнуровку, задумавшись:

— Это все, что осталось в доказательство его прошлой личности. Я отдам ему при случае, пусть делает, что хочет с бумагами.

— А можно?.. Можно я заберу фотографию?

— Юноша бледный со взором горящим… — процитировал Андрей поэта, пустив в тон каплю насмешки, и добавил мстительно: — А кто однажды не постеснялся брякнуть про меня и Нату «тили-тесто»? Ты не помнишь, но я вспомнил, и не прощу.

— Мне пора, — Карина появилась в дверях зала. — На чай не останусь. Для посвященных — конверты оставила, с десяток, на тумбе у зеркала. Надо — пишите. Новости будут, — не забудьте обо мне. Эльса, завтра жду, где условились.

— Куда тебя проводить?

— Не надо. Здесь недалеко тетя-Мотя, нагряну к ней вне графика. На край — есть одно Убежище еще ближе.

— Так не пойдет…

— Пойдет, полиция, — отрезала она категорически. — Сегодня без провожатых. Бывайте.

Вернулись и Тимур с Натальей. Пока пили чай я рассказала им двоим про конверты и необычную почту трущоб. Навряд ли кого-то из них занесет сюда, жизнь обоих сейчас была почти полностью мегаполисной, но по паре конвертов на всякий случай забрали.

— Андрей, — я подумала про Илью, прикусив себя за язык в желании рассказать, что видела его. Хватит того, что выдала Карине, — ты можешь написать брату на адрес Лазурный двенадцать… Письмо может дойти, ведь он там бывает.

— Без квартиры?

— Кто знает, а вдруг достаточно этого и все сработает?

— Я попробую.

Когда собрались домой, путь до станции растянулся. Тимур и я бодрым шагом — впереди, Андрей и Наталья чуть отстали, еле слышно о чем-то разговаривая. Было почти одиннадцать, — я с соседкой, Тимур обещал довести прямо до дверей, поэтому вызванивать Гранида не было смысла. Уже у выхода из трущоб подозвала Нюфа и наклонилась, ладонями обняв большого пса за голову:

— Домой! Домой, зверь. Понял команду?

Он на меня задышал, высунув язык и пришлось отвернуться. Но команду понял. Протрусил следом еще метров пять, потом завернул на газон и скрылся, перепрыгнув через низкие кусты.

— Андрей, последнее, о чем я должна сказать. Только догадка, никаких вещественных доказательств у меня нет, но во главе колодезных может стоять некий Елиссарио. Фамилию не помню. Он владелец литературного сайта «А.Э.Лит», где публикуется мама. Выясни про него все, что сможешь.

— Откуда эта догадка?

— Он пытался выйти со мной на разговор. Намеками, и я ничего не поняла в тот момент. Потом дошло.

— Понял тебя. С подробностями не затягивай, мне детали нужны.

— Договорились.

— Хороший был вечер встречи, — Андрей пожал на прощание руку Тимуру. Протянул ладонь и Наталье. — Рад снова увидеть… За вкусности спасибо. Эльса, а ты не забудь заглянуть в кармашек для карточек.

Он похлопал самого себя по плечу, намекая на лямку моего рюкзака. Я тут же сунула туда пальцы, нащупав плотный прямоугольник снимка.

Сиротство

Помимо всех эмоций, закрутивших меня в этот день, и мыслей о разном, одна внезапно всплыла, когда я зашла домой и снова получила сообщение от мамы. Мы жили в достатке, — это был факт.

Персоник давно просигналил мне час тишины, но я на него плюнула. Даже сняла галочку с электронного будильника, — все равно вся жизнь не по графику. Раньше, каждый день и вечер здесь я включала то аудиокнигу, то музыку, наполняя звукоизолированную ячейку полихауса жизнью. Выходила за дверь с наушниками, и не могла выдержать чуждого городского гула, погружаясь в свой мир. А теперь? Теперь Дворы вернули мне память о звуках жизни — ветра в листве, чириканья воробьев, шорох метлы и шагов, говора, заставки из титров кино. Даже в трущобных квартирах была своя, пусть и замеревшая жизнь в тихих звуках. Я общалась с друзьями и забыла про наушники, я не заполняла пустоту своего одиночества треками книг или клипов… конечно, уединение прекрасно, а толпа утомительна. Провести время с самой собой — жизненная необходимость и порой удовольствие.

Но ведь дело в людях. В одном, двух, пяти… с которыми ты не видишься каждый день, но они есть, ты их любишь и весь мир больше не глухой!

Я села за рабочий компьютер, опять подумав о том, что неприятно задело с порога. Моя семья жила в достатке. В доказательство самой себе, открыла архив и выборочно прощелкивала фото: мало, что квартира была, была и техника, и одежда, и мебель. Модная мама, деловой папа, нарядная я. Да, машины не имелось, но уже тогда личный транспорт перекочевал в раздел роскоши. Кроме остального — вот фотографии из кафе, из детского парка, из поездок родителей заграницу.

Откуда же тогда фраза мамы «Не хочу, чтобы ты также ненавидела своего мужа за то, что он не может нормально обеспечить семью?».

Андрей вспомнил о тяжелых тридцатых. И я посчитала по возрасту — Гранид в тридцать третьем стал отказником, Андрей и Тимур погодки, родились в тридцать шестом, остались в семьях, но очень бедных семьях. Наталья на год их постарше — не помню, чтобы жила хорошо, даже сережки латунные носила. Я родилась под конец десятилетия — в тридцать восьмом, и у нас ни о каком кризисе речь не шла, судя по фото.

Как же так? Почему мама обвинила отца в недостатке денег? Даже если он Эльсе помогал, хватало на все с избытком! По воспоминаниям друзей — я таскала продукты каждую встречу, все лето, угощая и себя, и их, и это не пробивало дыры в бюджете. Родители замечали вообще сам факт, или холодильник был настолько полным, что его невозможно разорить?

Почему родители соблазнились выплатой клиники? Почему сейчас главный их страх — остаться без денег самим, и что я скачусь в нищенство? При том, что их квартиры в собственности, а я снимаю. Даже сейчас, если сравнивать, наша семья как сыр в масле катается! Все равно мама дергается от желания богатого зятя и отпрысков — гарантированных опекунов в старости, а отец дрожит от беспокойства, что зарплатой не потяну и деградирую…

— Почему все так?

Кончено, правда в том, что без денег совсем — не жизнь. Они должны быть, чтобы не звереть от голода, вылечиться, подстраховаться на случай безработицы, купить себе время или расстояние. Но у отца и матери было что-то другое…

Отец мог обеспечить семью. Мама ненавидела его по иному поводу.

Я задумалась, залипла в семейном архиве, и не нашла никакой серьезной причины. Уверена, — черной семейной тайны не существовало. Папа не садист, не алкаш, не изменник. Он даже после развода продолжал жить так, как жил, тихо зарывшись в книги. Мама ненавидела его просто потому, что не любила. Он — не он, не ее мужчина, а для замужества и рождения ребенка удобный вариант.

— С перспективами…

Повторила вслух ее же словечко. Чтобы он ни сделал — ей все будет не так. Любви не было. И даже сдружиться родители не смогли, поженившись по нужде, не притерлись друг к другу. Не открытие для меня. Но все-таки с этим пониманием выявилась новая глубина всей их жизни. Как же мне повезло, что тепло любящих родных я узнала от бабушки и от тети, хоть и не зацепила много сознанием. Они сформировали мое сердце.

И Гранид… отказник с рождения. Хоть на капельку, но мать у него была. Та, что любила, баюкала и произносила его имя с лаской. Не холодные няньки, казенные руки и равнодушные голоса, а семья. Потому ли он был таким отзывчивым ко мне, девчонке, таким заботливым и открытым, что неизвестная женщина успела сформировать его сердце?

Никого нет в живых. Только мы, выросшие, с неутраченным наследством внутри себя. У него сиротство. У меня дом без любви, а это тоже не дом. И мы встретились в Безлюдье, убежав каждый от своей беды и одиночества.

Закрыв архив, достала его фотокарточку. Долго смотрела и не могла понять — я люблю его?

Вот с друзьями все ясно, хоть и получается наоборот — эпизоды с их прошлым я не вспомнила ни одного. Встречались мы мало, общались — по пальцам пересчитать, но я уже знаю, что люблю их, что они мне близки, и мы всегда придем друг другу на выручку. Гранида я помню и вижу перед собой так ясно, как это фото. Жила с ним под одной крышей, проводила с ним много времени, и сейчас мы тоже общаемся. Он мне помог, даже за меня отомстил. Почему он мне не точно такой же друг, как остальные? Да, я его люблю… как мужчину?

С пониманием этого было трудно. С Виктором все мои чувства говорили уверенное «нет!». Даже боялась, что с его стороны вдруг проявится желание поцелуя, объятий, и самого страшного — стать любовниками. С Гранидом «да», но у меня не было желания кидаться ему на шею, целовать, завлекать в постель. Если и хотелось бы коснуться, то без соблазна, без трепета…

Опять слегка покорежило — потому что не нашлось подходящих слов, всплывали только те, что мама пихала в романы как масло в кашу — побольше, пожирнее, чтоб плавало все в этих слащавых эпитетах плотской страсти. Неужели эта моя часть, Эльса-женщина, навсегда отравлена, и до самой смерти я буду Эльсой-девочкой?

А ведь Гранид поцеловал меня в губы. Дурашливо или серьезно?

Ролик

В следующий день утром, выспавшись и поплавав в удовольствие столько времени, сколько хотелось, я вернулась домой и решила для своих родителей сделать видео. Не подарок, а новую попытку сказать о себе так, чтобы они услышали.

Программа Гранида была великолепна. Подступившись в этот раз, обнаружила еще одну жемчужину — фотографии та могла перерабатывать кучами и не промахивалась в итоге создавая модель для видео. Если раньше, чтобы создать лицо, я сама выискивала и сортировала снимки, где человек был с разных ракурсов и «лепила» его с помощью векторов и вставок, то теперь от меня было нужно два действия — указать папку с фотографиями и подождать десять минут. Или чуть больше, если снимков море. В этот раз я выбрала себя. По задумке первая часть ролика будет о моем детстве. Только не все вместе, а я с каждым родителем по отдельности. Воскрешать их любовь смысла не было — ее не существовало, а вот ко мне они все же испытывали свои родительские чувства. Не та теплота, которой мне не хватало в детстве, и не та, которую я воображала себе еще совсем недавно… пусть. В конце концов не одни они меня понять не хотели, я тоже выкручивала им руки своими желаниями «настоящей семьи» и общих ужинов. Сейчас я приняла родителей такими, какие они есть и хотела взаимности. Вторая часть ролика — мое возможное будущее. Там некая Эльса получит награду за вклад в интеллектуальное достояние страны, выйдет замуж за богатого красавца и окружит себя тремя карапузами. Если они больше не примут меня, то пусть смотрят на дочку своей мечты в ролике.

Время Илья назначил на шесть вечера. Ему не придется приходить так каждый день, дожидаясь моей возможности исполнить обещание — мы появимся там сегодня вместе с Кариной. В три дня я открыла персоник и задумалась — кому позвонить с просьбой? Кончено, о таком нужно было позаботиться раньше, но я беспечно забыла об этом. Не заметила никого подозрительного у полихауса, — ни вчера, когда возвращалась, ни сегодня, когда выглянула на улицу после бассейна. Почему-то острое ощущение опасности отодвинулось от меня, — из-за стольких защитников разом, и друзья, и Гранид, и Нюф, — последний способен найтись в любой точке трущоб. Это не значило, что я не нужна больше колодезным, это лишь значило, что они или лучше сокрылись, или сменили тактику. Елисей написал в последнем сообщении: «Я буду вас преследовать, Эльса».

Очень хотелось позвонить Граниду. Оторвать его от любой работы, найти веский предлог чтобы он приехал. Эгоистично, но и без предлога — мне хотелось увидеться с ним. Тимуру не хотелось звонить совсем — отвлекать его от его службы, а он не свободен в этом отношении, от семьи — это самый крайний случай. Он однажды избавил меня от слежки, но в драке он проиграет. Я не прощу себе этого. Звонить Андрею? Оптимальный вариант, если бы не одно но — вдруг он увидит Илью? Не время для их встречи. Обманывать, водить следователя за нос, попросив проводить до другого входа во Дворы, мне не хотелось.

И я решила никому не звонить. Выбрала сама самый недалекий от метро вход, чтобы перескочить побыстрее путь от станции до подъезда, арки или подвала, с минимальным риском. А вот на обратном пути, — из трущоб в город, когда будет позднее по времени и совсем не многолюдно, другая история. Прикинув, сколько примерно может занять все дела во Дворах, я и написала сообщение Граниду: «Привет. Сможешь сегодня в восемь встретить меня на Павловской станции? Мне нужен провожатый». Он не ответил сразу. Ни через час, ни через полтора. Я уже собралась на выход в половину пятого, не зная, что и думать, как пришло короткое: «Да».

Щенок

— Эльса! Здравствуй, солнышко. А я думала, что ты совсем пропала… Витя сказал, что ты не переехала.

— Я не переехала. Но и не пропала.

В третьем при переходе Дворе меня окликнула Анна, пышная женщина с белой кожей и пшеничными волосами. Она была моей ровесницей, но из-за большого веса казалась постарше и по-взрослому степеннее. Анна выгуливала Матильду и последнего из помета маленького медвежонка, — можно сказать жену и сына Нюфа.

— Смотри как еще подрос, будет больше папки! Представляешь, повадился ночью залезать спать в постель, никак отучить не могу. Сейчас-то маленький слоник, а как взрослый будет? Так придется отдать ему кровать и спать самой на полу. Ты надумала, может, а?

Я присела на корточки, не в силах удержаться от щенячьего обаяния, и тискала пушистую копию Нюфа.

— Да, я очень бы хотела… А знаете, я же теперь здесь прописана, — немного слукавив, ответила Анне, — и могу взять на воспитание это чудо. Эй, хочешь обосноваться на Набережной? Хочешь бегать и ловить чаек, а?

— На Набережной? — В голосе женщины прозвучало откровенное удивление. — Там же дома закрыты.

— И что?

— Ты удивила меня. Правда будешь жить там?

— Буду. Анна, а можно забрать щенка прямо сейчас?

— Да, конечно, солнышко! Я знала, что малыш тебя дождется! Запоминай: кушает три раза в день — в восемь, два и в восемь. К улице приучен, дома терпит. Костей не давай, мясо ест сырое, я капаю рыбьим жиром и витаминами, чтобы рахита не было. И творогом раз в день корми.

— Хорошо.

— А назовешь как?

— Пока не знаю.

— Эльса, а ты точно там? Я могу это знакомым сказать, поделиться новостью?

— Если новостью, то лучше говорите, что на Набережной поселились жильцы, не упоминайте именно меня.

— Есть и другие? — Глаза Анны округлились. — Кто?

Я не ответила, только чмокнула ее щеку в знак благодарности. Подняла тяжелого щенка на руки.

— А типография все еще закрыта?

— Конечно! Не успели еще решить, что делать со входом на Пекарский, как теперь и Библиотечный не закрывается! Что за сбои, никто ума не может приложить. Дедушка Паша, — Анна понизила голос до шепота, — подозревает, что это карта наша зачудила, из-за нее все. Там ей в последние разы кто-то неправильно вопрос задал… это версия такая. А что на самом деле, не знает никто.

Почему же никто, подумала я, вспомнив как проводила впервые Карину — как раз из трущоб на Библиотечный.

— Анна, спасибо! Мы пошли.

Глаза Карины нужно было видеть, когда я вышла к ней не с той стороны, откуда она ждала меня, да еще и с таким спутником. Она открыла рот, как рыбка, невольно потянула руки и сразу присела на корточки, чтобы погладить щенка.

— Какое чудо…

Резкость голоса отпала, как шелуха. Ершистость движений, строгость лица, — все исчезло. Не узнать было эту маленькую помолодевшую женщину, вдруг просиявшую умилением и нежностью.

— А в трущобах собак нельзя заводить… не то, чтобы запрещают, но я же без дома. Все время боялась, что если мой четвероногий отбежит от меня, его отлов убьет. Уроды так пекутся о безопасности, типа стаи там и эпидемии бешенства… что сразу ловят и травят. Оттуда песик?

— Песик весит килограмм двенадцать уже. Я его несла сначала, чтобы не убежал, но долго не смогла. Оказалось, он послушный.

— Так ты мальчик, красавчик.

— Возьмете его себе? Ты и Илья?

— Странная! Да тебе имя — рыжая дьяволица! Если я скажу «нет» ты предложишь выкинуть его в реку, как ключи?

— Ты не скажешь так.

— Тогда зачем спрашиваешь? Иди ко мне, лапочка… иди ко мне, мой звереныш…

Карина села в траве, обнимая собаку, целуя в темный лоб, пожимая по очереди передние толстые лапы.

— Илюха нас больше никогда не оставит, да? Посмотрит в твои глазки, и все забудет. Он у нас хороший, только глупый. Прямо как ты, несмышленыш, с добрым щенячьим сердцем и дурацкой башкой.

— С едой пока делать нечего, берите в дворовых магазинах. Потом, может, чего придумаем и будем отсюда носить, покупные. Карина, времени мало, запоминай на лету откуда и куда можно пройти.

— Не учи ученого, я Мосты на зубок знаю, а там ваще паутина, мозг сломать можно. Запомню с первого раза, хоть экзаменуй!

Она не врала, схватила схему быстро, и я немного перепроверила ее вопросами. Нигде не ошиблась.

— Сейчас попробуешь сама?

— Да.

По плану, Карина должна была ждать нас уже за аркой. Я подозревала, что как только проведу Илью в Почтовый Двор, так и этот будет открыт… навсегда? Сейчас была важна попытка — пройдет ли Карина в одиночку? Или мне всегда нужно будет водить их за руку? Эксперимент вышел с помехами. Сначала в арку вбежал щенок, а она следом, и не ясно — собака ли помогла, с врожденными способностями здешних переходов, или это ни на что не повлияло?

Встреча

Я стала нервничать, оставшись одна у великой стены. Соглядатаям уже нечего делать здесь, Гранид правильно сказал, — тетя умерла, причин гулять по местным маршрутам нет, кто меня мог тут караулить? А все же… не далеки были места, где пришлось очередной раз бороться за свою свободу. Я никого не попросила подстраховать, и даже сам Нюф не появился. Но это, как раз, может быть хорошим признаком — значит, и опасности нет. А появится — он почует и прилетит! Я не торчала у арки, а затаилась под одним из балконов — проверенное уже убежище, если все поросло вьюном или лозой.

Он не пришел к шести, и я тщетно высматривала окрестности еще минут двадцать, пока не решила, что он мог точно также высматривать меня из своего укрытия. И действительно, едва маякнула на открытом пространстве, как Илья появился со стороны деревьев у дальнего дома напротив. Осмотрелся не раз, и я немного выдохнула — тень подозрения все же была, что Илья завлек меня письмом в ловушку и придет не один.

— Твоих рук дело? — Без предисловий прямо к носу сунул конверт, наполовину смятый в его тощем кулаке. — Я предупреждал тебя, чтобы не лезла. Ни моя жизнь, ни моя история тебя не касается. Обещала же, не докладывать!

— От брата?

— Ты — подлая… если бы не… дом. Я бы зарекся иметь с тобой дело.

— Дай руку, Илья. Если перед тобой будут только ворота-жалюзи, закрой глаза и шагни.

Холодные пальца парня сжали мои со злой жесткостью. Шаг, другой… он понял, что уже пересек черту и дернулся, но я шикнула, боясь, что вдруг что-то сорвется, если он сам рванет вперед, к выходу. Илья забыл, что злился. Как Карина переменилась со щенком, так и он застыл растерянно у самой границы арки, едва попав на Почтовый. Сколько лет он не был здесь? Надеялся ли хоть раз еще увидеть свою мать, ту, что его воспитала? Илья задрал голову к верхнему этажу, и я невольно посмотрела туда же — он на свои окна, а я на окна квартиры Виктора. На кухне горел свет — Виктория Августовна занималась ужином, в зале тоже — наверняка Ефим Фимыч сидит перед телевизором, или что-то чинит по бытовому за своим письменным столом в углу зала. Был ли дома Виктор, не знала — нигде силуэтом в окне он не мелькнул.

Мне было жаль его. Сколько же предательств он натерпелся с тех пор, как со мной познакомился? А самое ужасное — уход его Нюфа. Собакен мог еще и вернуться, вдруг, это лишь его временная миссия по спасению нас в трудный период — меня и Гранида. А как все наладится, мы найдем и Колодцы и уродов из них, так он и вернется в родной дом?

— Карина? Кари!.. — Та повисла на его шее, ткнувшись щекой в плечо, и он в первые секунды сжал ее, а потом скривился, как от боли и попытался оттолкнуть. — Зачем? Это она тебя привела?.. Она?..

Что Карина зашептала, не слышала. Мне стало неловко и я совсем отошла, чтобы не влезать в пространство для них двоих. Пора было уйти, без ненужных прощаний, но я скрылась в глубине двора и помедлила. Не удержалась, чтобы не подсмотреть за проявлением подлинных чувств.

Илья, высокий, обнимал ее как маленькую птичку и, склонившись, целовал. Они тоже давно не виделись. Они тосковали друг без друга. Щенок у их ног повиливал хвостом и смотрел в мою сторону. Но не отходил. Неужели уже принял их как хозяев, не бегая в поисках Анны и даже не отбегая ко мне, а я его часто навещала вместе с Виктором, он не впервые меня видел.

— Мо-ло-дец, — сказала ему шепотом, последний раз взглянув на чужой поцелуй. — Береги их.

Дальше — Двор, еще Двор, еще… и я вышла на вечернюю Набережную. Спросила время у прохожих, — восьми не было. Несколько минут ожидания я дышала речным воздухом, бродя туда и обратно, пытаясь разогнать тоску и легкую зависть. Счастливые они…

Его женщина

На подходе к Павловской станции моя грусть сменилась радостью — я уже обрисовывала в воображении как издалека узнаю фигуру Гранида среди других людей, как впереди будет несколько минут метро и пешего пути до полихауса. Я немного побуду рядом с ним.

На станции практически никого, — упустила, что это трущобная граница, поэтому его я увидела сразу, еще со ступеней эскалатора — он был одним из трех ожидающих. Бегло бросив взгляд на мужчину и женщину, явно супругов, с пакетами еды и новой подушкой, поняла, что нет никакого подозрительного. Да и быть не могло — станция случайная, ее не вычислить по моим привычным маршрутам.

Я заулыбалась, подходя ближе. Но улыбка моя исчезла быстро, кольнула резкая тревога, едва я стала различать, что Гранид не выглядит как обычно. Он прислонялся спиной к опоре и устало сутулился. Лицо осунулось, было бледным. Заметив меня, пошел на встречу:

— Почему здесь а не от полихауса? Никого за тобой не было?

— Нет. Я не из дома, мне как раз домой надо вернуться.

— Понял.

Зачем я его вытащила? Разозлилась сама на себя, — глупость какая, попросила довести как маленькую от метро до дверей! Выглядит как блажь и паранойя, особенно на фоне, что только что бегала по трущобам одна.

Дождавшись поезда, зашли в вагон, уйдя к торцевой стене. Мест полно, но он не сел, остался стоять, подперев собой межвагонную створку двери. Меня подмывало спросить «Что случилось?», но чувство вины и неловкости заставили стоять тихо и не беспокоить.

Одежда Гранида была той же, что и в последнюю нашу встречу. Рубашка в пыли, ворот потемнел. Разводы на шее, грязные волосы, проступившая щетина — он не заглядывал к себе домой. Было похоже, что Гранид без отдыха провел полтора суток на ногах, мотаясь где-то.

— Сядем?

— Садись. Мне нужен обзор.

Я не села, осталась рядом, исподтишка поглядывая на его лицо и подмечая другие детали: губы у него слипаются, дышит не глубоко. На висках, на лбу и над губой проступают крошечные капельки пота. Весь путь он то включал свое внимание, вытаскивая самого себя из оцепенения, когда была остановка и заходили пассажиры, то снова как будто засыпал, полуприкрыв глаза и плотно сжимая челюсть.

— Тебе плохо?

Он не услышал и я, не выдержав, тронула его за руку. Вагон чуть качнуло при торможении и вместо легкого касания с инерцией вышел несильный толчок. Гранид поморщился, дернулся, очнулся, повернув ко мне голову.

— Ты ранен?

— Нет. Упал с небольшой высоты, локоть ушиб. Детали не выспрашивай, хорошо?

— Ладно.

Сдержать себя и молчать оказалось непросто. Мысленно так и крутилось: а что случилось, а где ты был, а где Нюф, а как сильно болит, а ты дойти сможешь? Возможно, Грнид не зря тыкал меня иногда в излишнюю суетливость и назойливую заботу, я поняла, что пришла в раздражение от самой себя. Не нужно кудахтать и прыгать вокруг. Еще на язык лезли извинения, что побеспокоила его по пустяку…

Свет в вагоне был слишком ярким. Мерцание и смена картинок на рекламных экранах оказались болезненными, и через десять минут Гранид уже ехал от станции до станции, закрывая глаза полностью. Казалось, что его вырубит в любую минуту.

Наверху, на воздухе, ему стало легче, он даже смог сконцентрировать остатки внимания на попутчиках и людях возле полихауса.

— До двери доведи, — сказала ему без всякой просьбы или вопроса в голосе.

Гранид кивнул, зашел со мной, а в лифте вдруг «включился»:

— До двери? А ты не задумала меня у себя оставить?

— Задумала.

— Не надо, Ромашка. Зарекся я у тебя ночевать, есть и тратить твое время… с такими моральными долгами я не расплачусь никогда.

— Сегодня зарекся?

— Сегодня. Не сахарный, и дохляком на ногах стоял, так что нормально к себе вернусь.

— Гранид, — я нажала кнопку лифта и кабина остановилась, — посмотри трезво: ты обратно уже не доберешься. Белый как мел, глаза стеклянные… Я не вернусь домой, я останусь рядом и фиг ты меня прогонишь. Внушал мне все время, что это я неправильная и ты меня третируешь за слабость характера, а на самом деле — помощь принимать не умеешь. Гордость душит такого железного?

Он хотел что-то сказать, но смолчал, только нервно дрогнул губами — от боли или от презрения. Не знаю.

— Что, мужчина не может в трудную минуту опереться на женское плечо? Жить под ее крышей, пользоваться ее деньгами, позволить о себе позаботиться? Лучше сдохнет?

— Может, но при одном условии, если это — его женщина.

— Я тебе уже не чужая. Или ты наврал тогда, что ты ко мне привязался? Мы мир заключили.

— Ты не понимаешь разницы?

Его мальчишеское и глупое упрямство начало бесить:

— Тогда представь, что это так, раз такой принципиальный. Включи воображение, смирись на один день и дай себе помочь. Хочешь, я даже тебя поцелую, и уши заодно пооткручиваю?

— Не хочу.

— Давай затребую взамен, — охранять меня будешь, по ресторанам водить. Или прямо деньгами. Во сколько оцениваешь?

— Заткнись, Эльса. Врубай уже лифт…

— Вниз или наверх?

— Наверх.

Мы снова поехали. И не удержалась от ворчания:

— Когда я болела, или у тебя дома отходила, когда ты меня кормил-поил, так даже настроение у тебя хорошее было, довольный как слон. Приезжаешь, провожаешь, морду уродам бьешь — да пожалуйста, не за что, да какие пустяки… Едва сам без сил, — то не подходи, убью… злишься и кусаешься! Гордец бессовестный!

— Нотации тоже часть твоей заботы? Можно убрать из комплекта? Я не заказывал.

— Стерпишь. Я имею право быть злой и попить тебе крови.

Дома он едва разулся, умылся и сел на диван, откинувшись аккуратно на мягкую спинку, как с облегчением закрыл глаза. Но кардинально лучше не стало, — бледность не ушла, а на висках сильно выступила испарина. Напряженно сведенная челюсть, тик на скуле демаскировали его — Гранид терпел боль.

— Рубашку снимай. И ремень из джинс выдерни, он передавливает, когда сидишь. Я должна посмотреть, что с тобой. — Выждала, но он только взглянул на меня с сомнением. — Я не врач, но будет лучше. Или стесняешься? К слову, я видела тебя полуголым и не раз…

— А теперь я красивый. Еще не устоишь перед искушением…

— Опоздал. Мне как раз тощие больше по вкусу, а ты уже все.

Гранид послушался, сделал как я просила. Правое плечо, бок, немного под лопаткой — продолговатые покраснения. Чуть распух локтевой сустав.

— Да нормально. Ушиб, без переломов, синяки вылезут и все. Поспать не получилось, а это меня сильнее всего подкашивает. Мозг отключается, побочка от той еще лихорадки.

— И судорога, — увидела я маленький тик на скуле, и как предплечье и мышцы спины свело и расслабило.

— Не в самый удачный день ты меня застала.

Поставив чайник для термоса, я налила стакан минералки, растворив в нем пол чайной ложки морской соли с добавками. Он выпил его и второй стакан вдогонку. К локтю приложил завернутый в полотенце пакет со льдом.

— Но обезболивающее только после еды. Сможешь в себя впихнуть что-нибудь?

Долго готовить не пришлось, еще теткиных заготовок много. Я разморозила за пять минут, и за три подогрела мясо, но когда обернулась к нему с горячей тарелкой, увидела, что он лег на диван ничком и отключился.

Делать нечего… Убрав на кухне, приняв душ, я оставила свет настольной лампы, чтобы не в темноте расстелить себе постель на полу. Гранид как лег, так и не шевелился, заснув сразу, я только подложила ему подушку под голову, убрала растаявший компресс, и прислушалась — точно сон или его в нехороший обморок завалило? Бледность ушла, дыхание стало ровнее и глубже, значит, ничего страшного.

Есть новости?

Еще час я просидела за рабочим компьютером, — для меня ложиться спать было слишком рано. Занялась роликом, написала сообщения Наталье и Тимуру, а Андрею решила позвонить. Для этого вышла в коридор, чтобы не побеспокоить Гранида.

— Есть новости?

Андрей был сначала в подъезде, я догадалась по особенности звучания голоса в этом пространстве, — с гулкостью и бетонным эхом, потом хлопок двери и квартира. Только зашел.

— Илья получил твое письмо. Сегодня увела его во Дворы вместе с Кариной, я уверенна, что ей удастся его там задержать, так что оба в безопасности. Теперь, если нужно, пиши на адрес Набережная, дом 8, квартира 12. Они там.

— Понял. По редактору выяснил — он там не редактор, и сайтов у него во владении много. Хорошее прикрытие для отмывания денег, если часть включить в схему реальных клиентов и липовых авторов. Но это детали. По закону чист, сейчас коллеги аккуратно проверяют контакты и ближний круг. Ищем ниточки к тем, кого уже взяли на прицел, и выходы к трущобным службам. Гранид сообщил, что была стычка в метро. Почему не рассказала?

Я собралась ответить и оправдаться забывчивостью, но следователь не стал ждать объяснений:

— Есть фото с камер и есть данные. Владелец отпечатка с инъектора, насколько я догадываюсь?

— Да.

— У меня все, детали не по телефону. Есть что еще важное рассказать?

Насколько могла, пересказала разговор с Елисеем на вечере, а сообщения от него так и переслала — чтобы слово в слово. Андрей попросил, что если он снова выйдет на связь, ничего не предпренимать самой, а звонить и советоваться. Думать нужно, как повернуть его интерес в свою пользу и схватить за…

— …дальше объяснять надо? — Спросил Андрей свое коронное.

— Ясно. Буду строго соблюдать вашу инструкцию, господин следователь. Еще одно — не знаю, что он делал и где был, но Гранид не в лучшем состоянии сейчас и валяется в отключке. Спит трупом. Уверена, что-то выяснял по делу, или следил…

— Пусть свяжется со мной, как сможет. Я персоник вырубать не буду. Но в идеале — нам бы завтра вечером встретиться и переговорить, живьем, а не по телефону. Будешь свободна?

— Надо, значит буду свободна.

— Где и когда сейчас не скажу. Завтра буду знать. Эм… Ты у Гранида или от себя звонишь?

— От себя.

— Соседка твоя дома?

— Не знаю. Сейчас постучу… хочешь поговорить?

— Нет! Передай от меня привет. Просто так.

— Хорошо.

Я постучала к Наталье. Та открыла дверь, с длинной десертной ложкой в руках и обрадованно ей махнула:

— А я к тебе пару часов назад сунулась на чай позвать, а тебя нет. Не стала звонить, мало ли занята.

— Я согласна на чай.

— У меня или у тебя?

— У тебя. У меня там Гранид сном убитого на диване, не хочу шуметь, и не поговорить нормально… Наталья, не делай такие глаза интересные, он просто так спит.

К порогу лениво подбежал Ёрик, обнюхав меня издалека.

— Заходи. Я уже всех выгуляла, покормила, дела закончила и мороженое ем.

— Привет от Андрея, только что говорила с ним…

— Да? Между прочим, он после нашей встречи номер попросил, но самому позвонить или хоть что-то написать не судьба…

— Он сейчас в подполье, это раз. А еще он следователь и наверняка вечно занят, это два. Не обижайся на него, а привыкай.

— В каком смысле привыкай?

— Быть женой полицейского трудно…

— Иди ты в баню… — незлобно сказала Наталья и закрыла за мной дверь.

Сердце

У нее я пробыла недолго. Поболтали за чашкой кофе, на счет чая передумали. Ната совместила его с мороженым, а я выпила так — горький без сахара. Когда вернулась домой — все было по-прежнему. Тихо, полутемно, немного прохладно. Гранид спал, не поменяв положения, только голову чуть отвернул к спинке.

Я невольно задержала на нем внимание. Это была возможность разобраться в собственном беспокойстве и хоть что-то понять. Вот он лежит на спине, на диване, — полуголый, и могу ли я почувствовать к нему что-то телесное?

В маминых романах, а сравнение всплывало само, как нечистоты в воде, все мужчины были брутальными, мускулистыми, могучими. Спящие вулканы в буграх мышц, с волосатой грудью и волевыми подбородками. Гранид, к счастью, был обычным. Ничего у него не бугрилось, — рельефность тела была, но сглаженная, приятная глазу. Не дистрофичная и не атлетическая, обычная — золотая середина, как я бы сказала. Приземленности ему добавляла растрепанность — душ он не принял, не нашел сил, и только умывшись, все равно оставил трущобную пыль и грязь разводами на шее и в волосах. Эта деталь помогла мне оторваться от навязчивых глянцевых обложек, которые галереей висели на маминой странице, иллюстрируя «идеальные» тела. Мой Гранид оказался из жизни.

Рискнув подойти вплотную к нему, я все же ощутила беспокойство — как откроет глаза и застукает меня за разглядыванием! Не обман ли его ровное дыхание? Ушибленную многострадальную правую руку Гранид вытянул вдоль тела, а вторая лежала на животе. Что должно было меня привлечь? Когда просыпается этот пресловутый женский трепет? Я скользила по нему взглядом, чуть-чуть смущаясь от своей бесцеремонности, но не больше… И вдруг я нашла то, что мне понравилось, едва обратила на это внимание. Биение сердца. Вот это вздрагивание слева, пульс жизни. Набравшись храбрости, я опустила ладонь ему на грудь.

Гранид был живым. Это глупое утверждение, конечно — живым. Только сейчас я это знала не как факт, а чувствовала под пальцами, кожей, физически. Ободренная тем, что он даже не пошевелился, коснулась его плеча, руки, взяла его ладонь в свою, пережив ощущение разницы между жесткой и легкой кистью Гранида-подростка, а я ее помнила, и крепкой и тяжелой ладонью Грнида-взрослого. Это оказалось приятно. Весь его образ оттуда тяжелел и воплощался телесным присутствием здесь. А если его поцеловать? В потемневшую от небритости щеку… Я хмыкнула и сморщила нос, — все равно во мне было больше ребяческого. Целовать не стала, но провела пальцами по шершавости острого подбородка.

— Гранид, выпей обезболивающее, — решилась я его испытать и сказала довольно громко, — эй… проснись, дела не ждут.

И чуть-чуть потрясла за левое плечо. Ноль реакции, даже дыхалку не сбил и веками не дрогнул. Идеально. Я присела рядом с диваном на колени и осторожно наклонилась, повернув голову и убрав волосы чтобы не мешали. Гранид не обманул со своей шуткой — он стал красивым и я не устояла перед искушением приложить ухо к груди, чтобы услышать его сердцебиение. Это было до ужаса страшно сделать, потому что все равно брала оторопь, что Гранид очнется и застукает меня за этим наивным и в тоже время интимным преступлением. Ближе… Ближе…

* * *

Меня так трясло в рыданиях, что я ничего не могла — ни сказать, ни сделать. Сжалась комком и умирала от нестерпимой горечи внутри.

— Что случилось… Лисенок? — Гранид осторожно сел рядом на корточки и положил мне ладонь на макушку. — Тут до ручья два шага, давай-ка спустимся и умоешься. Ты красная, как помидор, у тебя сейчас еще кровь носом пойдет… вставай. Давай. Ну-ка, вдохни хорошо, еще раз вдохни.

Он меня распрямил, поставил на ноги, и повел к спуску. Внизу посадил на травяной откос и набрызгал холодной воды в лицо, умыл.

— Родители выпороли что ли?

Вопрос без насмешки, скорее сочувственно и даже растерянно. Я замотала головой. Гранид сел рядом, молчал и ждал, пока успокоюсь.

— Мама… — выдавила я из себя. — И папа…

— Поругались?

— Они вс-сегда… ругаются… они нен-на-видят друг друга.

— У взрослых все через одно место. Поругаются, помирятся.

— Нет, — он не понимал, он говорил то, что и все говорили, — Нет! Мама с-сегодня…

Горечь опять разлилась, обжигая горло и заставляя заикаться:

— Вес-сной я домой кота при-несла с улицы… худ-дой и голодный. Папа разрешил оставить. Бу-сик от меня не отлипал, и папу любил… когда он дома был, вс-сегда на коленках или на плечо… залазил. А маму не любил, никогда к ней не лез. А потом он убежал… и я его ис-скала. Он такой добрый кот был, всегда урчал, как тр-рактор.

— Беда… Давно пропал?

— В мае… а сегодня родители опять ругались. Сильнее обычного. И мама орала, что ненавидит папу… так сильно, что хочет его отравить или придушить, и все, что он любит, она тоже нен-навидит. Мама… сказала… — я набрала воздуха и смогла выговорить, — что усыпила Бусика… и чек показала с вет-теринарки. И чтобы папа п-подавился им… Она сказала, что это счастье — убить его люб-бимчика, и два раза счастье признать-ся в этом, чтобы на рожу его…

Я опять заплакала. И какое-то время тряслась, как от холода.

— Она Бусика убила! Она наш-шего… моего… кот-та… папа ее швырять… начал, и за горло с-схватил. Мама его ногтями и… стулом… Они дрались и орали, а я… хотела, чтобы они друг друга… убили. — От испуга я опять замолчала. Мне было страшно, что я такая, и страшно, что сейчас Гранид скажет, — так хотеть очень плохо, и я злая. — Я тоже их ненавижу… и даже папу. Я ненавижу наш дом. Я хочу убежать из него насовсем…

— Иди сюда, Лисенок, — Гранид придвинул меня ближе, обнял покрепче и стал гладить по волосам и по руке. — Выревись. Хочешь — сильно-сильно выревись. Бедняга твой кошак…

— Гранид… когда станешь взрослым, заб-берешь меня? Ты же раньше вырастешь. Я не хочу жить с родителями, я хочу жить с тоб-бой.

— Заберу, конечно. Только у меня дома нет.

— Мы вместе построим… здесь! И кота заведем…

— Ага, и собаку. Кого захочешь.

Черное и беспросветное начало меня отпускать. Я всхлипывала, прижимаясь щекой к блеклой футболке Гранида, и слыша, как бьется сердце. Живое. Смерть, прилетевшая мне под ноги белым чеком и словом «усыпление», отошла, сморщилась и вместо нее появилась какая-то надежда. В будущем, когда будут силы противостоять решениям взрослых, я не дам никого убить. И Гранид не позволит тоже. Ведь он сильный, настоящий, живой. Настолько близко, что я могу считать удары сердцебиения, — раз… два… три…

* * *

За окном давно стемнело. Мегаполис горел огнями, и о том, что настала ночь можно было понять лишь по самой высокой кромке неба. Я так и сидела на полу рядом с диваном, припав боком к мягкому краю. Прошлое было ближе, чем когда либо. Горечь за Бусика еще плескалась темным осадком в душе, обида на родителей выступила из глаз сдержанными слезами. Гранид был рядом и даже не знал, насколько он мне дорог.

Я люблю вас

С утра до полудня я просидела за компьютером, доделывая ролик-послание для папы и мамы, а он как лежал трупом, так и продолжал лежать. Косилась на него изредка — дышит вообще? Даже немного ностальгии испытала, вспомнив по скольку он спал, едва поселившись тут после больницы.

В час уже я собралась уходить. Переписавшись с родителями, уговорила их собраться на обед, не важно у кого, и предупредила, что хочу серьезно поговорить. Граниду оставила минералку рядом с диваном, если вдруг жажда, то чтобы и не вставал. А на кухонной стойке записку «Если голодный, холодильник в помощь».

У полихауса было пусто. По пути в метро никто не выплыл со стороны, наступая на пятки. Не было больше соглядатаев. До папиной квартиры добралась ровно к обеду, и когда он меня впустил, увидела, что и мама успела приехать.

— Привет, родная, — она погладила меня по щеке, где осталась желтая дымка от прошедшего синяка, — что у тебя стряслось, что за разговор?

— Дай ей хоть разуться…

— Ничего не стряслось. Но для меня важно…

Они успели что-то наговорить друг другу до моего прихода. Выражения лиц, наэлектризованность, — оба притворялись сейчас улыбчивыми и радушными ради меня. Я поняла одно — я всегда буду любить мать и отца, не смотря на то, что еще пять минут назад хотела задать им обличительный вопрос: ну почему вы не развелись вовремя, а мучили друг друга столько лет? Я расхотела спрашивать их о них самих. Прошлого не поправить. Они уже возрастные. Все, что могу я — перестать пытать их своими претензиями.

— Закажем что-нибудь?

— Да, но не сложное. Не хочу ждать долго.

— Лазанью, — предложил папа, — в этом полихаусе на втором ярусе есть замечательный ресторан с доставкой. Все за?

Я кивнула, а мама равнодушно махнула рукой.

— Ма, у вас остались ключи от трущобной квартиры?

— Что? В смысле… от той, что на Вересковой?

— Да.

— Зачем тебе? Там и подъезды опечатаны.

— Так ключи есть?

— Нет, конечно, выбросили давно. Ты об этом хотела поговорить?

— Не совсем… — пока папа был занят заказом, я улучила этот момент с расспросом. — А мои вещи оттуда ты или отец никуда не увозили? Вон, у папы его библиотека с собой… может, где что и моего осталось среди ваших вещей?

— Лисенок, мы съехали оттуда, оставив все твои вещи там, до последнего платья или босоножки. Ничто не должно было напоминать тебе о ужасном августе и всем, что случилось. Как смогли съехать, так сразу купили все новое — книги, одежду.

Я поджала губы, колеблясь — спросить или не спросить? Реально ли мама могла вспомнить эту деталь, если знала о ней, спустя столько лет.

— А фотографии? Не цифровые, а напечатанные. Альбом семейный же не выбросили, где ваши бабушки и прадедушки.

— Оцифровано все давно, вот еще смысл пыльный картон хранить? Ты про какие-то конкретные фото говоришь?

— Да, — решилась я, — тот снимок, где я с друзьями? Или тот, где я в платье с ромашками? Помнишь что-то похожее?

— С теми друзьями? — Мама произнесла это так многозначительно, что мне даже отвечать не пришлось. — Я поняла, про что ты. Удивительно, что ты вспомнила об этом. Мы в тот день тогда так перепугались, не представляешь! Думали, что все на волоске от рецидива… тебя два дня как из клиники выписали. Мы все убрали, одна мебель осталась в твой комнате. Вот-вот как готовились съехать, как ты внезапно притаскиваешь коробочку и спрашиваешь нас — а кто это? Что был за тайник, где? Как мы его прозевали? Я думала, поседею! Только избавили тебя от кошмара, как ты в руках держишь фотографии с этими ребятами. Господи, до сих пор ума не приложу, почему ты сдружилась с такими? Я снимки отобрала и все уничтожила, ради твоего же блага.

— Все?

— Конечно!

Если мама, то это правда. Скажи она «отец уничтожил» то был бы шанс на то, что они спаслись и сохранились между страниц любой толстой книги из его библиотеки. Я увидела лица своих друзей уже после того, как они вывелись у меня из памяти насильной «незабудкой»… Да, именно поэтому воображала себе каждого так достоверно. Что мы там наснимали в какой-то из счастливых дней? Кто принес фотоаппарат? Кто напечатал потом кадры?

— Жалко.

И для Гранида теперь нет доказательств. Останется голое признание и надежда, что он поверит в межпространственные путешествия между городами, и простит мое исчезновение на годы, и мое молчание до… до сих пор.

Доставка заняла десять минут, расставили и сели за стол еще быстрее. Напряженно поговорив о ерунде, попробовав лазанью и сразу замолчав на долгую длительную минуту, я поняла, что родители напряжены не только своей какой-то очередной размолвкой, но и ожиданием. А я не знала — с чего начать? Хотелось сказать все и сразу, но какого-то вводного предложения не находилось.

— Дочка, так что?..

— Да, говори уже, я умру так от нервов! О чем важном ты хотела поговорить? Ты забеременела?

— Нет, — я даже хохотнула от того, с какой надеждой мама это произнесла, — но речь пойдет обо мне, о вас, и об Эльсе…

— О твоей тетке? Что тут можно обсуждать?

— Дай ей сказать, Надин.

— Ма, па, если с начала, то предлагаю больше так не собираться. Не надо вам из-за меня встречаться и нервировать друг друга. Вы не обязаны общаться потому, что у вас есть общая я.

— Интересное начало. Но если вопрос касается общей тебя, как ты выразилась, мы все равно должны принимать решение вместе.

— Не надо. Я взрослая, и все вопросы останутся при мне, хорошо? Я не пойду замуж ни за каких редакторов и не буду заниматься журналистикой…

Отец настолько громко и облегченно выдохнул, что я прервалась. Мама тоже аж ссутулилась на миг, перестав держать напряженно прямую спину.

— И это то важное? Слава богу, а то я уже не знала, что подумать… мы тут с твоим отцом голову ломали, что у тебя за события, вдруг заболела серьезно или опять денег лишилась, а ты о том же. Эльса, милая, да кто тебя неволит-то? Занимайся чем хочешь!

— Правда?

— Конечно. — подхватил папа, — давай обсудим. Достойных профессий много!

— И возраст у тебя еще не критичный, если уж хочешь еще ждать.

— Подождите, — я засмеялась и замахала руками, отложив вилку, — мы сейчас на те же рельсы вернемся. Я — Эльса, я не замужем, у меня нет детей, я по профессии визуал и я ваша дочка. Ма, па, — это вся история и обсуждать мы больше никогда и ничего не будем.

Они тоже перестали есть. Оба непонимающе смотрели на меня и ждали ответ на свой недоуменный немой вопрос.

— Я люблю вас, — сказала я искренне, — я иногда буду приходить к вам в гости и рассказывать новости, слушать ваши новости. Но если тема разговора перейдет на мою личную жизнь, работу, деньги или мои решения, я буду разворачиваться и тут же уходить. Давления, советов и оценок я больше не выдержу.

— Лисенок, я тебя тоже очень люблю, но… — тихо начала мама, а я ее перебила.

— После «но» не говори ничего, умоляю. Я знаю, что вы меня любите, и мне всегда приятно, если вы напоминаете мне об этом.

— Ты серьезно? — Очнулся папа и не сдержал осуждающего тона. — Серьезно решила застрять в визуалах до конца жизни?

— Да.

— И прожить до старости без детей?

— Если решу, что это мое, то да.

— Лисенок, ты же губишь себя… как заживо…

— Это последний день, когда я не уйду немедленно! Не трогайте, не клюйте меня в одно и тоже место раз за разом. Там и так все болит, потому что расковыряно, а не потому что я неправильно живу… прошу вас.

— Раз ты так…

Мамин обиженный и похолодевший голос не дал ожидаемого эффекта. Я непреклонно переждала эту паузу, и спокойно сказала:

— И не называйте меня больше Лисенком, это имя теперь принадлежит не вам…

— В смысле? Почему?

— Потому что это не от нежности говорите, а дергаете за прозвище как за нитку, чтобы выдернуть на свет вашего ребенка и научить уму разуму. Это манипуляция, это не ласка, а «кнопка вызова» вечно послушной девочки. Я Эльса. Взрослая дочь Эльса.

— Сурово ты, Эльса.

Родителям горько было услышать это, и мне было горько услышать, как папа нарочито нажал тоном на мое имя, словно назло. Не будет диалога. Будут только мои ультимативные условия. Просьбы понять, уговоры, извиняющийся тон голоса — и родители никогда не воспримут меня серьезно, они будут думать, что очередная блажь втесалась мне в голову и нужно спасать несчастную от ее же глупостей. Я переборола чувство вины за грубую жесткость сказанного и продолжила:

— Папа, не заставляй меня заниматься делом всей твоей жизни. Я не люблю мировую художественную культуру, не хочу писать. Я хочу слушать детские книги и создавать свои маленькие сказки для людей. Мне жаль, что у нас нет общих тем для разговора. Мне жаль, что мы сможем поговорить только о погоде, когда я приду… но вот я такая, не высоко образованная, не интеллигентная, и мне плевать на великий вклад в культуру. Я готовить люблю… Мама, не было у меня никаких двух любовников, я их выдумала для тебя. Ты так переживала, так пытала меня с вопросами личной жизни, что я тебе наврала. И потом наврала, когда ты к моим тридцати сокрушалась, что в моей жизни был только один мужчина… а у меня их совсем не было. На самом деле я вот такая… старая дева, — я развела руками, устыдившись произнести слово «девственница», — комплексы у меня, тараканы, называй как хочешь. Я наивная, я до сих пор хочу в первую очередь любви. Да, мне скоро сорок, я помню… вообщем… или примите как есть, без оговорок, или откажитесь совсем. Другой дочери не дано.

И мать, и отец сидели в потрясении от моих признаний. Я тоже виновата, не нужно было всю жизнь притворяться и искать варианты, — как не разочаровать родителей, нравиться им и бояться расстроить «неправильностью». В молчании, я открыла почту персоника и переслала им ролик:

— Это вам. Если будет сильно тяжело, посмотрите до конца, я исполнила вашу мечту — если не в жизни, то хотя бы там. Я пойду.

— Эльса…

Мама больше ничего не продолжила. При всем ее красноречии и богатом словарном запасе, она не знала, что бы сказать. Уже обувшись и накинув рюкзак на плечо, открыла последнее из замолченного:

— Старшей Эльсы больше нет в живых. Тетя умерла и уже кремирована.

Тревога

Странно, но едва я вышла от них, мне стало так легко, будто я вынырнула на воздух после глубокого погружения в толщу воды. Готовилась к тому, что придется смиряться и переваривать этот разговор, только он не задержался в мыслях. Я поняла, что большее напряжение испытываю от ожидания звонка — Андрей говорил, — нужно встретиться, а сам никак не давал о себе знать. Не попал ли в беду?

Вернувшись домой, Гранида не обнаружила. А на кухонной столешнице лежали два чистых контейнера, вилка и салфетка с надписью. Одно слово: «Сдаюсь».

Я засмеялась. Посмотреть на ситуацию со стороны, так меня бы обплевали все феминистки. Мужчина сдался и согласился лопать мои борщи, благосклонно обещав не ворчать на меня же, и не ломаться. Да, он герой, и еще помыл за собой посуду… это было забавно, но на деле не просто. Смысл не в обедах и ужинах, не в бытовом женском обслуживании условных «штанов», лишь бы милый был доволен образцовой хозяйкой… Это — другое.

К тому же я и сама не буду отказываться от того, что приготовит он, не откажусь ни от чего, что он для меня сделает — от защиты, от своей заботы, от подарка, если таковой ему захочется преподнести. Выбросить салфетку рука не поднялась. Получилось, как белый флаг с капитуляцией, мой трофей.

Просигналил персоник. Наконец-то! Я вскинула руку, но увидела, что сообщение от тети Лолы: «Ты видела, что написала Надин в блоге? Эльса, посмотри!» и приложила ссылку. Я не ответила ей, и не стала ничего читать. Даже если мама вывалила в сеть обо мне все, что узнала, или написала только о своих чувствах, я ничего не хотела касаться. Пусть теперь все идет стороной, не вовлекая меня.

Получив второй сигнал, опять вскинулась с надеждой, но объявился Елиссарио: «А вот это уже не честно, милая барышня». Этого еще не хватало… И следом продолжение: «Хотите войны?»

Сообщение пришло только что, но я подорвалась так быстро, словно редактор уже в лифте ехал «воевать», и нужно успеть с ним разминуться. Закинула ноги в кеды, схватила рюкзак, и, захлопнув дверь, постучалась к Наталье. Подруга была дома:

— Пойдешь со мной выгулять этих чертиков?

Она в прихожей была собрана и застегивала шлейку на таксофоне.

— Нат… Да, отличная мысль. Только бегом.

— Я уже. А чего такая встревоженная?

— Поговорим по пути. Расскажу тебе про расследование.

— То, которое сейчас Андрей ведет? — Серьезно спросила та. — Он обмолвился в двух словах, на нашем сборе тогда… опасно, есть чего бояться?

— Есть.

«Бояться» — это Наталья не за себя, это него, за нас, за всех, кто причастен.

Пока выбирались с полихауса, набрала его. Андрей ответил сразу, выслушал, и над моей паранойей не посмеялся:

— Правильно сделала. Не отвечай ничего, и переждите до вечера у Тимура. Жди моего звонка, договорились, сестренка?

— Еще вчера договорились. Жду.

Юность

Тимур немного закопался в делах. Мы еле нашли его кабинетик на этаже с массой дверей и табличек волонтерских, городских, социальных и юридических организаций. Все здание походило на улей с сотами, где в каждой ячейке было место для одного, максимум двух человек.

— Надо худеть, мне здесь даже общий кондиционер не помогает, — он поприветствовал нас обоих, и виновато улыбнулся: — осталось чуть-чуть, четыре обзвона, чтобы уточнить время и я свободен, как отправлю каждому согласованную дату.

— Так взбаламутили, да?

— Брось. Я тоже в деле, помнишь? Могу мало, но Андрей держит меня в курсе.

— Мы в коридоре.

— Я мигом!

Вышли, встали обе в стороне. Офисный шум и возня походили на фоновый шелест городской среды, — плотный, но не навязчивый. Не лучшее место для откровений, но я вдруг услышала:

— А знаешь… — Наталья чуть-чуть улыбнулась и уставилась вниз на своих питомцев у ног, — я еще вспоминать начала. Даже когда одна, а не вместе.

— Что?

— Много. Но один эпизод самый главный. Только тебе расскажу. — Она поколебалась, прежде чем начать. — Я болела… или перепила маминых лекарств, что она вечно мне для профилактики давала. Лежала в кровати, в комнате без света и воздуха, сил мало, апатия, дышать тяжело. Слышу — звонок в дверь… мамины шаги, ее голос, потом громкий голос и, наконец, крик «И не ходи сюда больше! У нее сердце больное, ей волноваться нельзя, ты что убить ее хочешь? Еще раз увижу, скалкой получишь!»… Я наскребла в себе силы встать, выйти в коридор, а там мама записку рвет у закрытой входной двери, и меня увидела: «Кавалера нашла! А ты сказала этому мальчику, как ты больна? Что ты инвалидка?»…

Наталья с горечью хмыкнула и взяла паузу, переживая свой неприятный и болезненный момент.

— Это она Андрея прогнала… Я подумала, что мне лучше умереть. Тогда подумала. Глупая, не могла не поверить матери — я ущербная, мне никогда не жить нормальной жизнью, и такая больная я нужна только ей. Даже про вас не подумала, так мне плохо было… Ревела весь вечер, а ночью не могла заснуть от ненависти к себе самой, к слабому телу. Вдруг слышу — камешек в окошко — «цок», потом еще раз… Раздвигаю шторы, выглядываю, а внизу под деревом Андрей стоит, знаки руками подает, чтобы открыла… Я открыла, а сама в ужасе, что мама услышит, — ее комната рядом. Андрей подпрыгнул, за решетку зацепился и подтянулся, чтобы шепотом можно было говорить. Это я так подумала. Сунулась ближе, прямо в прутья, а он вдруг взял и поцеловал меня в губы… Ты представляешь себе? Я, нареванная, — она изобразила полусжатыми кулаками свои веки, — он с фингалом под глазом и еще не зажившей губой… Ромео и Джульетта… Мой первый в жизни поцелуй. Такой легкий, как мотылек, такой оживляющий. Эльса…

Я обалдело смотрела на нее и видела столько юного смущения в лице. От поджатых губ, опущенных ресниц, от движения руки, когда она неловко заправила короткую прядку за ухо.

— А если и он это вспомнит? Что мне делать?

— Ты у меня спрашиваешь? — Поразилась я.

— Еще недавно я готова была плакать из-за понимания, что мне больше никогда не испытать свежести, первости, наивности… только не я, только не с моим прожитым опытом и багажом. У меня за жизнь муж и был, но и его мне хватило, чтобы все опостылело. Эльса, а теперь вдруг… Я настолько не чувствую своих лет, что мне стыдно.

— За что стыдно? Объясни так, чтобы я не обиделась.

— Ты что? Это не камень в твой огород, подруга. Понимаешь, я как будто самозванка. Испытываю то, что мне не положено испытывать. И меня уличат, ткнут носом, обвинят в притворстве, игре в… первую любовь. Она была очень давно. Но из-за этого воспоминания… погружения. Словно вселения в то тело в те минуты, я ощущаю ее в сердце также ярко и ново. А в теле, в голове, в понимании — ведь мне не тринадцать.

— Наташ? Так, может, это и есть правда? Все люди — самозванцы, притворяющиеся взрослыми, а на самом деле каждому — десять, пятнадцать, двадцать лет? Кто на каком моменте поймал самого себя в счастливом детстве или юности? А? И в итоге всем стыдно, никто не признается, что в душе вечный ребенок?

Мы стояли рядом, локоть к локтю, подперев стенку, и молчали. Она задумалась, развеялась, опять заправила прядку за ухо, и в этот раз решительно:

— А я его поцелую. Тоже внезапно. И пусть думает, что хочет. И плевать мне, что он вспомнил, а что нет, и как это будет выглядеть. Мой тебе совет — сделай с Гранидом тоже самое.

Засмеявшись, решила признаться:

— А он твоим советом первый воспользовался — чисто технически Гранид меня уже раз поцеловал. Чмокнул непонятно, бегло и как бы в шутку. За уши зачем-то держал.

— Ну и дурак, — Наталья вынесла свой вердикт. — Или он знал, что ты от испуга рванешь от него, как от огня?

— Ээээ…

Замолчав, услышали из кабинета Тимура, что он звонил жене и ласково, приглушенно, называл ее Маришкой.

Семейный альбом

На всякий пожарный я проверила — когда последний раз отец появлялся в онлайн и когда мама. С ними вроде бы было все в порядке. Мама так и сейчас находилась на связи и я могла написать ей на чат сайта, но не стала. Там у нее что-то и так бурлит с комментариями от подписчиков. А на секунду представив, что она обсуждает с «верными друзьями» обман и дремучую невинность своей дочери, поняла, что меня это больше не задевает. Ни капельки.

Тимур пригласил нас к себе, — жил он не далеко от работы, так что дошли пешком. Если я и Ната обосновались в третьем кольце полихаусов, в комфортных, но самых экономных ячейках, то квартира Тамерлана оказалась редким средним вариантом между трущобами и мегаполисом. Один полуквартал старого Сиверска не вошел в зону отчуждения — несколько элитных домов кирпичных высоток, с огороженными зонами и подземной парковкой превратились в такие же эконом класса квартиры, только гораздо просторнее. Метров сто квадратных против моих шестнадцати.

— У тебя жена ревнивая? — Наталья задала уточняющий вопрос прямо за порогом. — А то привел двух красоток.

— Ох вы мне и польстили, — засмеялся Тимур, закрывая дверь.

— Папка!

Шестилетка, маленькая копия Тимура, вылетел в холл и уже протянул руки, как затормозил и вытянул губы трубочкой:

— Уууу! Собаки!

Маришка выкатилась к гостям на инвалидной коляске, — ее ногу фиксировала еще одна приподнятая ступенька, а колено обхватывала сложная металлическая конструкция. Нас представили, хозяйка пригласила в зал, на себя махнув рукой:

— Не делайте такие печальные глаза, это временные меры. Я хожу и все хорошо. Еще две недели покоя колену и все. Проходите. Тима сейчас ужин погреет.

Мне так и хотелось все время смотреть в персоник. Из-за ожидания, но со стороны это могло выглядеть невежливо, в гости же пришли. Я заикнулась предложить помощь на кухне, но Наталья цыкнула на меня:

— Сядь, неугомонная. Сегодня я буду крутиться и носить-подавать. Вы не возражаете, Мари?

— На ты, — кивнула та, — и я не возражаю. Тима с посудой неуклюжий и суетливый, разбил уже на сервиз. Не жалко, но однажды это была любимая чашка Тимурки, и была трагедия.

— Сын тоже Тимур, — улыбнулась Ната, — это о многом говорит.

Хозяйка закатила глаза, но общее выражение лица все равно говорило о счастье:

— Это говорит о том, как мне трудно с двумя одинаковыми упертыми мужчинами!

С непривычно далекого расстояния, с кухни, доносились звуки посуды, микроволновки, взрослое ворчание, детское ворчание и цокот коготков по ламинату. Ната ушла, а Мари сказала:

— Тима рассказывал о вас, о друзьях. Такой счастливый, что вспомнил, столько мне рассказал. Я его даже немного не узнаю, хоть мы и давно уже вместе, изменился в лучшую сторону. Как будто лет двадцать ушло.

— Вы… ты не сердишься? Получается, что теперь кроме работы у него еще и компания завелась.

— И чудесно. Так и должно быть. А времени хватает, даже если за вечер он всего час проводит с сыном, прежде чем тому пора будет спать, то весь этот час он действительно с ним, а не головой в работе и раздражении. Со мной он вообще носится! Был бы сам полегче, мне кажется, на руках бы носил.

Есть мне никак не хотелось. Голод был, но не было аппетита. И я и Ната отделались скромными закусками и уже пили чай, когда Тамерлан рассказал, что вспомнил буквально утром эпизод прошлого с купанием в речке. Он не умел плавать, и его пытались научить Эльса и Наталья, а Андрей издевался и мешал, но не долго, потом сжалился и тоже помог.

— А еще на твой, Ната, день рожденья летом, в какой-то июльский день…

— Двадцать восьмого?

— Я точной даты не помнил, прости. Ты принесла цифровой фотоаппарат. Мы почти на головах стояли, бесились, носились…

— Есть фотографии? — Вскинулась я. — С тех лет есть фото?

— У меня не сохранились. Мама, скорее всего, уничтожила.

— А у меня есть! — Закивал Тимур. — Бабушка меня забрала когда, вещи мои бережно сохранила.

— Умоляю, хоть одним глазком!

— Тимка, принеси альбом. Помнишь, мы вчера вечером его разбирали?

Снимка было всего четыре. На трех не было кого-то из.

— А этот на таймер поставили, видишь, как горизонт завален? Зато вся компания.

— Можно взять хоть один на память?

— И мне?

— Конечно, — он перевернул все четыре картонки, покрутил их на столе, и довольно предложил: — выбирайте!

Я потянула самую крайнюю и забрала ту, какую хотелось больше всего — общую.

— Все равно все отсканируем и перешлем друг другу. Надо еще следователя нашего на этот счет поспрашивать. Видала, Ната, какой я тощий был?

— Да и так помню! Я тебя не толще, — жердь, как моль ходячая… А у Андрея еще синяк виден… Это его отец приложил?

— Ну, да…

Время уходит

Только к семи Андрей наконец-то позвонил. Попросил подъехать на его станцию «Космонавтики». Наталья делала мне понятные знаки, и я спросила, можно ли приеду с ней? Следователь колебался секунды три, а потом сказал «конечно».

Тамерлана с собой не потащили. Оставили его с семьей, распрощались с признательностью взаимного знакомства. Тимур младший не желал расставаться с собаками и твердо заявил, чего хочет в подарок на день рождения. Для Таксофона и Ёрика привычный выгул сегодня растянулся на долгий срок, и они устали. До станции и дальше мы несли их на руках, и Ната приговаривала ласковые извинения, почесывая за ухом то таксу у себя, то йорка у меня:

— Потерпите, мои хорошие, еще попутешествуем. Знала бы, выгуляла вас пораньше, а теперь вашей хозяйке приспичило кое-кого увидеть, и домой попадем не скоро…

На безлюдной конечной мы вышли одни, и я сразу увидела Гранида. Выглядел он намного лучше вчерашнего, как и не было усталости, одна только легкая скованность осталась в повороте плеча. И другое подметила — какой-то он был погруженный в себя, особенно сдержанный и даже суровый. Не слишком приветливо посмотрел на Наталью, но на знакомство и «очень приятно», ответил вежливо:

— Взаимно. Идем? Нужные люди на месте.

«Я не знала, что и ты будешь на встрече», «А кто такие «нужные люди?», «Что выяснилось, или случилось?» — реплики оставила за зубами, перенимая его серьезный настрой. Зудеть на ухо вопросами расхотелось.

Такса на руках беспокойно задергалась, пытаясь соскочить, и Наталье пришлось отпустить его, едва проехали по эскалатору. Второй тоже спокойно сидеть не стал. Я подумала, что они почуяли Нюфа рядом, но обе собаки не рванули вперед к воротам, на улицу, а полезли под ноги к Граниду.

— Да вы издеваетесь? Предупреждаю, если и эти звери собираются сбежать от хозяйки, я выставлю на улицу всех трех. Чего тебе от меня нужно?

Застряв в бетонном коридоре, мы обе непонимающе наблюдали, как Таксофон не давал Граниду прохода, прыгая впереди, погавкивая и виляя хвостом. Но при этом не на ботинки смотрел, как обычные собаки, заигрывающие с пятками или штаниной, а задрал мордочку вверх, к лицу.

— Наступлю, ведь лапу сломаю…

— Я сейчас их на поводок подстегну. Эй, бандиты мои!

Но бандиты бессовестно рванули вперед, как будто Наталья решила с ними в догонялки поиграть, а они и рады стараться.

— Они не сбегут от меня на самом деле?!

Я не знала, как было объяснить их поведение. Наверху за площадкой, не попадаясь под камеры и в зону сканов, в тени лежал Нюф. Не чипированный, он словно человек, понимал, что на эту территорию вход запрещен. Гранид свистнул в его сторону, и тот подскочил с места, оббежав по кругу, и встречая нас уже на трущобной улице.

Все-таки было непривычно видеть Нюфа рядом с Гранидом, а не Виктором. Пес приветственно боднул головой меня, Нату, а потом всю дорогу крутился рядом. Мелкие тоже. У подъезда разнокалиберная стая завернула под окна, улегшись там на бетон, а мы зашли внутрь.

Нужные люди — трое незнакомых мужчин. Андрей представил их как коллег — двое с его работы, а самый возрастной, уже полностью седой мужчина оказался следователем из Тольфы.

— Эльса, нужно уточнить некоторые вопросы. Пока не под запись, все официальное — позже, поэтому приходится так собираться. Поговоришь с моим коллегой на кухне, пока мы с Гранидом в зале побеседуем?

— Конечно.

Андрей задержал на мне взгляд на секунду дольше нужного, и я немного насторожилась от этого, как от невысказанного предупреждения. В чем-то был подвох? Но если не для помощи, то для чего еще здесь эти трое?

Трущобная квартира не кабинет, и я села за стол у окна, а следователь напротив развернул ко мне экран планшета:

— Вы узнаете кого-нибудь из этих людей? Если да, то где вы их видели и при каких обстоятельствах?

— Этого узнаю. Один из тех, кто на меня напал в трущобах в начале месяца. Второй — он, только стрижка другая.

— Где и когда?

Я назвала дату и место, и мужчина тут же спросил — что я там делала?

— Ноги занесли. Я часто гуляю по старому Сиверску, тут прошло мое детство.

— Они что-то хотели от вас? Угрожали? Что-то спрашивали?

— Спросили, как и вы, что я здесь делаю? Мне ни лица, ни тон сразу не понравились, я пыталась избежать неприятностей. Но не очень вышло.

— И все же они от вас отстали?

— Да. Но не помню причину — или спугнуло что-то, или отвлеклись, передумали. Не знаю. Отпустили, не причинив серьезного вреда.

— Вы заметили, у них было что-то с собой? Коробки, сумки, свертки, пакеты?

— Рюкзак.

— Еще вопрос: встречали ли вы среди местных людей без персоников? Знакомы ли с кем-то из них?

— Без персоников? — Переспросила я, разыгрывая в первую очередь удивление. — Нет. Я и не думала…

— Слышали хоть от кого-нибудь о гонцах? В разговоре попутчиков, случайных прохожих, или местных трущобных.

— Нет.

— Имя Илеас вам знакомо?

Я помедлила, потянувшись к своему персонику и открыв контакты.

— Так сразу не скажу. Среди друзей точно нет никого, а по именам заказчиков должна проверить. Я визуалом давно работаю, у меня все в отдельном рабочем списке.

— Проверьте, — разрешил коллега Андрея, но я поняла, что это не то направление от которого он ждал моего узнавания. — Я подожду.

— Нет, Илеаса не знаю.

— Хорошо. От себя хотите что-то добавить? Есть какая-то новая информация, о которой нам пока ничего не известно?

— Нет.

— Спасибо за помощь, Эльса. Как появится возможность, вы повторите свои показания у нас в участке под запись?

— Конечно. А вы можете что-то рассказать, — влезла я со своим вопросом, — кто эти люди, как они связаны?

— Пока нет, извините.

Из коридора, где неприкаянно сидела на обувной тумбе Наталья, было немного слышно разговор из зала. Она сразу приложила палец к губам и подвинулась.

— …думаете, мы не в курсе этих командировок в Сиверск? У заинтересованных людей только сейчас появилась возможность взять его за жабры, и сделать это нужно по закону… — тот, кто говорил, сбавил тон и снова речь можно было разобрать, когда на витке разговора мужчина возмутился: — А мне плевать, кто там покровители! Я готов взять на себя риски.

— Чтобы задействовать эти ресурсы, нужна веская причина. И нужна связь между делом Горна и производными блокатора, — отвечал второй незнакомый голос, — если потянем сейчас за единственное звено, они избавятся от всех, кого у себя держат. Ворошить гнездо рано. Необходимо найти и накрыть сразу всех, тогда собранные улики сыграют как нужно. Отыщите притон и жмите красную кнопку, иначе никак… И раскопайте эту чертову лабораторию! Придушите «гербарий»!

Через пятнадцать минут они вышли и, попрощавшись, гости квартиру покинули. Андрей казался вымотанным больше обычного, дал волю нервам, едва мы остались вчетвером.

— Ни-че-го не сделать, все в одно упирается!

Он с яростью запустил себе пальцы в волосы, а потом глубоко вдохнул. Спохватившись, бросил на меня взгляд, но я опередила вопрос:

— Я ничего не сказала про Илью.

— Спасибо… двух задержанных гонцов допросили, так они его и назвали, и описали, и еще валили как на главного среди них — всю доставку из клиники. Брат теперь никогда не сможет легализоваться. Его задержат. А не докажут, так все равно осудят как нелегала без регистрации… черт…

— А это нужно? Пусть живут во Дворах.

— Как же душно… Все, квартиру можно оставлять, идем на воздух…

— Объяснишь, что происходит?

— Да… только чуть позже. Я должен успеть на одну встречу еще. Гранид, переждите часа три и возвращайтесь. Или здесь подождите, если хотите… Есть задумка с редактором. Наташа… мне бы хотелось по другому увидеться…

— Да, не страшно, — мягко отозвалась та, — не в последний раз.

— Могу проводить тебя до станции?

— Ты же спешишь.

— Ничего, я потом бегом наверстаю.

Мы не остались. Андрей закрыл квартиру и у подъезда попрощался. Наталья махнула рукой и подцепила на поводки своих собак, разделив лохматых приятелей друг с другом. Нюф поворчал, и какое-то время потрусил за ними, шагов на сто.

Вспышка

— Я задолжала тебе объяснения…

— О Дворах и Мостах? Мне уже рассказали. На Мостах даже побывал. И Зверь через пространства прыгает, но это для тебя не новость…

Я взглянула на Гранида, его резкий профиль и поджатые губы. Он вроде бы смотрел в след уходящим, но, казалось, и куда-то дальше. Хмурость и отчужденность не исчезали даже когда мы остались одни. Что его так тревожит? Или как раз это, аномальное, ему трудно переварить и поверить?

«Скажи ему… скажи ему!» — мой внутренний голос затарабанил в сознание. Тем более, что и отговорок не осталось — в кармашке рюкзака лежало фото! Даже говорить не нужно, лишь отдать ему эту карточку в руки! Про пространства он в курсе, про Безлюдье объясню, про свои способности вламываться туда, тоже объясню. И про клинику!

Потянувшись к лямке, замерла и заметила дрожь в пальцах. Малодушно и успокаивающе решила — не сейчас! Я найду лучшее время! У меня затряслись поджилки от ужаса, что будет со мной, когда я увижу его узнавание. Хватит потрясений и признаний на сегодня, только родителям все открыла, нужна передышка… А еще лучше — дождаться закрытия дела, решить все с Колодцами, — это главное. Все остальное ждет.

Обозвав себя последней трусихой, я сделала вид, что сама себя обманула и поверила одновременно.

— До меня пешком дойдем?

— Дойдем.

— Четыре квартала осилишь?

— Я с тобой все осилю, — храбро сказала я, радуясь, что в сравнении с главным, я могу говорить Граниду даже такое, искреннее, хоть и пафосное.

Да что с ним? Он и так старательно избегал смотреть на меня, а теперь и совсем отвернулся, будто само присутствие его тяготило.

— Бесит мое щенячее, да? Вырвалось, беру обратно. Давай нахамлю, чтобы отпустило.

— Не бесит, не надо. Идем.

А процедил, как сквозь зубы. Но раздражения или злобы не было.

Наш телохранитель лениво шел рядом с нами, высунув язык от жажды и усталости. Дойдя по пути до следующей станции, Гранид забрал у меня рюкзак, который отдала с трепетом, и ушел в магазин, — взять воды и продуктов. Я, пока ждала, выбирала Нюфу репьи из шерсти на лапах. Когда Гранид вернулся, то сразу напоил собаку, — сложил ладони лодочкой, а я налила из бутылки воды.

— Надо будет тебе все в подъезде оставлять, на случай если сам пропаду надолго. Да, Зверь? — Он встряхнул ладони, умыв их остатками воды, и продолжил говорить с собакой: — Сбегал бы к хозяину… Где мотался, бедолага, пока меня не было? Мясо будешь? До дома дотерпишь?

Мне больше ни слова, не замечал, — призрак рядом. В каждом действии чувствовалось — отворачивается, будто совсем не выносит. Шел с опережением, оставляя меня хоть на полшага, но позади. Нес рюкзак на плече, спина деревянная, скулы сведены, взгляд в одну точку — вперед. Гадать глупо. Мало ли что — я причина, или не я, выбрала тишину и мысли о прошлом. Там мне было больше утешения, чем в настоящем. Чем сейчас.

Когда добрались до места, оставалось больше половины времени до второй встречи с Андреем. Гранид загнал Нюфа в квартиру, пока я умывалась от трущобной пыли, разгрузил от еды рюкзак и повесил его на крючок в коридоре. Все-таки я переживала, что он заглянет случайно или не случайно в то отделение, где лежало мое сокровище. Два сокровища — снимок с друзьями и его собственное юное фото из личного дела. Этого не случилось. Я замялась у входа в зал. В гостях все-таки, а Гранид сказал не в мою сторону, а в стену коридора:

— Приготовишь что-нибудь перекусить?

— Чего-чего?

— Я пока Зверю мясо переберу, порежу. А ты сделаешь нам, или устала?

— Нет… не устала. А что ты взял, я даже не в курсе. Что приготовить?

— Все на столе. Смотри сама.

Я прошла мимо него, как мимо инопланетянина — бочком, осторожно, даже присмотрелась — не ерничает ли надо мной? Действительно просит? Кто его подменил за этим порогом?

Плита жуткая, посуды мало, сковородки — почти антиквариат. Глаз сам выцепил и оценил поле боя, и я лишь вздохнула. Не идеальная кухня, но идеальная я. Неужели не приготовлю быстрое, вкусное, и стоящее? Взглянула на продукты.

— Яичные рулеты с сыром и помидорами. Согласен?

— Согласен.

Нет, мне не показалось. Неразборчивое по чувствам подкралось ко мне и угнездилось в груди, свернулось греющим комочком, и осталось насовсем. Странное. Незнакомое, но уютное чувство покоя и тепла. Откуда? С неба свалилось?

Я стояла и выбирала из двух сковородок самую приемлемую. И дальше — проще и обыденней некуда: я ходила по чистому полу кухни разутая, на рубашке закатала рукава, подсобрала волосы. Что-то убрала в холодильник, что-то на стол у мойки, взбила яйца, добавила соль и приправ, натерла сыр, нарезала помидоры, нагрела масло и залила первый тонкий блинчик на сковородку… И странное чувство усилилось, став горячим, как будто напрямую зависело от накала плиты и запахавшего сливочным маслом ужина. Что я делала необычного? Готовила как всегда. Только что не на своей кухне… не у себя… не дома?

Нет, я не в гостях. В трущобах, в старой квартире, на тесной кухне — я дома. Из-за него. Из-за Гранида, сидящего позади меня. Вернись мы с ним в мою ячейку в полихаусе, останься в этой дыре, переберись в дорогие хоромы, любые стены с ним будут домом. А он? Что он? В этот момент Гранид не делал ничего особенного, — отделял мясо от костей, мягко отпихиваясь от голодного пса, который лез мордой на стол. Поставил ему миску у мойки и вымыл руки. Вымыл доску и нож. Убрал запасные порции в холодильник, освободил мойку и спросил:

— С чаем будем?

Просто спросил. Обыденно, как будто это наш стотысячный вечер тут, и крутились мы на этой кухне не один раз, делая каждый свое дело, и всегда здесь пахло горячим ужином, и всегда возилась под ногами собака. Много лет вместе. Много лет вдвоем. Без занудства и привычки, а с простым счастьем жизни.

— С чаем.

— Зеленый был, но кончился. Обычный черный сойдет?

— Сойдет.

Гранид включил электрический чайник, засыпал заварку в заварной, и снова сел позади. А я запнулась в действиях и неуклюже сморщила блинчик, попытавшись завернуть рулетом подплавленную сырную начинку. Пять на тарелке лежали ровные и красивые, а шестой вышел мятым.

— Чуть-чуть осталось.

Седьмой, восьмой, девятый. Я выключила конфорку, отставила сковородку и не успела повернуться, как почувствовала, что Гранид слишком близко. Он подошел со спины и обнял меня за плечи, поцеловав волосы и прижавшись щекой к затылку. Не со страстью, как можно было бы ждать от мужчины, а наоборот — даже робко и осторожно, как обнял бы тот Гранид ту свою Эльсу… Я застыла. Оцепенела от внезапности, и не зная, что сделать. От волнения онемев, я пыталась выговорить храброе «я — она», но вышел дурацкий, жалкий всхлип.

Сбросив его руки, кинулась в коридор и схватила рюкзак…

— Эльса, не убегай! Не выдержал, прости меня! — Гранид подлетел к двери, загородив выход и заговорил еще быстрее: — Ты поймешь, когда меня вспомнишь, дай мне тебе объяснить… только минуту, выслушай!

Куда завалились эти фотографии? Я дергала клапан, еле открыла карман, шарила пальцами в пустоте… и добилась одного — рюкзак упал на пол.

— Я к тебе больше не прикоснусь, обещаю! Эльса… это без умысла… не как тогда! — Гранид по-своему понял мою реакцию, испугавшись, что его внезапное объятие для меня лишь пошлое домогательство. — Мы знали друг друга раньше!

Да к черту фотографии. Я сделала шаг, обняла его за шею и прижалась, почувствовав, как сильно колотится сердце и какой он весь холодный и взмокший от резкого волнения. Гранид замолк, как выключили. Только ледяные ладони медленно легли на спину, оттаяв через долгие и тихие минуты. Без тени смущения или прежнего страха, так и стояла — положив голову на плечо и не размыкая рук.

— Эльса… — услышала его гулкий осторожный голос. — Я сегодня спросил Черкеса — с чего вдруг он сказал «сестренка», когда ты ему позвонила. И вытащил, клещами, — всю вашу историю с клиникой, с «незабудкой». Ты их не помнишь, но знаешь… он так сказал. А меня? Хоть немного, хоть как тень?.. Я тебе записки оставлял на всех наших местах. Я все дворы и улицы в Тольфе обыскал. Всегда, когда мог, вырывался в Безлюдье, спустя и год, и два, и три. Даже через восемь лет, я снова туда приходил и оставлял сообщения, думая, что если ребенком тебя куда-то увезли родители то в восемнадцать ты могла вернуться сама. После учебы и службы я последний раз там побывал. И решил, если ответа нет, значит ты умерла. Ты не могла меня бросить, что бы ни держало, за десять лет ты бы вырвалась… Эльса, ведь если ты сейчас меня обняла, есть надежда? Хоть проблеск?

Если открою рот — завою, от его передавшейся тоски и тревоги. Не могла отвечать, ни словом, ни звуком. Хотела одного — слышать, как он ждал и искал, и перебарывать свою необоснованную вину за то, что я в те годы равнодушно жила своей жизнью. Вечно бы его обнимать… но все-таки отступила, отлипла, и взяла рюкзак с пола. Глаза не поднимала, — сил не нашла.

— Что ты там потеряла?

— Фотографии. — В спокойном состоянии обе карточки быстро нашлись, и я протянула их ему. — Сама про все узнала недавно.

— У меня в то время была твоя фотография, пока одна скотина не уничтожила мой тайник… и фотоаппарат, гнида, разбил, и симки с кадрами я так и не нашел. Полжизни бы отдал… а это ты где достала?

— Андрей твое личное дело из Тольфы привез, я выпросила.

— Мне нужно было со слов начать. Не знал с каких… Одно чувство — схватить тебя и не отпускать. Испугал? Обнаглел?

— Нет.

Выдохнула и решилась взглянуть в лицо. Но продолжить словами «Я давно знаю, кто ты» — не смогла. Как оправдаться, что не призналась в этом, а молчала с самого февраля? Изуверка! Гранид надо мной измывался, третируя и устраивая проверки, но и я хороша — уже после коньячных откровений нужно было сказать ему правду.

Все вставало на свои места, срасталось покалеченное, возвращалось утерянное. Я сама чувствовала себя вчерашней «потеряшкой», которой так счастливо сегодня от нахождения самой себя. А теперь и Гранид меня нашел. Стоял у двери все еще бледный и, непривычно к его характеру, растерянный. Такой настоящий, родной и близкий, до каждой колючей ресницы — мой.

От любви ли это было? Мне не разобраться — а чувство приятное, собственническое, наглое — мой. И можно умирать от этого счастья.

— Будь эта «незабудка» проклята…

За стол не сели — тарелку поставили на подоконник, разлили чай и простояли у окна, как в привокзальном кафе, беря рулетики и перекусывая наспех. Я смотрела на крыльцо, разглядывая щербины ступеней и думая о деталях этой скудной картинки, отвлекая себя от того, чтобы не краснеть. Гранид смотрел на меня. И расстояние между нами так, в одну тарелку и было. Его не смущало ничто, как будто нарочно испытывал меня своим пристальным взглядом, то ли издеваясь, то ли серьезно. Растерянность ушла, ее сменила довольная ухмылка. Не выдержала:

— Я сейчас поперхнусь.

— Не могу оторваться, у тебя уши, как угли, красные. Даже мерцают.

— Отстань от моих ушей. Видишь, что взволнованная, и нарочно пялишься?

— Да.

Допив чай и вымыв от масла руки, я расколола волосы и закрыла эти симафорные сигналы. Он тоже сполоснул руки, растормошил отдыхающего Нюфа и ушел в коридор. Пора была уходить. Я закрыла окно, скинула посуду в раковину, в прихожей сунулась обратно в кеды, а пустой рюкзак на плечо.

— Покажи мне Дворы.

— Сегодня?

— Можно пройти хоть через один на обратном пути?

Посмотрела в распечатку — куда ближе идти, и чтобы по времени совпало. Сверилась и с картой, чтобы не спутать улицы:

— До сюда доберемся? Если не путаю, это не очень далеко…

Я ему в адрес ткнула, а он приобнял голову ладонями и поцеловал меня в лоб.

— Теперь тебя ни за что не потеряю.

План

Больше всего я боялась, что встречу Виктора. Я, Гранид и Нюф — попадись все трое на глаза во Дворах, я бы задохнулась от чувства вины и от чувства жалости. Это все было так несправедливо по отношению к нему — по сути, моему другу и замечательному человеку! К счастью, не столкнулась ни с ним, ни с его родителями.

Гранида за руку вести не пришлось. Без труда прошел и через арку, и через внутренние переходы четырех Дворов, оглядывая их бегло, но внимательно. Я говорила в полголоса о том, как они замкнуты сами в себе, какие здесь люди, сколько таких, чем характерен каждый. А когда вышли из последнего — до дома Андрея осталось полквартала.

Следователь уже был у себя. Запустил Нюфа, нам предложил кофе, но оба мы отказались. Сели в зале, где еще недавно перекидывались, как мячиком, детскими воспоминаниями мои повзрослевшие друзья.

— Все, что мог я и моя команда, мы сделали. То, что тебе написал о «войне» Елиссарио — это его реакция на наше прощупывание и внимание к людям в контакте с ним. Хоть и старались аккуратно, но… не-вы-шло…

Андрей отпил свой кофе, покрутил на столе чистый лист бумаги, потер небритую щеку в задумчивости.

— Подключилась Тольфа, вышестоящие настояли на задержании некоторых лиц, а не на слежке за ними. Как результат — лишь одного успели взять и допросить, остальные исчезли с радаров буквально утром, а днем уже были найдены у промзоны — живые, но под дозой и чистые, как белый лист. «Незабудкой» заправили так, что теперь три человека в больнице с серьезным нарушением работы головного мозга, и не могут вспомнить не только, что делали последнее время, но даже и как их зовут. Один, самый тяжелый, практически инсультник — в коме. Зачищает хвосты колодезный. Напрямую на него — ничего нет.

— Остались гонцы.

— Единственный плюс, — согласился с Гранидом Андрей, — но они наотрез отказываются вести хоть кого-то в клинику. И я понимаю — выдавать полиции само существование Мостов опасно со всех сторон — и свои в трущобах не простят, и мы в психушку закроем, а если поверим — колодезные достанут. Молчат, и валят все на Илью, как на мертвого. Он для них непонятно куда пропал уже с неделю…

— А сам Илья? Он согласится вывести нас на клинику. А если что-то мешает, нужно поговорить подробнее и поискать варианты.

— Да, но это задача второго плана. Колодцы — без них, мы ничего не можем. Нужно накрыть притон. Потому и хотел обсудить с тобой — ты должна ему позвонить, Эльса. Договориться о встрече, поговорить, и любым способом вытянуть адрес, место, намек, что угодно, что нас туда приведет. Я, Гранид, Тимур и мой напарник — подстрахуем, распределимся, ты будешь не одна, не бойся.

— Я не боюсь. Я не знаю, что говорить. Елисей в курсе, что я могу открыть дверь в его Колодцы, и ни за что не выдаст мне этого. Потому и считает опасной, потому и хочет использовать в каких-то своих целях… а еще думает, что зачем-то сам нужен мне.

— А вот это как раз объяснимо. Ты Гранида вытащила? Вытащила.

Только собралась возразить, не сразу догнав, что он говорит об их видении событий.

— Ты была в Колодцах? Была. Ты уже как бы адрес знаешь. Теперь ответь мне, законопослушная жительница Сиверска, почему не настучала на притон в полицию? Почему в эту же ночь ты не открывала подъездную или подвальную дверь для наряда вооруженных законников и медиков скорой? М? Нет, притоны продолжили существование, работу, и никто их больше не беспокоил.

Память моя услужливо выдала, почти что слово в слово тон редактора на вечере мамы — «Почему моя жизнь не уничтожена одним вашим словом, одним движением тонкой ручки?»

— Давай сыграем в его версию событий. Эльса, и время больше не терпит. Мы тоже прижаты к стенке обстоятельствами…

— Черкес, — веско произнес Гранид, и не продолжил.

Прозвучало как предупреждение — или не сболтнуть лишнего, или не давить на меня. Андрей его понял, и ответил на не заданный вопрос:

— Я тебя под удар не подставлю, сестренка. Если сплела судьба в клубок всех, то удивляться совпадениям нет смысла. Разговори этого псевдо-редактора. А мы прикроем. Будем рядом.

— Почему ты считаешь, что она должна быть на встрече одна?

— Чтобы он уверился в ее силе. За ней — целая армия, поэтому ей не нужна и охрана. У меня есть идея, которой можно пустить пыль в глаза.

Андрей пересказал мне мою же легенду, придумав и выгоду, и объяснив логику событий, и обрисовав псевдо армию, которая «за мной».

— Я тебя поняла. Ну и задачку ты мне задал.

— Ты справишься.

Его уверенность мне польстила. Не было у меня ни подвешенного языка, ни проницательности, ни умения в беседе выводить на нужные темы. Но он был уверен. И Гранид смотрел на меня без тени сомнения в этом же.

Солги…

В метро на кольцевой линии ехали до пересадки. Места были, но мы не сели, а отошли к концу вагона, подальше от входа-выхода людей — ехать нам еще долго. Слежки и подозрительных не заметили.

— Я тебя ненавидел.

Услышала я негромкие слова Гранида. Он стоял рядом, держась за поручень и спиной к людям, а я, наоборот, лопатками подпирала стенку, и мне был виден весь вагон. Мы были друг к другу почти лицом к лицу, только в шаге по диагонали. Я не спросила «за что?». Если он начал этот разговор, значит, хочет сказать что-то большее.

— Ты нарочно украла все, что принадлежало ей. От цвета волос до любви к готовке… Не имела права, подделывалась, заставляя меня вспоминать и узнавать массу мелочей, которые были ее, а не твои. Знаешь, как раскалывалось сознание от понимания, что ты меня впервые видишь, не узнаешь и не знаешь, и в тоже время один в один привередливо очищаешь с орехов всю шелуху, прежде, чем съесть. Пьешь залпом. Подбираешь под себя ногу, когда садишься и закалываешь волосы в два «рогалика», а не в один, как все другие. Бесило, что ты бесхитростная, неискушенная, доверчивая, — не от искренности такая, а потому что дура. Так мне было проще все себе объяснить, чем поверить, что ты во взрослой жизни, сумела сохранить что-то… оттуда. Я ведь не собирался приходить лично. Программа готова, патент пришел, — все бы переслал через сеть, перечислил деньги и прощай, долги.

— И почему же объявился?

— Получил от тебя сообщение. Помнишь такое: «…Если в городе — будь осторожен, если в трущобах — вдвойне».

— И что? — Честно не поняла я.

— Так не бывает. Ты должна злиться ненавидеть, презирать, — что угодно после февральского случая, но только не беспокоиться о моей участи. Знаю, что не помнишь того дня… меня вымораживало, что что ты постоянно носишь еду, а я взамен ничего. Здоровый лоб, с пустыми руками и карманами — ни денег, чтобы купить, ни смелости, чтобы украсть. На кого злился? На тебя, конечно. Что сделал? Да наврал, что ты, малявка, мерзко готовишь, и что лучше бы не бралась, и тем более не носила сюда.

— Мерзавец.

Я улыбнулась ему, а Гранид, увидев мою реакцию, вздохнул как обреченный:

— Могла бы и пихнуть локтем под ребра за все хорошее. Мне бы легче стало.

Я так и сделала — толкнула его кулаком под левый бок, не забыв, что правый еще и так скован ушибом. Он довольно хмыкнул. И опять стал печальным.

— Раскаивался, мучился, знал, что сильно тебя этим задел, но извиняться — характера не хватало. Струсил. Думал, что ты после совсем не появишься… мы с тобой тогда дней десять от силы, как знакомы были. Но нет, пришла. И принесла клубнику, малину в стеклянной банке и сливки в термосе. Мол, на этот раз не отговорюсь, что плохо приготовлено. Ни словом не попрекнула за прошлое свинство. Неисправимая.

Гранид рассказывал, и голос его все больше тускнел. Он хотел сказать что-то еще, но передумал и замолчал. Я уже догадывалась, почему он такой, и что с ним происходит, только не могла решиться ответить ему взаимными воспоминаниями.

— Эльса… даже тогда, девчонкой, ты мне простила злые слова. Не поверила? Пожалела? Знала, что на самом деле причина в другом? Глупо спрашивать, знаю, что не ответишь. Как бы мне хотелось, чтобы ты вспомнила хоть минуту из того лета.

Я поняла его в этом больше, чем он сам надеялся — Граниду нужно было эхо из прошлого. Взаимность узнавания, уверенность, что он в этом прошлом остался не один. Ему хотелось этого именно сейчас, прямо в глазах плескалось, жгло меня безысходной надеждой, почти отчаяньем:

— Солги. Пожалуйста, три слова — «я тебя помню», и мне будет достаточно. Солги, Лисенок…

Сердце как ожгло. Мне показалось, что я сейчас от собственной затопившей нежности и любви умру. Замерла, застыла. И внезапно упала, как в океан, во все, что еще секунду назад было сокрыто.

— Я тебя помню…

Объявление о станции перебило меня ненадолго, я замолчала, и Гранид благодарно кивнул, подумав, что это все. Даже этой якобы лжи, действительно, хватило на то, чтобы в его лице проскользнуло облегчение. Но как только вернулся обычный фоновый гул, придвинулась ближе, заговорив полушепотом:

— Вор, ты все-таки стал откуда-то утаскивать еду… носил картошку и запекал ее в углях. Часто угощал фруктами и орехами, а один раз приманил белку в маленькой сосновой роще у откоса. У меня она почему-то очень осторожно брала корм, а у тебя прямо на руке сидела. Врун, ты носил меня через заросли крапивы, а когда в шутку сердился, всегда обещал, что в следующий раз меня туда сбросишь. И никогда этого не делал. Храбрец, залез на дикую яблоню с маленькими желтыми яблочками, сладкими как черешня, чтобы набрать самых спелых, и ободрался, когда поехал с непрочной ветки вниз. Обгорел на солнцепеке, пока выискивал самые крупные ромашки для моего венка, а я дожидалась в тени и скручивала из лопухов шляпу. Ты меня не обманешь никакими словами. Ты всегда обо мне заботился — не замерзла, не перегрелась, не устала? Сколько протоптал тропинок, расчистил полянок на наших местах-посиделаках, сколько сделал навесов из хвои и перетаскал бревен для сидушек. Вымок и продрог до костей, когда прятал меня в грозу в расщелине толстых корней под обрывом, а сам загораживал от ветра и дождя. Собрал два мостика через глубокие овраги, чтобы я не рисковала каждый раз прыгать. А едва заикнулась, что хотела бы в Безлюдье полетать на качелях, как уже через неделю ты со своей хитрой ухмылочкой утащил меня к окраине рощи и показал — что сделал их. Из толстого каната и широкой дубовой доски, — как достал, как собрал, как закрепил? Загадка…

Гранид закрыл глаза. Я бросила взгляд на пассажиров, на светящиеся экраны персоников, экраны вещания, заметив, — как все мы едем, погруженные каждый в свое, и никому ни до кого нет дела. И на нас никто не смотрел, не нарушая маленькое воздушное пространство летнего тепла и легкости. Не вытаскивая нас из нашего мира.

Свою пересадку проехали, уезжая на новый круг. Мы стояли друг к другу совсем близко, я положила ему ладонь на плечо, он глаз так и не открыл — будто спал или грезил прошлым, не желая видеть ничего вокруг. А я нет. Я разглядывала сегодняшнего Гранида — немолодого, сильного, бледного и отрешенного. Любовалась им, любила его, понимая, что сейчас своими словами-воспоминаниями и себя и его делаю счастливыми.

— Мы пропустили станцию. Поедем по кругу?

— Поедем по кругу…

А дальше пришло молчание. Долгое — весь оставшийся путь до полихауса. Нужная и все понимающая тишина без слов. Гранид был погружен в свои мысли, я в свои, но я чувствовала, что мы как никогда вместе — сближенные. Возвращенные. И не город-милионник вокруг, а наше уединенное Безлюдье, где оба брели по лугу к развилке после целого дня вместе. Уставшие, тихие. Договоримся, когда снова увидимся…

— Приехать завтра пораньше?

— Нет. Лучше отоспись. Приезжай к условленному времени.

Мы стояли на моем этаже, у лифта, — до двери оставалось всего несколько шагов, так что можно было считать, что проводил до порога. Я постаралась не звучать слишком по-опекунски со своим «отоспись». Но он не возмутился. Кивнул и все.

— Я уеду, как увижу, что ты у себя. Иди.

— У меня осталось одно признание… оно из недавних, и я должна тебе это сказать.

— Так говори.

— Я от тебя отвернулась, Гранид. Тогда, на бульваре, когда ты выбрался и попросил помощи, а я, разглядев, решила уйти. Не сбежать от страха, думая, что ты опасен… от омерзения. Наркоман, не человек, да хоть прямо сейчас сдохни — мне хотелось только быть подальше от грязи. Не в моей чистенькой жизни… понимаешь? Ты умирал, а я отвернулась и пошла прочь.

— И что?

— Не знаю. — Я пожала плечами, подумала несколько секунд: — Я не совсем прежняя. Ты сказал, что я во взрослой жизни, сумела сохранить что-то оттуда, но та Эльса никогда бы не прошла мимо.

— Та не прошла, а эта — вернулась. Ты же вернулась.

Гранид смотрел на меня серьезно, но ничего осуждающего я не увидела. Он лишь шевельнул щекой, едва намекнув на свою улыбку, протянул руку и чуть растрепал мои волосы, — дурашливо, как маленькой девочке.

И если тот же жест от Андрея меня больше умилил и понравился, то от Гранида разочаровал. Ничего братского от него мне было не нужно. Лучше бы обнял покрепче, шепнул бы ласковое, и даже — поцеловал. Но нет.

— До завтра, Гранид.

Рубеж

Когда дверь закрылась, и я поняла, что вот сейчас он шагнул в лифт и поехал к себе, моя ячейка полихауса увиделась мне по-другому. Нет, не пустой и одинокой. Все здесь было моим, обжитым, уютным, знакомым, — только вчерашним. Жилье одиночки, которая не принимала гостей, здесь же и работала, не выбираясь иногда дальше, чем в бассейн или зал для гимнастики. Здесь был распорядок дня, никаких спонтанных событий, никакой лишней еды.

Я выросла из этого. У меня теперь появилось внутреннее ощущение дома, и оно было больше этих стен — в тот дом приходили друзья, не только сами, но и с семьей, в том доме были комнаты для работы, была кухня полная вкусных запахов. Была спальня, где засыпать и просыпаться я буду рядом с Гранидом.

Я хотела жить с ним, и даже если наш дом втиснется снова в такую ячейку, мы будем делить время за компьютером, толкаться в кухонном закутке или ванной, спать на полу, — это все равно будет больше этих стен. Потому что это внутри меня распахнулось пространство. Никаких сомнений — люблю ли я его? Люблю. Откуда знаю? Отовсюду! Хочу, чтобы он меня целовал, хочу, чтобы стал и первым, и единственным. На всю жизнь.

Уверенность, что это взаимно — не могло поколебать ничто. Откуда знаю? Отовсюду! Гранид тоже меня любил, и все его сегодняшние аккуратные дружеские поцелуи и касания, — временны. Пока я, взрослая Эльса, не выйду на передний план в его восприятии, а Эльса девчонка не шагнет назад. Она — табу. Я — нет. Какими бы ни были наши общие воспоминания, ни он, и ни я — не дети больше.

Приняв душ и расстелив постель, я забралась под тонкое одеяло и включила музыку. Соскучившись по мелодиям настроения, нашла то, что сейчас подходило идеально и погрузилась в свои мечты. Моя жизнь с этого дня изменилась бесповоротно, и эта ночь могла оказаться последней такой, «старой», когда я засыпала в своей ячейке, на своем диване, с заведенным на утро персоником.

* * *

Елисей ответил на вызов. Не словами — взял трубку, выжидая, что я скажу.

— Приезжайте в течение часа в центр, в офисы «Триады». Сможете? Поговорим напрямую.

— Какая спонтанность… что вдруг?

— Уполномочили. Теперь, даже если и не хочу, я обязана стать парламентером. Так вы заняты, или найдете время?

— Хм… найду. Где конкретно?

— На третьем этаже я уже зарезервировала переговорный кабинет. Как и все на этом этаже. Будем одни, не бойтесь.

Он засмеялся. Выдал с издевкой голосе:

— Буду всенепременно.

* * *

Я отключилась. Мы уже были здесь — я, Гранид, Андрей и Тимур.

— Через десять минут пойду вниз, в кафе, — Тамерлан перехватил свой принт-ноут из руки в руку, — если ваш редактор появится раньше времени и не один, я маякну.

Я отошла в сторону от всех и позвонила маме. Хотела ее услышать. Голос многое мне скажет — и как она на самом деле настроена, и как себя чувствует. В ее блог так и не заглянула. Она ответила гудок на пятый и фальшь занятого тона скрыть не смогла:

— Здравствуй, милая. У тебя что-то срочное?

— И да, и нет. Как ты?

— Я в работе.

— Роман или блог?

— Ответы подписчикам. Я тут разоткровенничалась, так не знала, что будет такой взрыв.

— Ма, — осторожно спросила я, — ты написала обо мне?

— Не держи меня за дуру, Эльса. Нет, конечно. Я твою жизнь вообще больше трогать не буду, мне и своих бурь хватает.

— Не знаю, что ты там выдала, но тетя Лола под впечатлением.

— С ее-то скучной жизнью? Не удивлюсь. Так у тебя дело?

Все же мама на меня не злилась, хоть капелька обиды ощущалась. А у меня была капелька вины и страха, что прошлым разговором я ударила по их уязвимому месту — ведь каждому хотелось быть нужным, полезным и они свою любовь выражали так, как могли. Удивительно, но сегодня я чувствовала себя взрослее собственных родителей, и потому позвонила первая. Я хотела помнить о них, заботиться, приезжать как и прежде — потому что любила их, ан не потому что чувствовала долг. И теперь знала, что люблю и себя тоже — раз и навсегда отстояв право быть собой.

— Да, дело. Я тебя очень люблю, ма. Ты мой самый-самый родной человек. Вот.

— У тебя рак?

Голос мамы дрогнул от чувств, и так смешался, что я услышала все — и серьезное опасение, и шутку, и смятение. Засмеялась, не выдержав:

— Нет, я здорова. Сегодня день искренности, а ты заслуживаешь правду.

Мама сказала, что тоже меня любит. И очень ждет в гости. Отцу я позвонила с тем же признанием, и он только вздыхал и вздыхал.

Вчера вечером я ложилась спать с ощущением рубежа. И сегодня был именно такой день. На откровенность меня толкало не предчувствие смерти, а, наоборот, предчувствие жизни — новой, иной, более полной и счастливой. Вот разберемся с проблемами, воздадим преступникам по заслугам, и все эти камни отпустят нас для нырка к воздуху.

Я вернулась. Услышала не с начала, как Тамерлан говорил о всех нас:

— …притянуло, и в одно время. И так вовремя… я вот едва свой шанс не упустил, семью вернул. Наталья в своей жизни разобралась, Илья живой нашелся, и Карина. За столько лет… Нам пора была найтись, а Колодцам закрыться. Я верю, что именно так и будет. Не по другому. Не может быть по другому!

— Последнее пока что под большим вопросом, — пессимистично заметил Андрей, — но в основном я согласен. Ладно, расходимся. Тимур в кафе, а я в служебной подежурю на подземной парковке. Если богач на авто приедет, лифта не минует все равно. Жди сигнала, Эльса.

Поцелуй

Это был четвертый этаж центра — здесь располагались самые большие залы для конференций, сейчас пустующие, так что мы остались вдвоем, когда Андрей и Тамерлан ушли. Оставалось выждать время, спуститься ниже и встретиться с Елисеем.

— Почему ты никогда не говорила своим друзьям обо мне, а мне о них?

— Тогда?

Гранид кивнул. Глупый вопрос, — а когда еще?

— Пока с Черкесом ехали до тебя, он разболтался. От нервов в сентиментальность ушел А чтобы я его правильно понял, рассказал больше, чем раньше, подробнее. Как ты нашла их всех… запертую и залеченную Нату, заброшенного и голодного Тимура, избитого самого Андрея, беспризорную Карину. Ты утащила их в другое Безлюдье? «Мальчишки были как братья и отцы, девчонки как сестры и матери, — поддержка, защита и забота». Это его слова, Эльса, дословно. Да я и фотографию помню, хоть видел мельком, — какие вы все счастливые там.

Я посмотрела на Гранида, потом встала рядом, плечом к плечу, опираясь лопатками на большие стеклянные двери, предугадывая его главный вопрос. И он его задал:

— Зачем ты приходила ко мне, если у тебя все было?

— Все было, а тебя не было. Вот и приходила.

— А почему не познакомила? Почему не сказала, что ты даже не из Тольфы, что это Безлюдье — не твоя фантазия, а настоящее другое пространство?

— А ты бы поверил? Твоя жизнь была слишком реальна и сурова, чтобы принять мои сказки за правду.

— Провела бы в Сиверск.

— Ты бы не смог вернуться, а это проблемы.

— Откуда знаешь?

Я потерла виски, пытаясь на самом деле понять — откуда я это знаю? Тогда знала, сейчас знаю? Почему до своих десяти лет я благополучно не помнила походов с теткой и бабушкой, потом вдруг что-то случилось и я стала шастать не только в Безлюдье, но и по Мостам? Если вспомнить пересказ Андрея, то спасая его от пьяного отца и помогая добраться скорее домой, я вела его именно Мостами. Случилось это открытие, откровение, прорыв к тайным знаниям заново, но помешала дурацкая клиника! И снова огромная дыра в голове на гораздо более долгий срок, заново все открытия сейчас, заново освоение Дворов и Мостов… Карина не успела научить. А кто научал в детстве? Тетя и бабушка? Интуиция, чутье было сильнее и я не нуждалась в учителях и проводниках? А в Безлюдье сегодня я смогу найти вход?

— Понятия не имею, откуда знала. — Ответила я Граниду. — А будь иначе, с друзьями бы не познакомила. Позднее, может быть, но не в то лето. Это было наше время, наше пространство, и делить тебя я ни с кем не собиралась. Был моим, моим и останешься.

Он издал какой-то непонятный возглас — то ли озадаченности и удивления, то ли неверия. Наклонился ко мне боком, подставляя ухо нарочито ближе:

— Я только что оглох от того, что никак не ожидал услышать… Повтори, если не врешь.

— А тебе какой ответ нужен был?

— Ты склонишь повинную голову и скажешь, что стеснялась меня, что был или слишком взрослый, или слишком казенно-ободранный. Все вместе.

— Серьезно?! Извиняйся, немедленно.

Я возмутилась, и ткнула Гранида локтем в бок, уже не наигранно, а рассержено. У меня много было к нему чувств, и так сильно хотелось их выразить, что готова была даже ударить, если не обнять. Он сделал это вместо меня, с опережением, обхватил за талию и крепко прижал к себе. А поцелуй, которого я ждала, прилетел в висок. Горячий, с чувством, но…

— Промахнулся…

Разочарование само вырвалось. Я прикусила себя за язык, надеясь, что Гранид не услышит, а если услышит, то не поймет. Не вышло.

— Да ну? — Зло переспросил он. — Промахнулся, значит?

И поцеловал в губы. Приятно до одури и слабости в ногах. И обнимал властно, даже без аккуратного сомнения — не против ли я такой требовательности.

— Ты так хотела?

— Хотела… и именно так!

Хорошо, что удерживал. Во всем моем теле случилась разбалансировка, и хоть я никогда в жизни не напивалась, была уверенна, что именно опьянела от всего и сразу, что ударило в голову. Гранид своей самодовольной и счастливой улыбки не прятал, вглядываясь в мое лицо и бессовестно считывая — насколько мне это понравилось.

— Я тебя люблю, Эльса. И девочкой любил, пусть по-своему наивно и целомудренно, и взрослую люблю — уже по другому. Навсегда моя, не отвертишься.

— Взаимно…

— Без дураков?

— И с дураками, и без них… чего придираешься? Конечно, люблю! Поцелуй меня еще!

— Ты нахалка, Лисенок.

Блеф

Плохая была идея, если смотреть здраво, спровоцировать друг друга на объяснение и на поцелуи перед такой важной встречей. Но случилось то, что случилось, и сигнал персоника ни он, ни я с первого раза не услышали. Позвонил Тамерлан, без пяти минут полдень, когда увидел редактора входящим в здание. Тот был «один, без спутников, тороплив, и прошел он через кафе, сделав заказ» — я выслушала мини доклад, буркнула «поняла» и решила, что пусть этот Елисей подождет, кем бы он там ни был. Через несколько минут Гранид все же сказал:

— Иди… После разговора под любым предлогом уходи отдельно, я буду ждать тебя на этаже у лестницы, помнишь об этом?

— Помню.

— У тебя здесь полно защитников. Я вообще в шаге буду.

— Помню.

И обменявшись напоследок уже легким объятием, я пошла к лифтам, чтобы спуститься на этаж ниже. Офис был выбран специально самый крайний — близкий ко входу на торцевые лестницы здания, Гранид действительно будет едва ли не за стенкой от меня.

Удивлялась сама себе, что не чувствовала никакого смущения. Не жгло мне ни щеки, ни уши, не шею, ощущала одно бесстыжее счастье. Губы кололо. Возможно они единственные были пунцовыми, но проверить это без зеркала нельзя. Не хотелось бы, чтобы мой вечный предательский «румянец волнения» нарисовался тогда, когда я должна была быть хладнокровной и собранной. Встряхнулась, собралась, взяла себя в руки у самой двери.

— Это что?

На столике уже стояли пара чашек кофе, а на моей стороне вазочка с десертом.

— Заказал ваше любимое — кокосовые сливки с шоколадом и грецким орехом. Кофе, если желаете. Барышень надо баловать.

Елисей сидел в кресле расслабленно, при моем появлении не встал, но сделал изящный приглашающий жест.

— Спасибо. Если торопитесь, можно сразу перейти к теме разговора.

— Извольте, перейдем… что вам от меня нужно?

— Мне от вас? — Переспросила я, усаживаясь на свое место и бросая беглый взгляд на угощение. — А вы уверенны, что правильно задали вопрос?

— Не выношу неопределенности, и в кошки-мышки играть устал.

— В прошлый раз вы дли понять, что я вам нужна. Готова выслушать.

— Правда? Мне хватит того, что я уже дважды в вас обманулся… — Елисей все же запнулся, разглядывая меня своими ясными голубыми глазами, и улыбнулся. — Или уже трижды?

— Что вы имеете ввиду?

— «Моя дочь договорится» — и Надин присылает телефон и фото, где вам лет двадцать, отчего я предвкушаю, как меня будет соблазнять рыжая бестия ради жирненького процента для маман. Я рассчитывал расслабиться в этот форс-мажорный период. А приходите вы, не при параде, не молодая, да еще на самом деле качаете права… Вы тогда знали, кто я на самом деле?

— Нет, — добавила откровенности. — Я действительно пришла по поручению матери и разговаривала с вами из-за нее. Согласитесь, это какая-то насмешка судьбы, раз так познакомила?

— Соглашусь.

Он кивнул, чуть повернул голову, взглянув в окно, а я вдруг заметила наушник. Полупрозрачный, телесного цвета корпус таблетки был едва заметен — утоплен в слуховой проход. Меня насторожило — еще недавно я сама ходила со своим «радаром» мыслей, надеясь выловить «потеряшку» из толпы. Подозрения про Елисея беспочвенны, но на всякий случай я четко в собственной голове произнесла: «Перестань подслушивать, идиот! И немедленно посмотри мне в лицо!». Редактор ничем не показал, что услышал.

— Зачем вам «золотой ключик»?

— Я мечтал заполучить хоть одну псинку себе на службу, но за столько лет не встретил и одной. Может, я ошибся, и вы — не собака?

У меня перещелкнуло в голове, и в памяти отчетливо предстала тетя Эльса, сказавшая странную на тот момент фразу: «Ты, как маленькая собачка, носилась везде, где хотела. Одно наказание. Пойди, поймай». Елисей намекал еще на какие-то способности таких вот «золотых ключиков», но ничего, кроме свободного доступа ко всем пространствам, мне в голову не приходило. Не буду себя выдавать незнанием. Закрою тему.

— Что вам известно о Тольфе?

— Куда вас качнуло. Уходите от вопроса?

— Вы первый. Не хотите говорить, зачем я вам, тогда перейдем к другим делам. Мое время дорого.

— Слушаю.

— Вы должны перестать делать то, что делаете. Освободите Колодцы, сдайте «гербарий» и исчезните из Сиверска. Вас до этого момента не трогали, потому что ваша польза была под вопросом. Теперь под вопросом и ваша жизнь.

Глаза Елисея похолодели и даже заискрились. Он посмотрел на меня иначе и шевельнулся в кресле, подсобравшись и выразив всем своим видом интерес:

— Есть силы способные угрожать мне смертью?

— А что вас так удивляет? Вы тоже этим не гнушаетесь.

— Моя задача приносить людям удовольствие, и одно-два исключения не в счет.

— Плохо справляетесь. Освободите место по-хорошему.

— Кем же вы меня пугаете?

— Тигром. — Я добавила в голос твердости и произнесла это едва слышно. — Колодцы должны быть оставлены. На вашего уважаемого клиента капкан уже взвели, при чем руками полиции. Взявшись за его заказ с Гранидом, вы даже не подозревали, на кого подняли руку, да? Вы ни черта не знали про пространства Тольфы, про сообщение между городами, про то, какие там силы. Вы куснули крупного хищника за лапу по дурости и незнанию.

— Не впечатляет. Так ли страшен тигр, что я не могу пару раз дернуть его за хвост и обнаружить котенка? Ведь у них не нашлось парламентеров посолиднее вас, барышня.

И Елисей со скепсисом приподнял бровь.

— Да вы никак смущены, что я такая несерьезная, господин Елиссарио? Даже десерт мне купили.

Он засмеялся, не сдержав эмоций, и не торопился продолжать разговор. Отпил кофе, дав себе паузу. Я покрутила в руках свою чашечку с остывающим напитком, подумала о том, как же вкусен десерт и как опасно его трогать. Будто лакомства на столе в заколдованном домике.

— Вы меня не обманете, Эльса, и не убедите, что за вами стоит крупная группировка, которая расчищает себе Сиверск, и вы у них на службе. В вас нет ни жадности, ни подлости, ни страстей. Даже шороха нет. Полная тишина.

Если бы он не добавил последние два слова, я бы опустила руки. Но на вечере мамы он отвлекся на приватный звонок, поставил наушник в ухо и отошел якобы поговорить. Не будь моего феномена «потеряшек», эта мысль ни за что бы не пришла мне в голову. Фантазии бы не хватило! Жадность, подлость, страсти — так ли он находил своих клиентов и своих подручных, слыша их мысли? Да, именно так! И именно поэтому он стоит во главе колодезных, на нем все держится, на его «чутье».

— А кто вам сказал, — произнесла с расстановкой, улыбкой и одновременным похлопыванием себя по уху, — что вы способны слышать таких как я? Это не сработало ни тогда, ни сейчас. И можете сколько угодно не воспринимать меня всерьез, но уже завтра вас убьют. В Колодцы я приведу своих, «гербарий» они найдут с гонцами, остатки вашей прислуги сдадут полиции. Сэкономьте время и усилия, а новая власть отпустит вас с миром.

Лицо редактора стало другим. Он смотрел на меня с удивлением и гадливостью одновременно. Никакая привлекательная внешность не способна была перебить обоюдной неприязни друг к другу. Его от меня воротило точно также, как и меня от него. Радовало одно — он не ожидал, что кто-то посторонний знает его секрет «чтения мыслей».

— Дались вам мои Колодцы… — немного неуверенно начал говорить Елисей. — С вашими талантами создавайте такие же хоть в каждом доме, возводите свои Мосты, прорубайте пути хоть в столицу. Не вижу смысла двигать таких незначительных, как вы думаете, конкурентов в моем лице. Если за вами такой страшный «тигр», а я весь такой «зайчик», зачем переговоры?

Ни капли страха. Даже издевка, и движение пальцев обеих рук, намекающие на уничижительные кавычки в словах «тигр» и «зайчик». Если он и поверил в армию за моей спиной, то она его не то что не пугала, даже не смущала. Угрозы смертью на него не действовали. И находил Елисей в моем блефе вот такие вот слабые места. Действительно, зачем переговоры при таких «зубах»?

— Вы хотели меня подрядить на расширение своих владений. Легко догадаться, но я чего-то ступила… — Вздохнула с усталостью, откинулась на спинку и посмотрела в окно, на город. — Как надоело разрываться между обычной жизнью здесь и служением там. Еще и вы на мою голову свалились… можно в отпуск, а не вот это вот все? Поступайте как хотите, думайте как хотите, я вас предупредила, и моя задача на этом кончена. Валите отсюда, любезнейший…

— Простушка в кедах с рюкзачком… а что будет, если прямо тут, я заломлю тебя силой и вколю «зверобоя» на всю катушку?

— Я умру. А что с вами будет, не знаю.

Он перешел на ты, но я осталась вежливой. На мой взгляд, это подчеркивало собственное достоинство и одновременно показывало презрение к противнику. Наугад я выбрала тактику ленивого безразличия, и неприкрытая ненависть в голосе редактора порадовала — он терял терпение и лицо. Он не уйдет просто так. Реально, кинется и убьет меня? Да так быстро, что даже Гранид не успеет схватить за руку с инъектором.

Почему мне не было страшно? Почему я не могла не смотреть на этого Елисея как на бессильное ничто? Он уже наливался бешенством, каменел скулами и челюстью, а меня от этого зрелища подмывало еще шире скалиться и выливать на него тонны брезгливости. Через взгляд, через мимику, через принятую на своем месте позу. Грязь и ничтожество! Гнида, глиста, бледная и скользкая тварь…

Даже передернуло, скривило, и не осталось незамеченным.

— Не смей, сука, так на меня смотреть…

Никудышный из меня получился дознаватель, хоть Андрей и возлагал надежды. Ни под какими пытками мне не узнать адреса, никак ему не сболтнуть, и по наводящим вопросам даже квартала не выяснить. Взбесить — запросто. Разговорить — увы.

— Ой, боюсь-боюсь… разговор окончен, или еще побрызгаете слюной?

— Окончен. И передай своим, что последнее слово за мной, у меня есть зубы. Сунетесь в палаты, уничтожу всех, до кого дотянусь. Тебя, твою семью, всех! Любой ценой!

Вышел в бешенстве, почти бегом и почти хлопнув дверью. А я кинулась к лестнице, к Граниду:

— Нам нужно к карте! Не Колодцы искать, а Палаты! Они сами их так назвали, но мне и в голову не пришло…

Помощь

Служебную машину Андрею пришлось отпустить, когда его коллега высадил нас у станции и мы спустились в метро. Поговорить свободно мы все могли только в трущобах. Я выдала главное, но пересказывать весь разговор пока не стала. Андрей отправлял сообщения, Гранид и я пережидали путь даже не разговаривая. И я была ему благодарна!

Не вел он себя иначе, чем до нашего объяснения. Не было знаков «пары» между нами — Гранид не сокращал до приватности дистанцию, не клал ладони мне на талию или лопатки, и даже за руку не брал. Я не любила, когда и женщины прилюдно висли на мужчинах, невзначай притираясь то бедром, то плечиком, то преклоняя голову на его плечо. Ничего плохого в самих действиях я не видела, мне не нравилась только демонстрация этого среди других. Когда замечала у посторонних, всегда знала, что сама так вести себя не смогу. Нежные чувства должны остаться двум людям, когда они наедине. В крайнем случае — когда среди самых близких.

Никто сейчас не смог бы догадаться, сколько между нами было чувственного еще час назад, даже Андрей, в натуре которого было — подмечать все.

Когда вышли на нужной станции и поднялись наверх, я спросила Гранида:

— А где Нюф?

Собаки не было ни на границе с трущобами, не появился он и после того, как мы углубились внутрь квартала, чтобы добраться до нужного адреса.

— Не знаю. Утром он поел, и стал проситься на улицу раньше, чем не нужно было выходить. Я выпустил. Беспокойства он не проявлял, так что я не стал волноваться.

— Все предупреждены, — Андрей прочитал последнее из полученного и свернул экран. — Плохо только, что связи совсем не будет, как во Дворы зайдем. Нам сейчас лучше свернуть, впереди аллея перекрыта.

Мы попетляли до нужного адреса, и через подъезд и квартирную дверь вышли сразу на маленькую площадку у торцевой стены дома на Королевском Дворе. Из всех здешних мест, тут я была реже всего — пару раз. Скучный Двор, самый просторный и с меньшим количеством строений. Площадь, а название пристало из-за статуи вельможи в парике и короне. Никто не знал кого изваяли и кто скульптор.

Двор был полон людей. Здесь было столько, что я ахнула — не собрались ли сразу и все? О причинах догадываться не нужно — открытые ходы, Набережная и новые пришлые люди. Об этом шумели разговоры.

— Пойдем краем. Нам нужно вон туда, к выходу в другой Двор.

— Типография наверняка закрыта.

— Замок можно взломать.

— Нет, — я возразила обоим, — там такие массивные двери и замок из древних — старый и тяжелый.

— У кого ключи?

Действительно, дедушка Паша мог быть здесь же, и его нужно было найти и как-то уговорить открыть нам доступ к карте. Начав выискивать глазами, я натыкалась на знакомых, на полузнакомых людей, но нужного не было. И вдруг среди прочих голов мелькнули знакомые темные вихры.

— Виктор! — Он меня не услышал, стоял далеко. Обернувшись к своим, попросила: — Подождите меня, я сейчас.

Добравшись до него, тронула за руку:

— Витя, здравствуй.

— Эльса? Что ты тут делаешь?.. Эльса, это ты все натворила?

В голосе одна обреченность, а ярости или ненависти не было. Перемены пришли в их жизнь, и за многие годы тихого течения все привыкли к порядку, а тут…

— Витя, мне нужна твоя помощь. Мне нужно к карте!

— Зачем? Ты решила окончательно открыть нас всем, и уничтожить этим?

— Нет…

— Кто привел жильцов на Набережную? Откуда взялись два дома на Пекарском и Библиотечном? — Тут взгляд упал мне за спину, и его лицо исказилось. — Чужим не рады.

— Чужим сюда не попасть, ты сам мне об этом говорил. Да, я виновник этого хаоса, но перемены приведут к лучшему. Я знаю, как найти Колодцы. Я знаю, как их обезвредить и закрыть, но мне нужно к карте. Больше в трущобах о них никто и не вспомнит. Виктор, помоги, там же люди… Здесь райские островки, здесь нет зла, и ты можешь сделать так, чтобы и там, на континенте, его сделалось меньше. Виктор, я знаю тебя, ты не будешь стоять, сложа руки, когда другие в беде.

Непривычно было стоять среди людей и слышать их всех разом. Потому что говорили и те, кто горячо обсуждал что-то узким кружком, и те, кто хотел докричаться до оратора или до своего соседа, споря о чем-то и предлагая свои верные решения проблемы. Я почувствовала жизнь и энергию толпы, звуки в пространстве, эмоции, наэлектризованность. Разволновалась сама так, словно попала в море, не умея толком плавать. Стало потряхивать, — и не только от того, во что сейчас окунулась, но и давало о себе знать напряжение офисного разговора. Я и не подмечала всю дорогу, как меня держала эта струна борьбы.

— Виктор! — С мольбой попыталась я докричаться до него самого, не скрывая настоящего раскаянья. — Я перед тобой очень виновата. И перед Викторией Августовной, и перед Ефим Фимычем. Я обещаю тебе, что никогда больше не переступлю границы во Дворы, только помоги мне сейчас.

— Не нужно давать таких обещаний.

Он молчал, смотрел мне в глаза, потом как-то обреченно взглянул на моих спутников. Андрей и Гранид стояли далеко, но Виктор все равно безошибочно понял, что я с ними, а они — не просто двое пришлых из ниоткуда.

— Кто эти люди?

— Друзья.

— Нюф с тобой, я правильно понимаю? С ним все нормально?

— Да. Он пока со мной, но не знаю — вернется ли? Пес бережет нас всех в трущобах.

Виктор слабо улыбнулся, приподнял руку, но никакого лишнего жеста в мою сторону сам себе не позволил. Качнулся чуть на носках, опустил голову:

— За Илью спасибо. Его мать и не надеялась уже… он, кстати, тоже здесь где-то, я его видел. С подругой своей…

— Вить…

— Нюф, предатель. Но если он рядом с тобой вьется, не верить твоим словам нельзя. Я помогу. Жди в стороне, я сам найду дедушку Пашу и попрошу ключ для себя, чтобы не объяснять лишнего. А еще лучше — уходите к колоннаде и не мозольте глаза, вы тут слишком заметны.

Я послушалась. А на полпути обратно заметила и Карину, которая пробиралась параллельным курсом к Андрею и Граниду. Махнула мне рукой, дав понять, что и меня она видит.

— Надо поговорить!

Витя упомянул, что оба здесь — как и Илью я увидела дальше, потому что он повернул голову от толпы в нашу сторону. Да и высокий рост его выделял. Он с Кариной не пошел, остался на месте с кем-то.

— Привет, кампания… давайте заныкаемся, а то шуму много.

— Расскажи подробнее, что тут делается? — Спросила я ее, кивнув своим, что с ключом вопрос решается. — На проходах теперь дежурные?

— А толку?

Продолжили мы разговор тогда, когда ушли в укрытие под колонны.

— Тут взбаламучены все, но нас, новеньких не гонят. На Набережную прямо паломники приходили посмотреть… Эльса, тут такое дело… Я не могу всех своих бросить. Ладно, у кого еще родня из мегаполиса приезжает, хоть и редко, а Матрена, ну, тетя Мотя на инвалидке, она даже без сбережений. Только подруга, такая же трущобная помогала с едой, и то свои последние тратила из накопленного. Короче… Мы как ключи в почтовых ящиках находить стали, так с Ильей ее в соседи перевезли, ты не против?

Я уставилась на нее с удивлением:

— А с чего ты у меня разрешения спрашиваешь?

— Не знаю. Не ловко как-то… местные не рады, а я обочников тащу. Если квартиры пустуют, почему нет, а?

— Карина, осваивайся и решай все сама. Люди тут добрые, хоть и встревожились. Выгонять не будут. Я слышала, что даже два дома появилось?

— Да! Илья предлагает моих друзей подключить, кто самых одиноких курирует. К ним все равно никто не приходит, а деньги, которые те тратят на аренду халупы, можно пускать на еду… А я думала, будешь сердиться — провела двоих, а мы, как тараканы здесь!

— Брось.

— А вы какими судьбами?

— Колодцы, — ответил ей Гранид, потому что она перевела взгляд на него.

Карина присвистнула:

— Нашли?

— Ждем ключ от типографии, а там у карты спросим.

— Я пойду Илью позову. Он не простит мне, если узнает, что я его мимо такой новости покатила. И чего тянуть со знакомством, да, полиция?

— Зови, конечно, — решительно кивнул Андрей, — я давно хотел его увидеть.

Гранид хмыкнул:

— Не день, а серия мелодрамы. С другом своим не забудь познакомить, Эльса, а то шифруешь здешних от нас.

— И день еще не закончился…

Если подумать, то я успела забыть — когда жила спокойной и размеренной жизнью. Давно или еще не давно? Подхватило вихрями с начала лета, перемешало будни с серьезными событиями, а теперь мне даже время с сегодняшнего утра казалось длинным. Даже вчерашние мои волнения не успели устаканиться в сердце — и родители, и Гранид, и вечерние разговоры о расследовании. Сегодня другие бури — признание, поцелуи, пикировка с Елисеем, — и по крови током бежало волнение. Голые нервы вперемешку с приятным возбуждением, как азарт или адреналин. Я чувствовала жизнь на всех уровнях — на телесном, эмоциональном, даже ментальном. Мне казалось, что еще чуть-чуть и я смогу видеть нечто нематериальное, так было заострено все!

Илья подошел. Протянул руку сначала Граниду, взаимно представившись, потом Андрею. В лице лишь собранность и решительность, он сказал сразу:

— Семейное потом. В Колодцы я с вами. Что вы смогли выяснить?

— Название. И мы в одном шаге, чтобы узнать больше.

— Карта. Понял.

— Пока ждем, все же хочу спросить, — не выдержал Андрей, — ты здесь насовсем?

— Нет. На потом не скажу, но пока нет. Я успел получить твое последнее письмо, если за мать переживаешь, то не стоит. Я схожу. С Колодцами разберемся, и сходим вдвоем.

Виктор появился бесшумно. Как бы и подошел к нашему кругу, оставшись все равно в шаге в стороне.

— Друзья, это Виктор, он…

— Не нужно, Эльса. Идемте за мной, я открою типографию и побуду рядом. Ни во что другое ввязываться не стану, в знакомство тоже.

Он шагнул к переходу первым, мы растянулись короткой цепочкой, но почти сразу я пошла вровень с ним:

— Витя, я хочу спросить… ты слышал о людях-собаках?

Схмурив свои темные брови, задумался и даже утратил нарочную холодность в лице. Произнес с расстановкой:

— Отец бы тебе больше рассказал… Я не очень… а зачем ты спрашиваешь?

— Интересно. Кто они?

— Это сказки.

— Какие?

— М… озадачила ты меня. Нашла время.

Пустынность Двора, как первого, так и второго, бросалась в глаза. Все закрыто, все тихо. Контраст с площадью был разительный. Из-за этой тишины мне казалось, что диалог наш слышен даже на крышах.

— Говорят, что первое пространство, первый Двор создал такой человек — с самого основания Сиверска в девятнадцатом веке. Что все Мосты выстроил, что карту нарисовал, что даже пробил путь к другим городам, но мы его утратили. Я не про кого-то одного говорю, конечно — в разные времена это разные люди. Собаками их называют потому, что им точно также не нужны никакие ходы-выходы. В любом месте, любой проем — дверь, арка, хоть окно, хоть ворота в поле, — и время тоже не важно. Это сказки, конечно. В подворских вестях даже публиковалось несколько, старшее поколение любит придумывать всякое, создавая местный фольклор.

— Сказки даже для Дворов? Даже для таких феноменальных мест?

— И отец за свою жизнь их не встречал, и не слышал от деда, чтобы тот встречал. Есть даже одна такая, где мальчик на самом деле оборачивается собакой и носится через пространства, спасая друзей. Чутье у них.

Он перестал рассказывать, решив, что выдал все, но я не смогла не зацепиться за последнее:

— Какое чутье?

— Нюфа вспомни. Чутье на своих и чужих. Чутье на пространства. Не знаю… на опасность еще, наверное. Собаки и есть.

Мне было приятно увидеть, что эти расспросы заставили Виктора немного оттаять. Мы будто бы снова на наших прогулках по Дворам, где он за рассказчика, а я за слушателя, а все те люди за спиной, следующие за нами — не существуют. И все, что случилось, тоже отошло на задний план — на минуту, на короткое ощущение прошлой жизни и прошлого нашего общения.

— Представится случай, лучше спроси у отца.

— Виктор, а ты ведь и сам ищешь путь к другим, уже не один год. Есть хоть намек?

— Не трави душу неудачами, Эльса. У меня и так набралась коллекция.

— А если спросить у карты?

Он даже запнулся, едва не остановившись, но внезапно вспомнил, что мы не одни, и, наоборот, ускорил шаг.

— Следующий уже Типографский… я… я рискнул однажды. Когда только загорелся этой мечтой. Но не сработало.

— А если спрошу я?

— Хочешь сказать, что ты особенная и с тобой она откровенней? Или думаешь, что ты со сверхспособностями, и потому про людей-собак выспрашиваешь? — Виктор скептически покачал головой, и даже выдавил из себя слабую печальную улыбку: — Дитя континента… Если бы ты была такой, ты бы с детства жила во Дворах, ты бы сюда дорогу нашла, едва научившись ходить. Ты бы уже давно творила и создавала любые свои пространства, какие душа попросит.

Мы

В типографии было прохладно и тихо. Пахло все также, а звуки исчезли — лишь гулко отражались наши шаги в просторном коридоре. Наконец-то! Важность момента зацепила меня ознобом, и я уже ни о чем больше Виктора не расспрашивала. Карта была на стене. Видела я ее всего третий раз, но при новом взгляде я прощупала ее памятью, как объемный город. Возможно, лишь игра воображения — но как будто в каждом квартале дрогнуло незримое очертание Двора, сверкнули паутинкой Мосты, очертанием зеленого моря колыхнулось у окраины Безлюдье. Мое? Или Гранида?

Я моргнула, и это секундное ощущение исчезло.

— Просто сказать нужно? Не тяни, рыжая! — Не выдержал первым Илья.

А Карина коротко коснулась пальцами моего плеча, подбадривая. Виктор ушел к дальней стене, подальше, Андрей и Гранид смотрели на меня, и я была благодарна этой поддержке. Следователь кивнул остальным:

— Смотрим во все глаза, где будет этот… значок, отметина. Если она не одна, придется быть еще внимательней. Мало ли, сработает один раз, и все.

— Палаты!

Звук раскатился громко. Но стена с огромной картой не показала ничего.

— Царские палаты!.. Палата!

Крикнула я еще раз, превратив в единственное число. Тишина после оказалась звонкой, а глазам стало больно от напряжения. Горло стало сжимать, и на выдохе я выдала последнее, что смогла:

— Елиссарио! Елисей! Пала…

Голос меня подвел, сорвался, сфальшивил, и все в моем теле похолодело от ужаса. Ничего, ни единого пятнышка или пробела на рисунке… возле уха и шею защекотало от капелек пота, который выступил резко, как от приступа. Я стояла, но ноги ослабели, руки и губы затряслись, и сердце сжало самое страшное — крушение всех надежд.

Я ошиблась… я всех обманула, обманувшись сама. Самонадеянно и жестоко. Никто ничего не говорил и, к счастью, не трогал меня. Отчаянье затопляло с ног, и накрывало с головы, как куполом. Я чувствовала его ток по венам, как от лихорадки и пустотой обожгло!

* * *

Отчаянье и безнадежность прорывались так, что я не могла идти. Огромным солнцем эти чувства полыхали где-то настолько сильно, что мне было и холодно, и страшно, как будто оказалась в космосе, и там не было воздуха! Спустя мгновение солнце превратилось в маяк, и вернулось ощущение пространства и жизни.

Едва отцвела черемуха, газоны еще не скосили, и улицы города приятно пахли начавшимся майским теплом. Я шагнула в сторону от тротуара, завернула к школьному сетчатому забору и остановилась у секции, где варварски проделали проход. Положила свой рюкзак в траву, пригнулась и проскользнула туда, куда меня звал яркий свет чужой безнадежности. За забором не было школьного двора, — лишь далекий горизонт раскинувшегося пространства. Здесь людей нет. Никого. Кроме одного человека…

Я чувствовала почти тоже самое, что и он — совершенное одиночество. Даже с родителями, даже среди полного города — одна, ни души рядом, никого, кто бы с принятием протянул тебе руку. Мальчишка, потерявший последнюю надежду на то, что в мире есть хоть кто-то, кому он нужен, сидел на зеленом валуне. Колени поджал, обхватил, уткнулся в них и плакал, вздрагивая острыми плечами.

Когда я заметила его, то была и услышана. Он поднял голову… мокрые от слез ресницы слиплись, превратившись в ряд темных коротких пик. Колючий взгляд, злой, с сигналом «всех ненавижу!» меня не остановил. Я просто подошла, забралась к нему и села рядом. У валуна была небольшая верхушка, так что пришлось пристроиться так близко, что я касалась мальчишки плечом, иначе скачусь, как с горки. Он плакать перестал, затих, всхлипнув и икнув пару раз. Я чувствовала, как это солнце рядом перестает так бушевать и гореть отчаяньем, и мне становилось хорошо. Давняя-давняя ледышка в груди исчезала.

А потом, дальше… я стала чувствовать, видеть эти разные маячки и поворачиваться к каждому. Девочка — яркая, но угасающая звездочка, с тихим отчаяньем и одиночеством, похожим на падение листа в реку. Мальчик — волчонок с голодными глазами и пониманием, что его бросили на выживание одного, как в лесу. Второй мальчишка — со страхом за других, не за себя, израненный, как одинокий воин в борьбе с драконом. Вторая девочка — как перекати-поле, с иссохшими чувствами, давно знающая, что на этом свете никто никому не нужен…

Я находила их, а они меня. Жизнь возвращалась. И мостики строились не только от сердца к сердцу, но и открывались — самые настоящие от пространства к пространству. Я снова начала находить Дворы, хотя думала, что они есть только в моих снах. Чувствовала ветерки из ближнего и дальнего Безлюдья, которые врывались порой даже в окно комнаты. Замирала от счастья, ощущая близость своих друзей, даже если мы все были далеко друг от друга. Были — мы.

* * *

Секунда прошла? Пять? Застывшее в вакууме время медленно наполнило мне глаза горькими, полынными слезами. Стена с нарисованной картой размылась, а когда я сморгнула, то изображение странно потемнело. Штукатурка, краска, вся поверхность внезапно потрескалась и зашелушилась. Стала сворачиваться сотней крошечных засыхающих лепестков, блекнуть, осыпаться, оголяя целые проплешины бетона…

Первым звуком в сознание проник обреченный стон Виктора. Потом возглас Карины. Андрей почти совсем у уха шепнул мне:

— Сестренка, все будет хо-ро-шо… мы все равно найдем их!

Я повернулась, оглядела всех, остановив взгляд на лице Гранида. Вот он — моя буря, моя сила и мой огонь. Взгляд его, сочувственный и внимательный, превратился в удивленный. И я понимала почему — от отчаянья не осталось и следа. Я могла все, и знала все, и шла на встречу солнцу, как на маяк.

— Космонавтов, дом три, — не громко, но уверенно произнесла я, — вход с крыши, у шахты лифта. Все квартиры последнего этажа.

Слабость

Я попыталась успокоить несчастного Виктора словами, что карта больше не нужна — ходы будут открыты везде и всегда, но по-прежнему кто угодно не сможет попасть во Дворы. Будут новые люди, новые дома и все будет чудесно. Верил ли он мне, не знаю, но после долгого молчания все же спросил:

— А путь?

— Я создам его! Куда угодно создам, куда захочешь! Потом, позже… сейчас нужно торопиться с Колодцами.

Виктор остался в типографии. А мы практически побежали к выходу в трущобы. Карина и Илья вырвались в ведущие — оба уже держала в голове план мостовых переходов к адресу, уверенно сообщая Андрею сколько по времени займет дорога. А Андрей, едва появилась связь, отправил своим сообщение о примерной готовности. Нельзя было давить на красную кнопку, не убедившись, что ход можно открыть для всех, что и полиция и медики без вопросов и удивления зайдут туда как в обычное здание.

Я бы тоже могла вести — я вспомнила все Мосты старого Сиверска, но сил оказалось мало. Думала, что слабость, накатившая на меня у карты, временная, но она не проходила, и не получалось шагать также быстро, как остальные. Одна запинка, и я услышала Андрея:

— Гранид…

— Вижу. Вода есть у кого, спроси? Пять минут дай, мы сейчас догоним.

— Если у Карины в сумке нет, я у жильцов найду.

— Не нужно, я в норме.

Но Гранид не слушал, — ловко стащил с меня пустой рюкзак, подхватил за талию и свернул к лавочке у ближайшего подъезда.

— Не смей геройствовать, Ромашка. Ты сейчас совсем белая, и взмокшая, как мышь. Зеркало есть? Посмотришь и убедишься.

— Нет.

— Ну, что из тебя за девчонка? Рюкзак с сотней карманов, а зеркала как не носила, так и не носишь.

— Салфетки бумажные есть, не ворчи. С боку в левом…

Едва сев, я почувствовала, как действительно устала, и что до сих пор потряхивает руки. Выжата была, как тряпка, и на самом деле взмокшая — рубашка прилипла к спине, а несколько прядей волос к лицу и шее.

— Что там у карты случилось? Тебя как лихорадкой шибануло… голова кружится?

— Нет. Просто давление ухнуло…

— Хуже не становится? Только правду отвечай.

— Нет. Отдых поможет.

Одних нас не оставили, Карина подлетела с бутылкой воды. Вернулись и Илья с Андреем. Я сделала несколько глотков, удерживая себя от извинений, что задерживаю всех. Гранид смотрел на меня так, словно мысли читал, и я не рискнула высказаться. Улыбнулась:

— Спасибо.

Забота приятна, — лицемерить глупо. Даже Илья, не самый дружелюбный ко мне, терпеливо пережидал, пока я приду в себя. Минуты ничего не решат для Колодцев, которые были закрыты для посторонних годами. А друзья за меня встревожились больше, чем за такое важное дело.

— Эльса, ты можешь объяснить, откуда знаешь адрес? — осторожно спросил Андрей, будто о чем-то запретном. — Для коллег, конечно, легенда давно продумана, как Колодцы нашлись… но что произошло в типографии, я совершенно не понимаю.

— Колись, странная, — подхватила Карина, — что ты там устроила?

— Ничего. Это все не из-за меня.

— А яснее?

Утерев лицо уже третьей салфеткой, я покосилась на Гранида:

— Могу я про тебя рассказать?

— Рассказывай. Только о чем?

— Понимаете… если с самого начала… Все пространства, они как живые, могут расцветать и зарождаться, а могут угасать и умирать, если в них не появляются или не селятся люди. Дворы созданы давно, было много тех, кто там жил, ходы были открыты, Мостов было больше. Как… — я раскрыла ладонь, пытаясь придумать метафору с чем-то разветвленным и живым. — Как крона у дерева. Открыты пространства не для всех, но, парадокс, чем меньше людей путешествовало по ним, тем больше они… усыхали что ли. Пустели квартиры, исчезали дома, и целые Дворы исчезали, когда пространство схлопывалось без человеческого присутствия. Началось это угасание лет пятьдесят назад. Дворы пустели медленно, но неуклонно, Мосты закрывались тупиками, частично превращаясь в то, что вы, Карина, называете Убежищами. Ходы стали работать с перебоями — лишь по несколько часов. Если бы так продолжилось и дальше, они бы закрылись насовсем, замуровав оставшихся жителей. Колодцы — язва… Пока одна, но год-другой и их было бы пять, десять, — чем больше мегаполис наплодит таких как Елисей…

— Откуда ты все это знаешь? — Перебил меня Илья.

Справедливый вопрос. Я могла лишь догадываться об истоках этого знания:

— От своей бабушки и тетки. Ничего дословно не помню, но больше неоткуда. Я до пяти лет практически воспитывалась ими, и они обе с первых шагов водили меня всюду, где могли, и бабушка рассказывала мне местные сказки, которые иллюстрировали всю суть пространств. Не знаю, как… на подкорку записалось, надышалось, натрогалось, находилось! Но я сейчас это все знаю!

— Не волнуйся, рассказывай дальше.

— Бабушка умерла, а тетку от семьи прогнали. С родителями в обычной жизни, в слишком мелком возрасте, — и эти знания угасли. Ушли в тень, в сны, в фантазии и придумки. Пока не случился он… — Я качнула головой в сторону Гранида. — Дворы есть и в Тольфе. Люди, способные создавать их и чувствовать, рождаются и там, и тут. Я такая и Гранид такой, только у него условия жизни сложились иначе. Слишком жестко, слишком на поводке, — выживать в реальности нужно было сильнее, чем прислушиваться к внутреннему желанию поверить в иное пространство за аркой дома. Крайние обстоятельства однажды заставили его пробиться туда, куда хотелось больше всего на свете — в место, где никто и никогда не найдет.

Я объясняла больше остальным, но теперь обратилась к самому Граниду:

— Ты ведь всегда думал, что это лишь пригород. Пустырь, заповедник, зона отчуждения — что угодно, но что-то обычное, что лежит за чертой Тольфы. Твои способности находили туда вход, даже когда ты повзрослел, но среда, в которой ты вырос, не допускала и мысли о сверхъестественном…

Все молчали. Никто ни о чем и не спросил, когда я, немного выдохшись, прервалась еще на несколько глотков свежей воды. Внимание, интерес к услышанному я ощущала едва ли не кожей.

— Безлюдье — это особое место. И оно разное. Я…

Тут я запнулась, не зная, как сказать о Граниде так, чтобы не посвящать в личные детали других.

— Это с той стороны, у тебя, Гранид, так сильно полыхнуло отчаянье, что эхо разнеслось даже через путь, в Сиверск. Оно отдалось не только во Дворах, Мостах и здешнем Безлюдье, оно колыхнуло воздух и обычного мира. И послужило мне маяком. Разбудило воспоминания, знания, уснувшие способности шагнуть в сторону — за грань для других. И в десять лет для меня началась вторая жизнь, возрожденная, сказочная. Без бабушки и тетки семьи у меня не было, друзья не заводились, я была слишком странная для всех, сама в себе, и потерянная. А тут вдруг нашлась. Вспомнилась. Понимаете?

— Ровно до момента с клиникой… — тихо произнес Андрей.

Я кивнула:

— Я стала водить вас в свое Безлюдье, вы и на Мостах бывали, и следующим шагом — Дворы! Их застой уже начал от нашего присутствия тогда чуть-чуть расшатываться, и если бы не тот случай, вся наша жизнь сложилась бы по-другому. А Колодцы бы и не укрепились. Память стерли, всех раскидали. Забвение всему на долгие годы… Пока опять не случился ты, Гранид. Твой шурин притащил тебя сюда, поставил на грань жизни и смерти, твоя воля, твоя сила опять колыхнула здешнее зазеркалье… Но разбудить взрослых оказалось труднее. Не за один раз, а шагами, фрагментами, все мы расталкивали друг друга, как спящие и сонные… Трущобные, кто пользовался Мостами, не дали им совсем исчезнуть. Дворовые, иногда вбираясь, замедлили свое отчуждение. Но прошел Андрей, прошла Карина, вернулся Илья, — и началось обратное оживление. А если еще будете перевозить жить трущобных во Дворы, это только поможет. Этим пространствам нужны люди!

— А Безлюдью наоборот?

— Нет. Это лишь места уединения, безопасности и покоя. Эти места живут иной глубиной, иной атмосферой.

— Так откуда же ты знаешь адрес? — Опять спросил Андрей.

— Если тебя поранить ты почувствуешь, где больно? Подожди немного, проходи по Мостам и Дворам чуть дольше, и ты, и вы все, будете тоже чувствовать вот так…

Я чуть вытянула руки, развела пальцы, и попыталась еще объяснить:

— Как себя самих. Ударит, как за все нервы дернет, а потом осядет знанием, и все. Гранид… все, что случилось с тобой здесь, — чудовищно. Но не было бы беды, не сдвинулись бы эти тектонические плиты. Это твоя воля к жизни эхом опять прокатилась по всему Сиверску — я увидела арку и услышала Нюфа, Мост перещелкнуло на Колодцы и Карина попала к тебе, а отчаянье отразило мне их, моих потерянных когда-то друзей. Откликнулось их отчаяньем — Натальи, Тимура, Андрея, Ильи… Я могла слышать их мысли. Верите?

— Это просто вообще охренеть!

У Карины на лице больше всего отражались эмоции от услышанного. Илья с Андреем задумчиво переглянулись, а Гранид спросил:

— Ты уверена? Я не чувствую за собой ничего такого, что ты называешь ударом. Какая воля к жизни? Я помирал под наркотой и ничего даже не осознавал.

Большего словами передать уже не смогла. Потому замолчала. Может так случиться, что Граниду никогда не судьба увидеть себя со стороны так, как я его видела. Он стоял рядом со мной, как и остальные, а мне на миг захотелось побыть наедине и вместо всех объяснений взять его за руку. А лучше — обнять, прижаться, и почувствовать себя защищенной от всего на свете.

— Ты помнишь, что случилось со мной?

Я подняла глаза на тихий вопрос Ильи и кивнула.

— Да. Только, можно, я потом расскажу об этом… у меня больше нет сил. Я уже до донышка, до предела все исчерпала. Перегорю.

Вернула пустую бутылку Карине, и не смогла скрыть, что пальцы все равно еще чуть тряслись. Было легче, стало теплее, и сил прибавилось. Не бежать, но идти могла.

— Я готова.

Потянулась к рюкзаку, но Гранид отдал его Андрею, а сам шагнул вплотную и поднял меня на руки. Не на спину себе, как в детстве, а подхватил под коленки и под лопатки, и понес.

— Не надо, я сама могу…

— Не надо? Хорошо, до ближайшей крапивы и скину. А пока не рыпайся и молчи.

Не ходили мы на свидания, не сидели по кафе или ресторанам, и не дарил мне Гранид цветов или украшений. Мимо прошло что-то традиционное, что приятно любой женщине, — знаки внимания того, кто и ей нравится, флирт, намеки, ожидания следующей встречи. Мне было на это все равно. Я была слишком счастливая от ощущения легкости.

Никто меня на руках и не носил никогда, кроме Гранида. Если только в младенчестве родители, но в сознательной жизни один он. Отец был не слишком тактильным и ласковым, дедушка умер рано, дядьев или старших братьев не было. И не знала я этой радости — побывать в невесомости легкой пушинкой в чьих-то более крепких и заботливых руках. Ровно до тех дней, когда в Безлюдье не возникли на пути слишком колючие заросли, слишком холодные разливы или новые ремешки босоножек не стерли кожу. Вот с тех пор Гранид и отрывал меня от земли, бесцеремонно подхватывая на спину, цепляя под коленками и командуя крепко держаться за шею.

Как бы ни было сейчас приятно, но позволить ему нести меня всю дорогу на одних руках я не могла. Это слишком тяжело. Пять минут пути до входа на первый Мост, и я попросила:

— Отпускай. Я уже в норме, правда.

Не соврала — откатилась слабость, ноги и руки потеплели до нормы, перестало потряхивать. Он вернул меня на ноги, и дальше мы двинулись в нормальном темпе. Без гонки.

Прощание

Андрей на попутчиков не рассчитывал, поэтому обсуждал с братом — как и куда он смоется прежде, чем его коллеги засекут постороннего без персоника и не спросят с лишнего то ли свидетеля, то ли подозреваемого что и почему? Еще обсуждалось — как сунуться к адресу для проверки входа, чтобы раньше времени не попасться. И что, что Колодцы, они же палаты, спрятаны от чужих глаз? Елисей мог быть человеком бдительным, и все равно оставлять гуляющих рядом дежурных соглядатаев на случай лишних забредших прохожих.

— Самых храбрых прошу не лезть! По-нят-но? — Андрей сначала посмотрел на Карину, потом на меня, когда мы ненадолго остановились после последнего перехода. — Здесь вас оставим, здесь и будете. Если я твои объяснения правильно понял, Эльса, то Гранид тоже ход откроет, не проблема.

— А как вы там будете? Связи не станет, и даже если вызов дать сразу, это пока еще доберутся! Больше людей, лучше, даже не для драки, вдруг кому там помочь надо! — Горячо возразила Карина.

Илья категорично покачал головой:

— Вы помешаете. Все время оглядываться и дергаться? Нет. Дежурь у входа на Мост. Сколько нам надо времени?

Андрей посмотрел на здание шестнадцатиэтажки. Вышли мы относительно недалеко, она первая из цепочки попадала в поле зрения. Но до нее еще нужно было пройти два длинных дома, пересечь улицу и обогнуть пристройку бывшей музыкальной школы.

— Полчаса, — прикинул он, — потом, Эльса, дай знать Тимуру. Он в курсе, что делать… Кстати, как раз будешь запасным вариантом, если мы там захлопнемся.

— Вторая открывашка?

Не ожидая лишних звуков, я едва не подпрыгнула, когда мой персоник выдал сигнал звонка.

— Отключи.

— Забыла… это Ната.

Андрей вскинул свою тонкую руку в упреждающем жесте, но я уже приняла вызов:

— Ты где? Ты с ними? У меня собаки пропали, а вы предатели! Только до Тамерлана дозвонилась, и никто ничего мне говорить и не собирался, да?!

На наушник я не переключала, некогда было его искать, поднесла запястье к уху. Наталья говорила так, что походило на включение громкой связи и слова доносились до остальных. Андрей сморщился, обреченно отвел глаза.

— Мы так не договаривались! — Услышала я параллельно Карину, которая вцепилась в рукав Ильи. — Я все понимаю, что ты должен идти, но ты обещал, что мы вместе, что ты меня не оставишь!

— Одну не оставлю, Кари.

Он увел ее на несколько шагов в сторону, убеждая в чем-то уже в полголоса.

— У меня такс и йорк пропали! Я вернулась домой от дочери, а их нет нигде… и это свинство, не брать трубку!

— Мы были во Дворах.

— Я еду сейчас к Тимуру. Конспираторы, почему одной мне ничего не сказали? Андрей с тобой? Он ни на звонок, ни на сообщение не отвечает.

— Да, здесь.

— Дай поговорить.

По моему виноватому взгляду Андрей все понял. Как бы ни хотел он не впутывать ее, и уж тем более что-то объяснять, а пришлось. Я беззвучно сказала ему «извини», отстегнула браслет и протянула персоник. Андрей нервно провел ладонью по волосам, пропустив пряди сквозь пальцы, и в какой-то момент показалось, что он готов в них вцепиться. Шевельнул желваками, забрал персоник и отошел в сторону.

Гранид подал свой голос:

— Так вот как женщины своих мужчин на войну провожают, — одна со слезами, другая с гневной отповедью. А у тебя сейчас что будет?

Карина действительно плакала навзрыд, уткнувшись в грудь высокому Илье. Она, казавшаяся такой жесткой, обернулась уязвимой. Стойкий и храбрый следователь молча слушал, а потом вдруг счастливо и с нежностью улыбнулся, глядя в пространство.

— Я бы не провожала, а с тобой пошла. Так что ни слез, ни злости не дождешься. Илья прав, для вас сейчас мы только помехой можем стать, и силовой пользы мало. Но не дадите о себе знать через полчаса, я пойду следом. Не с тобой, так за тобой, ясно?

— Да ты пушинка, что ты там сделаешь… Тимур и так уже на трущобной границе, с частью андреевских коллег подбирается ближе к адресу. К ним идите, это разумнее. А если тебя еще и снова накроет?

— Испугался за меня?

— Да.

— Ната говорит, что и ее собаки куда-то делись прямо из квартиры.

— Мне тоже интересно, где Зверя мотает. Его нюх очень бы помог, если кто-то по периметру в охране сидит.

— Или что-то случилось, или дела поважнее нашел.

— Приятно видеть, как ты спокойна. Но, Эльса, предупреждаю — хоть одна, хоть с Кариной — не суйся к зданию. Пересекись с подмогой, и вперед. Зазря пропадешь, шансов открыть Колодцы снова не останется.

— Я поняла.

— Завтра будет уже другая жизнь, держись этой мысли.

Мы смотрели друг на друга, надолго задержав взгляд. Я гордилась его хладнокровием, и он, судя по всему, моей выдержкой тоже. У меня была уверенность в том, что беды не случится, что Гранид и остальные откроют чертову дверь в палаты, побьют двух-трех колодезных, полиция переловит всех остальных. А случись что серьезнее — прорвется через все преграды преданный Нюф, и вцепится клыками во все руки и глотки…

— Минутка еще есть, — Гранид улыбнулся и хлопнул себя по рубашке в приглашающем жесте, — можешь передумать и порыдать в тревоге, а я тебя обниму.

— Оставлю на другой раз, для приятного повода. Сейчас обойдешься.

Отказавшись, не удержалась и дурашливо показала ему язык. Гранид только фыркнул:

— Твое счастье, что мы не одни, Лисенок. И дразниться нехорошо.

Ожидание

Под тенью большого шиповника мы с Кариной засели на лавочке, обнимая свои рюкзак и сумку. Шестнадцатиэтажка отсюда смотрелась вполне мирно — едва бульвар Космонавтов начинался, она стояла первой, перпендикулярно улице, дальше — еще три, потом снова одна, и снова три. Здешнюю местность знала хорошо из-за музыкальной школы — известное на весь старый Сиверск учебное заведение. На середине бульвара, внутри квартала, была оборудована открытая сцена, и летом там проходили выступления дипломников.

— Как там ваш маленький пес поживает?

Карина сидела вся насупленная, сжатая и погруженная в себя. Мне хотелось ее отвлечь от тревожных мыслей и я бесцеремонно влезла с вопросом.

— У Моти пока… я думала, что мы ненадолго, на Дворцовую на собрание сходим, и все. А тут вы…

— Как назвали?

— Пыжик.

На какое-то время опять замолчали. Пока я не вспомнила, о чем еще давно хотела ее спросить:

— А как вы с Ильей познакомились?

— В Убежище однажды вместе попали, от грозы прятались. Я тогда и не думала в обочники идти, в мегаполисе, хоть и на окраине жила, с персоником и все остальное. А он уже не первый год нелегалом жил там… Разболтались. Свел потом с компанией, которая негласно самым одиноким помогает. Я и втянулась во все… поняла, что мое, что никогда прежняя жизнь не нравилась. Все мужики — уроды, а он настоящий.

— А давно?

— Прошлым летом. А вместе с октября. Это я его постригла… ходил, прикинь, с длинными волосами до лопаток, как конь белогривый. Эльф трущобный! Эльса, ну, почему они все такие дураки и лезут во всякое дерьмо, где голову снесут и не почешутся? Думаешь, он драться умеет? Он дворовым вырос, он неженка, горит идеалами, но не боец. Я жить с ним хочу, а не хоронить.

— Не нагнетай. Он не один, и не дураки все трое. Силу и риски рассчитают, вглубь не полезут, там же только дверь открыть…

— Ты там не была. Там такие длинные коридоры, все как на ладони.

— Брось паниковать.

Я поставила перосник на беззвучный режим, но глаз с него не спускала, чтобы не пропустить сообщение. Оно и пришло — от Тимура, что он и коллеги Андрея уже в нашем квартале и просил скинуть координаты. Я присмотрела ближайший дом, с трудом различила облупившуся табличку с номером, и отправила ответ.

— Подмога вот-вот подойдет.

Интересно, а Наталья уже с ними? Раз она уже была в пути, успела до Тамерлана добраться? После вчерашнего обсуждения, мне и не пришло в голову ей сразу все рассказывать — и о планах встречи с Елисеем, и написать об открытии палат, спешного рывка к картам, а потом и сюда. Это Карина встретилась нам случайно, а так — я собиралась быть одна… Даже Илью в моих планах было оставить в безопасном Дворе. Как-то сложилось у меня в голове, что все, кто слабее и младше — в тыл, а я на первой линии, и это нормально. Не логично, ведь Ната старше, крепче меня и выше. Илья мужчина. Карина ловчее и быстрее, ничем не уступает мне. А ведь я была уверенна, что полезу в бой. Не сомневалась! Я пойду первой нащупывать вход в Колодцы. Я пойду первой совать нос в это черное логово палат. Почему?

Потому что в детстве для своих друзей была ведущей? Я хватала и тащила каждого, зная, что лишь я могу шагнуть в Безлюдье? И почему, испытывая по жизни много разных страхов, я не помню, чтобы хоть раз испугалась опасности?

— Как ты можешь быть такой спокойной?

— Это уверенность.

Карина посмотрела на меня искоса и в ее тоне впервые за долгое время опять прорезалось превосходство:

— Мало тебя били, странная… о жестокости слишком мало знаешь, вот и сидишь в розовых очках. Завидую. Всегда таким тепличным завидовала. Живи, да радуйся, и небо всегда голубое.

Тяжело вздохнув, она отложила сумку в сторону, подтянула ноги на сидушку и уткнулась лбом в свои коленки.

Двадцать минут прошли, и каждую следующую минуту я уже отслеживала не убирая от дисплея глаз. Это не полет в космос, полчаса в реальности могут плавать от обстоятельств — обход заборов и перекрытий, задержка с возможным соглядатаем, поиск самого входа в здание, где еще нужно подняться на крышу без лифта… Условное время, после которого не нужно немедленно слышать жужжание коптеров и их вещание. А все же я смотрела на цифры и напряженно ждала — когда же спокойный воздух тихих трущоб нарушат тревожные сирены.

— Эльса…

От особого тихого тона меня тут же кольнула тревога, и я быстро взглянула на Карину. Та сначала ткнула меня в руку, а теперь указывала пальцем в сторону. В десяти метрах, за бетонной стеной огороженной мусорной площадки с контейнерами стоял Нюф. Выглядывал мордой, пригнувшись и принюхиваясь. Не напуганный, но по поведению странный.

— Зверь, ко мне!

Он не пошел, посмотрел в нашу сторону, и скрылся. Я поднялась с лавки, не зная, пойти к нему, или он сам все-таки подбежит, как пес опять выглянул.

— Вхав! — Глухо и требовательно донеслось от Нюфа, и снова он пропал за бетонной стенкой.

Мы с Кариной сорвались с места.

— Блин, я думала тут как минимум чей-то трупешник! Эй, куда он?

За мусоркой не было ничего, кроме засохших спиленных ветвей, а собака уже убежала дальше. Медленно протрусив, оглянулся, еще пробежал, оглянулся… а когда мы все поняли правильно и быстро побежали за ним, припустил в сторону бульвара — такого же зеркального в этом квартале, как и бульвар Космонавтов, только с названием Рябиновый.

— Неужели ты ошиблась? Неужели не тот адрес?

Карина озвучила свой вопрос, потому что пес явно бежал к ближайшей шестнадцатиэтажке.

— Нет! Но если он туда так летит, то что-то тоже важное…

Первый подъезд запечатан не был. Створка железной двери с домофоном отсутствовала совсем, зияя темным проемом внутрь. Нюф все пять ступеней крыльца перемахнул одним прыжком, и исчез там. Карина затормозила, а я нет — и через пять секунд влетела следом за собакой в прохладу и полутьму подъезда.

— Эльса!

«Гербарий»

Лишь звонкий возглас проник следом, но не она. И мое имя отразилось эхом в большом полутемном помещении. Сознание, ожидая одно, не успело сработать на то, что я оказалась вовсе не на площадке со следующими ступенями первого этажа, а в другом месте — ноги запнулись о препятствие, я закрылась руками, падая и вдыхая густую пыль. Сердце опять зачастило, и слабость выбила новую порцию холодного пота.

Это походило на грипп. Я как-то пробовала поплавать, еще не догадавшись, что заболела, так почти такая же доплывала до бортика — без сил, в нервной трясучке и высоком пульсе. Короткая пробежка опять вогнала меня в то же состояние, но не настолько надолго.

— Песель… сейчас…

Туча шерсти нависла надо мной, мягкий язык лизнул в ухо и в руку, когда от его заботы попыталась закрыться. Я валялась на полу, среди пластиковых пустых контейнеров, напоминающих ящики для фруктов.

Поднявшись, задрала голову к узким окошкам под потолком. Они были закрашены, давали очень мало света. Глаза различали лишь их, ближайшие предметы и проем перпендикулярного коридора с табличкой плана эвакуации на стене. Я разглядывала ее, пытаясь сообразить — что за задание, и найти на схеме этажа черную точку «Вы находитесь здесь», но почти все изображение поела плесень.

— Веди, Нюф! Зачем-то ты сюда звал, да?

Посторонних звуков не слышала — ни за стенами, ни внутри. Одно собачье дыхание и цокот когтей. Воздух затхлый, похожий на теплый подвальный, с застойной водой и землей. Но грязи не попадалось — коридор, затем еще коридор, и закрытые двери со штырями выломанных ручек. Гробовая тишина и лабиринт из крашеных стен и плиточного пола. Пес шел впереди, без спешки или беспокойства, иногда останавливаясь у той или иной двери и принюхиваясь к невидимой щели внизу. Когда мы добрались до лестницы и спустились туда, где свет не попадал никак, я только додумалась взглянуть на позабытый персоник.

Корпус разбился, я ударила его во время падения о что-то жесткое, и трещинка красноречиво пересекала экран. Но он работал! Можно включить подсветку, только связи не было. Никакой.

— Хоть так… — шепнула я сама себе, освещая ступени, — а то шею свернуть недолго.

Блуждания в темноте оказались короткими. Сперва я услышала, как Нюф рванул с рычанием вперед и в сторону, потом вопль ужаса, а едва подлетела к повороту — увидела нервную пляску света из другого источника. Орал парень, уронив фонарь и зажавшись в угол от рычащей грозной туши пса. Он шарил руками по стенке, выискивая шанс ускользнуть, пытался наклониться к чему-то на полу, но уже рявкнула я, и как можно громче. Голос постаралась утяжелить угрозой:

— Стоять!

Подняв фонарик, направила луч на белое, как бумага, лицо. Парень на всякий случай поднял и руки.

— Сколько вас здесь?

— Один! Один… я один…

— Имя?

— Базиль… Базилевс.

— Вася, значит, — с наглым смешком отозвалась я, с ощущением полной власти над этим человеком. — Будешь отвечать на вопросы.

Спасибо Нюфу! Его звериная сила и угроза равнялась едва ли не пистолету в руке. Даже лучше, потому что загнанный в угол еще бы сомневался, что у обладательницы женского голоса хватит духу выстрелить в человека. А если и выстрелить, то попасть. Но собака… клыки, когти, вес под девяносто килограмм, — реальная угроза, реальная боль!

— А ты кто? Если с южки, то мы же договорились…

Посветив вокруг немного, увидела раскатившиеся бутылочки инъекций. Крошечные, с резиновой пробкой и металлической пломбой, с сухим порошком внутри. А рядом целая сумка с тем же — большая, спортивная, забитая доверху.

— Это что?

— «Незабудка». Забирай, если за этим пришла, но разбираться по территории все равно…

Нюф гавкнул, перебив парня, и опять глухо зарычал, переступая лапами, как бы подбираясь ближе, выказывая готовность вцепиться и без команды.

Клиника, гонец, и «гербарий» — пришло ко мне озарение.

— Откуда ты зашел и где остальное?

— Новенькая?

— Старенькая! И не серди даму с собачкой, у меня слишком мало времени!

— Там… я провожу, только свет нужен.

— Собери это, и веди на склад. И учти, пес в любом случае бегает быстрее тебя.

— Как я соберу? Подержи его что ли… и фонарь…

Я перекинула его свет обратно. Парень от первого испуга отошел, двигался медленно и осторожно, но сказал без запинки:

— Наша команда все равно тебя достанет, ведь это не по договору… а ты… это тебя все колодезные ищут?

Не ответила, ждала, думая о том, что сейчас творится там? Здесь слишком далеко и слишком глубоко, чтобы услышать хоть отголосок — есть полиция и скорые, или нет? Карина без связи, и нашел ли ее Тимур? Что с Андреем, Ильей и Гранидом? Время шло…

— Веди. И сумку не забудь.

— Нам туда, — он указал пальцем мне за спину. — Это я уже на выход шел, а склад там.

— Рядом.

Нюф послушался, попятился к ноге и пропустил гонца.

— Сколько вас, и кто что достает?

— Хлеб отнимаешь? Ладно, меня словила, но я друзей не подставлю.

Знала бы волшебное слово, сказала без жалости — так, чтобы пес аккуратно и для сговорчивости укусил бы парня за ногу, например. Но я не знала, какую можно отдать команду, чтобы он не бросился на него всерьез. На самом деле рвать человека ни за что, без вины, я не хотела.

— Ты меня за конкурентку принимаешь, но я рангом повыше буду.

Тот обернулся, и в лице читалось сомнение. Слова такого плана от меня казались несерьезными, а убедить его было нужно. Вспомнив сегодняшний разговор с Елисеем, добавила:

— Давай, Вася, я тебе последние новости расскажу… В Сиверск другие люди пришли, Колодцы-палаты подвинут, царька уже за причинное место держат. Не на кого будет вам работать, ясно? Думаешь, почему с самого декабря в трущобах неспокойно? Почему меня так ловят, никто не рассказывал? Я барышня необычная, выполняю очень редкие и штучные поручения сильных мира сего. Только не сиверских шакалов, а тигров из Тольфы. Разницу габаритов осознаешь? Вася, ты умнее Илеаса, тебе с новыми хозяевами лучше подружиться… так что веди по всем вашим складам, и выкладывай про коллег.

— Так это вы одного колодезного подрали… А трое гонцов пропали из-за вас?

— Верно, друг.

Обошли приличную площадь. Оказалось, что проникнуть в саму клинику — дело не хитрое. А вот в склады, которые клиника замуровала в своих недрах — нет, это только местные избранные. Внутри здания была своя короткая цепочка из двух звеньев-Мостов, чтобы попасть в три секретных комнаты. Склады «гербария». Воздух в них проникал из тонкой трубы в потолке, но ничего другого не было — ни электронных, ни водных коммуникаций. Железные стеллажи, на четверть разоренные за годы после закрытия клиники, стояли вдоль стен и один по середине. Если бы не маленькие подсобки, Мосты бы сюда и не пробили.

— Сколько ты успел вынести за сегодня?

— Одну сумку. Это моя вторая ходка.

— А почему один?

— Алтын все вытащить хочет, — с колебанием произнес тот, — а так нельзя… я против правил иду, гильдия не поймет. Но такие деньги предложили, что я бы из трущоб насовсем смылся. В другую жизнь.

Их не поджечь, нет ни горючего, не хватит и кислорода. Не разбить ампулы — коробок сотни, да и надышишься порошка при утилизации. Только вынести, а с этим вопросом лучше сунуться к Андрею.

— Умный ты парень. Сейчас пойдем на выход, и больше из вас не унесет отсюда ни ампулы. Так и передай в вашей гильдии. Пока не договоримся о новых ценах, платить будем больше, не волнуйся… а тебе, как первому парламентеру, премию выпишу. Не прогадаешь. Все понял?

— Понял…

Час… мой персоник отсчитал почти час как они ушли к Колодцам.

— Стой! Где мы выйдем?

Вместе с моим окриком гонца остановил зарычавший Нюф, почувствовавший в голосе приказ.

— На Лазурном же…

— Хорошо. С колодезными не пересекайся, Алтыну ничего не объясняй. Все пропадите с радаров, а через неделю я жду тебя или вашего старшего здесь же к полудню. Будем новый контракт заключать.

— Я к Алтыну и не сунусь даже, пусть сам гадает. Я с балкона уже на другой Мост перекинусь, ищи ветра! Гонцы на то гонцы!

Я успела…

Гонец, едва вышел в дверь квартиры на Лазурном, как обернулся и выжидательно посмотрел мне в лицо.

— Без резких движений, и можешь идти.

Парень шагнул на Мост спиной — исчез за порогом балкона, и Нюф только фыркнул. Я гонцу поверила, не получит Елисей из якобы «своей» коллекции больше ни ампулы. Снова посмотрев на глухой к сообщениям и звонкам персоник, потянулась к браслету, чтобы перезагрузить его и попытаться связаться, но пес внезапно подскочил с разворотом, гавкнул и толкнул башкой входную дверь.

— Нюф!

Он рванулся вниз по лестнице, и я не могла его бросить, уйдя по Мостам одна, я побежала следом. Неизбежно отстав, я вылетела во двор уже к разгару схватки и возне с оглушительным тонким лаем. Рычал Нюф… мужчина, которого он повалил, не кричал, но издавал что-то похожее, хрипящее, со злостью и болью в глухом голосе. Это Алтын, подставив предплечье, извивался на земле, пытаясь что-то сделать, пока черный пес держал его капканом за руку.

Это первое, что я увидела. А потом взгляд выхватил в стороне маленького стриженого Йорика, который близко не подходил, а танцевал в своей мелкой ярости в пыли и звонко лаял. Второй песик — натальин такс, крутился ближе, рычал, задрав хлыстом хвост и пытался раз или два цапнуть противника за ногу.

Алтын лягнулся, смог немного отползти… и я увидела, как он потянул свободную руку к упавшей железке. Арматурина, спиленная с раскуроченных лестничных перил! Я успела почти в прыжке поднять ее первой.

— Сука!

Почти до визга сорвался его голос, и он заизвивался еще сильнее. В прошлый раз при нападении Нюф отступал, не держа долго хватку, менял тактику, а теперь почему-то не разжимал челюстей. Таксофон жалобно тявкнул, получив один удачный пинок по своему небольшому телу и отбежал.

Что делать? Как помочь Нюфу, не навредив? Пока я лихорадочно думала, упуская решающие секунды, Алтын вдруг извернулся с тяжелым стоном, дотянулся до чего-то на поясе и замахнулся на зверя. Тот мотнул башкой, и я увидела, как он перехватил укусом запястье, но пальцы успели вонзить в щеку собаки инъектор и сжать тюбик… в эти секунды я уже была рядом, засаживая один, а потом и второй пинок в бок лежащему, но поздно.

Таксофон и Йорик, почуяв беду на своем собачьем тонком уровне, вдруг оба выдали скулежный вой раньше, чем я увидела действие вещества. Нюф вместо рыка выдал хрип, осел на человека всей тушей…

— Что ты сделал, скотина?!

Сердце у меня ухнуло, как в пропасть… Это не усыпление, это гибель! Алтын перевернул его, отпихнул, а я, остолбенев от ужаса, увидела, как безвольно распахнуты челюсти Нюфа, и как почернел его мягкий розовый язык. Пес был убит почти мгновенно, одним тюбиком концентрированного «зверобоя»…

Заорав, я размахнулась арматурой, и со всей возможной силой ударила убийцу! Изжованное предплечье, окровавленное, с разгрызеным персоником и запястьем, хрустнуло и Алтын заголосил не сдерживаясь. Это меня не остановило. Захлестнувшая душевная боль, родила во мне только ярость, и я ударила со всей силы в плечо, в ногу, снова в плечо.

В глазах от слез замутнело, горло сжало, железку пришлось держать двумя руками, но я смогла и пятый раз ударить человека, свернувшегося на земле в защитной позе. Последний вышел слабее всего. Энергия в мышцах перегорала… Я готова была покалечить, его, убить, но все же остатки благоразумия не позволили мне опустить эту железку ему на затылок или висок. Пудовые от тяжести руки у меня обвисли, я сжала кулаки и отступила, не бросая оружия, но и не в силах больше мстить.

Нюф огромным черным медведем лежал рядом с Алтыном, и на мгновение показался мне сдувшимся, словно плашмя лежала одна шкура, без тела. Плоским, усохшим. Зверь выдохнул всю свою жизнь, и даже шерсть опала и потускнела.

— Песель!.. — Потянулась к нему, чтобы обнять и заплакать.

Слух опять резанул собачий рык, не такой сильный, как был у зверя, а потом визг таксы, и пронзительный вой йорика в стороне. Я даже не успела обернуться, как удар прилетел уже мне в спину, перешиб дыхание и заставил упасть. Силы куда-то растратились все и до нуля. Даже гнев не мог меня быстро поднять, чтобы я хоть как-то успела увидеть, что происходит.

Железка отлетела. В поле зрения попал Таксофон, живой, припадающий на лапу, отскочивший в траву. Кто-то второй пнул его, и выбил меня. Я смогла подняться на локти и колени, но в живот прилетело ядро… и земля сменилась небом, — сила удара ослепила болью, отшвырнула, заставила опрокинуться уже на спину. Звуки тоже притупились, один звон в ушах, и сквозь него прорывалась ругань, другой знакомый голос, и все тот же не прекращающийся лай… заунывный и плачущий.

Воздух еще не вернулся, а человек надо мной уже навис и крепко схватил за руку. Скорее судорожно, чем в настоящем сопротивлении, я дернулась, но сделать ничего не смогла — в мышцу зашла игла, инъектор сработал…

— Предупреждал же барышня… а трех часов не прошло! И где твои тигры?

Елисей недовольно рявкнул своему сподручному что-то про гонца, про сумку, тот в ответ слабо и прерывисто говорил. Я не разбирала слов… я приготовилась к черной смерти, сжавшись и замерев, но в тело не приходило ни холода, ни большей боли. Наоборот — вернулся воздух и ядро в животе сдвинуло свою тяжесть, отпустив спазм.

— Это «орхидея», — снова рядом, сверху, раздался более спокойный голос Елисея, — сейчас тебе будет все лучше и лучше.

Действительно. Меня расслабляло очень быстро, только тело оставалось безвольным, непослушным. Как будто по крови пошел парализатор. Мозг хотел, чтобы я встала и побежала. Или хотя бы замахнулась и ударила рукой. Да просто бы сжала пальцы обратно в кулак! Мышцы обмякли ватой и не подчинялись.

— Все, пьяненькая? Иди в машину, я тут закончу и тебе помогу. И хватит скулить! Все тут воют…

Елисей приподнял меня за пояс на джинсах, перевернул лицом вниз, перехватил поперек живота, как куль, и понес к открытому подъезду. Язык послушался. С трудом, но я выдавила:

— Не смей… меня трогать… гад…

— Ой ли! Боюсь-боюсь… — Даже весело откликнулся он, передразнивая. — Где гонец, а? Где мои инъекции? Где мои люди? Не жить тебе, сука поганая… сейчас повыше поднимемся, а там я на тебя полюбуюсь!

Тон только казался непринужденным. С каждым словом он все больше леденил ненавистью и отдавал предвкушением мести. Мое пьяное тело и поплывшее сознание никак не хотели договориться действовать вместе. Я чувствовала, как волочатся ноги по площадке и ступенькам, как пальцы щекотят волосы, спадающие вниз с поникшей головы, а шевельнуться в сопротивлении не могла. Из всех чувств на первое место вышла жгучая обида на бессилие! Не так страшно было умереть, как умереть такой тряпкой!

— Какая же ты тяжелая, дрянь!

Зачем-то он тащил меня вверх. Отпустил, чтобы сменить руку, и я разбила нос и губу о ступеньки. Без боли — только увидела, как закапало красным. А лицо запульсировало. За порогом пустой заброшенной квартиры, Елисей уже дотолкал меня до залы ногами по полу. Тоже без боли. Тело ощущало, но сносило с отупляющим равнодушием. А время дало свой результат, — минуты после инъекции по чуть-чуть, но все же стали мне возвращать управление.

— Вторая стадия пошла…

С усталым выдохом прозвучали слова опять где-то рядом, и он помог мне сесть на полу, привалив спиной к стенке под подоконником комнаты.

— А красивая какая! В пыли, в кровавой юшке, глаза счастливые! За что я люблю «орхидею»… скажи спасибо, барышня, за то что подарю тебе сладкую смерть. — Он достал откуда-то второй инъектор и покрутил у меня перед лицом. — Мое любимое. Переодз и прыжок из окна. Умрешь, как ангел, в эйфории полета. Счастлива?

— Да…

Правду сказала. Мне было так тупо хорошо, что я, кажется, даже улыбалась.

— Мог бы иначе, но брезгую. Зверства не по мне. А тут изящно, со вкусом, инсталяция будет, когда найдут. Только упади красиво. Волосы разметай. Такое янтарное с красным на асфальте…

Даже что-то сочувственное послышалось. К себе. К утраченной жизни, к порушенному делу, даже к последнему провальному плану вытащить из клиники как можно больше. Елисей кольнул мне вторую дозу, и вздохнул.

А я подумала о Граниде. Он будет в ярости… я погубила собаку, не уберегла себя, сунулась без подмоги в одиночку. Какая же дура! Сама виновата, его упреки будут справедливыми на все сто… Нюфа жалко было до боли! Но и душевная отошла на задний план, вместе с телесной, маяча у горизонта восприятия, как буйки на воде. А само море накатывало на меня волнами радости и подлинного счастья.

— Я успела…

— Что? — Не понял меня Елисей, и даже переспросил с участием.

Нет, это вырвалось само, а объяснять я ничего не хотела… никто не поймет! Но я успела… снова найти друзей, вспомнить их, сдружить заново. Успела сказать родителям правду. Успела почувствовать дом, когда возилась с ужином на кухне Гранида. Успела найти и полюбить его сейчас, в этом возрасте. Успела познать настоящий поцелуй и счастье взаимности. Успела услышать снова, как он называет меня Лисенком.

Как же я была счастлива! Эйфория заливала сознание штормом, уже бешеными волнами. Но на горизонте первая молния ударила в сердце льдом. Тело встряхнуло, внезапно добавило энергии. Включилось нечто, резервное, глубокое, но обманчивое. Это была трата последнего ресурса. Вторая «орхидея», покатившаяся по крови, не пьянила, а трезвила… выжигая жизнь насовсем.

Пробило на смех, и я забрызгала рубашку редактора слюной и кровью. Елисей брезгливо отстранился, встал в полный рост, пытаясь отряхнуться.

— Приготовься к полету… еще минутку подождем, как наркотик тебе мир кристальным сделает, и вперед… а ручки не тяни, не поможет. И встать не пытайся. Сил еще нет.

Я на самом деле попыталась подняться, ощущая возвращение послушности и собираясь хоть поцарапать, хоть укусить Елисея, если уж полноценно биться не выйдет. Умирать буду в борьбе. Даже глупой, смешной, тщетной… но борьбе!

Он открыл окно. Заросшая грязью створка поддалась неохотно, с противным звуком и скрипом. Увы, зацепиться даже за штанину не вышло. Увернулся, ловко и сильно подхватил под подмышки, и усадил на подоконник, словно куклу, спиной в проем, в пустоту и ветер.

Вздрогнула от внезапной мысли, и прекратила попытки драки. Спокойно и прямо посмотрела в яркие голубые глаза противника, и оскалилась.

Был шанс! И биться мне нужно не с убийцей, а за жизнь! Толку-то пытаться побороть человека, когда я уже отравлена и умираю. Я бы не смогла утянуть его за собой, даже если бы была абсолютно трезвой и свежей по силам, он физически мощнее. Но у меня есть последний шанс! Ветерок за спиной обдал мне шею и затылок горячим солнцем. Я различила слабый аромат цветов и трав, даже через стойкий запах собственной крови. Безлюдье! Побег в Безлюдье! К Граниду! Ведь он ждет меня… ждет с того самого лета! Ждет бесконечно долго… бродит по нашим местам, оставляет записки, возвращается снова и снова, потому что уверен — я не могу его бросить! Я… не могу… его… бросить… опять…

Елисей подхватил меня под коленки и легко опрокинул в окно.

Кувырок

Зло кричал мужчина и жалостливо женщина, а детский сильный плач в голос выдал маленького ребенка. И визг.

Грохнуло дверью. Тимур быстро набрал код на домофоне и мы распахнули дверь в подъезд.

— Я тебе отучу, ублюдок, всякую дрянь в дом тащить! — Пьяно ревел отец Ильи и Андрея, держа в своей большой руке придушенного щенка, который уже не визжал, а хрипел, — я его ща башкой об стенку размажу! Сам сучий потрох нагулянный, еще и других сучат в дом тащишь!

Мальчик, весь красный от слез, висел на штанах отца и ревел осипло и с всхлипами:

— Папа, не на-до!.. папа… не надо!

Мне стало так страшно за него. Я схватила Тамерлана за руку, не зная, что делать, что могли сделать мы оба со взрослым пьяным? Тимур было дернулся, чтобы хоть как-то отвлечь, но за следующее мгновение мужчина сильно пнул коленом Илью, что тот оторвался от штанины и полетел с лестницы. Он ударился боком, руками, кувыркнулся через голову, и упал прямо к нам вниз, пролетев шесть бетонных ступенек.

— Оставь его, гад! Сукин сын!

Из квартиры вылетела женщина, накинувшись на своего мужа, безуспешно пытаясь расцарапать его или хоть как-то ударить, но получила обратно. Пьяный отпустил щенка, ударил свою жену один раз, второй, так, что та упала через распахнутую дверь в коридор квартиры. Я схватила Илью на руки, у него из носа сильно шла кровь. Тамерлан, подскочив на площадку, забрал неподвижное тельце животного.

— Бежим!

За спиной мы услышали крики соседей, которые вышли на шум драки. Громкий окрик другого мужчины, угрозы немедленно вызвать полицию. Мы укрылись под заросшим балконом соседнего дома, и я растормошила мальчика, стараясь держать его голову прямо, чтобы кровь не лилась в горло, боясь только одного — что тот сильно покалечился.

— Надо к врачу. Вдруг у него переломы.

— Мама, — хлюпнул тот и сморщился весь без звука, — ыыыы….

— Надо кровь остановить! До меня ближе всего, бегом, у нас есть перекись, там и в скорую позвоним.

Я держала ребенка осторожно, но шла так быстро, как могла. Через три минуты Тимур открывал дверь домой, потом в ванную и включил холодную воду. Намочил полотенце.

— Принеси очень холодное что-нибудь, надо к щеке приложить!

Пока он бегал, я обтерла Илью полотенцем. Вся его рубашка была в крови, даже на шорты попало.

— Здесь болит? — Я потрогала его ладошки и запястья. — А здесь болит?

Он плакал тихими слезами и нервно вздрагивал, будто икал. Не отвечал мне, но и не дергался, если бы ему было больно.

— Вот перекись, марлевые салфетки и йод.

— Холодное…

— У нас нет ничего такого в холодильнике, — виновато ответил Тамерлан, — у нас даже морозилка пустая.

— Там лед есть? Отколи в полотенце… А папа твой дома?

Тот махнул рукой, отвечая мне уже из коридора:

— Он с утра уже портвейна напился и спит. Он хоть и выпивает, но добрый, не то что этот… сначала спит, потом плачет, потом снова пьет…

С Ильей обошлось. Он ушиб плечо, разбил нос, сильно испугался, но после холодной воды стал успокаиваться и даже перестал плакать, терпеливо сидя на стиральной машине и стонал, когда я вкручивала ему в ноздри марлевые шнурочки в перекиси.

— Не надо скорую. Есть майка или футболка чистая?

— Ага.

Спустя пять минут я сидела в полупустой комнате Тимура на диване, с мальчишкой на коленках и с маленьким щенком, который очухался от пережитого и тихо повиливал кончиком хвоста. Бело-коричневая дворняжка, пушистая, но замурзанная так, что мех от пыли превратился в иголки.

Меня стало трясти от случившегося. Было страшно вначале, был испуг в процессе спасения, а сейчас накатывал страх совсем другой… неизбежности перед жестокостью взрослых. За ними была сила физическая и право делать то, что они хотят. Мама усыпила Бусика… Отец Андрея и Ильи хотел убить щенка, и, я знала, он бил своих сыновей и жену. Потому что мог и хотел, и никто ему не мог помешать.

Тимур побежал искать Андрея. Дозвониться на него с мобильника отца не получилось — абонент недоступен. Очевидно, что его тогда дома не было. Но что дальше? Они вынуждены будут вернуться к родителям… и уже завтра по пьяни он ударит младшего так, что тот разобьет затылок об стену? Или придушит всех котят и щенят, что сын вдруг принесет домой покормить или показать маме? И нет защитников рядом…

— Пойдем-ка малыш, — я устроила его удобнее на руках, — держи щеночка крепко, чтобы не упал.

Оставив рюкзак, вышла из квартиры, из подъезда и со двора. Здесь было не долго идти, — за остановкой школа и садик. Если пройти по тропинке между заборов, то путь выводил к стене длинного пятиэтажного дома. Подъезды на другой стороне, нужно лишь пройти арку. Только я знала — если пройду ее я, то выйду не там же, где и все.

Двор был полупустым. На дальней лавочке сидели женщины и хохотали своему разговору, на площадке левее двое мальчишек тренировались с мячом, по очереди прокручивая его на указательном пальце, пытаясь поймать баланс. Тут было еще много лета, и даже цвели Ирисы в клумбах. Старинный дом и высокие каштаны давали густую тень, поэтому из арки я вышла никем не замеченной. Дошла до самого крайнего подъезда, где никого не было, и посадила Илью на лавку.

— Сиди здесь, хорошо?

Он кивнул.

— Тебя никто не тронет. И ты можешь оставить себе щенка… Если заскучаешь — пойди поиграй вон с теми мальчиками. Вечером мы все придем.

* * *

Мы не пришли… никто… я вдруг покатилась с этого места, прямо по плитам тротуара, как будто кувыркаясь в воздухе во время полета, и вдруг оказалась дома. В своей комнате, в своей постели. Было жарко, заплаканно и горько от невозможности вырваться. Я обмякла, вдавившись в подушку, а мама гладила меня по голове с дрожащей от страха рукой. Шептала:

— Ну, что с тобой, доченька? Что за истерики?

— Пустите меня на улицу… мне нужно туда, к ним, к нему…

— Родная…

Отец поставил на дверь засов, с той стороны. Я сама не понимала, как до этого дошло. Я всего лишь хотела выйти из дома после всего шума в тот день, но меня не пустили. Потом полиция. Потом еще какие-то люди. А мама держала за руку, как на привязи. Я вырвалась, не сдержавшись… поймали. Не стерпела надзора и попыталась еще раз… поймали на пороге. И теперь заперли. Насильно укололи успокоительным. Говорили прямо при мне про какую-то клинику, спорили, снова ругались!

А мне всего лишь нужно было выйти хотя бы из подъезда! Я чувствовала, что сейчас мне не нужно даже бежать до Мостов или Дворов, бежать ко входу в Безлюдье — я могла в него попасть сразу! Только бы найти проем с пространством! Дверь в квартире не подойдет, только с пространством!

— Я вызвал на завтра врача. Все подпишем, Надин. Она с ума сходит, ты же видишь! Нельзя ее никуда пускать! Даже из комнаты!

Папа махал руками. Мама, обнимая меня, навалилась тяжело и вдавила еще сильнее в постель. Я почувствовала на щеке ее горячие губы, но никаким пониманием не откликнулась. Они не слышали меня! Даже когда попыталась объяснить, что знаю, где пропавший мальчик и могу показать, они не поверили! Они не хотели слышать!

— Завтра все кончится, родная! Завтра все будет хорошо, Лисенок!

Я сморщилась и замерла. Это было уже не их слово, не их право меня так называть. Больше всего на свете мне хотелось сейчас остаться одной. Я закрыла глаза, затихла… и пришлось еще долго так притворяться, пока папа и мама не решили, что я заснула, успокоившись.

Ушли…

В Безлюдье можно попасть отовсюду… как? Как?!

— Завтра будет поздно… — прошептала я сама себе, поднимаясь и бесшумно подходя к окну. — Завтра случится что-то!

Откуда я знала, что нужен проем в пространство? Кто рассказал? Когда? Бабушка или тебя Эльса? Но я никогда в жизни не пробовала пробиться вот так, даже через безопасную сквозную арку на остановке, например, или через дверь подъезда! Напрямую! Силой одного только желания и уверенности, что смогу!

— Храбрости хватит?

Я прислушалась к себе и поняла, что хватит. Ни капли не страшно. Подставила стул, шагнула на подоконник и повернула пластиковую ручку, с характерным звуком открывая створку. Сначала пахнуло ночной прохладой. Внизу горели фонари, клубились кроны высоких кустарников. Я посмотрела и вверх — тучи.

И вспомнила о мечте, хоть однажды вместе с Гранидом задержаться в Безлюдье до ночи и посмотреть на тамошние звезды. Полежать в траве, глядя в небо, высматривая комету, или выдумывая свои созвездия…

— Эльса!

Отец заорал, я дрогнула, рванулась, почти успела выпрыгнуть! Но его сила успела захватить за рубашку и втянуть назад. Более горячий воздух нездешней ночи успел обдать лицо!

— Нет! Пусти! Нет!

* * *

Опять кувырок в воздухе… или показалось, что кувырок… непонятное. Я не успела прыгнуть… Нет, я успела! С папой — был лишь сон! Горячий воздух обнял, окутал запахом луга, солнце ослепило на время!

Сколько же радости! Лежа в зелени ничком, я не верила в то, что снова здесь… травинки колыхались, звенели насекомые, птицы вдалеке обозначали широкие пространства наших мест. Я хотела вскочить, побежать, но вышло неловко… слабо… и закружилась до тошноты картинка вокруг. Не понимаю… я же девчонка, я же легкая и быстрая, а теперь почему-то тяжелая. Ноги держали неуверенно.

— Гранид!

Да, я не смогла выбраться в нужный день, но пришла когда смогла. Он тут? Пространство не отозвалось его голосом. Сделала несколько шагов, пытаясь понять, — а где я? Далеко ли от входа? Где холм, где роща, где наш ручей или дальняя река? Пить хотелось…

— Гранид! А!

Вдруг распахнулась высота. Опять закружилось так, что я спешно села и вцепилась руками в траву, чтобы не упасть совсем. Мы на этом обрыве никогда не бывали. Не понимаю… показалось, что плачу, но когда утерлась одной ладонью, увидела не сопли и слезы, а кровь. Пальцы грязные. Рука как не своя, — не маленькая, а большая, огрубевшая и темная. Внезапно это меня испугало сильнее всего.

В Безлюдье такого быть не могло! Здесь место только свободе, счастью и безопасности! Что со мной?! Ветерок стал казаться холодным, выдувающим тепло уже из меня, прямо насквозь. Сердце леденело. Я собрала последние силы в нахлынувшем безмерном ужасе и закричала:

— Гранид!!!

А в ответ — смех… пронзительный, девчоночий, звонкий и неестественный. Сначала издалека, а потом все ближе… Я не удержалась, опрокинулась в траву и уставилась в голубое небо, полное кучевых облаков.

Нет… это не смех… это безостановочный лай маленькой собачки…

Все хорошо

В себя я пришла в больнице. Поняла сразу, без мути в восприятии, — как будто проснулась всего-навсего и увидела, что не дома. Приборы отсигналили раньше, чем подала голос, и девушка в салатовой форме медсестры подошла.

— Слышите меня?

— Да.

— Хорошо, — не стала она ни о чем больше спрашивать и улыбнулась. — Сейчас дежурный врач подойдет.

В теле все было ленивое и отупленное. Хотелось пошевелиться, руки и ноги затекли, и я немного поворочалась под простыней. Напульсник, липучка на груди, под носом щекотнули кислородные трубочки и еще какая-то нашлепка.

Появилась женщина в белом, бросила взгляд на приборы, потом на меня, а медсестра что-то буднично доложила. Из всего услышанного поняла «взгляд осознанный», «норма», «стабильно», «устойчивый».

— Можете себя назвать?

— Эльса Вальс.

— Как себя чувствуете, Эльса?

— Вяло…. Мне нужно знать, все целы? Все живы? Сюда еще кто-то попал? Там, в трущобах…

— Ну-ну-ну… куда поскакали? Успокойтесь. Все вопросы после небольшого тестирования.

— Сколько я здесь?

Врач вместо ответа, стала просить меня совершить те или иные действия, проверяя моторику, речь, память. Даже заставила решить в уме две простые задачки на сложение и вычитание, и итогом — прочитать с листа. Все хорошо. Я утомилась, но судя по ее лицу, это было нормально. Все результаты устроили:

— Еще сутки продержим вас, и если никаких сюрпризов не будет, поднимем в палату.

— Сколько я здесь?

— Два дня. Лечащий врач завтра расскажет вам подробнее, как обстоят дела, сколько времени займет лечение. Эльса, в приемном покое дежурит следователь. Если вы не очень устали и можете говорить, я могу допустить его, он ждал когда вы придете в себя, чтобы взять показания…

— Да! Конечно!

— Только при условии, — она многозначительно бросила взгляд на датчик с сигналом подскочившего пульса, — не волноваться. Не нужно себе вредить, спокойнее. Иначе никаких разговоров.

— Обещаю.

Долгие минуты спустя в реанимационную палату шагнул Андрей. Упакованный в гостевую инфекционную накидку и с медицинской маской на лице.

— Все хорошо, — сказал прежде, чем успела рот открыть. — Все кончилось хорошо, Эльса.

Отпустило. Он не говорил это для моего спокойствия, глаза бы выдали вранье. Я выждала, пока медсестра принесла стул для него, ушла, оставив одних, и сказала:

— Нюфа убили… Вы нашли его?

— Да. Похоронили со всеми почестями в Почтовом Дворе под деревом. Позже что-нибудь памятное поставим, когда придумаем. Пес наша единственная потеря, во всем остальном все хорошо. И ты поправишься.

— Расскажи… нет, погоди. А Гранид тут?

Андрей помотал головой:

— Дел еще много, помощников мне не хватает. Я его нарочно загрузил поручениями, чтобы он не маялся, — все равно сюда не пустят. У тебя тут еще и родители первые полсуток дежурили, но я и врач настояли, чтобы ждали дома. Если переживаешь, то я уже всем сообщение отправил. Поднимут в палату, жди море гостей.

— Правда, все целы?

— Илья плечо вывихнул, с десяток синяков на всех. Все сложилось как надо — Колодцы открыли, там всего двое были из охраны и один вроде дежурного по палатам. Троих под наркотиком вытащили — клиенты, а двоих из плена. Все хорошо, Эльса!

Он улыбнулся под маской, а я увидела его улыбку только по настоящей радости в больших серых глазах. Андрей устал, лицо было пепельным, бледным, а веки темными, но я все равно видела, что были и облегчение, и успокоение после волнений.

— Самый большой урон — нервы за тебя пожгли. А я поседел лет на десять вперед, — он даже наклонил голову, демонстрируя запыленную макушку, но разглядеть седину не смогла. Андрей понизил голос: — Представь себе картину… Колодезных скрутили, квартиры проверили, нашли людей, я отправил Илью со своим персоником обратно на крышу, чтобы он сообщение отправил, как вдруг Гранид подрывается к окну, рвет на себя створку, заскакивает на подоконник и прыгает… этаж шест-над-ца-тый! Дальше объяснять?

Я замотала головой.

— Он тебя к нам же и вынес, как раз скорые первые прибыли. Ты записана как жертва трущобного притона, если по делу. Человека, которого покусал Нюф, нашли неделеко от Лазурного. Гематомы и переломы руки, но умер он от передоза. В плече два следа от укола, и инъекторы рядом с телом.

— А Елисея поймали?

— Нет пока. Илья сейчас мониторит, чтобы никто из гонцов в клинику не лез. Последнего его приятеля Гранид и я уже допросили негласно, знаем, что ты в последний момент перехватила вынос сотни доз этого «гербария». Ни с чем редактор ушел. Если только еще пара «орхидей» осталась, которыми он подручного своего на тот свет отправил… и тебя пытался.

— Время. — Коротко донеслось от двери.

— Мне пять минут дали, — пояснил Андрей и поднялся. — Передать от тебя привет?

— Я всех вас очень люблю. Так и передавай.

— Поправляйся, сестренка.

Добавил тихо, и аккуратно пожал мне ладонь, прежде чем уйти.

Мне захотелось плакать. Глаза защипало, но слезы пересохли… Вот доберусь до Ганида, обниму его крепко, и отплачусь по верному зверю, как когда-то по своему Бусику. Встану на ноги, тоже буду Елисея искать. Ради мести, — за собаку. Не смогла уберечь друга и питомца, так заставлю ответить! И Гранид мне поможет… обязательно…

* * *

На следующий день, едва перевели в палату, навестили родители. Тяжелая для меня получилась встреча, потому что оба были непривычно тихими, все еще напуганными и внезапно очень старыми. Пережитая тревога словно выдула из них остатки бодрости, а возраст взял свое. Мне их было так жалко, что я больше чем они меня, все расспрашивала и расспрашивала о здоровье и самочувствии. Оба обещали, что они меня увидели, и теперь волноваться перестанут.

По очереди позднее навестили Тимур, Наташа, а еще через три дня снова пришел Андрей, — и проведать и на самом деле взять под запись показания для отчета. Друзей и родителей я попросила лишний раз не появляться в больнице. Меня обещали выписать скоро, после курса сердечных препаратов, и я не хотела никого дергать на эти свидания.

Андрей принес мне новый персоник и сказал, что теперь я буду со всеми на связи. В старом полетела электроника, заменили весь браслет на новый.

Закончив с формальностями, он еще остался посидеть немного, рассказывая, как подавались в деле этапы расследования, чтобы обойти нюансы с пространствами. Работы у него теперь было еще больше, но уже кабинетной.

— Как там Таксофон?

— Бегает на всех четырех. Ната переездом занимается, отдала пока обоих своих собак Тимуру. Младший его нарадоваться не может.

— Куда переезжает?

— Ближе к медицинскому, чтобы лишнее время не тратить на поездки. И мы… мы теперь вместе.

— Это лучшие новости!

На минуту меня обогрело чужое счастье. Подключив персоник, открыла список контактов и застопорилась, замолчав и погрязнув в собственных чувствах. Андрей чутко уловил волнение:

— До Гранида не дозвониться, я пробовал. Еще позавчера с радаров пропал, прислал последнее сообщение по вопросу с гонцами, и все. Он знает, что с тобой все в порядке, мы созвонились сразу после того, как ты в себя пришла и я потом с врачом переговорил.

— Понятно…

— Я тебе еще от Карины письмо принес. Она же сюда не выберется, а в ящик бросать не стала, так передала.

Он положил на кровать конверт со старой маркой. Я кивнула:

— Как там они? И как Дворы?

— Мельком забегал, мало знаю. Брат мне помогает, с обочниками на подхвате. Карина своими подопечными занимается, и думает, как продукты и вещи удобнее собирать и переносить туда.

И я спохватилась о деньгах. Даже попадая в разряд «жертв преступлений», государство не раскошеливалось на бесплатное оказание помощи. Экстренное, да, но мне понадобилась реабилитация. Вещество «орхидеи» не успело нарушить работу мозга, к счастью, но на сердце двойная доза сказалась. Обратимо. Покой, лекарства, еще потом месяц пить курс, и буду как новенькая. Пара треснутых ребер и губа, которую я разбила о свои же зубы, — заживут. Темные синюшные пятна под глазами от ушибленного носа уже рассасываются. Не сильный урон, но все же…

— А мое лечение дорого вышло?

— С этим у нас прямо война была, — внезапно со смехом выдал Андрей, — все рвались тебя спасать и вложиться, помочь. Споры были жаркие, но твоих родителей мы уговорили подвинуться, не одни они у тебя близкие, правда же?

— Разорила?

— Не разорила, сестренка. А на всех поделенное так и совсем мало, но зато по-честному и споров больше нет. Даже Гранид стерпел равноправие, хоть и скрипел зубами… — Сигнал сообщения прервал его, и Андрей поднялся с места: — Пора бежать. С персоником веселее валяться, время пролетит. Если срочного ничего не будет, то увидимся на выписке.

— Хорошо. Рада была тебя увидеть.

— Вза-им-но, — протянул тот, и на прощание не только пожал мне пальцы, но и чмокнул в лоб, — а это Ната просила передать лично.

Развлечь себя музыкой, чтением, роликами из сети — не выходило. Персоник отправился на тумбу, и я ждала от него одного — сообщения от Гранида. Писали родители, даже Лола один раз позвонила, пожелав здоровья. После шести прилетели весточки от Натальи с Тимуром. Карина в коротком письме рассказала, как весь Почтовый в трауре по Погибшему Нюфу, и лишь одно утешает — зверь умер героем. Он прознал и вынюхал грабеж клиники, тем спас многих людей, кто бы стал жертвой из-за «гербария». Она не обмолвилась о Викторе — что с ним, бедолагой? Столько несчастий и обрушений на него навалилось, что я не знала — как искуплять такую вину?

Насовсем

День за днем, после обязательных утренних процедур я возвращалась в плату в надежде, что увижу на персонике пропущенный звонок или сообщение. Они иногда были — но не от Гранида. Все пять дней я не могла думать ни о чем, кроме того — где он, что с ним, и что то важное, из-за чего он до сих пор не пришел меня повидать? Ни разу!

Даже когда наступило последнее утро в больнице, когда я прошла итоговое тестовое обследование, собралась, переоделась, и выжидала время до полудня — выписки, радостно мне не было. Погода, как знала, собиралась с дождиком — в настроение захолодив воздух и затянув все тучами.

Мама накануне принесла мне вещи для выписки. Накупила нового, яркого, и мне понравился ее выбор. Кажется, впервые она прислушалась к моим предпочтениям, и теперь я сидела на застеленной койке в джинсовом голубом платье из тонкой ткани, болтала ногами в джинсовых же кедах. Все было удобным, и не хватало лишь рюкзака.

Персоник предательски молчал, показывая на развернутом экране время, значок сети и ничего больше. Я знала, что меня заберут — Андрей приедет на служебной, что будет большой сбор у Тамерлана, только его квартира вместит компанию, и даже родителей сразу туда отправили, там мама и Ната уже занимаются готовкой. Мама вчера же обмолвилась с легким удивлением, что у меня очень хорошие друзья, и все такие отзывчивые, и что их, оказывается, так много!

Улыбнувшись этому воспоминанию, смотрела и смотрела, как меняются цифры, отсчитывая минуты. И ничего. Как за все эти дни — ничего.

— Привет, Лисенок.

Гранид задержался на пороге на миг, а потом зашел и прикрыл дверь обратно. Я так растерялась от его внезапного появления, что заморгала и не сразу ответила:

— Привет.

Потерялся где-то возмущенный вопрос «Куда ты пропал?!». Но он его и так подразумевал, поэтому сказал:

— На последний день, но успел же?

Как-то все и сразу мне увиделось в Граниде с подсказкой, что он на самом деле торопился. Из под ветровки выглядывала чистая, но замятая рубашка, на шее пара порезов от свежего спешного бритья, волосы еще влажные, — не просохли толком. Где бы его ни мотало, он за прошедшие дни схуднул, обветрился, черты, и так не мягкие, стали еще жестче. Его серо-зеленые глаза осмотрели меня с тем же вниманием.

— Оклемалась?

— Да.

— Тебя трогать-то можно? Нигде ничего не хрустнет, не сломается?

— Нет, — я встала с кровати, делая к нему шаг, и похлопала себя по боку, — медицинский корсет еще из-за ребер носить нужно, а так вся целая.

Гранид меня обнял, но все равно настолько аккуратно и осторожно, что и не почувствовала даже. Тронул за плечи, коротко поцеловал в щеку и в висок, выдохнул с облегчением:

— Умница, Ромашка.

— Злился на меня? Что влезла, что Зверя не смогла…

— Нет. Не думай даже. Жалко пса… но случилось то, что случилось.

Опять захотелось спросить «Где же ты был?», но смолчала. Потому что обиды не чувствовала. Не пришел раньше — значит, действительно не мог. А не потому что ему наплевать.

— Я уже в курсе, что сегодня все собираются. А потом я тебя увезу к себе, согласна?

— Насовсем?

— На неделю, — серьезно уточнил Гранид, — недели нам с тобой хватит, чтобы подыскать что-то, где можно будет обустроиться вдвоем, и не слишком далеко от всего и всех? Но я ответа не услышал…

— Согласна.

Я так была счастлива, что не могла не улыбаться, даже дернуло болью поджившую губу. Второй раз Гранид обнял меня посмелее, покрепче, не зажимая в кольцо, а больше за талию. И в губы поцеловал едва коснувшись, нежно, понимал, что болит. Когда прижался щека к щеке, чуть вдохнул, я подумала, что сейчас он скажет мне что-то ласковое… но голос оказался внезапно жестким. Гранид произнес с расстановкой:

— Эта сволочь больше не тронет тебя никогда, слышишь? И никого. Не. Тронет.

Я закрыла глаза, еще теснее к нему приникла, обнимая за шею, и ничего не сказала. Пробежала короткая, почти незаметная дрожь по телу — дрожь последней закопанной глубоко внутри тревоги, что опасный, сильный враг объявится, и столкнет в пустоту. Снова этого не случится… никогда.

Мы долго так стояли. Молча. Мне было счастливо и спокойно, и Гранид, как дал самому себе разрешение расслабиться — по плечам почувствовалось, по склоненной голове.

— Дома тебя один сюрприз ждет… — услышала я его уже совсем другой, мягкий голос, и почувствовала два поцелуя в шею. — Прямо с порога, или уже на диване…

Я фыркнула, и немного от него отлипла:

— Ты нарочно с таким подтекстом говоришь?.. бессовестный. Колись, что там на самом деле?

— Я всего раз успел зверю еду в подъезде оставить. Насыпал сухого корма, чтобы не портился, и в кастрюлю воды налил. Когда сегодня в восемь утра вернулся, угадай, кого обнаружил?

Догадываясь, молчала, выжидающе глядя Граниду в глаза. Он не смог долго держать паузу:

— Тощий, как закладка, одна шерсть дыбьем светится и хвост торчком. Месяца два кошаку, не больше, оранжевый, как апельсин. Корм с краев смог пообгрызать, крупный он для него. Так что все, как под заказ — тискай и откармливай. Не знаю, мальчик или девочка.

— Он же там до вечера…

— Не умрет. Я оставил его с нормальной едой, свежей водой и старой подушкой с кресла.

И мы опять замолчали. Легкая была тишина, счастливая и спокойная. Только из коридора фоном летел легкий шум больничной жизни, и по стеклам ударил дождь.

Content

Ксения Анатольевна Татьмянина
Ветер Безлюдья

Потеряшка

Полумертвая зона

Тетя Эльса

Двор

Уголок

Надин

Алексис

Соцработник

Ты вернулась?

Следователь

Я сошла с ума?

Закрытая арка

Соседка

Новые траты

Гранид

Телефон

В гостях

Закладки пространств

Прописка

Договор

Редактор

Атмосфера

Слежка

Задача

Меня нет дома…

Странные чувства

Семья

Одиночество

На Набережной

Лето

Хорошая девочка

Люблю тебя, дурака…

Открытие

Хорошее предчувствие

Будни

Визуал

Осколок

Семейная тайна

Виктор

Просто так

Приглашение

Забота

Друзья

Хотеть счастья

Признание

Через трущобы

Подарки

Дурочка

Гость

Герберы

Новая жизнь?

Сто дней

Карина

Обочники

«Будь осторожен…»

Карта

Не могу

Бусик

Жареная картошка

Переулок Лазурный

Колодезные

Загадка

Сюрприз

Мама

Намеки

Ноша

Умру в борьбе…

Выкуп

Папа

Изгой

Новости

Сестренка

Сомнения

Илья

Ловушка

Стычка

У него

Скажи ему…

Нюф

Кому ты нужна?

Любовь

Тетя Лола

Секреты

Месть

Ревность

Этника

Сокровищница

Спонтанность

Воспоминания

Фотография

Сиротство

Ролик

Щенок

Встреча

Его женщина

Есть новости?

Сердце

Я люблю вас

Тревога

Юность

Семейный альбом

Время уходит

Вспышка

План

Солги…

Рубеж

Поцелуй

Блеф

Помощь

Мы

Слабость

Прощание

Ожидание

«Гербарий»

Я успела…

Кувырок

Все хорошо

Насовсем