Александр Викторович Чудинов

«Принц» и «цареубийца». История Павла Строганова и Жильбера Ромма

© B. Akunin, 2020

© А.В. Чудинов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Об авторе

Александр Викторович Чудинов, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук и главный редактор международного издания «Французский ежегодник», уже четверть века является лидером международно признанной «новой русской школы» историографии Французской революции XVIII века.

Труды А.В. Чудинова по истории Французской революции и Наполеоновских войн были отмечены международной научной премией им. А. Леруа-Больё, премией им. Н.И.Кареева Российской академии наук и Серебряной медалью ассоциации la Renaissance Française (Франция).

Его перу принадлежат такие монографии, как «Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин», «Французская революция: история и мифы», «Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза», «Старый порядок во Франции и его крушение», «История Французской революции: пути познания», «Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799–1800», ряд учебников для школ и вузов, а также более 400 научных статей.

Пролог

Где только не встречали эту удивительную пару в восьмидесятые годы ХVIII века путешественники, пылившие по дорогам Европы: то в просторной карете, запряженной шестеркой лошадей, то в тесной кибитке она без устали колесила по континенту от гор Уральских до гор Альпийских, от моря Белого до моря Черного. Их видели на волжских просторах и в прибалтийских дюнах, у водопадов Финляндии и возле потухших вулканов Оверни, в херсонской степи и на равнине Иль-де-Франса. Они гуляли по набережным Невы и Сены, восхищались красотами московского Кремля и ханского дворца в Бахчисарае, подолгу жили в Киеве и Женеве. Впрочем, вряд ли современник счел бы эту пару необычной – всего лишь юный русский граф с французом-учителем! В самом деле, мало ли их тогда разъезжало по свету: отпрысков российской аристократии со своими «мосье бопре»?

Шарль-Жильбер Ромм (1750–1795), проголосовав в 1793 году за казнь короля Людовика XVI, получил вместе с другими такими же, как он, депутатами Конвента неофициальное звание «цареубийцы»

Но нам, отделенным от той поры двумя сотнями лет и знающим дальнейшую судьбу этих людей, их союз не может не показаться удивительным. Ведь учителем был Жильбер Ромм, вошедший позднее в историю как один из видных деятелей Французской революции, депутат Законодательного собрания и Конвента, «цареубийца», проголосовавший за казнь короля, лидер последних монтаньяров и «мученик прериаля». Целое десятилетие Франция жила по составленному им календарю. А его ученик, граф Павел Александрович Строганов, которого на родине Ромма, в Оверни, величали «русским принцем», остался в истории России как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX века, умелый дипломат и талантливый военачальник.

Граф Павел Александрович Строганов (1772–1817) никогда не имел княжеского титула, однако земляки Ромма, неискушенные провинциалы, пораженные изяществом манер, блестящим французским языком и красотой юноши, нарекли его «русским принцем (князем)»

Истории удивительного содружества этих двух выдающихся людей и посвящена настоящая книга. Это иллюстрированная и сокращенная версия монографии «Жильбер Ромм и Павел Строганов: история необычного союза», увидевшей свет в 2010 году и отмеченной тогда же Международной премией имени А. Леруа-Больё. Поскольку настоящее издание адаптировано для широкого читателя, здесь отсутствуют научный аппарат, характеристика использованных документов и очерк историографии темы. Тот, кто после прочитанного захочет со всем этим ознакомиться, может обратиться к оригинальной версии книги.

Глава 1

Уроженец Риома

Год 1745-й в провинциальном городке Риом, что в Нижней Оверни, был столь же беден на события, как год предыдущий, да, впрочем, и последующий тоже. Отец Тиолье, риомский монах-кордельер, тщательно фиксировавший в своем дневнике наиболее знаменательные факты из жизни города, счел необходимым за весь 1745 год упомянуть лишь о таких. Двадцать четвертого марта в церкви Отцов Кордельеров был установлен деревянный образ Божьей Матери. Двадцать девятого марта отпевание госпожи Сулаж Лямур, дамы, видимо, чрезвычайно достойной, производилось монахами не как обычно, а в новом черном облачении, специально предусмотренном для особых случаев вторым пунктом устава Отцов Кордельеров города Риома. Шестого мая господин Шовлен, бывший хранитель печати и государственный секретарь, двумя годами ранее королевским указом сосланный с семьей в Риом, теперь другим королевским указом был переведен в Орлеан. Начался ремонт дороги, ведущей от ворот Лайа к воротам Мозак. Третьего октября виноградники на равнине сильно пострадали от заморозка, а семнадцатого октября сильный ветер нанес им большой ущерб, оборвав все грозди. В тот же день случился пожар в предместье Лайа, где сгорели шесть домов, а в огне погибли породистая лошадь, несколько свиней и овец. Тридцать первого декабря в монастыре Отцов Кордельеров начался ремонт оргàна. И всё. В остальном жизнь шла по обычному, от веку заведенному порядку: люди рождались, женились и умирали.

Двадцать третьего февраля 1745 года прокурор риомского президиала (суда) Шарль Ромм женился во второй раз. Новобрачный был далеко не молод: ему шел уже шестьдесят четвертый год. В местечке Рошдагу на северо-западе Нижней Оверни, где он увидел свет в 1681 году, род Роммов еще с XVI века принадлежал к верхам третьего сословия как один из наиболее зажиточных и влиятельных. Отец Шарля, почтенный купец Жильбер Ромм, торговавший обувью, покинул сей мир тридцати лет от роду, когда сыну не исполнилось и семи. А поскольку мать ребенка умерла двумя годами ранее, заботу о мальчике взял на себя ее брат Пьер Жалло, прокурор риомского президиала (окружного суда). Он-то и вырастил Шарля, обучил премудростям юриспруденции, а позднее передал ему свое место в суде (купив такую должность, владелец мог распоряжаться ею как собственностью).

В XVIII веке население Риома насчитывало около десяти тысяч, что по меркам даже того времени было достаточно скромным числом. Однако город не только претендовал на звание административного центра Оверни, но играл порою достаточно заметную роль в государственной жизни страны в целом, благодаря тому, что издавна служил местом пребывания важнейших судебно-административных учреждений провинции: королевского сенешальства, основанного еще в 1360 году, и президиала, созданного в 1551 году; а также – ряда территориальных финансово-фискальных органов: финансового присутствия, денежной палаты, управления лесами и водами, бюро соляной монополии. Правда, в соседнем городе Клермон-Ферране, непримиримом сопернике Риома в борьбе за право считаться столицей Оверни, находилась не только резиденция интенданта – представителя центральной власти, но и свои собственные сенешальство и президиал. Однако округа последних размером существенно уступали риомским. К тому же клермонские учреждения имели более позднее происхождение и, соответственно, пользовались меньшим авторитетом, ведь общество Старого порядка строилось прежде всего на уважении к традиции. Таким образом, если Клермон-Ферран, благодаря присутствию интенданта, формально считался (но только не риомцами!) политическим центром Оверни, то реально бóльшая часть провинции в судебном и фискальном отношениях подчинялась Риому.

Город Риом и сегодня во многом сохраняет тот же облик, что и при жизни Жильбера Ромма. Фото автора

Присутствие столь влиятельных административных институтов во многом определяло лицо этого города. В отличие от жителей Клермон-Феррана, занятых преимущественно ремеслом и торговлей, риомцы основной свой доход получали от обслуживания судебных и фискальных учреждений. Съезжаясь в Риом со всей Оверни, участники множества продолжавшихся годами судебных тяжб всякий раз оставляли здесь немалые суммы в уплату за постой и пропитание и, уж само собой разумеется, в виде гонораров советникам, адвокатам, прокурорам, писцам и прочим судейским чинам. А те были весьма и весьма многочисленны: только в сенешальстве и президиале – 6 руководящих должностных лиц, 16 советников, 4 контролирующих чиновника, 36 адвокатов, 64 прокурора, не говоря уже о более мелкой сошке. И если по всей Франции судейскую корпорацию в просторечии презрительно именовали «кляузниками» и «крючкотворами», то в Риоме к ней, напротив, относились с неизменным почтением: суды кормили город. Нападки жителей Клермон-Феррана, этих вечных недоброжелателей, ехидно замечавших, что Риом живет лишь за счет кляузы, риомцы воспринимали хладнокровно, списывая на зависть, поскольку клермонское сенешальство, в отличие от риомского, серьезных дел не вело и доходов не приносило.

В наши дни зал риомского суда выглядит не менее величественно, чем в XVIII веке

Таким образом, Пьер Жалло оказал племяннику поистине неоценимую услугу, передав ему свое место прокурора. Уже в 25 лет Шарль Ромм оказался обеспечен солидным и стабильным доходом и получил доступ в круг наиболее уважаемых граждан города. Женившись в 1705 году на Бонне Ламот, дочери почтенного буржуа Клода Ламота, Ромм поселился в собственном доме на престижной улице Вашри, где жили в основном дворяне, купцы и другие богатые горожане. Дела его, видимо, шли неплохо, и в 1729 году он расширил свои владения, прикупив смежный дом за тысячу ливров. От этого брака Шарль Ромм имел дочь Анну (р. 1706 г.). В 19 лет он отдал ее замуж за другого судейского чиновника – адвоката Амабля Биора, который, как и тесть, тоже вскоре стал прокурором. Казалось, жизнь удалась, и свой полувековой юбилей Шарль Ромм мирно встретит в кругу семьи, окруженный почетом и достатком. Но судьба распорядилась иначе. Ее удары посыпались на прокурора Ромма один за другим. В 1729 году умерла дочь Анна, в 1735 году за ней последовал и ее супруг. Где-то в 1740 году скончалась единственная внучка Ромма – Жильберта. И в довершение всех несчастий, в 1743 году из жизни ушла жена Шарля Ромма, с которой они вместе прожили 38 лет.

Оставшись в 62 года один, как перст, старый прокурор приступает к поискам себе новой половины и вскоре находит ее в Артонне, живописном местечке севернее Риома. Двадцать третьего февраля 1745 года он вступает в брак с Мари-Анн Денье. Она, насколько мы можем судить по позднейшему портрету кисти Воронихина и по портретам ее дочерей, как две капли воды похожих на мать, была далеко не красавицей и, быть может, поэтому засиделась в невестах: в 1745 году ей шел уже тридцать первый год. Однако социальный и имущественный статус ее семьи вполне соответствовал положению Ромма, что в глазах последнего, возможно, представляло собою бóльшую ценность, нежели внешняя привлекательность. Отец невесты, Жан-Франсуа Денье, некоторое время успешно практиковавший в качестве хирурга, приобрел на заработанные таким образом деньги судейско-административную должность лейтенанта бальяжа. Мать, Жанна-Мария Деа, была дочерью королевского нотариуса из деревни Жимо, неподалеку от Риома.

Мари-Анн Ромм (1714–1800) была намного моложе своего престарелого мужа, из-за чего их пятерых детей ей пришлось воспитывать практически в одиночку

Помимо происхождения, молодая жена Шарля Ромма обладала такими бесценными качествами, как здоровье и плодовитость. Уже через девять с половиной месяцев после свадьбы, 8 декабря 1745 года, она подарила мужу первенца, которого назвали Николя-Шарль. Немного забегая вперед, отметим, что природа щедро одарила старшего сына Ромма, дав ему живой нрав, легкий характер, способность быстро сходиться с людьми и, самое главное, рано открывшийся талант к точным наукам. Окончив Ораторианский коллеж в Риоме, он отправится в Париж, дабы продолжить обучение в семинарии Св. Петра и Св. Людовика, что станет возможным благодаря стипендии, предоставленной дальним родственником Роммов, аббатом Фуэ. У Николя-Шарля рано проявятся недюжинные способности к математике и особенно астрономии, которую он будет изучать у знаменитого Жозефа Жерома Лефрансуа де Лаланда.

Отправленный в юности родителями учиться на юриста в Париже, Жозеф Жером Лефрансуа де Лаланд (1732–1807) открыл там для себя астрономию и быстро добился в ней феноменальных успехов, уже в 21 год став членом Академии наук

Позднее, по ходатайству того же Лаланда, Николя-Шарль Ромм получит место профессора в военно-морской школе города Рошфор-сюр-Мер, напишет знаменитые труды по навигации и в 1778 году станет членом-корреспондентом Королевской академии наук. Когда 14 марта 1805 года Николя-Шарль уйдет в мир иной, Лаланд напишет: «Никто другой не занимался с большей пользой и постоянством тем великим искусством навигации, которое является главным источником процветания и величия государств». Даже если бы его младший брат Жильбер и не снискал себе на революционном поприще трагической славы «цареубийцы» и «мученика прериаля», Николя-Шарль сделал более чем достаточно для того, чтобы фамилия Ромм заняла почетное место в анналах французской истории.

Впрочем, вернемся в Риом сороковых годов ХVIII века. Николя-Шарлю еще не исполнилось и полутора лет, когда 12 мая 1747 года у него появился брат – Жан-Франсуа, которого впоследствии тоже отправят учиться на стипендию аббата Фуэ. По воле родителей Жан-Франсуа в 21 год примет постриг в бенедиктинском монастыре. Добродушный увалень и бонвиван, любитель хороших вин и изысканных деликатесов, он также будет не чужд наукам и сочинит трактат о календарях, праздниках и нравах древних Афин и Рима.

Через 13 месяцев после рождения второго сына, 29 апреля 1748 года, жена Шарля Ромма принесла ему дочь. Веселая и добрая Антуанетта – так назвали девочку – окажется, увы, столь же некрасива, как и ее мать. Лишь в 35 лет она выйдет замуж за врача Жана Батиа, вдовца с пятью детьми на руках. Своих детей у нее так никогда и не будет.

Родившаяся 15 июня 1751 года младшая из детей Шарля Ромма – Анн-Мари, как и старшая сестра, была очень похожа на мать, однако, в отличие от Антуанетты, уже в 18 лет вступила в брак, став женой прокурора Жильбера Тайана. Ее дети – сын Жан-Батист и дочь Мари-Жанна, вошедшая в историю под семейным прозвищем «Миет», – окажут будущим биографам Жильбера Ромма бесценные услуги: первый – сохранив его архив, вторая – оставив в своих письмах красочные зарисовки из жизни семьи Ромм.

Именно на корреспонденцию Миет опирался я, говоря об особенностях характеров детей Шарля Ромма. И хотя Миет описала своих дядь и теть, когда те вошли в уже достаточно зрелый возраст, подмеченные ею черты легко позволяют представить себе их и гораздо более юными. Эти заметки Миет относятся к 1788 году, когда в ожидании приезда Жильбера Ромма из России, его мать пригласила к себе в Жимо и других своих детей. Вот каким Миет увидела Николя-Шарля: «Высокий, отлично сложенный, умное лицо, изящные манеры и речь хорошо воспитанного человека <…> В беседе г-н Ромм из Рошфора производит более яркое впечатление, чем его брат [Жильбер]; в разговоре с дамами он всегда сумеет убедить».

Николя-Шарль Ромм (1745–1805), благодаря своим незаурядным математическим способностям, сделал блестящую карьеру ученого. Однако революционная эпопея его младшего брата затмила научную славу старшего, и в наши дни их часто путают, ошибочно называя Жильбера Ромма «математиком», коим он никогда не был

А вот портрет Жана-Франсуа: «У этого доброго монаха приятная физиономия. Низенький и толстый, он все время хохочет и думает только о том, чтобы выпить и поесть. Первое, что он [приехав] спросил у матери, – есть ли у нее бургундское и жив ли еще Симон Лягушка. Мадам Ромм поняла намек и послала в Риом гонца, который привез блюдо лягушек, приготовленных знаменитым кулинаром. <…> Он [Жан-Франсуа] ни секунды не остается в покое, с ним все время надо играть или петь. Я не думала, что священнослужители могут быть такими веселыми. Он играет на скрипке и флейте и охотно соглашается аккомпанировать, чтобы мы потанцевали».[1]

Не менее выразительно появление Антуанетты: «Моя тетя Батиа с мужем откликнулись на приглашение бабушки. Если бы ты только видела, – обращается Миет к кузине, – триумфальный въезд этих добрых горцев. Вдвоем на одной лошади, сапоги торчат вперед, портманто сзади; одежда и внешний вид соответствующие. Ты знаешь мою тетку и можешь представить себе, как на ней сидит костюм для верховой езды. Ее муж одет, как в старые добрые времена. Вместе они являют собою преуморительное зрелище. <…> Она [тетя Батиа] остроумна и весела. Тот, кто узнаёт ее получше, прощает ей некрасивую внешность». От Миет нам также известно, что и ее мать Анн-Мари «любит светскую жизнь и увеселения, не пропускает ни одного бала или спектакля; она везде, где развлекаются».

На фоне столь веселого и жизнелюбивого семейства странным контрастом смотрятся суровость и аскетизм Жильбера Ромма. Впрочем, уже с первых дней жизни у него все было не как у других братьев и сестер. Так, появление на свет каждого из них произошло в монотонной череде будней провинциального городка, наполненных мелкими, повседневными делами, не привлекшими к себе внимание риомских летописцев. Теперь нам уже не узнать, чем жил Риом в те дни, когда впервые увидели этот мир Николя-Шарль и Анн-Мари, Жан-Франсуа и Антуанетта. Зато мы точно знаем, что делал Риом, когда родился Жильбер, – истово молился.

В ожесточенной борьбе иезуитов, поддерживаемых высшей церковной иерархией Парижа и Рима, против янсенистов – борьбе, определявшей ход религиозной (а порою и политической) жизни Франции на протяжении большей части XVII и XVIII столетий, Риом безоговорочно стоял на стороне янсенистов. Сколько бы ни пытались клермонские епископы увещеванием и даже принуждением убедить риомское духовенство отказаться от янсенистской «ереси», оно оставалось непреклонно в своих убеждениях, в чем его твердо поддерживали и столь влиятельные в этом городе судейские учреждения. В начале 1750 года руководство епархии предприняло еще одну попытку наставить риомцев на путь истинный, прислав к ним миссию с генеральным викарием во главе. Местный житель Антуан Месье в своем дневнике так описал происшедшее: «15 февраля 1750 года, в первое воскресение Великого поста, миссия прибыла в Риом. Ее открыл г-н де Фелигонд, генеральный викарий. Освящение креста, установленного у ворот Мозак напротив селитренного завода, произвел 12 апреля 1750 года, в воскресение Доброго Пастыря, г-н Пелиссье, декан церкви Сент-Амабль по окончании вечери». Еще более подробно рассказывает об этом уже упоминавшийся выше отец Телье: «14-го числа в Риоме началась миссия, о чем вечером 14-го известили все колокола города и предместий. Г-н Фелигонд, генеральный викарий, отслужил мессу в приходской церкви. Г-н Дюфрэсс, кюре из Сейра, в тот же день читал проповедь. Из-за столпотворения народа между 5 и 6 часами вечера г-н кюре Вэрон не смог пройти в приходской храм и вынужден был у нас в церкви взять святые дары для причащения опасно заболевшего г-на адвоката Мерсье. В течение всей этой миссии, осуществляемой миссионерами из епархии, богослужения регулярно проводились в 7 и 10 часов утра и в 4 вечера. Завершилась она после Пасхи общей процессией на площади возле ворот Мозак, где был установлен и освящен ныне находящийся там крест».[2]

Церковь Святого Амабля, покровителя города Риома, построена, как и многие дома в Оверни, из прочного вулканического камня. Фото автора

Родной дом Жильбера Ромма на улице Башенных часов. Фото автора

В самый разгар миссии, когда в большинстве риомских церквей шли многолюдные службы, в семье прокурора Шарля Ромма 26 марта в 6 часов утра появился мальчик, который 43 года спустя попытается навсегда покончить с христианским богослужением, создав календарь, где больше не будет воскресения. Он родился в доме 19 по улице Порт-Лайа, куда его родители переехали с улицы Вашри двумя годами ранее. Этот дом сохранился до сих пор, хотя и сменил адрес, – теперь у него номер 25 по улице Башенных часов. Однако хорошо различимое число «19» на дверях и мемориальная доска на стене напоминают о том далеком дне, когда крошечный Жильбер впервые увидел свет. Впрочем, если быть точным, при крещении, состоявшемся в тот же день, его назвали Шарль-Жильбер, но в дальнейшем и родные, и он сам первую половину имени предпочитали опускать.

Крещение это также проходило совершенно иначе, нежели у его братьев и сестер. Если в их случае обряд носил характер официального торжества, где крестными выступали более или менее дальние родственники с солидным положением в обществе, то Жильбера крестили без помпы, в узком семейном кругу. Крестной матерью ему стала бабушка по материнской линии, а крестным отцом… – пятилетний братик Николя-Шарль. Возможно, родители решили отказаться от пышной церемонии, опасаясь за здоровье младенца, хилого и тщедушного. Как бы то ни было, такой поворот событий повлиял на выбор имени новорожденного. Старшие братья и сестра были названы в честь их крестных: соответственно – королевского советника Николя-Шарля Граншье, лейтенанта бальяжа Артонн Жана-Франсуа Денье и Антуанетты Денье, родной тетки. Четвертому же ребенку, чьим крестным был старший брат, нужно было придумать какое-то другое имя. Первую половину – «Шарль» – мальчик получил, очевидно, в честь отца. «Жильбером» же звали сразу нескольких его предков и по отцовской, и по материнской линии. Беда лишь в том, что никому из них это имя счастья не принесло. Как уже говорилось, Жильбер Ромм, дед нашего героя, умер в тридцать лет; два брата матери – тоже Жильберы – и того раньше: вероятно, еще в детском возрасте.

Воспитывался юный Жильбер Ромм также совсем по-другому, чем его братья. Те рано покинули дом, отправившись учиться. Жильбер не имел такой возможности из-за слабого здоровья. У историков нет документов, относящихся к периоду его детства, однако более поздний источник позволяет судить о постигшем ребенка несчастье. Уже взрослым, проезжая через Лион, Ромм записал в дневнике: «6 ноября 1788 года я засвидетельствовал почтение г-ну Жанену де Комб-Бланшу. Я выразил ту признательность, которую к нему испытываю, поскольку именно ему я обязан тем, что все еще вижу свет. Он был последним из врачей, к кому я обратился по поводу болезни глаз, и единственным, кто сумел мне помочь после 14 лет страданий. Решив обратиться к г-ну Жанену, я послал ему мемуар о состоянии моего зрения и о лечении, которое я безуспешно до того времени предпринимал. Он захотел, чтобы мы некоторое время находились в переписке, дабы больше узнать о моей болезни, поскольку он не мог меня лично осмотреть. Невозможно было тогда везти меня в Лион, ибо без поводыря я не мог выйти даже из своей комнаты, не мог я также читать и писать. Он сообщил, что, по его мнению, лучше делать в моем положении, дал необходимые советы, и дела пошли на поправку. Он вернул мне свет дня, а с ним – мою любовь к познанию и надежду наконец начать карьеру. До выздоровления я ходил лишь от дома до церкви, отныне же я начал строить планы на будущее, а два года спустя уехал в Париж […] О Жанен, отец дал мне жизнь, ты же дал мне свет, без коего жизнь была бы только долгой чередой горестей и лишений».

Надпись на мемориальной доске гласит: «Здесь родился Жильбер Ромм, председатель Конвента». В Конвенте председатель переизбирался каждые две недели, поэтому таким же званием могли похвастать и десятки других депутатов, однако из уроженцев Риома таковым стал только Ромм. Фото автора

Жильбер Ромм покинул Риом в 1774 году. Выздоровление наступило двумя годами ранее. Следовательно, болезнь, мучавшая его 14 лет и едва не приведшая к полной слепоте, началась примерно в восьмилетнем возрасте. Вот почему, в отличие от братьев, все детство и юность у него прошли в стенах родного дома.

Воспитанием мальчика занималась в основном мать. Отец находился уже в весьма преклонных годах и, похоже, постепенно терял бразды правления в семье. В частности, это нашло символическое выражение в том, что, начиная со второго ребенка, выполнять почетную обязанность крестных приглашались только родственники жены. Жильбер также по-разному оценивал роль каждого из родителей в своей жизни. Будучи уже взрослым, он ни в личной корреспонденции, ни в дневниковых записях никогда не упоминал об отце, хотя потерял его уже в достаточно сознательном возрасте: когда 82-летний Шарль Ромм почил в бозе 13 октября 1763 года, Жильберу шел четырнадцатый год. Напротив, к матери он до конца своих дней относился с трогательной заботой и глубочайшим пиететом. Так, находясь в России, за тысячи лье от родного очага, Ромм едва ли не в каждом послании своему другу, почтмейстеру Дюбрёлю, будет беспокоиться о том, чтобы матери регулярно доставляли из Парижа шоколад, предписанный ей врачами. А незадолго до смерти, уже находясь под арестом и ожидая суда, Ромм обратится к ней с такими словами: «Вы всегда жили среди несчастных, которых, сколько могли, поддерживали своими советами и своими средствами. Этим принципам мы учились с самого появления на свет. Таким образом, вы, сами того не подозревая, воспитали у нас республиканские добродетели». Если отвлечься от характерной для этого пассажа аффектации, которая была присуща языку французских революционеров вообще, а тут еще и усилена ожиданием скорой гибели за свои политические убеждения, то главное здесь – признание Роммом решающей роли матери в формировании его личности. Что же касается характера этого воспитания, то о нем мы в определенной степени можем судить по письмам Миет Тайан, какое-то время жившей в доме бабушки.

Истовая янсенистка, Мари-Анн Ромм отличалась глубокой набожностью и благочестием. «Она слепо верит всем тем, кто носит сутану», – замечает Миет о бабушке в одном из писем, а в другом сообщает: «Подобно кюре, она думает, что спасение обретут только католики». Не удивительно, что мадам Ромм была весьма недовольна, когда Николя-Шарль взял себе в жены протестантку, богатую и красивую вдову капитана морского судна, и «объявила сыну, что никогда не примет у себя его жену».

Весь ритм жизни в доме, по словам Миет, определялся неизменным порядком богослужений: «Бьет восемь. Время молиться. Мы становимся на колени перед старым камином, над которым находится огромное изображение Христа, вселяющее страх. Пронзительные голоса повторяют со мною литании святым. Быть может, этот концерт приятен Богу, но ухо не радует. Молитва закончена, все идут спать». Посещение мессы было столь же обязательно. Не случайно Ромм отмечал, что даже в период наибольшего обострения болезни, когда он и из комнаты не мог выйти без поводыря, единственное, ради чего ему приходилось покидать дом, была служба в церкви. Причем мадам Ромм жалуется Миет, предпочитает утреннюю проповедь, когда часовня «заполнена одними лишь старыми святошами».

Янсенизм предписывал верующим строго аскетический образ существования, поэтому мадам Ромм не одобряла светские развлечения. Она «терпеть не могла», если Миет читала что-либо помимо Евангелия, да и сама старалась бежать искусов светской жизни. Так, она (к огорчению Миет) не слишком охотно принимала у себя мадам де Фонтэн, умевшую вести легкую, приятную беседу, и предпочитала ей компанию своей ближайшей подруги мадам Манде, о которой Миет отзывалась так: «Эта старая святоша говорит лишь о том, что ела, о ценах на яйца, о плохом поведении слуг и о кулинарных способностях своей дочери. Похваставшись по очереди всеми своими детьми, она начинает критиковать соседей. Затем переходит к обсуждению недостатков всех на свете, и все это исключительно от доброжелательности». А вот еще одна изображенная Миет картинка в лицах: мать Жильбера Ромма посещает мадам де Фретта, жену владельца замка Ширак поблизости от Жимо: «Мадам де Фретта очень набожна. В этом она полностью соответствует мадам Ромм. Весь их разговор был о священниках, проповедях и недостатке благочестия у молодежи. Это был какой-то непрерывный поток евангелической морали. […] Я зевала, прикрываясь веером».

В такой же обстановке, очевидно, прошло и детство Жильбера Ромма. Но если бойкая и веселая Миет бывала у бабушки наездами, а значительную часть времени находилась в доме родителей, отнюдь не чуждых радостям земной жизни, то Жильбер, заточенный из-за недуга в четырех стенах, другой жизни просто не знал. Очевидно, именно такому воспитанию, наряду с болезнью, он и был обязан своим меланхолическим, замкнутым характером, а также прочной привычкой к аскетизму, который во время Революции будет признан республиканской добродетелью.

Впрочем, если бы, говоря о мадам Ромм, мы здесь поставили точку, портрет получился бы далеко не полным, написанным, пожалуй, излишне темной краской. Эта женщина отнюдь не была такой сухой святошей, как может показаться при знакомстве с принятым в ее доме порядком. «Ты очень жалеешь меня за то, что я провожу свою юность со старухой, которая только и знает, что молится да читает морали, – пишет Миет кузине. – Общество мадам Ромм не столь утомительно, как ты себе представляешь. Она обладает чувством юмора, может посмеяться острому словцу, пошутить не без изящества и не против, когда ей отвечают тем же. Суровая ко всем остальным, она совсем другая по отношению ко мне. Меня она балует».

Нельзя также не отметить и ее демократичность в общении с людьми. Унаследовав от родителей и мужа определенную движимую и недвижимую собственность (по оценке 1782 года – всего на 26 735 ливров), а также благодаря солидному общественному положению покойного супруга, мадам Ромм была вхожа в дома лучших дворянских семей округи. Однако общение с их обитателями не доставляло ей удовольствия. Так, после упомянутого выше визита в замок семьи де Фретта мадам Ромм призналась внучке: «Я не люблю общества людей, с кем нельзя говорить свободно. Вообще каждый должен посещать лиц своего ранга. Под равных не нужно подстраиваться, что не в моем характере. Поэтому я общаюсь с дворянами лишь постольку, поскольку это необходимо. Я прекрасно знаю, что в деревне они ищут общества буржуа за неимением иного. Но их авансы меня не обманут и не заставят отказаться от своих простых манер, чтобы им понравиться. Посещение великих всегда наносит вред малым». Гораздо охотнее, выезжая в сельскую местность (а ей принадлежало несколько участков земельных угодий в окрестностях Риома), мадам Ромм общалась с деревенскими жителями: «ей доставляло большое удовольствие слушать своих арендаторов», обсуждать с соседями «домашнее хозяйство, плохие урожаи и расходы».

Но хотя мадам Ромм и чувствовала себя гораздо свободнее с простыми селянами, детям своим она желала успешной карьеры в более высоких сферах общества и постаралась дать им лучшее из доступного для них образования. Жильбер, пораженный прогрессирующим недугом, не мог, подобно братьям, покинуть Риом в поисках знаний и учился в родном городе. К сожалению, документы, находящиеся в моем распоряжении, не сообщают о том, в каком возрасте Ромм начал учебу. Остается верить на слово моим предшественникам, надеясь, что у них были более подробные источники, которые они, правда, не указали. По утверждению первого биографа Ромма, овернского историка-любителя XIX века Марка де Виссака, первым наставником Ромма был аббат Батиа, каноник церкви Сент-Амабль (это его брат в дальнейшем станет мужем Антуанетты). А примерно четырнадцати лет отроду Жильбер поступил в Ораторианский коллеж Риома.

Основанный в 1618 году, коллеж в 1657 году перебрался в новое здание, где и располагался до своего окончательного закрытия в годы Революции. В XVIII веке здесь одновременно училось до восьмисот человек. Ну а поскольку для занятий имелось лишь девять залов, студентам приходилось плотно усаживаться на скамьях, держа записи на коленях: для столов не оставалось места. Впрочем, эта теснота имела и свои преимущества. В холодные овернские зимы так было гораздо теплее слушать лекции, ведь помещения коллежа не отапливались. По соглашению между властями города и конгрегацией ораторианцев, студенты в принципе учились бесплатно, хотя реально им все же приходилось ежегодно сдавать на нужды коллежа небольшую сумму – от 15 до 30 су с человека.

Ораторианский коллеж в Риоме. Учрежденная в начале XVII века конгрегация монахов-ораторианцев создала во Франции целую сеть учебных заведений, в которых особое внимание уделялось изучению точных и естественных наук

Учебный год длился десять с половиной месяцев: с 15 октября до конца августа. Занятия начинались в 7:30 утра и продолжались, в зависимости от времени года, до 13:30, 14:00 или 14:30. В целом учебная нагрузка составляла примерно 25 часов в неделю.

Несмотря на относительно небольшое число преподавателей (12–14, включая руководство коллежа), программа была достаточно насыщенна и разнообразна, как, впрочем, и в других ораторианских учебных заведениях того времени. Уже упоминавшееся противоборство между иезуитами и янсенистами охватывало и сферу образования, из-за чего в ней параллельно существовали две принципиально различные педагогические системы: собственно иезуитская и ораторианская, ориентированная на галликанские ценности янсенизма. Если иезуитская педагогика отдавала приоритет классическому образованию, то ораторианцы, напротив, делали упор на изучении живого французского языка и точных наук. Правда, латынь в риомском коллеже все-таки преподавалась, но ей было отведено достаточно скромное место. Студенты читали Федра, Корнелия Непота, Вергилия, Квинта Курция, Тита Ливия, Горация, Тацита и Цицерона. Древнегреческому языку риомские ораторианцы не учили, зато отводили приоритетное место французской литературе нового времени. Так, например, в сохранившийся до наших дней и публикуемый почти во всех историях риомского коллежа перечень учебных пособий за 1788 год включены труды Николя Буало-Депрео, Жана-Батиста Руссо, Жана Лафонтена и трактат по французской орфографии. Много времени отводилось также познанию истории, причем не только античной, но и современной.

Однако, пожалуй, наиболее впечатляющей разница между иезуитским и ораторианским образованием была в отношении к точным и естественным дисциплинам. В отличие от иезуитов, ораторианцы уделяли этим предметам повышенное внимание. В риомском коллеже для преподавания физики был приглашен даже специальный преподаватель: в годы учебы Ромма – П. Шабер. Студенты изучали также математику и физическую географию, прежде всего самой Оверни.

По мнению современных историков педагогики, для XVIII века ораторианское образование было поистине новаторским и наиболее близким к современному. Правда, сам Жильбер Ромм имел на сей счет совсем иное мнение. Много лет спустя после окончания им в 1770 году коллежа, именно Ромм, будучи председателем Комитета общественного образования, выступит 20 декабря 1792 года в Конвенте с докладом, нанесшим смертельный удар как его собственной alma mater, так и другим аналогичным учебным заведениям Франции. «Глупое уважение к этим монашеским институтам, – скажет Ромм, – до сих пор способствовало сохранению пороков и недостатков образования, что уже давно и самым радикальным образом противоречит повсеместному прогрессу искусств и философии. В то время как в сфере литературы все изменяется, все совершенствуется, коллежи – эти школы заблуждений и предрассудков – застыли, словно в летаргическом сне, под властью рутины, порожденной суевериями и деспотизмом. […] Люди не хотят больше обучения, которое душит гений, продлевает им детство дольше, нежели того требует природа, и после многих лет кропотливого и упорного труда оставляет у человека только ощущение собственного невежества или же нелепого самодовольства. Ни один из этих институтов не может быть сохранен…»

Впрочем, едва ли такое мнение сложилось у Ромма еще в годы учебы или даже сразу по ее окончании. Скорее всего, подобная инвектива против религиозных учебных заведений являлась логическим продолжением той непримиримой борьбы против церкви, которую он вел уже во время Революции. В юности же Ромм был весьма далек от воинствующего антиклерикализма, присущего ему в зрелые годы. Более того, позволю себе усомниться в правомерности предположения итальянского историка Алессандро Галанте-Гарроне, автора наиболее подробной биографии Ромма, вышедшей в 1959 году, о том, что учащиеся риомского коллежа, как и других французских коллежей и школ второй половины XVIII века, еще на студенческой скамье впитывали «запретные» идеи философов-просветителей, «распалявшие недовольство и нетерпение молодых поколений». Поскольку сохранившиеся до наших дней бумаги личного архива Ромма не содержат ни прямых, ни косвенных указаний на его знакомство в юности с произведениями философов французского Просвещения, историк строит свою гипотезу на том, что, во-первых, в двадцатилетнем возрасте Ромм читал и конспектировал английского философа и просветителя Джона Локка (а где Локк, мол, там и Жан-Жак Руссо), а во-вторых, – что распространение просветительских идей носило тогда повсеместный характер.

Действительно, в бумагах Ромма сохранились выписки из «Опыта о человеческом разумении» Локка, сделанные в 1770 году. Однако эта книга распространялась во Франции вполне легально и само по себе обращение к ней еще не подразумевало наличие у ее читателя интереса к «запретным» темам философии французского Просвещения и, в частности, к теориям Руссо. К тому же знакомство с трудом Локка, похоже, не способствовало развитию у Ромма вкуса к философии, даже если таковой у него и был в юности. Впоследствии Ромм весьма пренебрежительно отзывался о гуманитарных науках вообще и о философии в особенности.

Что же касается распространения просветительских идей во Франции второй половины XVIII века, то оно носило далеко не всеобщий характер. Во всяком случае, эти идеи были явно не в чести среди риомских друзей Ромма, с которыми тот поддерживал самые тесные отношения на протяжении всей своей жизни. В круг этих людей, объединенных общей любовью к наукам и искусствам, Ромм, судя по его словам, вошел где-то в начале 1770-х годов, видимо, сразу после окончания коллежа. В одном из писем Дюбрёлю за 1777 год он заметит, что их дружба длится около четырех лет, а в письме тому же корреспонденту от 29 сентября 1791 года определит ее продолжительность уже более чем в 20 лет. В этот круг Ромма ввел астроном и натуралист М. Бонифас (1738–1816), больше известный под именем Дю Карла (или Дюкарла). Уроженец Тарна, Дю Карла, в силу неизвестных нам жизненных обстоятельств, в 1770-е годы на какое-то время оказался в Риоме, где и встретился с Роммом. Вскоре он уехал в Париж, но перед этим свел Жильбера со своими знакомыми, которые для того стали друзьями на всю жизнь.[3]

Наиболее близок Ромму из них был, пожалуй, Габриэль Дюбрёль. Именно через него Ромм, странствуя по свету, поддерживал связь с родным городом. Дюбрёль же, в отличие от своего друга-путешественника, всю жизнь практически безвыездно провел в Риоме. Здесь он родился в 1747 году, здесь учился в Ораторианском коллеже, здесь на протяжении многих лет занимал пост директора почты. Человек весьма любознательный и охочий до книг, Дюбрёль, опять же, в отличие от своего друга, достаточно прохладно относился к точным наукам и отдавал предпочтение гуманитарным дисциплинам – истории, философии, литературе. Будучи, как минимум в общих чертах, знаком с идеями философов Просвещения, он не только не разделял их, но и относился к ним с откровенной неприязнью. «Заинтересованность в нашей религии – это самое дорогое, что у нас есть. Вы должны относиться к этому с высочайшим вниманием и никоим образом не прислушиваться к нечестивым софизмам наших современных философов», – предостерегал Дюбрёль находившегося в Париже Ромма.

Столь же резкое неприятие у риомского почтмейстера вызывали и ставшие обыденными в политической литературе того времени нападки на власть. В одном из посланий Ромму он так характеризует прочитанную накануне книгу: «Имея мало времени, не буду подробно распространяться о томе по истории Франции. Ограничусь лишь замечанием, что прочитал его с удовольствием, что он написан простым и естественным языком и что, несмотря на все сказанное нашими мыслителями и нашими философами, кричащими о свободе, наше правительство является точно таким, каким его изобразил г-н Моро». Жакоб Николя Моро (1717–1803), со взглядами которого солидаризировался Дюбрёль, был широко известным в дореволюционной Франции защитником монархической традиции и последовательным критиком просветительской философии.

Глубокая религиозность отличала и друга семьи Ромма – Гаспара Антуана Болатона, который был для Жильбера и старшим товарищем, и в некотором роде покровителем. Болатон родился в 1724 году в Риоме. В 1740 году, после пяти лет учебы в Ораторианском коллеже, он уехал в Париж изучать философию и теологию. Позднее Болатон занимал различные должности в Ораторианском ордене, в частности преподавал теологию в Риоме (в 1751–1754, 1761–1766 годах), когда, возможно, и познакомился с Роммом. В 1770 году Болатон оставил преподавание и занял место каноника, что позволяло ему уделять гораздо больше времени своему любимому занятию – литературе. В течение нескольких лет он трудился над стихотворным переводом «Потерянного рая» Мильтона, вышедшим в свет уже в период пребывания Ромма в России. Сочинение английского поэта привлекло к себе Болатона и своим изысканным стилем, большим ценителем которого он был, и горячим религиозным энтузиазмом, в полной мере разделявшимся им самим. Как и остальные друзья Ромма, Болатон читал полуподпольное издание янсенистов «Церковные новости». Во второй половине 1780-х годов он работал над сочинением «Монолог, или Беседа о Боге, природе и людях», но так его и не закончил.

Доктор Антуан Буара, еще один близкий друга Ромма, также был глубоко верующим человеком и противником «новой философии». Буара родился в Риоме приблизительно в 1723 году. Получив медицинское образование в Монпелье, он вернулся на родину в 1749 году. Практикующий врач, он интересовался также теоретическими вопросами науки, выписывал «Медицинскую газету», состоял в переписке с известнейшим парижским врачом Ф. Вик д’Азиром, а после создания в 1776 году «Королевского общества медицины» стал его членом-корреспондентом.

При этом увлечение естественными науками Буара вполне гармонично сочетал с религиозной верой. Помимо научной литературы, он, как и Болатон, постоянно читал янсенистские «Церковные новости», а в своих письмах рассуждал о вере с красноречием и пылом проповедника. Вот, например, какие наставления получил от него Жильбер Ромм после того, как сообщил из Парижа о завязавшемся знакомстве со столичными учеными: «Никоим образом не доверяйте людям, но только Богу, и пусть прежде всего благочестие всегда будет предметом Ваших штудий и Ваших устремлений».

Такое же сочетание любви к естественным наукам и религиозности мы находим и у другого риомского корреспондента Ромма – Этьена Дютура де Сальвера. Сын торговца кожами, перешедшего затем на службу в налоговое ведомство, Дютур с возрастом унаследовал место отца и весьма солидный доход, позволивший ему приобрести замок Сальвер и ряд других овернских сеньорий. Дютур, родившийся в 1711 году, был намного старше Ромма и не принадлежал к числу его близких друзей. Однако этих двух людей связывало общее увлечение естествознанием. Исследования Дютура по физике, геологии, ботанике были высоко оценены ведущими учеными Франции, присвоившими ему в 1746 году звание члена-корреспондента Королевской академии наук. Дютур пользовался также огромным уважением у своих земляков – жителей Риома, считавших его одной из главных достопримечательностей своего города. Читая новейшую научную литературу и переписываясь со столичными коллегами, в частности со знаменитым Ж.Л.Л. Бюффоном, Дютур был вполне знаком с материалистическими веяниями своего века, однако они никоим образом не пошатнули его религиозных убеждений. Более того, он посвятил последние десятилетия своей жизни занятиям теологией и преуспел в экзегезе Священного Писания: его сочинение «Жизнь нашего Господа Иисуса Христа и согласие евангелистов» выдержало три издания. Учитывая это, мы уже не удивимся и его беспокойству за Ромма, рискующего в Париже подвергнуться вредным идейным влияниям. Вот что писал об этом Дюбрёль: «Он [Дютур] поделился со мной своими опасениями в отношении современного философизма и сказал, что религия – это наиболее серьезная из всех вещей, которая должна нас занимать и интересовать в первую очередь. Мне показалось, что он проявляет большой интерес ко всему, что Вас касается».

Феликс Вик д’Азир (1746–1794), выдающийся специалист по анатомии, был лечащим врачом королевы Марии-Антуанетты. Во время «Великого террора» Французской революции он простудился и умер, твердя в горячечном бреду: «Они пришли за мной! Арестуют и казнят!!!»

Если товарищи Ромма были так обеспокоены тем, что, покинув родной город, он может подвергнуться в Париже «дурным влияниям», способным повредить его религиозной вере, то известие о его предстоящем путешествии в Россию и вовсе повергло их в панику. «Накануне отъезда в чужой край, – писал ему Буара, – где о католической религии судят превратно и где Вы будете жить среди греческих схизматиков, которые ее презирают и на нее клевещут, позвольте мне посоветовать Вам хранить ей верность и предупредить о подстерегающей Вас опасности исполниться терпимости к религии тех, с кем будете делить кров, и пренебрежения к вере Ваших праотцев». Боязнь того, что в России Ромм проникнется якобы царящим там безразличием к религии, испытывали и другие близкие ему люди. «Хочу сказать о Вашей матери, г-не Буара, г-не Дютуре, г-не Салле и других, кто Вас ценит, – писал Дюбрёль. – Они боятся, как бы фактическое безразличие к религии, столь характерное для России, не оказало на Вас влияния. Они заклинают Вас следовать тем благим принципам, которых Вы в данном отношении придерживаетесь и ни на йоту не уклоняться с этого истинного пути».

Как видим, люди, составлявшие риомское окружение Ромма, – персоны весьма просвещенные – были далеки от духа собственно Просвещения, которое во Франции характеризовалось достаточно ярко выраженным негативизмом по отношению к религии. Напротив, добрых риомцев отличало по-янсенистски трепетное отношение к вере и резкое неприятие любых попыток как-либо принизить ее значение.

Вместе с тем из этого отнюдь не следует делать вывод, что юность Ромма прошла в сугубо монастырской обстановке. Среди тех немногих сведений о раннем периоде его жизни, которые поток времени донес до нас, есть и фрагменты двух писем – свидетельство его юношеской любви. В конце XIX века эти документы находились в руках овернского историка-краеведа Ж. Дедевиза дю Дезера, который процитировал их в своей лекции о Ромме и Субрани. Однако, проявив деликатность (возможно, тогда еще были живы ближайшие потомки этой в дальнейшем почтенной дамы), он не назвал полное имя возлюбленной Ромма, упомянув лишь, что это была его кузина «Мадлен Б…». И только в конце ХХ века овернский краевед Р. Бускейроль указал, что речь шла о кузине Ромма – Мадлен Буавен, но оригиналов самих писем у него уже не было, и он их цитировал по тексту Дедевиза дю Дезера.

Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788), знаменитый французский биолог и натуралист, сделал своими сочинениями биологию весьма модной в среде просвещенной публики того времени

Первое из посланий датировано 21 июля 1769 года Жильберу, тогда еще школяру Ораторианского коллежа девятнадцать лет, девушке – семнадцать. Вот, что он пишет ей:

«Я люблю Вас. И не делаю из этого тайны. Но, увы, быть может, я зашел слишком далеко? Могу ли я сделать Вам подобное признание, не будучи уверен в Вашем? Если Вы окажетесь настолько неблагодарны, что не ответите мне тем же, я буду считать себя несчастнейшим из людей. С этого момента я испытываю странное томление…»

Жан-Оноре Фрагонар. «Поцелуй украдкой»

Здесь Дедевиз дю Дезер, к сожалению, прерывает цитату, и о завершении послания мы можем судить лишь по ехидному замечанию историка: «Мадлен не заставила Ромма томиться, и еще до того, как запечатать письмо, он получил от нее кольцо и… зубочистку, после чего ответил ей акростихом столь совершенной пошлости, что, похоже, заимствовал его у соседа-кондитера».

Их роман развивался, по-видимому, достаточно неспешно. Лишь четыре года спустя Жильбер позволил себе по отношению к девушке некоторые вольности, за которые она попыталась наградить его оплеухой. Об этом мы узнаем из его письма от 18 декабря 1773 года:

«Моя дорогая кузина, я неплохо себя чувствую, отразив Вашу оплеуху. Но не думайте, что я не испытываю никаких эмоций. Судьбе было угодно, чтобы я сдерживал до сих пор чувство мести, но оно от этого только окрепло, и я не упущу случая дать ему возможность вырваться наружу. Оплеуха стоит пяти поцелуев. Я посылаю их Вам со всем тем пылом, с которым они только и могут искупить мое огорчение. Два я запечатлеваю на Ваших очаровательных щечках, которые так украсила Ваша скромность, ведь без нее любая красота ничто. Газовая косынка иногда позволяет внимательному глазу разглядеть нечто такое, на чем я оставляю еще два своих поцелуя. И не стоит пугаться моего возмездия; оно, на мой взгляд, еще не соразмерно тому злу, которое вы мне причинили. Наказание это столь же легкое, как и бумага, на которой Вам о нем сообщается, и я его с охотой сокращу еще больше, обменяв пятый поцелуй на нечто более существенное. Я буду стараться изо всех сил, чтобы заслужить еще одну оплеуху. Не знаю, удастся ли мне в этом дойти до конца. В предвкушении сего имею честь оставаться, моя дорогая кузина, Вашим скромнейшим и покорнейшим слугой».[4]

Звучит многообещающе, однако, по словам Дедевиза дю Дезера и Бускейроля, исполнения «угрозы» бедной Мадлен пришлось ждать еще целых… пятнадцать лет. Впрочем, к их истории мы еще вернемся.

Рассказ же о риомской юности Ромма подходит к концу. Других сведений об этом периоде его жизни у нас пока нет. Известно лишь, что осенью 1774 года Жильбер Ромм покинул родной город и отправился в Париж.

Глава 2

Осада «республики наук»

Точной даты прибытия Ромма в Париж мы не знаем. А. Галанте-Гаронне полагает, что это произошло в конце сентября 1774 года, известный овернский историк Ж. Эрар – в октябре. Первое мне представляется более правдоподобным. В своем письме от 14 октября 1774 года, открывающем многолетнюю череду его посланий на родину, Ромм сообщает, что после приезда в Париж он, помимо прочих трат, заплатил за 15 дней проживания на улице Старого монетного двора. Ну а поскольку в тот же день, когда было отправлено это послание, он обосновался уже по новому адресу – на улице Прачек, логично предположить, что к моменту написания письма эти 15 дней уже истекли. Иными словами, на парижскую землю Ромм ступил, очевидно, не позднее 30 сентября.

Новый мост в Париже XVIII века

С этого времени мы обладаем уже гораздо более подробными сведениями о его жизни, поступках и даже некоторых мыслях: отныне он достаточно регулярно будет сообщать о них Г. Дюбрёлю. В частности, из их корреспонденции мы можем узнать о мотивах, побудивших Ромма покинуть родной город и отправиться в Париж. Ну а поскольку эти мотивы были, увы, не слишком оригинальны, то прежде чем перейти к их рассмотрению, думаю, следует рассказать о тех общих причинах, которые во второй половине XVIII века вызвали настоящий наплыв юных и более или менее образованных провинциалов в столицу Франции.

* * *

Век Просвещения подарил молодым французам, не имевшим знатных предков, но получившим достаточно сносное образование, надежду на социальное восхождение по новому, неизвестному их предшественникам пути – через успех на поприще литературы или науки. Разумеется, и литература, и наука существовали также в предыдущие столетия, но лишь век Просвещения превратил их в профессии, способные обеспечить своим обладателям высокое положение в обществе. Наглядным подтверждением тому стал жизненный путь большинства знаменитых французских писателей и ученых того времени, которым их таланты обеспечили широкое общественное признание и если не богатство, то вполне солидный достаток. Так, избрав литературную стезю, сын нотариуса М.Ф. Аруэ (больше известный как Вольтер) и сын ремесленника Д. Дидро стали не только властителями дум современников и привилегированными корреспондентами коронованных особ, но и достаточно обеспеченными людьми.

Благодаря своим научным трудам не менее головокружительное восхождение по социальной лестнице совершили Ж.Л. Лагранж и П.С. Лаплас, чьи отцы были соответственно чиновником и крестьянином. Подлинным же олицетворением новых возможностей, открывавшихся тогда перед талантливыми людьми скромного происхождения, можно считать судьбу Ж.Л. Даламбера. Бедный бастард, брошенный знатной матерью и выросший в семье стекольщика, он сделал блестящую карьеру сразу на обоих поприщах – и литературном, и научном. Не удивительно, что писатели того времени на все лады превозносили достоинства «республики изящной словесности» (république des lettres) и «республики наук» (république des sciences), изображая каждую из них как некое внесословное братство, где истинный талант обязательно найдет признание. И также не удивительно, что перспективы повторить успех одного из великих притягивали, как магнитом, в Париж – мировую столицу искусств и наук – множество незнатных юношей из провинции. Но был ли доступ в эти «республики» столь легок, как издали казалось наивным провинциалам?

Относительно «республики изящной словесности», на этот вопрос подробно ответил американский историк Р. Дарнтон в исследовании «Литературное закулисье Старого порядка».

«Патриарх Просвещения», философ и писатель Вольтер (1694–1778), стал настоящим кумиром и властителем дум образованных людей своего времени. Одаренная литературными талантами молодежь воспринимала его жизнь как образец для подражания. Сын мелкого чиновника, он к концу жизни имел уже не только весьма значительное состояние, но и огромный авторитет в интеллектуальной сфере: переписываться с ним было престижно даже для коронованных особ

«Сколько молодых людей в конце XVIII века, – писал он, – мечтали о том, чтобы войти в число посвященных, наставлять монархов, спасать оскорбленную невинность и править республикой словесности с высот Французской академии или замка вроде Ферне. Стать Вольтером или д’Aламбером – вот что манило молодых людей, мечтающих о карьере». Однако в соприкосновении с реальностью эти благие надежды терпели крах. Рынок печатной продукции – пусть даже многократно выросший во второй половине столетия – все равно был недостаточен для того, чтобы прокормить всех, желавших заняться литературным трудом. Отсутствие свободной конкуренции среди книгоиздателей, что позволяло им диктовать писателям наиболее выгодные для себя условия, и, в еще большей степени, отсутствие какой-либо защиты авторских прав от издательского пиратства, делали для литературных неофитов крайне проблематичным даже выживание, не говоря уже о сколько-нибудь обеспеченной жизни.

Материальное благосостояние мэтров Высокого Просвещения, чей удел казался столь привлекательным для молодых дарований, обеспечивалось, отмечает Р. Дарнтон, не столько гонорарами за их произведения, сколько доходами от различного рода академических и государственных должностей, правительственными пенсиями и пожертвованиями меценатов. Однако источники эти отнюдь не были неиссякаемыми, и успевшие припасть к ним раньше других, вовсе не горели желанием делиться с опоздавшими. В результате, «пока горстка литературных бонз тучнела на пенсиях, большинство авторов опускалось на уровень литературного пролетариата». Преуспевавшие писатели с нескрываемым презрением относились к неудачникам, оказавшимся на литературном дне, и дали им обидное прозвище «руссо сточных канав» (rousseauх du ruisseau).

«Попав однажды на литературное дно, провинциальный юноша, мечтавший взять Парнас приступом, выбраться оттуда уже не мог. По словам Мерсье, “он падает и стенает у подножия непреодолимой преграды… Принужденный отказаться от славы, по которой так долго вздыхал, он останавливается и трепещет перед дверью, закрывшей ему путь наверх”. Более того, племянники и внучатые племянники Рамо наталкивались на двойную преграду – и социальную, и экономическую; отмеченные однажды клеймом литературного дна, они уже не могли проникнуть в изысканное общество, где распределялись теплые местечки. И тогда они проклинали закрытый мир культуры. Чтобы выжить, они брались за грязную работу – шпионили для полиции и поставляли порнографию; и заполняли свои произведения проклятиями против “света”, унизившего их и развратившего».

«Жизнь на литературном дне была нелегкой и психологически обходилась недешево, поскольку “отбросам литературы” приходилось бороться не только с неудачами, но и с деградацией, причем бороться в одиночку. Неудача ведет к одиночеству, а условия литературного дна благоприятствовали изоляции его обитателей. Ироническим образом главной ячейкой “низовой литературы” была мансарда (в Париже восемнадцатого века расслоение шло скорее по этажам, чем по кварталам). В мансардах на пятом или шестом этаже, еще до того, как Бальзак романтизировал их удел, непризнанные “философы” узнавали, что Вольтер дал им верное название – “литературное отребье”».

Жан Лерон Даламбер (1717–1783) являл собой наглядный пример тех возможностей, которые век Просвещения открывал для талантливых людей. Бастард герцогини де Тансен, подброшенный на ступени собора Нотр-Дам и выросший в семье ремесленника-стекольщика, он своими достижениями в математике, физике и философии проторил себе путь и в Академию наук, занимавшуюся точными дисциплинами, и во Французскую академию, развивавшую изящную словесность

Едва ли не единственный шанс пробиться «наверх» могло дать знакомство с «нужными» людьми, обладавшими достаточным влиянием в «республике изящной словесности». Но чтобы завести такое знакомство, требовались рекомендации к этим лицам. Соответственно, чтобы преуспеть на литературном поприще, молодому писателю или поэту надежнее было начинать не с создания шедевра (к тому же, шедевры почему-то вообще получаются нечасто), а с добывания необходимых рекомендательных писем и хождения с ними по «правильным» домам. Некоторым из тех, отправился по этому пути, удача улыбнулась. Как, например, Жан-Батисту Антуану Сюару (1732–1817):

«Сюар покинул провинцию в 20 лет и приехал в Париж как раз вовремя, чтобы застать эйфорию, возбужденную в 1750-х “Энциклопедией”. У него было три козыря: внешность, манеры и парижский дядя – и рекомендательные письма к знакомым знакомых. С помощью связей он продержался в Париже несколько месяцев, пока не выучил английский настолько, чтобы жить переводами. Потом он встретил и очаровал аббата Рейналя, который был своего рода вербовщиком в социокультурную элиту, известную как “свет”. Рейналь доставал Сюару уроки в аристократических семействах, поощрял его писать заметки о героях дня – Вольтере, Монтескье, Бюффоне – и ввел его в салоны. Сюар участвовал в конкурсах на лучшие сочинения, которые устраивались провинциальными академиями. Он печатал литературные фрагменты в Мercure, а снискав успех в салоне у мадам Жоффрен, он начал часто появляться в свете – фраза, которая с настойчивостью лейтмотива появляется во всех описаниях Сюара. Когда ему открылись двери салонов Гольбаха, мадам д’Удето, мадемуазель де Лепинас, мадам Неккер и мадам Сорен, Сюар получил место в Gazette de France – жилье, отопление, освещение и 2500 ливров в год за литературную редактуру материалов, еженедельно присылаемых из министерства иностранных дел».

В дальнейшем Сюар не только закрепился на захваченном «плацдарме», но и существенно расширил его, став королевским цензором, обладателем разнообразных пенсий и членом Французской академии. Иными словами, покорение Парижа ему удалось. Правда, в пятидесятые годы, когда Сюар вступил на писательскую стезю, литературная среда еще не обрела той плотности, которая будет ей присуща двадцать лет спустя.

* * *

А как обстояли дела в «республике наук»? Был ли и здесь путь «наверх» столь же узок и извилист?

Для французской науки XVIII век – время триумфального взлета. К середине столетия Королевская академия, находившаяся в Париже, уже имела репутацию самого авторитетного в Европе сообщества ученых или, говоря словами Лагранжа, «трибунала высшей инстанции в сфере наук». Во второй половине XVIII века здесь работала целая плеяда выдающихся исследователей – Ж.Л. Даламбер, А.Л. Лавуазье, Ж.Л. Бюффон, Ж.Л. Лагранж, П.С. Лаплас, Г. Монж и другие, чьи многочисленные открытия историки сегодня нередко определяют как «вторую научную революцию». Не удивительно, что Париж тогда считался признанной столицей международной «республики ученых».

Во многом подъем науки во Франции был обусловлен той мощной поддержкой, которую исследователи получали здесь от государства. Автор знаменитых «Картин Парижа» С. Мерсье, сравнивая литературу и науку, замечал, что если для путешествий по стране воображения «больших денег не требуется», то «все другие области знания, относящиеся к естественной истории или химии, требуют большого количества времени и хорошего состояния». Всё это французским ученым обеспечивало государство. Действительные члены Академии наук получали от правительства постоянные пособия – 2000 ливров в год, дополнявшиеся выплатами за консультации, преподавание и отправление различного рода административных обязанностей, связанных с научной деятельностью. Помимо Академии наук, государство финансировало также ряд других исследовательских центров, имевших общеевропейскую известность, – Обсерваторию, Королевский сад, Королевское общество медицины (с 1776 г.).

Отчасти подобная заинтересованность государства в поддержке науки была обусловлена стремлением усилить военную мощь страны, поскольку военное дело в XVIII веке становилось все более и более наукоемким. Разработки математиков способствовали повышению эффективности действий артиллерии и инженерных частей. Достижения химии находили применение в металлургии и в изготовлении пороха. Потребности навигации стимулировали развитие астрономии. Соответственно, многие крупные ученые работали в военных учебных заведениях, таких, например, как школа инженеров в Мезьере, где преподавали математики Г. Монж, Л. Карно, Ш. Боссю, или Военно-морская школа в Рошфоре, где, как мы знаем, служил профессором Н.-Ш. Ромм, получавший за свой труд не менее 1000 экю (3000 ливров) в год. Именно военные школы являлись наиболее оборудованными научными центрами во французской провинции.

Жан-Батист Антуан Сюар (1732–1817), обладая легким пером и умея ладить с самыми разными людьми, пробился в литературный бомонд Парижа, прожил обеспеченную и долгую жизнь, но ныне практически полностью забыт

Хотя научные разработки, так или иначе связанные с военным делом, и стояли для государства на первом месте, власти оказывали активную поддержку исследованиям и в других областях точных и естественных наук. Причиной тому была произошедшая в XVIII веке общая перемена отношения к деятельности ученых. «До этого времени научное знание оставалось неопределенным, маргинальным, замкнутым в узком кругу. Представители государственной власти, академические и университетские круги относились к нему с подозрением и высокомерием, церковь жестоко преследовала. Но в течение XVIII века наука добилась подлинного триумфа. <…> У истоков столь быстрого успеха лежала весьма распространенная с некоторых пор идея о том, что естественные науки представляют собою важнейший инструмент трансформации окружающей действительности».

Власти разного уровня охотно шли на сотрудничество с ученым сообществом, что, помимо чисто практической пользы, служило повышению их собственного престижа. Например, высокая репутация А.Р.Ж. Тюрго как просвещенного администратора, созданная ему общественным мнением еще во время его интендантства в Лимузене, была во многом связана и с тем, что Тюрго охотно привлекал людей науки для решения различного рода хозяйственных задач (добычи каолина и производства фарфора, дорожного строительства и картографирования), и с тем, что сам активно занимался научными разработками, имевшими прикладное значение.

Здание Парижской обсерватории, построенное в 1682 году, является старейшим в мире из подобных сооружений

Для легитимации в общественном мнении своих политических мер министры-реформаторы второй половины XVIII века часто прибегали к рационалистической аргументации, которая была хорошо знакома читателям научной литературы, но радикально отличалась от ранее применявшихся властью традиционных формулировок. Знания ученых широко использовались и в практических целях. Так, по заданию правительства Медицинское общество занималось разработкой мер, направленных на предотвращение эпидемий. Ученые из королевской Школы мостов и дорог обеспечивали техническую основу развернутого государством широкого дорожного строительства. На королевских мануфактурах существовали лаборатории, где трудились такие специалисты по промышленной химии, как знаменитый Л. Бертолле. Иными словами, профессиональный ученый во Франции Старого порядка был, как правило, государственным служащим, и это обеспечивало людям науки не только материальный достаток, но и высокий социальный статус.

Растущий престиж профессии ученого породил во Франции последних десятилетий Старого порядка своеобразную моду на науку среди образованных слоев общества. Многие с удовольствием читали научно-популярную «Газету физики и естественной истории» (Journal de physique et d’histoire naturelle), издаваемую с 1771 года аббатом Ф. Розье, принимали участие в деятельности распространившихся по всей стране местных академий и научных кружков, где ученые дилетанты выступали с докладами (как правило, представлявшими собой обычные рефераты) по естественным и точным наукам, ставили физические и химические опыты, надеясь, благодаря счастливому случаю, совершить какое-либо потрясающее открытие.

Известный журналист Ж. Малле дю Пан так описывал это всеобщее поветрие: «Искусства, науки – повсюду сегодня изобилуют открытия, невероятные достижения, сверхъестественные таланты. Толпы людей всех сословий, никогда прежде не предполагавших быть химиками, геометрами, механиками и т. д., ежедневно выступают с сообщениями о чудесах разного рода».

Профессиональные ученые достаточно настороженно отнеслись к подобной моде. Конечно, с одной стороны, это повальное увлечение наукой способствовало еще большему повышению их престижа и материального благосостояния. Многие из них, откликаясь на растущую общественную потребность в научных знаниях, читали открытые курсы лекций, проходившие, несмотря на достаточно солидную плату за вход, при большом стечении публики. Однако с другой стороны, по мере все более широкого распространения занятий наукой на любительском уровне, все более заметной становилась тенденция к превращению сообщества профессиональных ученых в закрытую корпорацию. Уже в 1769 году Академия наук предложила ряд структурных реформ, призванных усилить ее собственную независимость и самодостаточность. В 1775 году ее члены заявили, что не будут больше терять свое драгоценное время, рассматривая заявки на вступление в нее от лиц, изучающих квадратуру круга, изобретающих вечный двигатель и занимающихся другими подобными «химерами». Академия все активнее утверждала себя в роли хранительницы высшего, скрытого от профанов эзотерического знания, и единственного арбитра, способного квалифицированно судить о том, что научно, а что нет. Войти в корпорацию можно было, только разделяя научную парадигму ее мэтров. Но и для того, чтобы постичь эту парадигму, требовалась специальная подготовка. Все более широкое применение в академической среде получал язык математического анализа, недоступный для непосвященных. То или иное положение признавалось истинным, только если могло быть доказано математическим путем. Все остальное – то, что не подлежало математической верификации, – пренебрежительно именовалось «метафизикой» и наукой не считалось.

У тех, кто мечтал о почетной и выгодной карьере ученого и пытался проникнуть в корпорацию, обосновывая свои амбиции иногда реальными, а чаще мнимыми заслугами, претензия Академии на право выносить вердикт о том, что научно, а что нет, не могла не вызвать раздражения. В историографии подробно описан случай Ж.-П. Марата, настойчиво пытавшегося попасть в академики. Для этого тщеславный неофит («мои открытия о свете, – заявлял он, – ниспровергают все труды за целое столетие!») не стеснялся в методах: анонимно публиковал хвалебные отзывы о собственных «достижениях», клеветал на оппонентов и прибегал к откровенной подтасовке результатов своих опытов. После того как все его усилия окончились неудачей, он обрушился на Академию с гневными инвективами и во время Революции стал одним из наиболее ярых ее гонителей. Однако насколько его пример уникален? Был ли он просто невезучим одиночкой или же у границ «республики наук», как и у рубежей «республики изящной словесности», сформировался целый слой подобных неудачников, своего рода «лапласов сточных канав»?

К сожалению, мне не известно ни одной обобщающей работы, автор которой столь же подробно осветил бы проблему вертикальной мобильности в мире французской науки XVIII века, как это сделал Р. Дарнтон в отношении литературной «республики». Поэтому, благоразумно воздерживаясь от обобщений, я приглашаю читателя вместе рассмотреть один конкретный случай попытки провинциального интеллектуала проникнуть в круг профессиональных ученых – случай Жильбера Ромма.

Прежде чем стать знаменитым революционером, Жан-Поль Марат (1743–1793) тщетно пытался пробраться в Академию наук. Не преуспев, он осел на «научном дне» Парижа, зарабатывая на жизнь врачебной практикой. В полицейском досье о нем говорилось: «Смелый шарлатан… У него умерли многие больные, но он имеет докторский диплом, который себе купил»

* * *

Судя по тому, сколько необходимых для столичной жизни вещей Ромму пришлось покупать по приезде в Париж, прибыл он туда не слишком обремененным. Однако самое главное он с собой привез. Помимо небольшой суммы денег (в частности, 200 ливров на обустройство ему любезно ссудил Болатон), это были рекомендательные письма. Похоже, их для него собирал, если не весь Риом, то, по крайней мере, все его риомские друзья и знакомые. Перечень этих рекомендаций приводит М. де Виссак.

Г. Дюбрёль рекомендовал Ромма издателю «Литературного ежегодника» (l’Année litteraire) Э.К. Фрерону. Было бы, конечно, очень интересно узнать, каким образом скромный провинциальный почтмейстер, почти не покидавший Риома, сумел познакомиться со знаменитым журналистом, широко известным своими яростными нападками на Вольтера, но, увы, такой информации у нас нет. Де Виссак упоминает также об имевшемся у Ромма письме к «близкому другу Дюбрёля» астроному и натуралисту Дю Карла, однако точность этой информации вызывает серьезные сомнения, поскольку, как мы уже видели, Ромм хорошо знал Дю Карла еще в риомский период своей жизни, а потому едва ли нуждался в рекомендательном письме к старому знакомому.

Э. Дютур де Сальвер дал Ромму письмо к аббату Ф. Розье, издателю Journal de physique et d’histoire naturelle, где Дютур не раз печатал свои статьи. Хотя де Виссак не упоминает о каком-либо рекомендательном письме к знаменитому географу Жанну Этьену Геттару (Guettard), которого Ромм посетил в первые дни своего пребывания в Париже, Ж. Эрар полагает, что оно было и что его также дал Дютур. Предположение вполне логичное: Ж.Э. Геттар, написавший книгу об овернских вулканах, конечно же должен был знать главного натуралиста Оверни.

Письмо к Ф. Вик д’Азиру Ромм, очевидно, получил от доктора А. Буара, являвшегося корреспондентом этого знаменитого врача. И наконец по словам де Виссака, Жильбер имел также рекомендательные письма к жившим в Париже землякам – известным литераторам Ж.Ф. Мармонтелю, Ж. Делилю и А.Л. Тома.

Как видим, Ромм вез с собой рекомендации к «гражданам» обеих интеллектуальных «республик». Однако свое будущее он связывал лишь с одной из них – с «республикой наук», ибо к гуманитарному знанию молодой риомец испытывал глубокое отвращение, о чем честно сообщал Дюбрёлю:

«Я ненавижу историю почти так же, как и обычную литературу! Хотите ли вы, чтобы я сам прокомментировал проклятие, каковое только что изрыгнул? Стишки, романы, большие и малые поэмы – все эти безделушки нашей литературы, в которых обычно восхищаются изяществом, свежестью, энергией, чистотой, яркостью, богатством содержания, гармонией стиля, для меня лишь несносная безвкусица. Чтение ее кажется мне занятием настолько пошлым, что все называемое в сем жанре гениальными творениями, все вызывающее благосклонную улыбку наших бабенок (femmelettes) и похвалы наших льстецов, заставляет меня зевать до смерти. Я не нахожу здесь ничего, кроме слов и фраз, слов и фраз, да еще красивой бумаги. Вот мое кредо в отношении литературы…».

Извещая Дюбрёля, большого любителя истории, о выходе в свет нового исторического сочинения, Ромм не преминет добавить:

«Здесь оно пользуется некоторым успехом, но я не могу высказать Вам свое суждение о нем, поскольку я его не читал и не думаю, что когда-либо наберусь терпения прочитать. После обычной литературы история – тот жанр, который мне более всего неприятен. Это, несомненно, мое предубеждение, но я думаю, что польза от подобного чтения никогда не искупает затраченного на него времени и той скуки, которую оно вызывает».

Естественно, при таком умонастроении и речи не могло быть о каких-либо планах самоутверждения в «республике изящной словесности». Целью Ромма были только науки. Именно так – во множественном числе, ибо ему еще предстояло сделать выбор, какой из них посвятить себя. Судя по переписке Ромма с друзьями, главной из стоявших перед ним задач было получить место, связанное с научными занятиями и обеспечивающее приемлемый доход. Именно из этого он исходил, решая, какой дисциплине отдать предпочтение.

Из чего ему предстояло выбирать? Учитывая характер полученного образования – в ораторианских коллежах, как уже отмечалось, большое внимание уделялось точным наукам, – можно было бы ожидать, что Ромм изберет себе профессиональное поприще, так или иначе связанное с математикой, которая в то время включала в себя три дисциплины: «геометрию», «механику» и «астрономию».

Подобный выбор, при благоприятном стечении обстоятельств, сулил завидную карьеру. В научном сообществе второй половины XVIII века математики играли ведущую роль, чему немало способствовало избрание в 1754 году одного из них – Даламбера – непременным секретарем Королевской академии наук. Язык математического анализа, как уже отмечалось, являлся тогда едва ли не единственным возможным языком научных исследований. Особое значение математике придавалось и в военных училищах, готовивших офицеров для наиболее наукоемких родов войск – артиллерии, инженерных частей и флота. Ее изучение, причем в гораздо большем объеме, нежели это требовалось для собственно военных нужд, позволяло выявлять наиболее способные кадры и давать им приоритет в продвижении по службе, вне связи с их социальным происхождением. Соответственно, для заполнения преподавательских вакансий, достаточно неплохо оплачиваемых государством, существовал спрос на квалифицированных, профессиональных математиков, каким, например, был Николя-Шарль Ромм. Но относился ли к таковым и его брат Жильбер?

В исторической литературе имя Ж. Ромма часто упоминается в неразрывной связке с определением «математик», которое обычно используется без пояснений, как если бы речь шла о самоочевидном факте. Между тем, это отнюдь не так. Французский историк науки П. Крепель, детально изучив вопрос о том, насколько оправдано подобное определение по отношению к данному персонажу, пришел к выводу: «При нынешнем состоянии наших знаний у нас нет ни малейших оснований утверждать, что Ж. Ромм проявлял какую-либо творческую активность в области математики». Признавая, что младший Ромм был знаком с основными работами по математическому анализу 1760–1770-х годов и в парижский период своей жизни «соприкасался» с академическим миром и с известными геометрами, П. Крепель тем не менее убежден, что его все же следует отнести скорее к «просвещенным любителям», нежели к «настоящим ученым». Что же касается расхожего определения будущего монтаньяра в качестве «математика», то оно, по мнению П. Крепеля, результат прежде всего недоразумения: некоторые авторы путали Жильбера с его старшим братом. И хотя в последнем утверждении французский историк, на мой взгляд, излишне ригористичен, поскольку формальные основания называть Ж. Ромма «математиком» все же были – он давал частные уроки по этому предмету, однако в целом вывод о научном дилетантизме будущего монтаньяра оспорить довольно трудно.

Причем, заметим, к этому выводу П. Крепель пришел на основе анализа всего жизненного пути Ромма. Для раннего же этапа биографии нашего героя – этапа «завоевания» им столицы – квалификация Ромма в качестве «просвещенного любителя» и вовсе не вызывает сомнений. А это значит, что, не имея возможности похвастаться никакими научными заслугами, он мог рассчитывать на карьеру профессионального математика только при исключительно благоприятном стечении обстоятельств и чьем-либо высоком покровительстве. Пока же не появилось ни того, ни другого, надо было подумать о чем-то более доступном.

Еще одной, весьма перспективной с материальной точки зрения научной дисциплиной была медицина. Причем для успешной карьеры здесь требовалось не столько писать научные труды и совершать открытия, сколько иметь место практикующего врача. Таковое давало его обладателю высокий социальный статус и солидный доход. В ироничном описании С. Мерсье врач того времени уже совсем не похож на лекарей предшествующего столетия – героев комедий Мольера, а скорее имеет сходство с великосветским щеголем: «Вместо важного человека со строгим, бледным челом и размеренной походкой, человека, взвешивающего свои слова и ворчащего, когда не используют его предписания, он [Мольер. – А.Ч.] увидел бы приятной внешности мужчину, который говорит обо всем, кроме медицины, изящно откидывает кружева, произносит острые словечки и старается обратить всеобщее внимание на крупный бриллиант, сверкающий на его пальце».

Вот эту-то стезю Ж. Ромм, как следует из его переписки, и выбрал для себя, по совету доктора Буара. Однако, прежде чем завести врачебную практику, требовалось получить медицинское образование. Ну а поскольку в ораторианском коллеже Риома такого, естественно, не давали, Ромму в Париже предстояло начинать с нуля. Согласно «эдикту Марли» от 1707 года, подтвержденному в 1770 году, для получения медицинской степени человек, прошедший первую ступень университетского образования (философия), должен был учиться на медицинском факультете еще 3 года (12 триместров). В начале каждого триместра он записывался у докторов-регентов факультета на учебные курсы, каковые обязан был регулярно посещать, расписываясь в соответствующей ведомости. По истечении каждого из трех лет сдавали публичный экзамен. Обучение было платным: полный курс медицинского образования стоил в Париже около 5000 ливров. Далеко не у всех хватало сил и средств закончить учебу: в середине XVIII столетия до получения медицинской степени добиралось лишь одиннадцать процентов из записавшихся на факультет.

Этот путь предстояло теперь пройти и Ромму.

* * *

Впрочем, для начала ему надо было обосноваться на новом месте, что весьма существенно опустошило его кошелек. На непомерные траты Ромм жалуется Дюбрёлю уже в первом письме из Парижа:

«Путешествие стоило мне около ливра, включая питание и транспорт. Приехав в Париж, я должен был купить себе некоторые вещи, такие, как шпага, сеточка для волос, шляпа, чтобы держать в руке (chapeau à mettre sous le bras), пудра и т. д. Я заплатил за 15 дней, которые провел на улице Старого монетного двора: после всего этого у меня осталось только семь с половиной ливров. С сегодняшнего дня у меня начинается месяц жизни в новой комнате без камина, куда я попадаю, лишь преодолев 70 ступенек. Я отдаю за нее 6 ливров в месяц. Еще 3 ливра идет на оплату парикмахера, который обязался причесывать меня три раза в неделю. Я распорядился подавать мне еду в комнату за 12 соль в день, что составляет 18 ливров в месяц. Таким образом, не считая оплаты стирки и других подобных мелочей, я трачу 27 ливров в месяц. Не знаю, смогу ли я научиться в будущем тратить меньше, но пока не вижу для этого никакой возможности.[5][6]

Такой возможности ему не представилось и в ближайшие месяцы. Необходимость следовать принятым в столице правилам светского тона и подготовка к учебе требовали все больше и больше затрат:

«Что касается экономии, то моя собственная всё никак не приводит меня к уменьшению расходов. Текущая с потолка дождевая вода добавляет мне хлопот. Новые занятия, к которым я собираюсь приступить, делают необходимым посещение книжной лавки. Правила хорошего тона, которых необходимо придерживаться в Париже, порождают все новые потребности. Боюсь, все это скоро заставит меня увидеть дно моего кошелька».

Как видим, при всем стремлении к экономии Ромм не мог позволить себе сократить «представительские расходы». Ему вновь и вновь приходилось тратить и без того скудные средства на то, чтобы выглядеть, как принято в свете, поскольку главным его занятием в первые недели и даже месяцы после приезда в Париж были визиты к нужным людям и приобретение полезных знакомств. На примере Сюара мы видели, что это составляло необходимый этап завоевания столицы провинциалом. О своих успехах здесь Ромм методично отчитывался в письмах друзьям:

«Не проходит и дня, чтобы я не завел какое-нибудь полезное знакомство. Я видел г-на Геттара, академика, человека такой приветливости и открытости, какие встречаются редко. Его речь искрится юмором. Совершенные им путешествия позволяют ему рассказывать о многом и всегда очень интересно; но больше всего меня в нем восхищает то, что он держится без всякой претензии, даже когда говорит самые замечательные вещи».

Подобные знакомства были полезны прежде всего тем, что по «принципу домино» влекли за собой новые. И если среди имевшихся у Ромма рекомендаций не было ни одной к математикам – элите научного сообщества того времени, то Ж.Э. Геттар взялся свести его сразу с тремя из них: с академиком Э. Безу, с Ш. Боссю и Ж.Ф. Мэром. Рекомендательные письма к тому же Ш. Боссю и к Ж.Ж. Лаланду (учителю своего старшего брата) Жильбер получил от знаменитого литератора Ж. Делиля, с которым познакомился у поэта и драматурга Б. Энбера. Еще одному математику – члену-корреспонденту Академии наук, святому отцу Ж.Э. Бертье – его обещал представить брат риомского каноника и натуралиста-любителя К.Н. Ординэра. В свою очередь, Бертье должен был ввести Ромма в «святая святых» – к самому Даламберу, непременному секретарю Академии наук. Столь явное преобладание математиков среди новых парижских знакомых Ромма вполне могло навести его риомских друзей на мысль о том, что он оставил намерение преуспеть на поприще медицины и решил предпочесть ей математику, а потому Ромм спешил их в этом разуверить:

«Боюсь, как бы такое множество покровителей не заставило Вас подумать, будто я тяготею еще и к математике. Ничего подобного: в своих действиях я руководствуюсь прежними мотивами. Мои амбиции не простираются дальше того, чтобы получить трех-четырех учеников, которым я бы посвящал 4 часа в день. Все остальное время отведено медицине, и у всех этих господ я интересуюсь только тем, что нужно для данной цели».

Впрочем, далеко не все парижские ученые проявляли такую же готовность помогать безвестному провинциалу, как Геттар. Например, Ш. Боссю, «после некоторого замешательства», ограничился дежурным обещанием сделать «что-нибудь» для молодого человека, буде подвернется такая возможность. Самолюбие Ромма было уязвлено:

«Я никогда бы не почувствовал яснее разницу во влиянии геометрии и физики на характер человека, чем в присутствии двух этих господ [Ш. Боссю и Ж.Э. Геттара. – А.Ч.]. Какой контраст! Один, простой в обхождении и добрый, оказывает услугу из одного только удовольствия так поступить; другой делает ее не иначе, как демонстрируя свое превосходство. Похоже, геометр имеет право чувствовать себя настолько же выше других людей, насколько его дисциплина выше других наук; он не считается с полезностью каждой из них и не принимает во внимание то, что первый из людей может принадлежать к последнему из сословий, а последний человек может заниматься первой из наук».

Однако это было далеко не последним из разочарований Ромма. Столь же саркастический оттенок носит его рассказ о встрече с Даламбером. Когда именно она произошла, нам не известно, так как письмо с ее описанием до нас не дошло. Мы знаем о ней лишь по отрывку из этого послания, опубликованного М. де Виссаком без указания даты. Но, судя по тому, что уже в первом сообщении из столицы Ромм упоминает о предстоящей встрече с Даламбером, она, по-видимому, имела место в начальный период пребывания риомца в Париже.

«Я видел Даламбера. Он позировал художнику, писавшему его портрет. Можно сказать, что его рост и физиономия составляют разительный контраст с умом и способностями, принесшими ему столь широкую известность. Если бы художник не держал в руке карандаш, я бы его принял за ученого, а Даламбера – за слугу. Отец Бертье, которому я обязан этой беседой, спросил у него, какого плана следует придерживаться в своих занятиях молодым людям, желающим освоить математику. Даламбер посоветовал для начала курсы Безу, для совершенствования – работы Жакье и Эйлера, а для стремящихся постичь все, что есть наиболее трансцендентного в математике, – свои собственные труды. Последнее показало мне, какого Даламбер мнения о себе».

Не слишком благоприятное мнение, составленное Роммом о Даламбере, отразилось и в его описании встречи с Ж.Ж. Лаландом, которое дошло до нас также исключительно благодаря де Виссаку:

«В беседе он [Лаланд] хочет играть такую же роль, какую Даламбер играет в двух Академиях, членом которых состоит, – роль, так сказать, единственного судьи и руководителя. Тот, кто имеет несчастье ему [Даламберу] не понравиться, не понравится и обеим корпорациям. Он один занимается раздачей философских мантий и сажает в академические кресла не тех, кто этого заслуживает, а тех, кто его устраивает».[7]

Неприятный осадок у молодого провинциала оставался даже после встреч с теми учеными, которые вели себя далеко не столь заносчиво, как знаменитые математики. Беседой с физиками Ф. Розье и Ж.Э. Сиго де Лафоном (Sigaud de Lafond) он остался в высшей степени доволен, но, тем не менее, по ее окончании грустно заметил в письме: «Можете теперь судить, сколько времени мне приходится терять, чтобы окучивать (cultiver) всех этих господ». Главное же, что понял Ромм в первые недели жизни в Париже: его здесь не ждали и никто – даже люди, соблаговолившие принять в нем некоторое участие, – не горел желанием впускать его как равного в «республику наук». В том же первом своем письме из столицы он жаловался:

«Меня начинает задевать отношение ко мне всех этих ученых. Мне самому неприятны попытки заинтересовать персон первого ранга судьбой мелкого провинциала, который, не имея денег в кошельке, хочет заставить Даламберов, Боссю, Геттаров хлопотать о том, чтобы ему эти деньги добыть. Судя по всему, в моем поведении есть нечто шокирующее. Меня обескураживает не то, что я не могу встретиться с этими господами, а то, что мне приходится делать это слишком часто».

В столице Ромм совершил и еще одно неприятное для себя открытие: оказалось, что «республика наук» отнюдь не являла собою идиллическое братство или хотя бы содружество интеллектуалов, каковым она представлялась из Риома ему и его друзьям, судившим о ней по восторженным описаниям литераторов. Напротив, сплошь и рядом оказывалось, что те или иные ученые питают к своим коллегам далеко не братские чувства. Вот как описывал это Дюбрёлю Ромм на примере Ж.Л. Бюффона:

«У г-на Бюффона в Париже не столь много поклонников, как Вы полагаете и как я сам думал, когда был рядом с Вами. Каждый день его сочинение [ «Естественная история». – А.Ч.] подвергается нападкам за все новые ошибки и особенно за его Приложение к теории Земли. Если бы г-н Бюффон находился в обществе теолога, метафизика, моралиста, физика, анатома, астронома и т. д. и каждый бы захотел высказать мнение о той части знаменитого сочинения, которая относится к сфере его собственной компетенции, то вскоре великий исследователь природы оказался бы повержен к стопам этих цензоров и, похоже, подняться ему помогли бы только любители прекрасного стиля. Вы станете кричать о хуле. Когда-то и я кричал то же самое, но со временем мой голос стал звучать тише».

Это грустное наблюдение Ромм сделал несколько месяцев спустя после приезда в Париж. Однако с враждой между мэтрами «республики наук» ему пришлось столкнуться уже в первые недели своего пребывания в столице, о чем он также не преминул сообщить Дюбрёлю:

«Не возлагайте, мой дорогой друг, слишком больших надежд на рекомендации, которые мне дают парижские ученые. Не все одинаково готовы выполнять то, что обещают, и не все могут это выполнить. Кроме того, я заметил между некоторыми из них антипатию, каковая Вас, быть может, удивит. Если меня кому-либо представило некое лицо или меня самого ему представляли, этого может оказаться достаточно для того, чтобы в другом месте меня не приняли. Такое со мною случалось не раз, особенно среди ученых первого ранга. А потому я жду гораздо большего от тех, кто держится с меньшей претензией, хотя имеет, быть может, на нее гораздо больше оснований. Меня преимущественно влекут к себе люди такого склада, как гг. Розье, Сиго де Лафон, Геттар, Дюпон».

Заметим, что среди перечисленных лиц нет никого из высшего эшелона научного сообщества Франции, каковой тогда составляли знаменитые математики. Правда, упомянутый Дюпон, как поясняет далее Ромм, тоже был математиком и даже ежегодно читал в Париже публичные курсы лекций по данной дисциплине, однако, помимо этой информации, никому из биографов Ромма ничего о Дюпоне узнать не удалось. И это при том, что для всех них, начиная с М. де Виссака, сей персонаж представлял особый интерес, ибо сыграл важную роль в жизни их героя. По-видимому, это был не слишком значительный член ученого сообщества, не оставивший сколько-нибудь заметного следа в анналах французской науки.

Первый ученик Ромма, граф Юрий (Георгий) Александрович Головкин (1762–1846), в отличие от своего отца, «вечного эмигранта», поступит в 20 лет на русскую службу и доберется до ранга члена Государственного совета

Однако то же самое отнюдь нельзя сказать о его следе в судьбе Ромма. Для последнего знакомство со скромным математиком, даже имени которого мы сегодня не знаем, имело гораздо более важные последствия, чем все встречи с великими – Даламбером, Лаландом и др. «Именно он, – писал Ромм о Дюпоне, – нашел мне ученика для занятий математикой, молодого человека двенадцати лет, проявляющего очень хорошие способности». Так у риомца появился постоянный источник дохода, что позволило ему наконец приступить к занятиям медициной. Но событие это имело и другое, еще более важное значение: отцом ученика Ромма был русский граф Александр Александрович Головкин. Тем самым волею случая Ромм вступил на путь, которым ему предстоит войти в русскую историю.

А.А. Головкин (1732–1781) был внуком Гавриила Ивановича Головкина (1660–1734), основоположника первого графского рода в России, государственного канцлера в царствование Петра Великого, Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны. Второй сын канцлера, Александр Гаврилович (1689–1660), был русским послом в Берлине, Париже и Гааге, но, когда императрица Елизавета Петровна отозвала его в Россию, вернуться не захотел и остался в Голландии. Там-то и родился Александр Александрович. Юность его прошла в Голландии, затем с 1761 по 1770 год он жил в Швейцарии, после чего обосновался в Париже, где и нанял для своего сына Георгия учителя математики – Жильбера Ромма.

Подробнее о развитии отношений Ромма с графом Головкиным будет сказано чуть позже. Пока же мы вернемся к первым неделям «завоевания» столицы молодым провинциалом. Шел уже второй месяц пребывания его в Париже, а к занятиям медициной, ради которых Ромм, собственно, туда и приехал (по крайней мере, так полагал доктор Буара), он еще и не приступал. Поэтому в письме от 2 ноября 1774 года Буара счел необходимым подробно проинструктировать юного друга, у кого из парижских профессоров тому лучше заниматься, и посоветовал, помимо анатомии и физиологии, посвятить первый год учебы освоению химии и ботаники.

Постепенно жизнь Ромма вошла в обыденное русло. Получая небольшой, но регулярный заработок у графа Головкина, он смог наконец приступить к изучению медицины. В конце декабря 1774 года Ромм описывает друзьям уже не единичные встречи с интересными и полезными людьми, а свой обычный распорядок дня. Иными словами, его существование приобрело определенную размеренность. Дабы читатель мог из первых уст узнать о суровых парижских буднях школяра-провинциала, приведу эту часть письма Ромма целиком:

«Закончив личные дела, я в течение часа читаю по анатомии. В девять часов отправляюсь к г-ну Порталю, где нахожусь до десяти с четвертью, и так пять раз в неделю. Оттуда иду в Школу медицины слушать лекции г-на Дезессара по химии. Я не могу посещать курс физиологии у г-на Моро, как собирался, ибо он начинает занятия в девять, одновременно с г-ном Порталем, а я предпочел последнего. По вторникам, четвергам и субботам я ухожу с лекции г-на Дезессара слушать курс г-на Ру, также по химии. В полдень иду к г-ну Головкину, куда добираюсь лишь без четверти час. Там я нахожусь до двух часов с лишним, а затем где-то часам к трем, иногда к трем с половиной возвращаюсь домой что-нибудь перекусить. В те дни, когда г-н Порталь читает лекции в Королевском коллеже, я отправляюсь туда после обеда. Остаток вечера у меня уходит на чтение дома. Дабы пережить зимнюю стужу, я купил полвоза дров за 14 ливров. Два полена служат мне подставкой в очаге, и я позволяю им сгореть лишь тогда, когда становится слишком холодно; под рукой у меня всегда есть другие поленья, а вот нормальной подставки, совка и щипцов нет. Судите сами, какие трудности мне приходится преодолевать, чтобы испечь каштаны, присланные матерью. Я их кладу в огонь очень осторожно, но столь же легко вытащить их оттуда мне не удается. <…> Складная кровать, тюфяк, простыня и одеяло, никаких занавесок; добавьте сюда два стула и у Вас будет полное описание моей обстановки, в которое, впрочем, точности ради, нужно включить кувшин для воды и стакан. [8][9][10][11]

Можете сами видеть, мой дорогой друг, какое предпочтение я отдаю медицине перед математикой и сколько у меня есть времени, чтобы поддерживать приобретенные здесь знакомства. Я никак не участвую в газете г-на Розье, чего от меня ожидают. Иногда он оказывает мне любезность, позволяя читать присылаемые ему мемуары, и это практически все, что я от него вижу.

Я имею привилегию слушать курс г-на Порталя бесплатно. Этими двумя сэкономленными луидорами я обязан г-ну Сиго де Лафону. Несколь[12]ко коробочек абрикосов позволили бы мне отплатить этим господам за услугу. [13]

Я сообщил Вам весь свой распорядок. Траты мои составляют, как уже говорилось, почти сорок франков в месяц; никакая экономия не позволяет сократить их еще больше. Я получаю экю за урок математики, каковых даю пять в неделю. Эти первые месяцы для меня довольно трудны из-за тех трат, которые мне пришлось сделать для приобретения скромной обстановки».

С началом нового, 1775 года, Ромм нашел себе дополнительный доход:

«Начиная с прошлого вторника я даю уроки трем ученикам, о которых Вам уже сообщалось. Занимаюсь с ними от шести до семи часов вечера каждый вторник, четверг и субботу. Я беру с них так же по экю за урок, что мне дает в месяц 36 ливров за всех троих. Однако я весьма опасаюсь, что с момента получения денег до момента их траты у меня будет проходить немного времени».

Впрочем, на этом возможности новых заработков для Ромма оказались исчерпаны, и не потому, что больше не находилось желающих брать у него уроки, а потому что он сам больше не мог позволить себе тратить время на такие занятия без ущерба изучению медицины. Уже в феврале 1775 года он отказался занять должность учителя математики в пансионе Ж. Роллена, предназначенном для дворянских детей, хотя место гарантировало ему жалование в 800 ливров, а также бесплатное жилье и пропитание. Возвращаясь к этому сюжету полтора месяца спустя, Ромм так поясняет мотивы своего поступка: «Медицина – вот что для меня главное». Еще через месяц он вновь отмечает: «Число моих учеников не изменилось».

Похоже, его тогда действительно не занимало ничего, кроме постижения тайн врачебного искусства. В том же письме Ромм сообщает, что, помимо лекций А. Порталя, он, по совету доктора Буара, стал посещать курс анатомии профессора А. Пти в Королевском ботаническом саду. Хотя сам Ромм не дает в письмах никаких подробностей штудий, некоторое представление о них мы можем получить по уже неоднократно цитировавшимся мною «Картинам Парижа» Л.С. Мерсье. Их автор более чем выразительно описал, как проходили тогда занятия по анатомии:

«Я всегда возмущался, видя, как профессор коллежа в конце годичного курса по физическим наукам венчает занятия варварским опытом: прибивает к доске за лапы живую собаку, вводит ей в тело, несмотря на ее жалобный вой, скальпель и обнажает внутренности. Профессор берет в руки трепещущее сердце. <…>

Изучающему анатомию приходится входить в сношение с подонками общества и торговаться с могильщиками, для того чтобы получать трупы. За неимением денег студенты сами перелезают ночью через ограду кладбища, воруют погребенное накануне тело, снимают с него саван. <…> Есть много общего между кладбищенскими воронами и учениками профессоров хирургии. Отправляясь на даровой урок анатомии, легко можно встретить на черном мраморе – страшно об этом подумать! – своего отца, брата или друга, только что погребенного и еще оплакиваемого. <…>

Для древних покойник являлся святыней; его с почестями возлагали на костер, а того, кто осмеливался поднять на него руку, считали за нечестивца. Что сказал бы древний человек, увидав обезображенный, изрезанный на куски труп и молодых хирургов с руками, оголенными по локоть и запачканными в крови, весело смеющихся во время всех этих ужасных операций».

Очевидно, именно так – «с руками, оголенными по локоть и запачканными в крови» – Ромм, как и другие будущие врачи, осваивал премудрости медицинской науки.

Пожалуй, единственное, что мешает представить его на изображенной здесь картине, это определение «весело смеющиеся». Образ Ромма плохо ассоциируется с весельем. И не только из-за того, что уже говорилось ранее о его меланхоличном характере и замкнутости, но и потому, какой образ жизни он вел в Париже. Оказавшись в «столице мира» – городе, изобилующем удивительными красотами, самыми невероятными диковинками и увлекательными зрелищами, способными потрясти воображение далеко не одного лишь провинциала, но и людей, кое-что повидавших на белом свете, Ромм будто стеной отгородился от всего этого многообразия и, как рак-отшельник, затворился в раковине, посвятив все свое время исключительно занятиям наукой. На докучливые расспросы друзей о происходящем в Париже, о столичных зрелищах и модных новинках литературы и искусства, он только недовольно отмахивался:

«Хотя я и нахожусь в Париже, я так же далек от зрелищ, как и Вы, ибо по вполне понятным причинам не могу их посещать. Именно так произошло с автоматами, о которых Вы мне пишете; я знаю о них лишь то, что до меня донесла молва. <…> То же самое касается и Сен-Жерменской ярмарки. Все, чего не видишь, кажется прекрасным, восхитительным, пробуждает страстные желания, которые часто оказываешься не в силах удовлетворить из-за недостатка… времени».[14][15]

Впрочем, думаю, мотивы, по которым Ромм бежал развлечений, не сводились только к дефициту времени и средств (в столице было на что посмотреть и не платя денег), а в значительной степени определялись общим, настороженно-неприязненным отношением выходца из глухой провинции, воспитанного в янсенистском духе набожности и аскетизма, к суетному образу столичной жизни, с его показным блеском и возведенными в абсолют правилами этикета, с ни на миг не прекращающейся погоней за модой и за все новыми впечатлениями. «Я считаю потерянными людьми тех, – пишет он, – кто начинает свой жизненный путь с пустопорожнего краснобайства и со зрелищ. <…> Наши парижане настолько подвержены нелепостям краснобайства, что от них не услышишь ничего, кроме элегантно выстроенных, напыщенных и лощеных фраз, лишенных чувства и глубины». В письмах Ромма то и дело пробивается откровенная неприязнь к этой «искусственной», «показной» жизни обитателей столицы:

«Удивительно ли, – пишет он в июне 1775 года, – что в этом месте, где люди видятся друг с другом, только чтобы избежать скуки, которую испытывают при возвращении домой; где сердечные привязанности никогда не рвутся, потому что никогда не возникают; – чувства превратились в атрибут этикета и внешней благопристойности? Случись какое-либо счастливое или печальное событие – смерть или рождение, – каждый спешит расписаться в книге у портье, и Вас не простят до конца Ваших дней, если Вы пропустите эту нелепую церемонию».

Свое пребывание в столице он рассматривал как вынужденное и временное, как необходимую ступеньку к будущей карьере, каковую он мыслил себе только в провинции:

«Я, не питая больших надежд, жду, когда пробьет мой час. Он станет началом спокойной и счастливой жизни, которую нельзя обеспечить себе в Париже, где так мало времени остается себе и где его столько приходится тратить на других, чтобы получить хоть сколько-нибудь благоприятный прием в обществе».

Коробило Ромма и вольнодумство столичных жителей: Париж, пишет он, это «город, где стыдятся придерживаться добрых принципов нашей религии, где самая слабая оппозиция взглядам современных философов становится причиной самых безжалостных проскрипций против соответствующей книги».

Вообще о современных ему философах (Ромм даже как-то называет их «наши псевдофилософы»), являвшихся властителями дум парижского света и законодателями интеллектуальной моды в столице, он пишет с плохо скрываемым раздражением: «Вы меня спрашиваете о нравах большинства наших литераторов. Существующее здесь представление о добрых нравах столь отлично от того, которому следуют в уважаемом обществе, что, если Вы с ним еще не знакомы, то можно сказать: тут вообще нет никаких нравов, кроме тех, которые диктуются прихотью, модой или скорее тем, что называется “хорошими манерами”, а точнее – философией». Мне кажется, Ромм характеризует здесь скорее общий стиль столичной жизни, неотъемлемой частью которого являлась философия, нежели собственно содержание современных ему философских теорий, ибо с последними, если верить его словам, ему просто некогда было ознакомиться: «Занятия медициной, анатомией, математикой дают мне более чем достаточно оснований отказаться от чтения какой-либо еще литературы».

Из всех столичных достопримечательностей, пожалуй, только различного рода достижения науки и техники вызывали у Ромма живой интерес. Так, побывав в Версале на деловой встрече, он осмотрел затем знаменитые парковые фонтаны и посетил не менее знаменитую тогда насосную станцию в Марли, о чем и сообщил в письме риомским друзьям. Тех, вероятно, не вполне удовлетворил столь краткий «отчет» об увиденном в королевской резиденции, и они задали Ромму вопрос, который задавать явно не следовало, поскольку тот вызвал у него неподдельное раздражение:

«Я удивлен Вашими упреками в том, что не сообщил Вам, видел ли я короля и королеву. Я их видел, так же, как и всю королевскую семью, а еще я видел галерею, сады и зверинец Версаля, насосную станцию и сады Марли. Я рассказал Вам об этих последних, потому что мне доставило удовольствие описать их еще раз. Почему же Вы, хорошо разбирающийся в том, что заслуживает внимания разумного человека, иногда сами забываете о своих предпочтениях и задаете вопросы подобного рода?»

Из того, что Ромм счел ниже достоинства «разумного человека» праздно глазеть на королевских особ, думаю, едва ли стоит делать вывод о его критическом отношении к монархии. Скорее здесь проявилась его общая нелюбовь к бесполезным зрелищам, нежели какая-либо скрытая оппозиционность власть предержащим, ведь в стремлении заручиться покровительством сильных мира сего, как мы сейчас убедимся, он ничего зазорного для себя не видел.

Альфред Сислей. «Насосная станция в Марли»

* * *

Для провинциала, приехавшего покорять Париж, необходимым условием успеха являлось покровительство какой-либо влиятельной персоны, согласившейся ввести неофита в высшее общество и стать, по крайней мере на первых порах, его проводником в извилистом лабиринте светской жизни. И если для Сюара, как мы видели, таким «ангелом-хранителем» был аббат Рейналь, то в судьбе Ж. Ромма ту же роль сыграл граф А.А. Головкин.

В дом Головкина Ромм попал исключительно благодаря случаю (как оказалось, счастливому!), в качестве наставника сына хозяина, но уже довольно скоро изначально официальные отношения графа и нанятого им учителя – двух столь разных по происхождению и жизненному опыту людей – переросли в настоящую дружбу. Четыре месяца спустя после их [16]знакомства Ромм писал землякам: «Г-н Головкин – мой друг. <…> Г-н Головкин осыпает меня любезностями. Я обедаю у него дважды в неделю, но он хочет, чтобы я бывал у него чаще. Он – человек просвещенный и любит говорить только о науках и об ученых. Беседы с ним мне бесконечно нравятся». Впрочем, молодой риомец, несмотря на искреннее расположение к нему русского аристократа, никогда не забывал о разнице в их положениях, что вызывало у него некоторую неуверенность относительно истинной природы и прочности этой странной дружбы, в чем Ромм и признался однажды Дюбрёлю:

«Чем больше моему самолюбию льстит то представление, которое возникло у Вас, об отношении ко мне г-на Головкина, тем скорее я обязан вывести Вас из заблуждения относительно предполагаемой Вами его дружбы ко мне или, точнее, четко очертить ее границы. Этот господин слишком хорошо воспитан и образован для убеждения, что некоторая учтивость, приветливость и непринужденность в общении необходимы только для того, чтобы прочнее привязать к себе лиц, приглашенных воспитывать его сына, и уменьшить их корыстолюбие, оказывая им уважение подобным образом. Я никоим образом не хочу думать, что г-н Головкин руководствуется подобными чувствами, даря мне свою дружбу. Мое уважение к нему не допускает такой мысли; и для меня самого она была бы слишком унизительна. Однако, полагаю я, вполне достаточно и того, чтобы его поведение можно было интерпретировать двояко и допускать обе версии, не отдавая предпочтение ни одной из них».

Однако в дальнейшем Головкин, похоже, так и не дал Ромму каких-либо оснований сомневаться в искренности своих чувств. Граф продолжал выказывать риомцу свое благорасположение, охотно делился с ним новостями, услышанными при дворе, приглашал погостить в своем загородном имении, ввел в круг своих друзей.

Именно через Головкина Ромм познакомился с его приятельницей и соратницей по различного рода филантропическим начинаниям Мари-Генриеттой Августиной Рене, графиней д’Арвиль (1749–1836), которая вскоре также стала постоянной покровительницей молодого риомца. Эту просвещенную аристократку отличала, по свидетельству современников, масса достоинств. «Она имела привлекательную внешность, была умна, нежна, весела. Я не знала в обществе человека более надежного и приятного, чем она», – писала о ней мадам Жанлис в своих мемуарах.

Впервые имя графини д’Арвиль упоминается Роммом в послании от 30 сентября 1776 года, но вполне возможно, познакомились они гораздо раньше. В письме от 24 октября 1775 года Ромм сообщает друзьям, что некая «уважаемая персона» хотела бы приобрести большую овернскую корову, дающую много молока. Не исключено, что этой уважаемой персоной как раз и была мадам д’Арвиль, которая в то время занималась филантропическим проектом выкармливания коровьим молоком младенцев, брошенных матерями.

Неоднократные упоминания в письмах Ромма о дружбе с графом Головкиным и встречах с различными парижскими знаменитостями, видимо, произвели на его риомских корреспондентов излишне сильное впечатление, из-за чего у них сложилось явно преувеличенное мнение об успехах их земляка в покорении Парижа. Риомцы попросили Ромма оказать протекцию их общему другу Ж. Демишелю, человеку доброму, обаятельному и неглупому, но страшно невезучему как в семейной жизни, так и во всех коммерческих делах, которыми он пытался заниматься. Ромм согласился помочь Демишелю устроиться на хорошую службу, но при этом счел необходимым заметить Дюбрёлю: «Позвольте мне Вам сказать, мой дорогой друг, что Вы питаете иллюзии относительно моего места в обществе; оно далеко не столь значительно, как Вы предполагаете. Я по-прежнему всего лишь очень скромный учитель математики, чей кредит столь же ограничен, как и состояние».

Тем не менее наличие таких покровителей при королевском дворе, как граф Головкин и графиня д’Арвиль, давало Ромму важный козырь в той сложной игре по завоеванию столицы, которую он вел уже более полутора лет, – козырь, не использовать каковой было бы просто неразумно. И в начале 1776 года Ромм предпринял попытку радикально изменить ситуацию, чтобы, не тратя годы на трудоемкое и дорогостоящее изучение медицины, обрести желанное место, дающее высокий общественный статус и достаток.

Анн Робер Жак Тюрго (1727–1781) успешно сочетал в себе блестящие способности ученого – экономиста, философа, историка – с даром практика-администратора, который он сначала проявил на посту интенданта Лимузена, а затем, в 1774–1776 годах, – главы правительства

Его надежды были связаны с тем, что в период министерства Тюрго, возглавившего правительство Франции в 1774 году, между властью и научным сообществом установились особо тесные и доверительные связи. Выше уже говорилось о том, что французская политическая элита второй половины XVIII века отличалась, можно сказать, демонстративным почтением к науке, однако даже на этом фоне период правления Тюрго выделяется как золотой век в отношениях государства и ученых.

Мари Жан Антуан Никола де Карита маркиз де Кондорсе (1743–1794), выдающийся математик и сподвижник Тюрго, примет активное участие во Французской революции и в результате падет жертвой политической борьбы, как считается, приняв яд после ареста

С одной стороны, это было связано с личной позицией главы правительства: «Тюрго всегда проявляет живой интерес, когда речь идет о практическом приложении науки, будь то плавка стали на металлургическом заводе Бюффона <…> или оценка преимуществ и недостатков вымачивания конопли в проточной или непроточной воде». Причем поддержку генерального контролера финансов (так официально называлась должность Тюрго) получали не только научные изыскания, прикладная польза которых была достаточно очевидна, но и весьма рискованные начинания, на поверку оказывавшиеся авантюрами. Любопытно, однако, что даже многочисленные враги министра, не прощавшие ему ни одной ошибки в сфере экономики и финансов, не ставили ему в вину поддержку окончившихся неудачей дорогостоящих научных предприятий, руководствуясь, видимо, принципом, который сформулировал в этой связи известный журналист Л.П. Башомон: «Всё, что идет на пользу науке, не может считаться бесполезным».

С другой стороны, сами ученые, и в частности руководители Академии наук, считали Тюрго человеком своего круга и в большинстве с симпатией относились к его политике. «Послом республики наук» при генеральном контролере финансов выступал его друг и ближайший помощник, знаменитый математик М.Ж.А.Н. Кондорсе. «Это ученый муж, вечно поглощенный вычислениями и таблицами, вкладывающий свое личное честолюбие в упорядочение мер измерений, человек, которого Тюрго занимает и который занимает Тюрго самыми разнообразными научными проблемами, как самыми абстрактными, так и самыми практическими: таблицами импорта леса, улучшением мер емкости для вина, а затем переводами произведений Эйлера, учением о гидравлике аббата Боссю, терапевтическим методом лечения опущения желудка Готье и тут же планом Лонпандю, который должен обеспечить водный путь из Лиона в Гавр через Париж…»

Впрочем, горячие симпатии к Тюрго испытывали не только великие парижские ученые, но и провинциальные любители наук из Риома. В тех спорах, которые развернулись во Франции вокруг реформ Тюрго, товарищи Ромма безоговорочно причислили себя к «тюрготистам», и Дюбрёль как-то даже попенял своему другу за то, что тот позволил себе критические высказывания в отношении отдельных аспектов политики этого министра. Ромму пришлось оправдываться:

«Я счел бы себя оскорбленным, мой дорогой друг, если бы кто-то другой, а не Вы, назвал меня “антитюрготистом”, и я бы потребовал у него объяснения причин подобного поношения; Вам же я лишь напомню о своих предыдущих письмах, где мне приходилось говорить о г-не Тюрго».

Действительно, Ромм с большим интересом и сочувствием наблюдал за действиями Тюрго и постоянно сообщал друзьям новости об отношении к нему двора и об его очередных политических шагах, но, в отличие от земляков, не причислял себя ни к одной из «партий»: ни к приверженцам Тюрго, ни к противостоявшим им сторонникам Ж. Неккера:

Жаку Неккеру (1732–1804), банкиру из Женевы, сменившему Тюрго в качестве фактического главы правительства, удалось совместить несочетаемое: финансируя участие Франции в Войне за независимость США посредством внешних займов, он обрек французское государство на жесточайший финансовый кризис, однако, вовремя покинув свой пост и оставив преемнику разбираться с проблемами, сохранил в общественном мнении репутацию «финансового гения»

«Вы меня упрекаете, – писал он Дюбрёлю, – в том, что я, по Вашему убеждению, встал на сторону Неккера. И как я мог это сделать? Я не читал ни Бодо, ни Дюпона, ни Неккера, ни Сори, ни Кондорсе и совершенно не хочу этого делать. Со всех сторон мой слух терзают крики спорщиков, не вызывая у меня, однако, ни малейшего желания ознакомиться с аргументами тех или других. Я не думаю, что для человека, стремящегося сделать карьеру в обла[17]сти, диаметрально противоположной политике, коммерции и финансам, жизненно необходимо вставать в ряды той или иной партии».

Тем не менее и в сфере науки, хотя она и представляла собою, по мнению Ромма, «диаметральную противоположность политике», поддержка власть имущих была необходима для успешной карьеры. Ромм это отлично понимал и достаточно рано стал обзаводиться знакомствами в окружении министра. Уже в марте 1775 года он вместе с М. Болатоном де ла Першем (парижским кузеном риомского Болатона) посетил в Версале его родственников – Дюпре де Лиля, врача при дворе графа Прованского, и Леклерка, бывшего помощника генерального контролера финансов Террэ, предшественника Тюрго. Через Леклерка Ромм познакомился с г-ном Пэзаном (Pesant), секретарем Тюрго. Однако это знакомство каких-либо существенных последствий не имело. Возможно, потому, что Ромм еще не решил, каким образом можно побудить министра принять участие в судьбе безвестного провинциала.

Лишь год спустя Ромм подготовил проект, достаточно конкретный и масштабный для того, чтобы привлечь внимание главы правительства, и с ним при поддержке влиятельных покровителей обратился к Тюрго. Идея Ромма, по словам де Виссака, состояла в радикальном преобразовании существовавшей в Риоме «Академии манежа», где с начала XVII века обучали молодых дворян верховой езде и фехтованию. После создания в 1776 году в овернском местечке Эффиа на базе местного ораторианского коллежа военной школы, «Академия манежа» фактически стала ее подразделением. Ромм же предложил учредить в Академии кафедру математики и экспериментальной физики, которая должна была решительно изменить содержание и качество образования в этом учебном заведении. Сам он выразил готовность взять на себя ответственную и почетную миссию руководителя этой кафедры.

Я не случайно использовал формулировку «по словам М. де Виссака», так как этот историк имел в своем распоряжении наиболее широкий круг документов, имеющих отношение к «академическому проекту» Ромма. Сегодня же мы располагаем только рядом писем Ромма Дюбрёлю, где упоминается об этом предприятии. Первое из них датировано 4 мая 1776 года. Начинается оно с такой фразы: «Мой дорогой друг, Вы оказали мне величайшую услугу, передав информацию о проекте, которую я Вам доверил, тем уважаемым людям, коих Вы мне назвали в своем последнем письме». Иными словами, задумка Ромма уже обсуждалась ранее в их переписке – в тех ее фрагментах, которые до нас не дошли.

Но как долго к тому времени Ромм занимался данным проектом? Об этом мы можем только догадываться, поскольку соответствующие документы, цитируемые де Виссаком, не датированы. О том, что к подготовке «академического проекта» Ромм приступил достаточно загодя, мы можем косвенно судить по снижению его активности в изучении медицины. Последние по времени аттестации о сдаче экзаменов, находящиеся в архиве Ромма, датированы июнем – июлем 1775 года. А это дает основание предположить, что, если он и записался на курсы следующего триместра, то осваивал их не настолько прилежно, чтобы подготовиться к итоговым экзаменам. Конечно, не стоит упускать из виду и вероятность того, что аттестации за более поздний период все же существовали, но в дальнейшем были просто утрачены. Однако в уже упоминавшемся письме от 4 мая 1776 года есть фраза, которая, похоже, является ответом на выраженную друзьями Ромма озабоченность относительно состояния его медицинских штудий:

«По поводу медицины, я считаю так же, как и Вы; но боюсь, у меня не будет недостатка во времени, необходимом для завершения курсов, на которые я записался. Однако нам придется решать этот вопрос, только если дело получит благоприятный исход, в чем пока еще можно сомневаться».

По-видимому, Дюбрёль выказал обеспокоенность тем, что Ромм, занимаясь своим «академическим проектом», забросил изучение медицины, почему тот и уверяет его, что, пока проект не принят, времени для занятий хватает, и только если задуманное увенчается успехом, тогда и придется решать, как быть дальше. Иначе говоря, какое-то основание для беспокойства у друзей Ромма все же было, и, вполне возможно, отсутствие в его архиве аттестаций за период после июля 1775 года связано именно с тем, что занятость подготовкой «академического проекта» заставила Ромма отодвинуть медицину на второй план. Если это предположение верно, подготовка проекта заняла как минимум несколько месяцев.

Впрочем, учитывая то, какие силы Ромм мобилизовал на данное предприятие, о меньших сроках говорить довольно сложно. По словам де Виссака, Ромм для продвижения своей идеи привлек в Париже графиню д’Арвиль, Даламбера, Кондорсе, уже известного нам математика Ш. Боссю и г-жу А.К. Гельвеций, вдову философа К.А. Гельвеция и хозяйку модного салона. Историк не упоминает здесь графа Головкина, но трудно представить себе, чтобы тот мог остаться в стороне от дела, имевшего столь важное значение для его друга. Тем более что граф, как отмечалось в одном из писем Ромма, имел непосредственный выход на генерального контролера финансов. Впрочем, кто бы ни входил в это «лобби», всех их надо было сначала убедить в обоснованности проекта и в необходимости оказать ему поддержку, для чего, разумеется, требовалось время. И только после этого можно было обращаться собственно к главе правительства.

Оригинал мемуара с изложением проекта, который Ромм подал министру, до нас не дошел. Мы можем судить об этом документе только по двум фрагментам, опубликованным де Виссаком:

«Разве не заслуживают особого покровительства экспериментальная физика, которая учит познавать природу, и математика, направляющая физику в ее исследованиях? Их полезность более чем убедительно доказана многочисленными примерами применения в ремеслах, а также тем, что они наилучшим образом способствуют развитию мышления и приучают ум отделять истинное от вероятного. Подтверждаемые нашими ощущениями и имеющие практическую пользу выводы физики слишком тесно связаны с абстрактными положениями математики для того, чтобы можно было разделить эти две науки, одна из которых является инструментом другой».

«Эти соображения, относящиеся ко всем провинциям, имеют особое значение для Оверни. У ее обитателей нет другой возможности стать полезными обществу, кроме как найти себе место в каком-либо из судебных учреждений. Многочисленное население, поглощающее все плоды земледелия своей области, превратится в источник богатства для государства, если обратить праздную молодежь к ремеслам и наукам. Юные дворяне, чтобы подготовиться к военной службе, которая обычно становится их уделом, не имеют иного учебного заведения, кроме Академии верховой езды. Но разве не будет более последовательно решена задача, которую ставило перед собой правительство, создавая этот институт, если дополнить его кафедрой математики и физики? Война превратилась в сложное искусство и требует специальных знаний, с тех пор как ее возвели в систему».

Помимо парижан, Ромм попытался заинтересовать своей идеей и овернскую элиту. По свидетельству де Виссака, он обратился за содействием к влиятельным нотаблям Риома, с которыми поддерживал добрые отношения: к П. Андро, заместителю мэра города, и Ф.Г. Деведьеру, советнику президиала. Кроме того, Ромм направил послание с изложением своего проекта высшему должностному лицу провинции – интенданту Оверни Ш.А.К. Шазера (Chazerat), где, в частности, говорилось:

«Создание подобного учреждения [кафедры физики и математики. – А.Ч.] имело бы неисчислимые последствия. Жители, став более умелыми и просвещенными, превратили бы обширные болота, коими изобилуют окрестности Риома и Клермона, в сельскохозяйственные угодья. Всевозможные плоды земледелия, которым природа здесь благоприятствует и которые пока известны лишь натуралистам, позволили бы заложить несколько мануфактур. Для процветания же торговли осталось бы лишь построить новые дороги и сделать реки более судоходными».

Для продвижения проекта в Оверни были задействованы и риомские друзья Ромма, о чем мы можем узнать все из того же письма Дюбрёлю от 4 мая:

«Я никогда не смог бы надеяться добраться до господина Шазера и ознакомить его с моим проектом, каковой считаю полезным для провинции, если бы Вы мне не помогли со всем усердием и благоразумием. Я Вам весьма обязан и за то рвение, которое господин Андро проявил в осуществлении этого дела. Он слишком хороший гражданин, чтобы не воспользоваться случаем сделать для нашего города какую-либо полезную вещь, чем, несомненно, стало бы создание в Риоме подобного учреждения, судьба которого, думаю, теперь зависит от г-на Интенданта. <…>

Я буду Вам бесконечно признателен, если Вы дадите мне знать как можно скорее, когда г-н Интендант получит от Тюрго письмо на сей счет, а также, если будет возможно, – в каких выражениях министр его составит, и затем – ответ г-на Шазера. Инструкции, которые я Вам дал в моем последнем письме, не более чем общие наметки, которые Вам будет гораздо легче развить, чем мне. Но я предоставляю гг. Буара, Болатону и Вам руководство всем. Я не хочу участвовать ни в чем таком, что Вы сможете сделать лучше меня».

Со своей стороны А. Буара сообщал, что к продвижению проекта подключены мэр Риома П.А. Дюдефан и ряд муниципальных служащих: все готовы действовать, как только к интенданту поступит соответствующая бумага от генерального контролера финансов.

Как видим, Ромм подошел к делу весьма обстоятельно. Прежде всего, это относится к обоснованию им самой идеи. На сей раз он выступал не в качестве «мелкого провинциала», который просит столичных ученых помочь ему добывать средства к существованию, а в качестве благодетеля родной провинции и даже государства в целом, поскольку реализация плана должна де привести к экономическому подъему в одной из беднейших областей королевства. Не может не впечатлять и организационное обеспечение проекта: для его реализации Роммом были задействованы все связи, приобретенные за полтора года пребывания в столице, и все те, которые он сохранил в Риоме.

На карту было поставлено будущее Ромма, и ради успеха он готов был пожертвовать многим. Увлеченный задуманным, он не только забросил свои занятия медициной, но и отклонил выгодное предложение, полученное в самый разгар кампании по продвижению «академического проекта». По иронии судьбы именно в этот момент его пригласили возглавить кафедру математики в одной из только что созданных в провинции военных школ. Где именно находилась та школа и от кого исходило приглашение, мы, к сожалению, не знаем, но, судя по реакции Ромма, предложенное место было далеко не столь привлекательно, как то, к которому он стремился, продвигая свой проект. И Ромм решительно отверг эту синицу в руке, предпочтя ей журавля в небе:

«Кафедра математики в провинции с жалованием в 1200 или 1500 ливров, может ли она заменить те возможности различного рода, которые открывает пребывание в Париже? Я, не колеблясь, ответил отказом. Но я хочу знать, что об этом думают мои друзья. Сообщите эту новость наименее болтливым, каковых не так много, и дайте мне знать их мнение, которое всегда мне служит компасом».

Говоря об открывающихся в Париже возможностях, Ромм, скорее всего, подразумевал именно те, что были связаны с реализацией его проекта, поскольку собственно к парижской жизни он, как мы ранее видели, тяги не испытывал, да и увенчайся успехом его план, ему все равно пришлось бы покинуть столицу.

Ответ Дюбрёля не сохранился. Но, судя по следующему письму Ромма, друзья не поддержали его выбор, видимо, сомневаясь в успехе «академического проекта» из-за ослабевавших день ото дня позиций Тюрго. Ромм поспешил их уверить, что положение в государстве не столь печально, как им кажется, а сам он не собирается отказываться от своих намерений:[18]

«Полагаю, что не оставил у Вас никаких сомнений относительно принятого мною решения не занимать кафедру математики, о котором я рассказал в своем последнем письме. Я Вам написал о нем только потому, что обещал сообщать Вам и другим лицам, питающим ко мне добрые чувства, о том, что здесь делают для меня. Было легко предвидеть мнение этих господ и, соответственно, мне было легко принять решение. Полагаю, Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, считая, что реформы министра еще недостаточно прочны. Они имеют слишком справедливые и слишком хорошо осознанные нашим молодым монархом основания, чтобы не существовать столь же долго, сколько будут царить на троне здравый смысл, справедливость и гуманность, а сам трон не будут окружать лесть, корысть и интриги. Думаю, таково ныне положение дел».

Каково же было потрясение Ромма, когда после такой жертвы и после всех предпринятых усилий его план потерпел крах: двенадцатого мая 1776 года король отправил Тюрго в отставку. Написанное по горячим следам послание Ромма передает его смятение чувств и отчаяние, вызванные крушением надежд, но также свидетельствует о желании сохранить лицо даже в самых неблагоприятных обстоятельствах:

«Мой дорогой друг, я более не могу надеяться вернуться на родину в звании физика. Опала г-на Тюрго так же отдалила меня от [осуществления] моего проекта, как этого доброго министра от двора. Я придерживаюсь слишком высокого мнения о Вашей рассудительности и Вашей любви к добру, чтобы думать, будто Вы не потрясены этой переменой. Каждый добрый гражданин ощущает утрату, которую понесла нация, и должен оплакивать того, кто нашел столь благое применение доверию своего господина и, быть может, первым понял истинную причину, по которой ремесла и науки представляют интерес для власти и заслуживают ее покровительства. Но он сделал, несомненно, слишком большой шаг вперед, упустив из виду, что за долгое время нация привыкла продвигаться к благу медленно. Когда кто-то думает не так, как основная масса людей, он рискует стать жертвой ее эмоций. Это событие должно было бы особенно больно ударить по мне, поскольку лишило меня бесценного преимущества жить в кругу семьи, занимаясь делом, наиболее отвечающим моим интересам и состоянию моего здоровья. Тем не менее это – не самая тяжкая из ран, нанесенных мне произошедшей катастрофой. Меня уберегло то, что я не возлагал чрезмерных надежд на дело, зависевшее от слишком многих лиц и слишком многих обстоятельств, чтобы можно было быть уверенным в его успехе. Привыкнув к достойной умеренности, я был настолько ошеломлен открывшейся мне благоприятной перспективой, что не осмеливался в нее поверить. Зато теперь мне, к счастью, не нужно перестраиваться: мое честолюбие совершенно не пострадало. Я буду безропотно ожидать от Провидения решения своей участи: глупо было бы считать себя гарантированным от неудач и превратностей, сопутствующих деяниям человека. Только пробившись сквозь толпу и пережив взлеты и падения, можно добраться до предначертанной нам обители. Страдания и горести человека проистекают не столько от самих бед, переживаемых им на протяжении его жизни, сколько от того, что он не может их предвидеть».

Впрочем, Ромм оправился от удара достаточно быстро и вскоре предпринял попытку реанимировать свой проект. В сентябре 1776 года он направил соответствующий мемуар новому контролеру финансов Ж.Э.Б. Клюни. У нас нет документов, отражающих реакцию риомских друзей Ромма на этот новый демарш, но, судя по его письму от 15 октября, она, похоже, оказалась не слишком благоприятной. И их вполне можно понять: уже не один месяц Ромм носился с проектом, который, хотя и сулил ему в случае успеха быструю и успешную карьеру, но имел на такой успех слишком гипотетические шансы; в то время как практически заброшенное им изучение медицины обещало пусть и не столь быстрое, но все же гораздо более надежное социальное восхождение. Вот почему Ромм счел необходимым подробно изложить Дюбрёлю свою позицию по данному вопросу. Характерно, что в его аргументации теперь отчетливо слышны новые мотивы. С одной стороны, он доказывает, что руководство кафедрой ему не только не помешает в изучении медицины: а, напротив, создаст для этого наиболее оптимальные условия:

«Вы не перестаете, мой дорогой друг, критиковать меня. Вы проявляете жестокость, подозревая меня в недостаточном уважении к советам человека, которого я всегда буду любить и почитать [очевидно, речь идет о докторе Буара, главном стороннике выбора Роммом карьеры врача. – А.Ч.]. Я заглянул себе в душу и могу признаться Вам со всей искренностью, на какую способен, что невиновен в подобном проступке: нет, мой дорогой друг, я совершенно не отказываюсь от медицины и даже не думал отказываться. Мой демарш перед г-ном Тюрго, который я повторил перед г-ном Клюни, этого не предполагает. Я, как и Вы, ощущаю потребность в независимости, особенно необходимой для того, чтобы совершенствоваться в профессии, которая, обеспечив мне более прочное положение, позволит заполнить то свободное время, какое непременно даст мне искомое мною место».

С другой стороны, Ромм делает акцент уже не столько на личном, сколько на общественном значении проекта – мотив, который раньше звучал у него преимущественно в обращениях к официальным лицам, но не в частной переписке:

«Прежде всего, я скажу Вам, что, ходатайствуя о создании кафедры математики и экспериментальной физики, я совсем не имел в виду просить ее исключительно для себя. Я думал о том, что многочисленное население провинции нуждается и в иных ресурсах помимо тех, которыми природа одарила эту плодородную почву; о том, чтобы поднять там престиж наук и ремесел, пробудить усердие, которое позволит однажды получить плоды, известные пока только натуралистам, – это проект, достойный того, чтобы им занялся министр. Выдвигая идею создания кафедры, я открывал лишь часть проекта, включающего в себя создание учреждений всех видов. Медицина тоже входит в мои планы, предполагающие ходатайство о создании кафедры акушерства. Там нет никакого интереса к наукам? Задача тех, кто осознает подобный недостаток провинции, этот интерес пробудить. Чего не знают, того не любят».

Но и этот демарш Ромма окончился ничем. Уже в следующем письме он сообщил Дюбрёлю, что министр Клюни скончался. Приходилось опять все начинать заново. Впрочем, упорный риомец не опустил рук, а попытался получить поддержку «академического проекта» уже у следующего генерального контролера финансов Л.Г. Табуро де Рео и у директора казначейства Ж. Неккера. Однако на сей раз вместо «лобовой атаки» он применил тактику постепенной «осады»:

«У меня есть четверо или пятеро людей в окружении гг. Неккера и Табуро, ожидающих подходящего случая, чтобы начать действовать. Это позволяет мне не выступать ни с какими ходатайствами, что полностью меня устраивает. Буду Вам подробно сообщать все, что относится к этому делу».

Тем же письмом Ромм дает новые инструкции друзьям относительно их дальнейших действий:

«Вы меня очень порадуете, добыв какую-либо секретную информацию о ресурсах провинции, которые можно было бы использовать для известного Вам учреждения. Нет ли чего-либо в коллеже Бийома? Нельзя ли узнать, каково отношение ко всему этому г-на Шазера? Его одобрение важнее, чем чье бы то ни было, и является условием успеха».

Но месяц шел за месяцем, наступил уже следующий 1777 год, а никакого прогресса в осуществлении задуманного не наблюдалось. В конце января Ромм писал Дюбрёлю:

«Я ощущаю, мой дорогой друг, сколь далека идея проекта от общего одобрения и от исполнения. Первые шаги имели оглушительный успех, но чем большим оказывается число лиц, от которых зависит благоприятный исход дела, тем он становится дальше».

Впрочем, Ромм тогда еще продолжал верить в успешное завершение предприятия и вновь инструктировал друга, как добиться «полного одобрения г-ном Шазера» столь важного для Риома начинания. Особое значение Ромм придавал содействию проекту со стороны уже упоминавшегося риомского нотабля П. Андро.

Однако два месяца спустя мы видим разительную перемену в настроении нашего героя, отразившуюся в письме Дюбрёлю:

«Не думайте больше о проекте, мой дорогой друг, я уже давно выпустил его из виду. Присутствие тех, кто, по Вашему убеждению, должен был ускорить его осуществление, привело, напротив, к тому, что отдалило его навсегда».

К сожалению, дальнейшее содержание послания довольно слабо объясняет столь загадочно звучащее вступление. Мы узнаем только, что Ромм встретил в Париже Андро, и тот не проявил такого интереса к проекту, какой Ромм, со слов Дюбрёля, предполагал у него найти. Точнее сказать, не проявил вообще никакого интереса: «мы говорили только о дожде и хорошей погоде». И после этой беседы «ни о чем» Ромм отказался от идеи, реализации которой добивался в течение года. Чтобы понять мотивы такого решения, которое со стороны выглядит довольно странным, очевидно, надо знать контекст, в котором оно принималось, представлять себе, как вообще обстояли на тот момент дела с проектом. Однако имеющиеся в нашем распоряжении источники такой возможности нам не дают, поэтому мы можем лишь констатировать: предприятие, которому Ромм посвятил целый год жизни, ради которого оставил занятия медициной и с которым связывал столь большие надежды, окончилось неудачей.

* * *

Сколько-нибудь ясное представление о том, как прошел для Ромма 1777 год, составить по его письмам трудно. Они после крушения «академического проекта» надолго становятся весьма краткими и малоинформативными: главная их тема – приобретение книг по разным научным дисциплинам и их пересылка из Парижа в Риом и в обратном направлении. Если Ромм и предпринимал в тот период какие-либо новые шаги, чтобы попасть в «республику наук», то они не нашли отражения в его корреспонденции и, соответственно, остались нам неизвестны.

Впрочем, какие бы шаги ни были сделаны, сколько-нибудь заметных перемен в положение Ромма они не внесли, и примерно с середины 1778 года его будущая карьера вновь стала предметом активного обсуждения в корреспонденции с друзьями. Судя по ответам Ромма, риомцы сетовали, что он, увлекшись слишком широким спектром наук, забросил занятие той из них, которая с наибольшей вероятностью могла бы обеспечить стабильное будущее – медициной, и советовали остановиться на чем-то одном, к чему особенно лежит душа. Ромм спорить не стал и с готовностью признал критику вполне обоснованной:

«Все, что Вы мне сказали в своем последнем письме относительно медицины, является ли это результатом Ваших собственных размышлений или результатом разговоров с г-ном Буара, доставило мне особенно большое удовольствие тем, что оно совершенно бесспорно. Вы дали мне еще одно доказательство Вашей искренней озабоченности моей судьбой…»

Тем не менее далее Ромм сообщал, что испытывает «пылкий интерес» ко всем наукам и сконцентрироваться на какой-то одной ему трудно, ибо хочется познакомиться со всеми. Эту же тему он развил и в другом письме летом 1778 года:

«Вам говорят, что мне слишком нравится занимательная сторона наук и что я недостаточно стараюсь сосредоточиться на чем-то определенном. Подобное суждение вправе выносить только очень просвещенный человек, ибо только очень просвещенный человек может отделить занимательное от полезного или, точнее, полезное от того, что есть в науке приятного; ведь полезное является одновременно и занимательным для того, кто хочет научиться. <…> Мое образование – вот моя единственная цель, единственная страсть. Все новые открытия и всё, что хоть сколько-нибудь выглядит полезным, вправе претендовать на мое внимание, и я со страстью занимаюсь такими предметами. Если в этом моя вина, то я ее признаю, но я ее разделяю с весьма уважаемым мною классом любознательных людей, не знающих другого наслаждения, кроме как приобретать все новые знания. <…> Универсальность – моя слабость. Я бросаюсь, очертя голову, за всем, что мне кажется интересным, не задумываясь, проливает ли это какой-либо дополнительный свет на ту дисциплину, которая должна обеспечить мое положение. Но не думайте, что в поиске для себя постоянного места, каковой Вы мне очень правильно рекомендуете, я теряю хоть мгновение».

Увлечение самым широким спектром научных дисциплин действительно не приближало Ромма к превращению в полноправного «гражданина республики наук», ибо он по-прежнему чувствовал себя всего лишь просвещенным дилетантом и, по-видимому, не без оснований. Весьма характерны в данной связи те ощущения, которые он испытывал в беседе на научные темы со своим старым знакомым Дю Карла, заметим, далеко не самым крупным из ученых того времени:

«Я чувствовал себя как нерадивый ученик, у которого проверяют домашнее задание. С ним [Дю Карла] надо было говорить о химии и особенно о великих движениях материи, а мне нечего сказать о химии, кроме скучного и педантичного повторения того, что давно уже известно. Новые открытия можно оценивать, только видя их связь со старыми, что требует углубления в детали, а я не могу и не хочу этого делать».

После того как Ромм отказался от занятий медициной, но не преуспел в других науках, ему оставалось лишь надеяться на счастливый случай – на успех какого-либо начинания, подобного «академическому проекту». Однако такой успех зависел уже не столько от самого Ромма, сколько от сочетания сил и влияний в высших сферах власти, куда риомец доступа не имел и где его интересы представляли его покровители. Но вероятность благоприятного совпадения звезд на этом небосклоне была не слишком высока, и, соответственно, перспективы карьеры Ромма оставались более чем туманными. Тем же летом 1778 года он так писал об этом Дюбрёлю:

«Я получил, мой дорогой друг, письмо г-на Буара. Его советы кажутся мне весьма мудрыми. Продиктованные дружбой и искренностью, они заставляют меня стыдиться, но и утешают. Да, мой дорогой друг, я краснею от того, что моя карьера продвигается столь медленно. Я чувствую, что слишком сильно полагался на обстоятельства. Увлеченный множеством проектов, отвечавших моим склонностям и вселявших в меня надежды, я до последнего времени считал, что вот-вот обрету достойное положение, не связанное с медициной, но, к сожалению, слишком зависевшее от решения министров. Несколько раз я получал от них обещания, но опыт ценой времени, потерянного для других дел, научил меня, что при дворе ничто не ценится меньше обещаний».

Шансы Ромма на успешную карьеру становились все призрачней. После первых успехов в «штурме» Парижа, когда молодой провинциал сумел обосноваться в столице, обзавестись полезными знакомствами и покровителями, найти себе скромный, но постоянный заработок и приступить к занятиям медициной, дальнейшее его продвижение к поставленной цели явно застопорилось. После четырех лет пребывания в столице положение Ромма оставалось практически столь же неопределенным, как и после первых четырех месяцев.

Врачом он не стал и, похоже, распрощался с надеждой на это. В последний раз о гипотетической возможности получения такой профессии Ромм упомянул в своей переписке на исходе 1778 года, когда сообщил друзьям, что собирается в Монпелье на знаменитый медицинский факультет, который в свое время окончил доктор Буара. Но порыв, возможно вызванный запоздалым сожалением об утраченных перспективах, оказался кратким, и к этой теме Ромм больше не возвращался. Подобные метания показывают, сколь мало определенности было в его планах на будущее.

Не стал он также математиком или физиком. «Академический проект» окончился неудачей, как, по словам Ромма, и «множество» других. Риомец не имел каких-либо реальных достижений в этих дисциплинах – ни научных трудов, ни совершённых открытий, которые позволяли бы ему в силу собственных заслуг претендовать на успешную карьеру в данной области. Единственным его козырем была поддержка высоких покровителей, но те, увы, оказались недостаточно «высоки», недостаточно влиятельны, чтобы обеспечить своему подопечному искомую должность.

О степени влиятельности того «лобби», на поддержку которого мог рассчитывать наш герой, мы можем судить по списку парижских знакомых Ромма, составленному им в конце 1778 года по неоднократно повторявшейся просьбе Дюбрёля. Список состоит из двух частей – «высшее общество» и «ученые с писателями», в каждой – по 14 имен.

Изучая первый раздел этого перечня, нельзя лишний раз не оценить, какой удачей для Ромма оказалась его встреча с графом А.А. Головкиным уже в первые месяцы пребывания в Париже, а затем и знакомство через него с графиней д’Арвиль. Даже четыре года спустя связи риомца в высшем свете ограничивались преимущественно окружением этих двух его покровителей. Маркиза Монкан была любовницей А.А. Головкина и подругой м-м д’Арвиль. К числу друзей последней принадлежали также графиня Жюмияк, графиня Жанлис, шевалье Т. Ламет (будущий деятель Революции), граф Шатэнье, а граф д’Эссюй являлся ее родственником по мужу. Кроме них, в этой же части списка упомянуты шведский барон де Сталь, командир Буйонского полка барон Флашланден, граф д’Альбаре (ставший накануне епископом), близкие к литературным кругам аббаты Сабатье и Ларош, а также м-ль Валетьер, идентифицировать которую издателям переписки Ромма не удалось.

Все эти лица, по словам Ромма, «желали ему добра», однако на деле их возможности оказать ему сколько-нибудь действенную протекцию были не слишком велики. Среди них мы не видим никого, кто занимал бы сколько-нибудь значительный пост в административных органах, не говоря уже о правительстве. К тому же в положении двух главных покровителей Ромма имелись некоторые «слабости», снижавшие эффективность их влияния. Мария-Антуанетта откровенно недолюбливала графиню д’Арвиль, что, естественно, отнюдь не способствовало повышению кредита той при королевском дворе. Головкин же хотя и пользовался несомненным уважением в высшем свете Франции, однако был иностранцем и не принадлежал ни к одной из придворных «партий», игравших ведущие роли на политической сцене королевства.

Во второй половине списка мы видим имена ученых и литераторов, с наиболее известными из которых Ромм также познакомился в первые месяцы своей жизни в столице. Это уже упоминавшиеся ранее натуралист Ф. Розье, математик и астроном Ж.Ж. Лаланд, физик Ж.Э. Сиго де Лафон, профессор анатомии А. Порталь, географ Ж.Э. Геттар. Кроме них, в список включены математик Ж.А.Ж. Кузен, химики Б.Ж. Саж и Митуар, врач П.Ж.Ж. Кабанис. Литераторы представлены энциклопедистом П.Н. Шанжо, драматургом Б.Ф. Дюрозуа и автором занимательных сочинений по истории Ф.А. Тюрпеном. Каким-то образом в перечень попал и уже появлявшийся на страницах этой книги судейский чиновник М. Болатон де ла Перш, который, если и имел отношение к науке или литературе, то лишь как любитель. И наконец, одного человека – некоего Делегаля – идентифицировать не удалось.

В отличие от первой части списка, этот круг людей был более разнороден. Большинство перечисленных в нем ученых принадлежало, условно говоря, к деятелям второго и даже третьего ряда «республики наук», а потому они, если и питали симпатию к начинаниям Ромма, то едва ли могли оказать ему действенную поддержку. Из всего перечня, пожалуй, только Ж.Ж. Лаланда и Ж.А.Ж. Кузена можно на тот момент, с большей или меньшей степенью уверенности, отнести к высшему эшелону французской научной элиты. Причем из них, как минимум, Лаланд обладал реальными возможностями помочь молодому ученому получить достойное место, как он сделал по отношению к старшему Ромму. Однако Жильберу Лаланд такой услуги не оказал. Почему? Имеющиеся у нас источники не позволяют ответить на этот вопрос. Может быть, просто не сумел, не подвернулось подходящей оказии. А может, отнесся к претензиям неофита с таким же скепсисом, какой проявил его, Лаланда, ученик… Николя-Шарль Ромм.

Летом 1778 года, когда Ромм в переписке с друзьями подводил неутешительные итоги прошедших четырех лет, он в одном из посланий упомянул о встрече в столице со своим братом: «Когда я видел его в Париже, я рассказал ему обо всех демаршах, предпринятых мною для получения кафедры математики, и о своих надеждах. Он же меня отговаривал заниматься данным проектом и отказался представить меня г-ну Безу, который в этой сфере может все».

Подобный эпизод весьма характерен для отношений двух братьев. Если младший испытывал к старшему глубочайшее почтение, то Николя-Шарль, похоже, просто не воспринимал всерьез ни самого Жильбера, ни его претензий на научную карьеру. Вот как Ж. Ромм описывает одну из встреч с братом:

«Я видел его и с ним обедал. Я мог вести с ним беседу только в шутливом тоне, поскольку с ним невозможно говорить серьезно. <…> Тот веселый, игривый вид, с которым он высказывается обо всем, не позволяет от него чего-либо требовать, о чем-либо ему напоминать. Он обещает все, что у него ни попросят, но лучше всего относиться к его обещаниям с той же легкостью, с какой он их дает. От общения с ним можно по-настоящему получать удовольствие, только так же дурачась, как он. В этом мире его удерживают только науки и наслаждения; в его присутствии я не ощущаю большой ценности братских уз. В отношении меня он несколько раз высказывал прямо противоположные мнения. Он неоднократно повторял, что лучше бы мне было оставаться в провинции возле нашей дорогой матери (дай-то Бог, чтобы в своем стремлении получить место я смог бы последовать его совету!), а потом он мне рекомендовал попытаться получить какую-нибудь кафедру в военной школе или в портовом городе».

Цена последнего совета, как мы видели, была невелика: когда у Жильбера появилась реальная возможность получить кафедру, Николя-Шарль отказался ему помочь. Старший брат не скрывал от младшего своего пренебрежения им, проявлявшегося в разной форме. Например, когда Жильбер поздравил Николя-Шарля с получением звания члена-корреспондента Академии наук, тот даже не ответил на поздравление.

Впрочем, не будем гадать, вызывали или нет у Лаланда попытки младшего Ромма проникнуть в «республику наук» такой же скепсис, как у Ромма-старшего, но факт остается фактом: Лаланд не помог неофиту достигнуть желаемого. Как не помогли тому и прочие друзья-покровители.

С наступлением 1779 года – пятого года, который Ж. Ромму предстояло провести в Париже, в его положении ничего не изменилось. Фаталистические нотки, уже не раз проскальзывавшие ранее в письмах риомца, теперь звучали все более и более отчетливо. Еще в сентябре 1778 года он лишь мельком замечал, что «слишком мало является хозяином своих обстоятельств», но уже полгода спустя, обращаясь к друзьям, следующим образом высказался на ту же тему:

«Судьба меня так бросает из стороны в сторону, что и я мог бы, как вы, и в такой же степени, как вы, сетовать на злосчастные обстоятельства, уже некоторое время, вопреки моей воле, удерживающие меня вдали от вас. Но существуют законы, которые необходимо уважать настолько, чтобы подчиняться им не ропща».

Граф Александр Сергеевич Строганов (1733–1811), один из богатейших людей России, обладал любезным и доброжелательным нравом, что позволяло ему прекрасно ладить со всеми российскими императорами от Петра III до Александра I

Подобный фатализм имел более чем достаточные основания: открывавшиеся перед Роммом перспективы оптимизма не вселяли, а как-либо повлиять на них было выше его сил. Ему оставалось лишь по-прежнему смиренно ожидать у рубежей «республики наук» разрешения вступить в сей обетованный «край» – ожидать столь же безнадежно, как ожидали бесчисленные «руссо сточных канав» вступления в не менее желанную для них «республику изящной словесности», куда им так никогда и не суждено было попасть.

К счастью, судьба оказалась к Ромму более благосклонна, чем к его «однополчанам» по проигранной «битве за Париж», и дала ему возможность, если не обернуть поражение победой, то хотя бы отступить с достоинством и без серьезных потерь. Правда, отступать ему пришлось… до самой России.

Выше уже говорилось, что знакомство с графом Головкиным было для Ромма первым шагом по пути, которым он вошел в историю России. И хотя сам А.А. Головкин родился в Западной Европе и за всю свою жизнь на родине предков так и не побывал, его происхождение давало повод риомским друзьям Ромма предполагать, что однажды их земляк отправится делать карьеру в эту далекую, по слухам, очень холодную и варварскую, но очень богатую страну. Летом 1778 года, в период подведения Роммом в переписке с друзьями итогов четырех лет, проведенных им в Париже, это предположение было высказано открыто, но Ромм поспешил его опровергнуть:

«Вы полагаете, что догадались, будто от занятий медициной меня отвлекла надежда получить место в России. Так знайте же, мой дорогой друг, что тот, кому я дал зарок нерушимой преданности – граф Головкин, делал мне подобные предложения, которые вполне могли бы быть реализованы. Но, будучи человеком порядочным и деликатным, он не стал скрывать от меня, что его соотечественники не всегда обходительны, что оградить себя от этого довольно трудно и что, хотя это неудобство и не является нестерпимым, варварство их нравов часто будет оскорблять мою чувствительность. И через некоторое время я объявил, что соглашусь только на место в Париже или стану врачом, к чему я исполнен решимости».

Однако шли месяцы, подходящее место не только в Париже, но и во французской провинции оставалось для риомца недостижимой мечтой, решимости стать врачом хватило не надолго, а потому весной 1779 года он проявил уже гораздо большую благосклонность к идее отправиться в Россию. Примерно в середине апреля Ромм получил предложение стать воспитателем сына одного из первых богачей Российской империи, графа А.С. Строганова.[19]

Александр Сергеевич Строганов (1733–1811) являлся потомком старинного рода новгородских торговых людей, уже в XIV веке имевшего обширные владения на Русском Севере, которые в XVI веке распространились также на Урал и в Сибирь. Его отца Сергея Григорьевича Петр I за заслуги перед отечеством возвел в баронское достоинство, а сам Александр Сергеевич с 1761 года носил титул графа. Юность свою он провел в путешествиях по Западной Европе, где завершил начатое дома образование. По возвращении он в 1757 году женился на Анне Воронцовой, дочери графа М.И. Воронцова. Брак, однако, не сложился, и в 1762 году супруга А.С. Строганова вернулась в родительский дом. В 1769 году она умерла. В 1771 году граф женился на княжне Екатерине Петровне Трубецкой. После свадьбы супруги уехали во Францию.

В Париже у Строгановых 7/18 июня 1772 года родился сын Павел. О его первых годах жизни нам почти ничего не известно. Историки семьи Строгановых дают весьма противоречивые сведения даже об ее составе. Так, в литературе высказывались разные точки зрения относительно того, был ли Павел единственным ребенком в семье или имел еще и сестру. Некоторые из авторов вообще не упоминали о ней. Историк же рода Строгановых Н.М. Колмаков утверждал: «7 июня 1774 года у графа Строганова родился сын Павел, – была еще и дочь Наталия, но она умерла в молодых летах, не оставив после себя никаких следов своего существования». О Наталии как единственной сестре П.А. Строганова сообщали также его биографы великий князь Николай Михайлович и Т. Меттерних. А вот в работе Ф.А. Волегова и А.А. Дмитриева, пермских историков рода Строгановых, сообщается, что детьми графа Александра Сергеевича были «…дочь, графиня София Александровна, скончавшаяся в 16 лет, и сын, граф Павел Александрович». Это мнение представляется мне наиболее близ[20]ким к действительности. Среди личной корреспонденции П.А. Строга-нова, хранящейся ныне в РГАДА, есть два письма Софьи Строгановой от 16 апреля 1787 года и 8 мая 1789 года, написанные детским почерком по-французски и адресованные «дорогому брату». Софья Александровна родилась, по-видимому, в июле 1778 года: именно в это время в Париже, где тогда жил с семьей граф Александр Сергеевич, получили распространение шутливые стихи его друга, аббата Рузо «Православное крещение. Посвящается г-ну графу Строганову, русскому вельможе, по случаю крещения его дочери». Относительно же даты и обстоятельств ее смерти каких-либо определенных сведений мне найти не удалось. Отмечу лишь, что она не была похоронена на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, где находятся могилы большинства других представителей рода Строгановых, умерших в XVIII–XIX веках.

Анна Михайловна Воронцова (1743–1769), первая жена А.С. Строганова. Брак фактически распался из-за политических разногласий супругов: муж был за Екатерину II, жена – за Петра III

Впрочем, год рождения и самого Павла Строганова приводится в литературе по-разному. Как мы уже видели выше, Н.М. Колмаков указывал 1774 год. И это отнюдь не опечатка. Именно такая дата была, очевидно ошибочно, проставлена на надгробном памятнике Павла Александровича, тогда как сам он считал своим годом рождения 1772-й.

Для воспитания Павла (в семье его звали Попо) граф А.С. Строганов и пригласил Ж. Ромма. Судя по свидетельству Ж. Демишеля, граф Строганов хотел предложить Ромму должность воспитателя сына еще где-то в 1777 году, но тогда эта идея не встретила понимания у графини. И лишь теперь это предложение было сделано официально. Оно ввергло Ромма в бездну сомнений, выбраться из которой ему помогли лишь его парижские покровители:

Екатерина Петровна Трубецкая (1744–1815), вторая жена А.С. Строганова и мать Павла Александровича, будущего ученика Ромма

«Прежде чем произнести окончательное “да”, которое должно было вырвать меня из общества, где я нашел истинных друзей; которое должно было воспрепятствовать всем моим связям с учеными, установить каковые мне позволили моя свобода и вкус к просвещению; которое должно было вынудить меня оставить родину, добавив огромное расстояние к тому, что уже отделяет меня от всех вас, моих дорогих друзей и родственников; которое должно было открыть передо мною стезю утомительную, долгую и тернистую; которое должно было заставить меня пожертвовать своими вкусами, взглядами и бытием ради ребенка, за коего мне придется отвечать до гробовой доски; – прежде чем произнести это “да”, ужасное для меня, поскольку оно должно было изменить все мое существование, я пребывал в страхе и колебаниях. Я нуждался в дружеской поддержке тех, кто здесь желает мне блага; я нуждался в моих нынешних друзьях, наставлявших меня своими советами каждый день, каждый миг. Чем больше на меня нажимали, тем более нерешительным я становился, и до сих пор оставался бы таковым, если бы благоразумие и мудрость графа Головкина и госпожи графини д’Арвиль не вывели бы меня из состояния тяжких раздумий. Благодаря их заботам, я отринул сомнения и дал согласие, а все мои представления поменялись: я вижу теперь в этой ситуации лишь преимущества для себя – вполне реальные, но еще больше таких, о которых я не могу и мечтать».

Семейство Строгановых в Париже

Родившемуся в Париже Павлу Строганову предстояло в России выучить «родной» русский язык. Эта картина была написана Ж.Б. Грёзом за год до возвращения семейства Строгановых в Петербург

Абстрагируясь от патетической риторики этих строк, выделим их основную мысль: наиболее решительными сторонниками подобного выбора Ромма выступили его главные покровители – граф Головкин и графиня д’Арвиль. А это означает только одно: те друзья Ромма, кто имел доступ в высшие государственные сферы, кто, не жалея усилий «лоббировал» там его проекты и, соответственно, гораздо лучше него самого мог оценить их реальные шансы на успех, сочли претензии своего риомского друга на научную карьеру во Франции лишенными каких бы то ни было перспектив, почему и посоветовали ему прекратить тщетную погоню за журавлем в небе и предпочесть ему русскую синицу.

Что же касается риомских друзей и знакомых Ромма, то взбалмошный и впечатлительный Дюбрёль, получив известие о его будущей поездке в Россию, разразился многостраничными оханьями и причитаниями («Ваше письмо выпало у меня из рук, и я не знал, что подумать и что сказать…» и т. д. и т. п.), однако другие, более реалистично настроенные, прореагировали гораздо спокойнее, расценив сей выбор как наилучший в сложившейся ситуации. Типограф А. Салль, например, счел нужным поздравить Ромма «с важной и почетной должностью, которая Вам доверена, и с теми преимуществами, которые из этого воспоследуют для Ваших домашних дел». И он был совершенно прав. Сколь бы пугающим для французов ни казалось путешествие в далекую и почти неведомую им страну, оно давало Ромму единственный шанс достойно отступить после полного фиаско в осаде им «республики наук».

Глава 3

Разные ипостаси Жильбера Ромма

Подписав 1 мая 1779 года контракт с А.С. Строгановым, Ж. Ромм перебрался в особняк графа на Монмартре. Лето прошло в сборах, а в начале сентября семья Строгановых вместе с сопровождающими их лицами, включая гувернера юного графа, отбыла в Петербург, коего достигла только в ноябре.

История пребывания Ромма в России – одна из наименее изученных страниц его жизни. Первый биограф Ромма, М. де Виссак значительную часть соответствующих глав своей книги заполнил общими сведениями о екатерининской России, почерпнутыми из работ других авторов и не связанными непосредственно с его героем. А. Галанте-Гарроне хотя и выжал все, что мог, из имевшихся в его распоряжении источников, однако, увы, сведений об этом периоде жизни Ромма в них было не очень много. Переписка риомца с оставшимися на родине друзьями за этот период крайне скудна, а о хранящихся в Москве путевых дневниках Ромма итальянский историк не знал. В результате эта глава его монографии получилась довольно скромной по объему: если пяти годам, проведенным Роммом в Париже, А. Галанте-Гарроне посвятил 60 страниц, то шести годам в России – лишь чуть более сорока.

Тем не менее некоторые сюжеты А. Галанте-Гарроне осветил очень подробно, например историю взаимоотношений Ж. Ромма и Антуанетты Доде. Эта просвещенная и весьма неординарная девушка, происходившая из не слишком зажиточной страсбургской семьи, была богата уникальными знакомствами. Внучка знаменитой французской актрисы Адриенны Лекуврер (1692–1730), подруги Вольтера и возлюбленной Морица Саксонского, мадемуазель Доде выросла в семье армейского казначея неподалеку от Страсбурга. Многодетная семья жила небогато. Достигнув совершеннолетия, девушка в 1770 году обратилась к Вольтеру с просьбой найти ей место гувернантки в России. Тот выказал сочувствие, но помочь не смог или не захотел. Сама или с помощью графа Ш.О. д’Аржанталя, ранее проявлявшего участие в судьбе ее матери, а теперь и в ее собственной, мадемуазель Доде получила место компаньонки у графини Строгановой и в 1779 году отправилась с семьей Строгановых в Россию. Совместное путешествие сблизило ее с Роммом, которого она полюбила. Но вскоре по приезде в Петербург им пришлось расстаться: мадемуазель Доде должна была сопровождать графиню Строганову в подмосковную деревню Братцево. В петербургской части архива Ромма сохранились ее письма возлюбленному, на которые и опирался Галанте-Гарроне, рассказывая об их романе. К сожалению, ответные послания Ромма до нас не дошли, хотя де Виссак, как мы увидим далее, ими располагал. В корреспонденции же самой мадемуазель Доде речь идет в основном о ее собственной жизни. Про Ромма из них мы можем узнать, пожалуй, лишь то, что он явно не страдал избытком деликатности и нередко огорчал девушку язвительно-морализаторским тоном своих писем. Их эпистолярный роман закончился весной 1782 года, когда Доде покинула Россию и вернулась в Страсбург.

Рассмотрел итальянский историк и связи Ромма с российскими учеными. Хотя в посланиях риомским друзьям Ромм сообщал, что ведет в Петербурге затворническую жизнь, нигде почти не бывает и ни с кем практически не общается, бумаги его архива свидетельствуют о том, что в России он завел знакомство с рядом видных ученых: с натуралистами П.С. Паласом и К.И. Габлицем, математиками Ф.-У. Эпинусом, П.Н. Фуссом и И.-А. Эйлером (сыном великого швейцарского математика Л. Эйлера, работавшего в Петербурге). Однако в посланиях Дюбрёлю Ромм упорно обходил эту тему молчанием. Даже о том, что великий князь Павел Петрович заказал ему изготовление воздушного шара (по всей видимости, так и не построенного), друзья риомца узнали из вышедшей во Франции книги по воздухоплаванию. Возможно, Ромм не хотел затрагивать в переписке с земляками тему науки, чтобы лишний раз не напоминать о своих неудачных попытках стать ученым. Что же касается содержания самих писем или, точнее сказать, записок, которыми он обменивался с российскими исследователями, то оно мало что добавляет к уже знакомому нам образу Ромма как любознательного дилетанта, страстно увлеченного всеми точными и естественными науками сразу, но так и не поднявшегося ни в одной из них выше любительского уровня.

Дворец Строгановых в Санкт-Петербурге был построен в 1753–1754 годах знаменитым архитектором Ф.Б. Растрелли. Здесь и поселилось семейство Строгановых по возвращении из Парижа

Французская актриса Адриенна Лекуврёр (1692–1730) имела при жизни большую популярность, благодаря незаурядному таланту и красоте. Любовница великого полководца Мориса Саксонского, она, считается, была отравлена из ревности своей соперницей. После отказа духовенства похоронить актрису в освященной земле другой ее любовник – Вольтер – откликнулся на это событие поэмой «Смерть мадемуазель Лекуврёр». Внучка ее имела несчастье влюбиться в холодного рационалиста Жильбера Ромма

В то же время некоторых важных сторон российского периода жизни Ромма А. Галанте-Гарроне коснулся лишь мельком или не коснулся вообще, не обладая необходимыми источниками. Между тем рассмотрение каждой из них позволяет увидеть нашего героя в разных, порою несколько неожиданных ипостасях.

Родившийся в Германии Петр Симон Паллас (1741–1811) прославился как великий русский естествоиспытатель и путешественник. Его экспедиция в Сибирь в 1768–1774 годах стала настоящим научным подвигом. В Петербурге Ромм дружески общался с Палласом, обмениваясь с ним редкими образцами горных пород и научной литературой

«Вольный каменщик»

С Александром Сергеевичем Строгановым, отцом своего ученика, Жильбер Ромм познакомился не позднее 1776 года: имя графа впервые появилось в корреспонденции риомца в мае этого года. Впрочем, не исключено, что их встреча состоялась и раньше, так как в послании Дюбрёлю от 11 мая 1779 года Ромм пишет об А.С. Строганове: «Я его знаю уже четыре года».

Как же случилось, что один из богатейших аристократов России доверил практически безграничную власть над своим единственным сыном «просвещенному дилетанту»? Чтобы понять это, необходимо чуть подробнее остановиться на обстоятельствах их знакомства.

Большинство авторов, освещавших историю взаимоотношений Ромма и семьи Строгановых, не уделяли данному моменту сколько-нибудь существенного внимания. Так, М. де Виссак, а вслед за ним русский историк XIX века П.И. Бартенев и великий князь Николай Михайлович ограничились констатацией, что первая встреча Ромма и А.С. Строганова состоялась у графа А.А. Головкина. И только А. Галанте-Гарроне обратил внимание на то, что, хотя встреча в доме Головкина действительно имела место, знакомство графа Строганова и Ромма первое время носило поверхностный характер и переросло в настоящую дружбу лишь в результате приобщения обоих к тайнам «братства вольных каменщиков» – франкмасонов.

В семидесятые годы XVIII века граф А.С. Строганов играл видную роль в масонском движении Франции, переживавшем тогда период радикальных перемен. В 1773 году он принял деятельное участие в создании Великого Востока – общенационального объединения французских масонов. Как делегат ложи Безансона и представитель «вольных каменщиков» всего Франш-Конте Строганов входил в состав в комиссии, разработавшей систему высших степеней Ордена. В дальнейшем он был одним из руководителей Великого Востока, занимая последовательно должности эксперта Административной палаты, Великого хранителя печатей и Великого первого надзирателя.

В 1776 году с основанием ложи Девяти сестер Строганов становится ее членом. Эта одна из наиболее знаменитых лож XVIII века, созданная по инициативе уже известного нам математика Ж. Лаланда, была задумана как просветительский центр, объединяющий выдающихся деятелей науки и культуры. Чтобы вступить туда, требовалось «обладать каким-либо талантом в области искусств либо науки и уже предоставить публичные и убедительные доказательства наличия такого таланта». В ложу Девяти сестер входили известный естествоиспытатель и просветитель Б. Франклин, представлявший тогда в Париже интересы североамериканских колоний Англии, восставших против метрополии, математик Кондорсе, скульптор Ж.А. Гудон, астроном Ж.С. Байи, химики К.Л. Бертолле и А.Ф. Фуркруа, а также многие другие известные личности. В 1778 году на торжественном заседании ложи в нее был принят сам Вольтер. Церемония проходила под председательством Лаланда, вместе с ним ею руководил первый надзиратель ложи граф Строганов. Впрочем, как показывают опубликованные французским историком Л. Амьяблем материалы, в ложу Девяти сестер входили далеко не одни только знаменитости, хотя число таковых и было весьма впечатляющим.

До последнего времени историки оставались в неведении, когда именно в ложу Девяти сестер вступил Ромм. Отмечалось лишь, что, согласно списку членов ложи 1779 года, он, с указанием профессионального статуса «учитель математики», числился уже одним из ее должностных лиц – «экспертом». И лишь в 1990-е годы российский исследователь А.Ф. Строев обнаружил в бывшем московском Особом архиве обращение руководства Девяти сестер к Великому Востоку от 21 июля 1779 года, проливающее свет на данный вопрос:

Масонский жетон члена ложи Девяти сестер

«Дражайший брат Шарль-Жильбер Ромм, математик, уроженец Риома, проживающий на улице Монмартр в особняке г-на графа Строганова, мастера, принятый в масоны ложей Девяти сестер на 28-м заседании в 29-й день 10 месяца 5776 года истинного света, желая участвовать в работах регулярных Лож, попросил нас ходатайствовать перед вами о выдаче ему Сертификата, который бы подтверждал его статус полноправного масона. Мы с удовольствием пользуемся сей возможностью предоставить ему подобное доказательство нашей дружбы и по-братски просим вас выдать такой Сертификат этому дорогому брату».[21]

Указанная в обращении дата при переводе на обычный календарь означает, что в ложу Ромм вступил 29 декабря 1776 года, то есть в один год со Строгановым. Именно в этой принадлежности обоих к масонскому «братству» и кроется, на мой взгляд, причина безоговорочного доверия старшего Строганова к наставнику своего сына и той свободы действий, которую он предоставил Ромму. Ведь груз забот о воспитании Попо препоручался не просто учителю, а «брату» по Ордену, чей «талант» получил признание и других «вольных каменщиков».

Приведенное выше обращение руководства ложи к Великому Востоку было сделано в самый разгар подготовки Строгановых и Ромма к отъезду из Франции. Направляясь в Россию, Ромм, очевидно, надеялся, что масонские связи могут оказаться полезны ему и на новом месте, почему и попросил у руководства ложи сертификат, подтверждающий его принадлежность к «братству». Возможно, надежды риомца были небеспочвенны, так как в семидесятые годы XVIII века масонское движение в России переживало период активного развития, апофеозом которого стало учреждение 25 мая 1779 года в Петербурге Великой национальной ложи под председательством князя Г.П. Гагарина. Однако запрос относительно Ромма поступил в Великий Восток далеко не в самое благоприятное время. Принятие ложей Девяти сестер в свои ряды Вольтера, имевшее в свете широкий резонанс и вызвавшее недовольство властей, стало причиной разногласий внутри Ложи и продолжительного конфликта между нею и руководством Великого Востока. В марте 1779 года Великий Восток даже постановил закрыть ложу Девяти сестер, но ее членам два месяца спустя удалось добиться отмены этого решения. В подобной ситуации даже такой технический вопрос, как выдача сертификата уезжающему за границу «брату», становился неразрешимой проблемой. Об этом мы можем узнать из письма от 23 марта 1780 года, направленного Ромму секретарем ложи Девяти сестер аббатом Рузо через А.С. Строганова:

«Г-н граф сообщит Вам, мой дорогой друг, о причинах прискорбного молчания, которое я хранил по отношению к нему. Я же Вам скажу о причинах моего молчания в отношении Вас. Отъезжая, Вы поручили мне выслать Вам сертификат Великого Востока, но, когда я Вам это обещал, я думал, что завершение основной части нашей тяжбы, решившейся в нашу пользу, вернет нам привычный поток благодеяний со стороны этого института. Я ошибался. Хотя Великий Восток и заставил нас сторицей заплатить за свое уважение и дружбу, парижское отделение (chambre de Paris) тем не менее считает, что вправе откладывать предоставление нам любых сертификатов до полного окончания тяжбы. А та все тянется и будет еще тянуться. Не знаю, когда она закончится, хотя брат Милон, наш Докладчик, непрестанно обещает нам ее завершить. Видя, что этот путь для осуществления Ваших и моих пожеланий закрыт, я несколько раз обращался к нашей Ложе, чтобы получить сертификат от нее. Тут имелась другая сложность. У нее [Ложи] не было ни готовых бланков, ни возможности их забрать у господина Шоффара без уплаты 440 франков по истекшему еще в прошлом августе векселю, который ему выписал небезызвестный аббат Кордье у себя и на свое имя. Однако порядок, уже шесть месяцев как восстановленный в наших финансах и в нашей политике, <…> этот замечательный порядок позволил нашему казначею уплатить Шоффару и забрать у него 200 бланков, которые мы немедленно заполним. На них будет напечатанный текст сертификата и подпись доктора Франклина, нашего досточтимого [т. е. председателя ложи. – А.Ч.], которого мы попросим подписать каждый из них. Верьте, мой дорогой друг, что все это будет незамедлительно выполнено; сегодня это в повестке дня нашей Ложи; более того, потом будет произведена рассылка по порядку, потому что каждый теперь занимается тем делом, которым должен, и все дружно тянут лямку. Первый сертификат будет переправлен Вам, и я немедленно отнесу его г-ну князю Барятинскому, которого осмелюсь попросить об этой услуге.[22]

Масонский фартук Вольтера. Поскольку масонские ложи произошли от тайных братств средневековых строителей, а их члены называли себя «вольными каменщиками», непременным атрибутом каждого масона был фартук каменщика

Пока я Вам больше ничего не сообщу, так как даже не знаю, Вам ли я это сообщаю. Примите уверения в моих к Вам теплых чувствах и полнейшей преданности.

Аббат дю Рузо.

Сообщите мне о себе, заклинаю Вас во имя дружбы. И не ждите для этого прибытия Вашего сертификата. Мне действительно не терпится узнать, как Вам показалась зима в Петербурге».

Впрочем, «немедленно» растянулось на три месяца с лишним. Сертификат Великого Востока получить так и не удалось, и 9 июня 1780 года аббат Рузо направил Ромму вместе с письмом сертификат ложи:

«Дражайший друг и Д[орогой] Б[рат],

Вот наконец сертификат, но не Великого Востока, каковой после Вашего отъезда не выдавался еще ни одному из Братьев нашей Ложи, а сертификат самой нашей Ложи, хотя у мало просвещенных масонов особенно ценится [документ] Великого Востока. Я не имел возможности отправить Вам его раньше, так мы не могли забрать [его] гравюру у Шоффара, отказывавшегося нам ее передать до полной уплаты 600 ливров по векселю, выписанному неосторожным аббатом Кордье на свое имя и просроченному в прошлом декабре. Наконец мы забрали не только оттиски, но и саму гравюру у художника, коему наш казначей заплатил так же, как и другим кредиторам аббата Кордье, и, что особенно радует, мы навсегда отделались от этого аббата.

Я хотел бы, мой дорогой друг, рассказать Вам обо всем подробнее. Но смена жилья, занимающая все мое время, и предстоящий отъезд на шесть месяцев в деревню за 9 лье от Парижа, начисто лишают меня удовольствия пообщаться с Вами.[23]

Я найду время, чтобы загладить свою вину перед Вами, но сделаю это, лишь когда Вы ответите мне на письмо, посланное Вам три или четыре месяца назад через графа Строганова. И когда Вы исчерпывающе расскажете мне о себе, о своем здоровье и положении – все это мне крайне интересно, – тогда и я исчерпывающе расскажу Вам о ложе Девяти сестер и о себе.

Вы ничего не потеряли, дожидаясь Вашего сертификата, ибо тот, что я Вам отправляю, подписан Франклином, нашим уходящим досточтимым, коего только что сменил граф де Мийи.

Я переправляю Вам его через г-на… забыл его имя, гувернера сына г-на князя Барятинского. Он сейчас едет в Россию со своим учеником и его отцом и предложил выступить моим курьером, а поскольку лучшей и более надежной оказии я не нашел, то доверился ему. Это симпатичный субъект, которого вы сменили на той должности, которую занимаете при своем ученике, юном графе.

Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое неизменное почтение его отцу, г-ну графу. Я с величайшим удовольствием видел, что он сопровождает царицу в ее большом путешествии.

Прощайте, мой дорогой друг. Мужества Вам, здоровья и всех возможных благ. Это – пожелания человека, который Вас столь же уважает, как и любит, и который будет Вас любить и уважать всегда.

Аббат дю Рузо».

Последнее из известных нам масонских писем Ромму Рузо послал 8 сентября 1780 года из замка Форт-Уазо под Меленом:

«Дражайший Брат и друг,

Уже больше трех месяцев назад я попросил Тюилера Дюшена отнести в дом г-на князя Барятинского сертификат Ложи [Девяти сестер], предназначенный для Вас. Один из гг. служащих обещал Дюшену, что он [сертификат] будет незамедлительно переправлен к Вам. Несомненно, Вы его уже получили.

С того времени, как я послал этот сертификат, Великий Восток не выдал ни одного членам нашей Ложи. По-видимому, сегодня этот институт должен снять свои запреты, ибо мы выиграли завершающую часть нашей тяжбы, так же, как победили и в первой, решение по которой, избавившее нас от абсурдной ситуации, я получил еще до своего отъезда из Парижа. Дайте знать, мой дорогой друг, не хотите ли Вы, чтобы я достал для Вас второй сертификат от этого высшего органа, и Ваше желание будет выполнено, как только Вы мне о нем сообщите.

Наша Ложа, которую я покинул в июне, находилась в самом стабильном и процветающем состоянии, которое она когда-либо только знала, и не испытывала недостатка практически ни в чем, чтобы стать объединением наиболее ярких и выдающихся людей. Она только что провела назначение своих должностных лиц. Во главе нее встал Досточтимый граф де Мийи, коему в подмогу приданы дорогие Братья маркиз де Саль и Ле Шанжо. Она сохранила прежних трех ораторов на должностях, которые они так достойно отправляют. По моему требованию вместо одного секретаря было назначено три, но, несмотря на мои справедливые возражения, мне отдали предпочтение перед двумя моими коллегами, дорогими братьями Дюссьё и Баретти. Руководить музыкальной частью поставили скромного и знающего свое дело Пиччини, который принял сие назначение с удовлетворением, проявившимся в том усердии, с коим он дал в Ложе три восхитительных концерта. И наконец, место казначея было сохранено за светским человеком, до сих пор блестяще выполнявшим эти обязанности, – за Братом Фэном, являющимся в своем деле настоящим Неккером. Перечисление всех вновь назначенных должностных лиц заняло бы слишком много места. Скажу лишь, что никогда не наблюдалось большего единства умов и сердец, чем при этом назначении».

Подробно рассказав затем о своих личных делах, Рузо перешел к расспросам «брата» о его жизни в России:

«А Вы расскажите же, наконец, о своей летаргии, о контрастах или скорее о том, что Вас восхищает в стране, где Вы находитесь. Весьма необычно, как Вы говорите и как я уже замечал сто раз то, что в 500 лье от нас (да еще под таким небом) существует нация, столь схожая с нашей своими вкусами, склонностями, манерами и даже произношением, с которым она говорит на нашем языке. Разумеется, русская нация не является галльской колонией, а такое сходство обусловлено скорее общением и подражанием, нежели ее природой.

Такие контрасты представляются мне естественным порождением примитивной почвы, которая была изменена привнесением культуры и начатков просвещения. Это – случай оранжереи, где искусство побеждает природу, и жаль только, что образование в России не лучшего качества и не слишком широко распространено. Несколько сот хороших наставников, распределенных по основным городам, сумели бы обеспечить этой нации огромное продвижение вперед за очень короткое время.

Что касается Вашей летаргии, то мне остается лишь Вам пожелать, чтобы она не привела к абсолютной инертности Ваших физических и моральных способностей, но Вы слишком мудры и осмотрительны для того, чтобы не суметь уберечься от этой двойной смерти, а дружба нашего дорогого графа поможет Вам в остальном.

Прощайте, мой друг. Живя в самой прекрасной стране мира, я желаю Вам в стране, наиболее обиженной природой, такого же счастья и здоровья, которыми я наслаждаюсь здесь и которого Вы заслуживаете. Сообщайте мне свои новости три-четыре раза в год. Это будет одним из наибольших удовольствий для сердца, которое Вас любит и хочет любить Вас всегда.

Аббат дю Рузо».

Как видим, хотя все письма Рузо до Ромма дошли (они находятся в итальянской части его личного архива), тот не спешил на них отвечать, очевидно, утратив заинтересованность в сохранении связи с Орденом. Возможно, Ромма оттолкнули от масонства дрязги и бюрократическая волокита внутри «братства», от которых он пострадал. А может, он увидел, что масонское звание не сулит ему в России никаких выгод. Не исключено, что у него появились и другие, неизвестные нам мотивы прекратить отношения с Орденом. Как бы то ни было, в списке членов ложи Девяти сестер за 1783 год фамилия Ромма уже не значится, хотя уехавший одновременно с ним граф Строганов упомянут там как «отсутствующий».

Шпион

Хотя тайная миссия Ж. Ромма в качестве распространителя «истинного света», каковыми считали себя члены масонского «братства», в России и не состоялась, означает ли это, что его официальная миссия в качестве гувернера была здесь единственной?

Впервые усомниться в этом меня побудило знакомство с одним из документов рукописного фонда Ромма, хранящегося в западноевропейской секции архива Санкт-Петербургского института истории РАН, а именно – с мемуаром «Заметки о военном деле в России в 1780 году».

Этот манускрипт (7 листов in folio, заключенных в желтую бумажную обложку) не подписан, но авторство Ромма легко устанавливается по почерку, идентичному тому, которым написаны его письма. Кроме того, на обложке есть указание Manuscrits de G. Romme, сделанное рукой де Виссака, как и на многих других бумагах Ромма, ныне рассеянных по архивохранилищам Италии, Франции и России.

Указанный документ достаточно давно известен исследователям биографии Ромма, по крайней мере российским. В 1982 году его археографическое описание опубликовала ленинградская архивистка И.С. Шаркова. Любопытно, что уже у нее обстоятельства появления на свет мемуара вызвали определенное недоумение: «Трудно сказать, с какой целью спустя только год после прибытия в Россию было написано Роммом это сочинение…» Впрочем, какой-либо версии, объясняющей данный факт, исследовательница не предложила.

А может быть, никакой загадки и нет? Может быть, мы имеем дело всего лишь с одним из проявлений неуемной любознательности Ромма? Ведь если она распространялась на самые разные стороны жизни русского общества, то почему военное дело России должно было стать исключением? Посещали же другие путешественники, колесившие по Европе, крепости и парады, не имея при этом какой-либо задней мысли и руководствуясь одним лишь любопытством. Так, знаменитый Дж. Казанова, проезжая через Пруссию, с интересом осматривал потайные ходы Магдебургской крепости и любовался на потсдамском плацу строевой подготовкой лейб-гвардии Фридриха II, а находясь в России, три дня наблюдал за грандиозными летними маневрами 1765 года

Однако внимательное изучение «Заметок» Ромма показывает, что в его случае все обстояло не так просто. Во-первых, не могут не смущать сроки их составления, на что справедливо обратила внимание И.С. Шаркова. Ромм прибыл в Россию в конце 1779 года, а значит, менее чем за год подготовил весьма насыщенное деталями описание вооруженных сил России. Чтобы выполнить столь объемную работу, да еще не зная русского языка, ему требовалось посвятить данному предмету гораздо больше времени и усилий, чем можно было бы ожидать от обычного путешественника, в равной степени интересующегося всеми сферами жизни чужой страны. Кстати, отсутствие в известных нам бумагах Ромма за 1780 год сколько-нибудь значительных рукописей на другие темы, косвенно подтверждает это предположение.[24]

Во-вторых, наводит на размышления внешний вид мемуара. Большинство путевых дневников Ромма, а также его заметки по географии, ботанике и минералогии написаны весьма небрежно и трудны для прочтения, поскольку предназначались лишь для самого автора. Мемуар же о военном деле изложен четким, легко читаемым почерком, каким Ромм писал послания, предназначенные для чужих глаз.

И наконец, по самому своему содержанию документ скорее напоминает аналитическое исследование, нежели заметки стороннего и праздного наблюдателя. В тексте то и дело встречаются указания на прилагавшиеся автором усилия по целенаправленному сбору соответствующей информации: «нам до сих пор еще не удалось раздобыть исчерпывающе подробные сведения на сей счет…», «раздобыть какие-либо подробности об этой кавалерии оказалось невозможно…» и т. д. Упоминаются факты (например, маневры Смоленского драгунского полка), непосредственным очевидцем которых Ромм не был и о которых он мог узнать, лишь опрашивая других лиц. Один из своих источников он даже указывает: это некий «кавалерийский офицер, считающийся весьма неплохим». По репликам автора можно также судить, что его сочинение явно рассчитано на квалифицированного читателя: «Воздержимся здесь от изложения существующей в России номенклатуры военных чинов, поскольку полагаем, что она и так известна». Одним словом, «Заметки» Ромма гораздо больше походят на шпионское донесение о боеспособности русской армии, нежели на безобидные записки путешественника. Вот почему знакомство с ними впервые заставило меня усомниться в том, что деятельность Ромма в России носила исключительно педагогический характер.

Однако само по себе существование подобного документа еще не давало оснований утверждать, что его автор выполнял шпионское задание, ведь мемуар так и не был никуда отправлен и остался в личном архиве Ромма. Подозрение могло превратиться в уверенность только после обнаружения неопровержимых свидетельств того, что собранные Роммом данные о русской армии предназначались для передачи французскому правительству. Во Франции того времени не было специализированной службы разведки (даже система тайной дипломатии – «секрет короля» – прекратила свое существование после смерти Людовика XV) и шпионажем по совместительству с дипломатическими функциями занималось внешнеполитическое ведомство, а значит, доказательства тайной миссии Ромма следовало искать в Архиве министерства иностранных дел Франции.

Поиск на удивление быстро увенчался успехом. Уже при просмотре описи четврнадцатого тома серии «Мемуары и документы» (подсерия «Россия»), включающего в себя собранные французскими дипломатами материалы о русской армии 1745–1828 гг., в глаза бросилось знакомое название «Заметки о военном деле». А когда я получил этот манускрипт (6 листов in folio), оказалось, что он тоже написан рукой Ромма. И хотя по композиции он отличается от петербургского, тем не менее содержание обоих документов в целом совпадает, а значительные фрагменты текста даже полностью идентичны. В парижском мемуаре они лишь скомпонованы по-другому, что сделало текст более формализованным и существенно облегчило его восприятие. По-видимому, петербургский вариант был написан несколько раньше, а затем послужил основой для парижского. Последний появился в результате редактирования, сокращения и перекомпоновки автором первого текста, после чего улучшенная версия была направлена в Париж, а ее прототип остался в личном архиве Ромма.

Уже само по себе установление факта получения французским правительством от Ромма информации о состоянии русской армии служит убедительным свидетельством выполнения им в России шпионского задания. Однако последний абзац парижского мемуара содержит и прямое указание на подобный характер его миссии:

«Вот что в общих чертах представляет собой сегодня русская армия. Можно согласиться с тем, что этот эскиз далеко не совершенен, однако в нем, по крайней мере, отражены наиболее характерные черты. Надеемся к тому же, что сумеем в ближайшем будущем представить Е[го] В[еличеству], ежели удостоимся Его на то согласия, более полную картину, в которой войдем во все детали касательно жалованья, обмундирования и содержания солдат. К ней мы добавим подсчет ежегодных расходов казны на содержание одного кавалерийского полка на протяжении двух лет подряд, что в результате позволит вычислить общую сумму военных расходов российской Государыни».

Как видим, Ромм выражает уверенность в том, что о результатах его работы докладывают непосредственно королю, и готовность далее продолжать систематический сбор разведданных о русской армии.

Впрочем, парижской редакцией мемуара находки в Архиве МИД Франции не ограничились. В том же четырнадцатом томе, где находятся «Заметки о военном деле», им предшествует еще один любопытный документ, по всей видимости, аналогичного происхождения. А именно – справка о численности вооруженных сил России под заголовком «Состояние русской армии». В томе имеются два экземпляра этого документа, каждый – на одном листе in folio. Первый экземпляр написан рукой Ромма, второй – почерком, идентифицировать который мне не удалось. По содержанию оба экземпляра совпадают, однако, судя по тому, что некоторые слова, полностью прописанные Роммом, во втором экземпляре для скорости письма сокращены, есть основания полагать, что второй экземпляр представляет собой копию, которую неизвестный нам писец снял с документа, составленного Роммом.

На обоих экземплярах справки имеется сделанная красными чернилами пометка архивиста – «1779». Нет ли тут противоречия? Ведь, как мы знаем, в 1779 году Ромм провел в России лишь декабрь и вряд ли имел время до конца года собрать изложенные в справке сведения. На мой взгляд, подобная датировка, скорее всего, объясняется тем, что, занимаясь в 1780 году поиском информации о русской армии, Ромм сумел раздобыть данные об ее численности лишь за предыдущий год. Не исключена, впрочем, и ошибка архивиста. Как бы то ни было, собственноручное написание Роммом первого экземпляра справки, ее расположение в архивном деле рядом с «Заметками о военном деле» и их очевидная смысловая связь делают более чем правдоподобным предположение, что автором справки «Состояние русской армии» тоже был Ромм.

Кто и когда заказал Ромму собрать сведения – кто-то из людей внешнеполитического ведомства Франции еще в период подготовки риомца к отъезду в Петербург либо кто-то из французских дипломатов уже в России, – об этом мне ничего не известно. Однако кое-какие основания для очень осторожных предположений все же имеются. Когда до отъезда Ромма в Россию оставались уже считаные дни, с ним произошло одно очень странное происшествие, о котором он не утерпел сообщить Дюбрёлю:

«В тот момент, когда дата моего отъезда была определена, меня почтил своим визитом Бомарше, которого я за всю свою жизнь видел только издали. Он впервые говорил со мною, и все для того, чтобы попросить меня об одной услуге. Я изо всех сил постараюсь сделать то, о чем он меня попросил, хотя и весьма сомневаюсь в успехе».

Великий французский драматург Пьер Огюстен Карон де Бомарше (1732–1799) вполне мог отнести к себе слова своего литературного героя Фигаро: «Я всё видел, всем занимался, всё испытал». Изобретатель-часовщик, учитель музыки у дочерей короля, журналист, предприниматель, Бомарше с определенного времени являлся также секретным агентом французского правительства для особых поручений

Знаменитый драматург и не менее знаменитый авантюрист являлся с 1774 года тайным агентом французского правительства, выполняя на международной арене его самые щекотливые поручения. Свое кредо он так сформулировал в письме к Людовику XVI: «Для всего того, что король захочет узнать быстро и только для себя, для всего того, что он захочет сделать тайно и срочно, я всегда к его услугам: моя голова, сердце, руки и язык готовы служить ему». О какой услуге мог попросить Бомарше отъезжающего в Россию Ромма? Уж не о той ли, что привела к появлению вышеупомянутого мемуара? Ответ на этот вопрос еще предстоит найти.

Гувернер

В отличие от двух вышеописанных тайных ипостасей Ромма, его миссия гувернера была открытой и общепризнанной. На протяжении последующих семи лет жизни социальный статус Ромма так и будет определяться в различного рода официальных документах – «Учитель графа Павла Строганова». Однако и с этим видом деятельности риомца связана своего рода историографическая легенда.

Мнение о французских учителях, воспитывавших дворянских недорослей в России XVIII века, в целом было не слишком высоким ни у современников, ни у историков. Сетования на низкий уровень подготовки приезжавших из Западной Европы, и прежде всего из Франции, гувернеров были во второй половине XVIII века едва ли не общим местом. В императорском Указе от 12 января 1755 года об учреждении Московского университета, в частности, говорилось: «в Москве у помещиков находится на дорогом содержании великое число учителей, большая часть которых не только наукам обучать не могут, но и сами к тому никаких начал не имеют; многие, не сыскавши хороших учителей, принимают к себе людей, которые лакеями, парикмахерами и иными подобными ремеслами всю свою жизнь препровождали». О том же писали в XVIII – начале XIX века и русские литераторы, представившие в своих произведениях колоритный ряд иноземных проходимцев, подвизавшихся в России на ниве обучения дворянских детей. Портреты фонвизинского Вральмана, пушкинского Бопре и других подобных им персонажей оказались настолько выразительны, что позднее именно по ним историки стали судить о феномене иностранного гувернерства вообще.

Хотя представление о низкой профессиональной квалификации французских наставников русских недорослей и получило в нашей научной литературе довольно широкое распространение, историки признавали, что имели место и отрадные исключения из этого общего правила. Так, В.О. Ключевский, ведя речь о гувернерах времен Екатерины II, отмечал, что «некоторые из них, стоя на высоте своего призвания, знакомы были с последними словами тогдашней французской литературы и даже принадлежали к крайнему течению тогдашнего политического движения». Среди таковых он в первую очередь называл Жильбера Ромма. С тем что миссию Ромма в России, в отличие от деятельности большинства иностранных учителей, действительно можно считать просветительской, соглашались позднее и другие отечественные исследователи, например, Ю.М. Лотман в известном труде «Беседы о русской культуре».

Однако это мнение носило скорее априорный характер, нежели опиралось на какие-либо конкретные факты, поскольку, как отмечалось выше, российский период жизни Ромма освещен в историографии достаточно слабо. Похоже, авторы, высоко отзывавшиеся о его просветительских усилиях, исходили из предположения, что человек, позднее возглавивший в Конвенте Комитет общественного образования и обладавший достаточно широкой эрудицией, чтобы участвовать в создании революционного календаря, просто по определению не мог не быть замечательным учителем для своего единственного ученика. Да и то, что этот ученик добился в дальнейшем заметных успехов на общественном поприще, хотя и косвенно, но тоже свидетельствовало в пользу гувернера, готовившего его к взрослой жизни. Тем интересней обратиться к документам, чтобы подробнее узнать о педагогической деятельности столь необычного наставника.

Эмиль Брак. «Урок географии»

Права и обязанности Ж. Ромма как воспитателя определялись договором, который он и граф А.С. Строганов подписали 1 мая 1779 г. в Париже:

«Граф Строганов, доверяя воспитание своего сына г-ну Ромму, договаривается с ним о следующих условиях:

1. Воспитание будет осуществляться по плану, заранее обсужденному, утвержденному и согласованному между родителями и г-ном Роммом. Задачи образования будут четко определены, как и методы, коими оно будет производиться. Отводимое на занятия время должно быть регламентировано, особому согласованию подлежат методы формирования характера. Все эти пункты, будучи однажды приняты обеими сторонами, становятся постоянной основой отношений между участниками договора, каковой нельзя менять, кроме как по взаимному согласию.

2. Жалование г-на Ромма составит 100 французских луидоров в течение первых трех лет и по 1000 экю в год до завершения воспитания с достижением учеником 18 лет.

Фердинанд де Брак Элер. «Урок пения»

3. Вместо пожизненной пенсии граф Строганов обязуется за себя и своих наследников выплачивать г-ну Ромму каждые 3 года по 8000 французских ливров; если же какие-либо обстоятельства вынудят г-на Ромма выйти из соглашения раньше срока, то ему из этих 8000 будет каждые три года выплачиваться сумма, пропорциональная отработанному времени.

4. Если по окончании срока воспитания г-н Ромм продолжит заботиться о ребенке, достигшем 18-летнего возраста, путешествуя вместе с ним, то стороны заключат соглашение на новых условиях.

5. Г-н Ромм будет избавлен от любых расходов, находясь на полном содержании, за исключением покупки одежды; его будет обслуживать тот же слуга, что и ученика.

6. Его возвращение в Париж, по суше или по морю, будет оплачено ему в любом случае, откуда бы оно ни происходило.

Подпись: Александр граф Строганов».

Ромм, как мы знаем, к этому времени отнюдь не был новичком на ниве просвещения, поскольку уже не один год давал в Париже частные уроки математики. И все же его познания в области педагогики носили гораздо более теоретический, нежели практический характер. Об этом, в частности, мы можем судить по его записке старшему Строганову, где Ромм излагает свои педагогические принципы. Ее французский оригинал опубликован в книге великого князя Николая Михайловича. Был ли это упоминаемый в контракте план воспитания или некий промежуточный набросок к нему, к сожалению, не известно, как, впрочем, и точная датировка документа. Из текста можно лишь понять, что он появился на свет где-то в самом начале педагогической карьеры Ромма:

«Осознавая всю важность миссии, которую я, сударь, выполняю в отношении Вашего сына, и желая оправдать Ваше доверие, я не пренебрег ничем, что мне казалось важным, при составлении плана мудрого и обдуманного ведения дел. Три основных пункта составляли предмет моих изысканий: физическое воспитание, нравственное воспитание и образование. Идеи, представляемые мною на Ваш суд, я почерпнул из книг Тиссо, Руссо и Локка, а также из частых бесед на сей счет с просвещенным другом. Я понял, что, не имея возможности на равных участвовать вместе со своим учеником в большинстве его занятий и упражнений, я должен все свое внимание сосредоточить на том, чтобы они осуществлялись наилучшим образом, дабы извлечь из них все возможные плоды. Теперь я становлюсь для него вторым отцом и отношусь к нему именно так, а он во всякое время может рассчитывать на мою дружбу, любезность и доброту в сочетании с твердостью. То, что я, пока находился рядом с ним, узнал о его характере и хороших способностях, позволяет мне надеяться, что мои усилия не останутся безуспешными; мое самое горячее желание – вернуть его Вам достойным любви родителей и уважения всех порядочных людей».

Как видим, Ромм указывает четыре источника своих познаний в области педагогики, однако их значение отнюдь не одинаково. Центральное место среди них, бесспорно, занимало учение Жан-Жака Руссо. С одной стороны, Руссо был успешным интерпретатором тех принципов воспитания, которые сформулировал в конце XVII столетия английский философ Джон Локк. Именно в трактовке Руссо они получили в век Просвещения широкую популярность, поскольку он активно использовал и существенно развил их в своем знаменитом романе «Эмиль, или О воспитании» (1762). С другой стороны, учение Руссо само служило источником вдохновения для Самюэля-Огюста Тиссо и графа А.А. Головкина (это его Ромм в указанной записке называет своим «просвещенным другом»). Швейцарский врач Тиссо, автор многочисленных и широко известных в то время сочинений по гигиене, дружил с автором «Эмиля» и активно популяризировал его взгляды. Головкин же состоял в постоянной переписке с Тиссо и также являлся горячим приверженцем руссоистского воспитания.

Французский философ Жан-Жак Руссо (1712–1778) в XVIII–XIX веках был властителем дум нескольких поколений читающих людей, пытавшихся строить по его сочинениям свою линию жизни. В частности, его роман «Эмиль, или О воспитании» воспринимался как руководство к действию в сфере педагогики. Доверчивую публику не смущало даже то, что сам Руссо не воспитал за свою жизнь ни одного ребенка, а собственных детей сдал в приют

В 1762 году, когда вышел в свет «Эмиль», у графа Головкина, жившего в ту пору в Швейцарии, родился сын Георгий (это его Ромм обучал потом в Париже математике), которого отец решил воспитать в строгом соответствии с принципами Руссо. Такую же судьбу он уготовил и своей дочери, родившейся четырьмя годами позже. Руссо, узнав об этом эксперименте от общих друзей, в частности от того же Тиссо, с интересом наблюдал за ним издалека, а когда Головкин в 1770 году перебрался в Париж, они стали время от времени встречаться и обсуждать интересующие обоих проблемы воспитания.

Так же, как Руссо, Ромм был увлечен идеей формирования нового человека и, подобно Головкину, готов был заняться осуществлением ее на практике. Предложение А.С. Строганова открывало для этого едва ли не идеальную возможность. Любопытно отметить, насколько полно совпадали разработанные умозрительным путем требования Руссо к совершенному воспитанию с условиями контракта Ромма. Так, по мнению Руссо, «воспитатель ребенка, вопреки обычному мнению, должен быть молод, и даже так молод, как только может быть молод человек умный». Ромму в 1779 году было 29 лет.

Руссо полагал, что ребенок с рождения и до совершеннолетия должен иметь одного-единственного воспитателя. И хотя Павлу Строганову в 1779 году уже исполнилось семь, в остальном требование автора «Эмиля» было полностью соблюдено: заключенный с Роммом контракт предусматривал, что наставник станет заниматься воспитанием ребенка до совершеннолетия.

Руссо считал, что подобный опыт воспитания не требует наличия соответствующего опыта: «Хотят, чтобы воспитателем был человек, завершивший воспитание хотя бы одного ребенка. Слишком большое требование! Один человек может иметь один такой опыт; если бы для успеха дела нужно было два, то по какому же праву воспитатель брался бы за первое? С приобретением большой опытности можно было бы лучше действовать; но для этого не хватало бы уже сил. Кто настолько хорошо выполнил эту должность, что почувствовал все ее трудности, тот не покусится снова взяться за нее». Ромм, хотя и обладал опытом преподавания, воспитателем действительно становился впервые.

Руссо считал, что для получения от его системы необходимого эффекта, ученика надо брать из богатой семьи: «Бедняк не нуждается в воспитании; воспитание со стороны его среды – вынужденное; он не мог бы иметь другого. Напротив, воспитание, получаемое богатым от своей среды, менее всего ему пригодно как для него самого, так и для общества. К тому же естественное воспитание должно делать человека годным для всех человеческих состояний; а воспитывать бедняка для богатой жизни менее разумно, чем богача для бедности; ибо если принять в расчет численность того и другого состояния, то разорившихся больше, чем поднявшихся вверх. Выберем поэтому богатого: мы, по крайней мере, будем уверены, что у нас стало одним человеком больше, тогда как бедняк может сам по себе сделаться человеком. В силу того же обстоятельства я не прочь, чтобы Эмиль был из хорошего рода». Павел Строганов как раз и принадлежал к одной из наиболее богатых и знатных семей русской аристократии.

И наконец, Руссо требовал, чтобы наставника и воспитанника никогда не разлучали друг с другом иначе, как с их обоюдного согласия. Контракт Ромма также предусматривал его постоянное сосуществование с учеником, даже слуга у них должен был быть общим.

Возможно, столь полное совпадение перечисленных Руссо гипотетических условий идеального воспитания с реальными обстоятельствами Ромма и настроило последнего на оптимистический лад, когда он незадолго до отъезда в Россию делился с Дюбрёлем планами относительно своего ученика: «Поскольку я хочу сделать из него человека, именно таковым он выйдет из моих рук». Характерно, что Ромм почти дословно процитировал Руссо: «Выходя из моих рук, …он будет прежде всего человеком».

Граф А.С. Строганов, истинный сын века Просвещения, настолько верил в благотворную силу рационалистических идеалов, что с готовностью предоставил сына для педагогического эксперимента, нимало не смущаясь тем, что система воспитания Руссо носила исключительно умозрительный характер и не опиралась на практический опыт, ведь разработавший ее философ сам не вырастил ни одного ребенка, а собственных детей, как известно, отдал в приют. Более того, первые результаты применения этой теории на практике, хотя бы тем же графом Головкиным (который, правда, с ведома самого философа ее несколько модифицировал), не вполне соответствовали ожидаемым. Так, Руссо полагал, что воспитанник, из которого сформируют «человека вообще», затем легко сможет войти в общество и адаптироваться к любым условиям: «Всем, чем должен быть человек, он сумеет быть, в случае надобности, так же хорошо, как и всякий другой, и, как бы судьба ни перемещала его с места на место, он всегда будет на своем месте». В реальности же воспитываемые подобным образом дети графа Головкина испытывали позднее определенные проблемы с адаптацией в обществе, ибо их поведение с недоумением воспринималось окружающими как излишне эксцентричное. Вот, например, какое впечатление произвела 13-летняя дочь графа Головкина на одного из современников, тогда еще тоже ребенка: «И наконец, остановлюсь на мгновение, нет, не на графе Головкине, с кем мой отец также беседовал, а на его дочери, показавшейся мне одним из тех феноменов, которые оставляют неизгладимый след в памяти. То, что ее отец рассказывал о ее воспитании, в высшей степени удивило меня. Я не переставал глазеть на эту барышню в мужской одежде и не мог представить себе, что она питается одними лишь овощами и молоком, каждый день ныряет в холодную воду, плавает, как моряк, ездит на лошади, как жокей, стреляет, как офицер, и может совершить пешком дневной переход. Одним словом, я не понимал, что она собою представляет, и не воспринимал ее ни как девочку, ни как мальчика».

Ромм заинтересовался теоретическими проблемами воспитания во многом под впечатлением от увиденного в доме Головкина и от общения с самим графом. Эта тема не раз находила отражение в его письмах Дюбрёлю:

«Да, мой дорогой друг, я часто хожу к г-ну Головкину. Его учтивые манеры, а еще больше – его достоинства и характер вызывают у меня к нему уважение и самую искреннюю привязанность. У него нет ни апломба, ни претензий гранда. Он тратит все свое время и силы на образование собственных детей или на литературу, которой занимается с успехом. Он сам дает гувернеру своего сына план занятий, которому тот должен следовать, и этот план представляется мне хорошо продуманным. На днях он мне прочел отрывок из более солидного произведения, где описал план образования в национальных масштабах. Его взгляды показались мне величественными и основанными на неоспоримых истинах. Этот план, реализация которого в цивилизованном государстве столкнулась бы с трудностями, возможно непреодолимыми, мог бы по предлагаемому способу воспитания быть весьма полезен России, где еще не решено, что надо делать для просвещения и приобщения к цивилизации этой, пока еще неотесанной (brute) нации. Кто-то заподозрит меня в славословии, поскольку речь идет о гранде, и я рискую прослыть льстецом, но если и рискованно говорить о нем хорошо, то не сказать ничего было бы несправедливо».

Заметим, что Ромм при всем своем восторженном отношении к графу считает его план национального воспитания утопическим, по крайней мере для Франции. Оговорка же о возможной применимости проекта в «неотесанной» России этой оценки принципиально не меняет, ведь о России Ромм не знал практически ничего. С таким же основанием он мог признать план Головкина «осуществимым» в Китае или где-нибудь на Луне.

А вот то, как педагогические идеи Головкина применялись в более скромном масштабе – в семье самого графа, Ромму, напротив, весьма импонировало. Во всяком случае, так он писал Дюбрёлю:

«Я Вам, полагаю, уже говорил, что он [Головкин] занят только воспитанием своих детей либо различного рода начинаниями по оказанию помощи несчастным, в чем ему, благодаря его положению, а еще больше активности, неизменно сопутствует успех. Он дал своим детям всех необходимых наставников, которые нужны для того, чтобы учить работать руками, укреплять тело, тренировать или развивать ум, а сам взял на себя миссию формирования души. Это упомянутое последним направление воспитательной работы, коим обычно пренебрегают, доведено методикой графа до совершенства. <…> Вы знаете, мой дорогой друг, как чванство, себялюбие и заносчивость развиваются в молодых людях, принадлежащих к знатным фамилиям. Чем больше окружающие оказывают им почестей, тем более требовательными и спесивыми они становятся. Чем выше они стоят над другими по своему происхождению, тем ниже бывают по своим душевным качествам. Эта связь одного с другим ужасна, но вполне обычна. Граф почувствовал подобную опасность, и вот как ее избегает. Простотой в одежде, в поведении, в удовольствиях, которых ищет не в шумном обществе, а дома среди друзей, коих приводит к нему и вдохновляет сердечная привязанность, среди несчастных, пришедших за необходимой и гарантированной помощью, даруемой с такой готовностью и удовольствием, каковых они встретить не ожидали. Дети являются очевидцами всех этих трогательных сцен, которые по доброте графа происходят очень часто; они радуются так же, как их отец, потому что очень к нему привязаны и живут с ним душа в душу. Но этого не достаточно, ибо когда-нибудь им придется жить в свете вдали от отца, а потому они должны будут сами следовать тем же путем и сами определять свое поведение. Этой цели служат путешествия, но путешествовать надо без слуг, без показной роскоши, которая говорит не о том, кто вы есть, а о том, кем вы хотите казаться. Гардероб должен быть скромным, как у простого приказчика, не имеющего ни золота, ни рубинов. Общественный экипаж предпочтительнее тех уютных карет, где человек забывает о каком-либо неудобстве. Нужно испытать те же тяготы, что и весь народ, дабы их знать и стремиться избавить от них других людей. Ничто не должно указывать на происхождение и на положение нашего молодого человека, дабы он почувствовал, что у него нет других средств преуспеть в обществе, кроме порядочности, кротости, предупредительности и тысячи других качеств, которые будут для него так же естественны, как эти, благодаря приобретенному опыту и примеру, поданному отцом. Именно так поступает теперь молодой граф Головкин, находящийся сейчас в Италии <…>. Опыт – очень хороший наставник для того, кто обладает задатками добродетели».

Под влиянием А.А. Головкина, работавшего над сочинением об образовании девочек, Ромм тоже увлекся теорией педагогики и даже написал работу о преподавании математики. Впрочем, эта рукопись так никогда и не была опубликована, до наших дней не дошла, и сегодня мы знаем о ней лишь по беглому упоминанию в книге графа: «Сей предмет [математика] гораздо менее труден, чем о нем думают. Многочисленные наблюдения показали мне, что успешное постижение этой науки, столь способствующей ясности, гибкости и точности мышления, зависит от манеры объяснять и наглядно демонстрировать ее первичные элементы. Г-н Ромм, почтенный литератор и знающий физик, имеет на сей счет сочинение, насыщенное философскими идеями и отличающееся убедительностью и эрудицией. Я настаиваю, чтобы он его сделал достоянием публики ради той части нации, которая ценит науки. Он уже собрал материал, и эта книга могла бы оказаться слишком полезной, чтобы отказываться от ее публикации». Однако, поскольку сочинение Ромма так никогда и не увидело свет, нам остается либо верить графу на слово, что оно было, действительно столь хорошо, чтобы оправдать подобные эпитеты по отношению к автору, либо проявить снисхождение к вполне по-человечески понятному желанию подчеркнуть достоинства друга, пусть даже несколько утрируя их.

Впрочем, теория теорией, а практика практикой. После приезда семьи Строгановых в Петербург Ромму очень скоро пришлось ощутить тернии, которыми была усеяна его новая стезя. Социальный статус француза-учителя был в России не слишком высок, и графиня Строганова незамедлительно дала ему это почувствовать. Великий князь Николай Михайлович опубликовал фрагмент из письма Ромма графине (оригинал не сохранился), свидетельствующий о напряженности отношений между гувернером и матерью Попо:

«Если бы я был у Вас в доме частным человеком, свободным от каких-либо обязательств, недоразумения, возникающие между нами, были бы столь же смешны для меня, сколь несправедливо то, из-за чего я сочтен недостойным Ваших милостей… Но Вы забываете, что доверили мне самое дорогое, что у Вас есть на свете… Я снесу невнимательность, несправедливости, капризы, но унижение и оскорбление – никогда… Только из долга я сопровождаю Вашего сына в свете. Недоверие и в некотором роде бесчестие, составляющие в этой стране удел гувернеров, слишком задевают мою чувствительность, чтобы я не старался изо всех сил как можно меньше тревожить своим присутствием тех особ из Вашего круга, кому противно дышать одним воздухом с учителем (outchitel). Наученный собственным опытом, я от всего сердца жалею тех чувствительных людей, кому приходится здесь заниматься тем же делом, что и мне».

Хотя письмо не датировано, а великий князь относит его к тому периоду, когда графиня Строганова уже перебралась жить в Москву, из текста совершенно очевидно, что оно относится ко времени проживания Ромма и матери Попо под одной крышей, то есть к самому началу его карьеры в России.

Впрочем, вскоре Ромм оказался избавлен от неприятного соседства. После возвращения графини Строгановой ко двору за нею стал ухаживать бывший фаворит императрицы И.Н. Римский-Корсаков, быстро добившийся взаимности. Их роман развивался на протяжении 1780 года, пока, наконец, узнав о нем, Екатерина ІІ не отправила графиню на постоянное проживание в ее подмосковное имение Братцево в феврале 1781 года. Оставшийся же в Петербурге Александр Сергеевич практически неотлучно находился при императрице, полностью препоручив сына заботам наставника.

Таким образом, Ромм отныне проводил с Попо гораздо больше времени, чем родители мальчика. Впрочем, в этот период обязанности воспитателя, собственно, и сводились только к повседневному общению с подопечным. Согласно теории Руссо, систематическое образование или, говоря его словами, «книжное обучение» противопоказано детям до 12 лет. «Если природа, – писал автор «Эмиля», – дает мозгу ребенка мягкость, которая делает его способным воспринимать всякого рода впечатления, то это не для того, чтобы на нем начертывали названия королей, чисел, термины геральдики, космографии, географии и все те слова, не представляющие никакого смысла для его возраста и никакой пользы для какого бы то ни было возраста, которыми обременяют его грустное и бесплодное детство…» По мнению Руссо, с ребенком этого возраста наставник должен заниматься лишь нравственным и физическим воспитанием в процессе их повседневного сосуществования.

Красавец-кирасир Иван Николаевич Римский-Корсаков (1754–1731), попав в фавор у Екатерины II не оправдал ее доверия, и год спустя был отставлен из-за своей интрижки с одной из фрейлин. Роман же его с Екатериной Строгановой и вовсе вывел из себя императрицу, которая отправила его в подмосковное имение. Строганова последовала за ним, и они жили вместе в гражданском браке до самой смерти графини

Однако хотя Ромм ежедневно и общался с Попо, обязанности воспитателя, судя по переписке с друзьями, занимали в тот момент далеко не первое место среди его интересов. Во всяком случае, если бы не изредка встречающиеся в письмах Дюбрёлю ремарки, вроде «я доволен своим учеником» или «мой ученик доставляет мне приятные минуты», непосвященный читатель мог бы подумать, что перед ним корреспонденция скорее путешественника-натуралиста, изучающего другую страну, нежели человека, основным занятием которого является воспитание ребенка. И только отвечая на многочисленные жалобы Дюбрёля, что редко пишет, Ромм сообщает:

«Я занят здесь лишь одним делом, которое полностью поглощает все мое время, определяет все мое поведение и не позволяет заняться ничем, что могло бы меня отвлечь. Я не знаю здесь никаких развлечений, отказываясь от них, дабы целиком сосредоточиться на своих занятиях».

Впрочем, на фоне других писем Ромма, изобилующих сведениями о его путешествиях, научных штудиях и о придворной жизни, подобное замечание выглядит не очень убедительным оправданием в ответ на сетования друга. Узнав же в 1781 году о кончине графа А.А. Головкина, которому он во многом был обязан своим местом гувернера, Ромм признает: «Моя задача трудна в высшей степени, ибо я прилагаю двойные усилия, дабы достойно справиться с нею. Уважение к памяти графа Головкина, которое я сохраню навсегда, неразрывно привязывает меня к этому учительству, коим я занимаюсь не столько из интереса, сколько в силу взятых на себя обязательств».

В корреспонденции 1780 года между Роммом и старшим Строгановым, сопровождавшим императрицу в Могилев на встречу с Иосифом ІІ, теме воспитания Попо также отводилось весьма скромное место. В своих письмах Ромм с увлечением излагал парижские новости, сообщенные ему графом Головкиным, пространно толковал о роли иезуитов в европейской политике, обсуждал финансовые вопросы и лишь мимоходом упоминал о подопечном, как-то: «Попо чувствует себя хорошо».

И только в послании от 20/31 мая Ромм достаточно подробно рассказал о пешей прогулке с воспитанником на Каменный остров. Судя по всему, подобные вылазки за город совершались ими регулярно, ведь, согласно теории Руссо, они составляли важный элемент воспитания, особенно в раннем возрасте. На сей раз прогулка ознаменовалась случаем, который наставник счел необходимым описать особо. По пути им встретился бедняк, просивший милостыню. Особенно часто он повторял слово «безруком» (Ромм пишет его по-русски). Услышав, Попо обернулся, увидел, что несчастный действительно не имеет руки, и отдал ему деньги, которые накануне получил на карманные расходы. «Мне это особенно понравилось потому, – сообщает Ромм, – что он сделал это не афишируя, а исключительно из чувства жалости, которое у него вызывают нищета и страдание».

Впрочем, далеко не всегда поведение воспитанника заслуживало одобрение учителя. Так, в постскриптуме к письму от 27 мая Ромм сетует на рассеянность, легкомыслие, инертность и леность своего ученика и просит его отца повлиять на мальчика, чтобы их побороть. Пожалуй, впервые в этой жалобе проявилось то различие темпераментов наставника и его подопечного, которое в дальнейшем станет основой для серьезных конфликтов между ними. Реальный ребенок оказался не похож на выдуманного Эмиля, и это все больше будет вызывать растерянность, пессимизм и раздражение у наставника.

Хотя педагогическая система Руссо не предполагала систематического образования для детей до 12 лет, двумя предметами Попо все-таки занимался, правда, Ромм не преподавал ему ни одного из них. Во-первых, мальчику, жившему с рождения в Париже и говорившему только по-французски, теперь пришлось осваивать русский язык. Разумеется, в этом Ромм помочь ему не мог, и решил хотя бы изучать язык вместе со своим подопечным, о чем еще до отъезда в Петербург сообщил Дюбрёлю: «Госпожа Строганова была беременна ребенком, уезжая из России в Париж, где и родила. Таким образом, ребенок, зачатый в России, родился в Париже. Он знает только французский язык и ему нужно выучить русский. Я буду учить этот язык вместе с ним».

В том же послании Ромм отмечал и еще одну область, где его компетенция оказалась недостаточной: «Религиозное образование ребенка вовсе не входит в мои обязанности, однако, поскольку истинная мораль от религии неотделима и поскольку, чтобы знать людей, необходимо изучать их предрассудки и средства с таковыми бороться, я считаю необходимым беседовать с ним о религии. Доверие, коим меня одарили его родители, позволяет мне не опасаться, что здесь я встречу какие-либо препятствия».

Упоминание о «предрассудках» отнюдь не означало, что Ромм, в духе материалистической философии Просвещения, относил к таковым и саму религию. Напротив, как показывают его письма друзьям, она в то время составляла неотъемлемую часть его мировоззрения. Так, захворавшему Дюбрёлю он предлагал искать утешения именно в вере: «Религия способна придать всем, кто ее исповедует, то мужество, что позволяет, не закрывая глаза на наши несчастья, ими пренебрегать, обращаясь к возвышенным материям…» Однако католик Ромм не мог быть наставником в религии для ребенка из православной семьи.

Таким образом, хотя изначально Ромм и заверял своих риомских друзей: «Мне одному и только мне поручено это воспитание, я один буду его вести и отвечать за результаты, хорошие или плохие», на деле из сферы его компетенции выпали столь важные для формирования детского сознания предметы, как язык и религия. Более того, это были единственные предметы, которыми Попо предстояло систематически заниматься в том нежном возрасте, когда восприимчивость наиболее высока. К сожалению, имеющиеся у нас источники не содержат имени того русского учителя (или учителей), кто давал Павлу Строганову эти уроки.

В своей педагогической системе Руссо, а за ним и Головкин придавали большое значение путешествиям, позволяющим ребенку через непосредственное восприятие познавать окружающий мир и одновременно приучающим преодолевать трудности. Ромм, как мы видели, строго следовал этой рекомендации, начав первый год своего пребывания в России с пеших прогулок за город. А уже в 1781 году он и Попо предприняли грандиозный вояж по маршруту Петербург – Москва – Нижний Новгород – Казань – Урал, сопровождая графа Строганова в поездке к его пермским владениям. О тех впечатлениях, которые Ромм, горячий поклонник естественных наук, вынес из этого и последующих путешествий, – впечатлениях, нашедших отражение в его переписке и путевых дневниках, речь пойдет ниже. Что же касается педагогического эффекта от поездки, то, к сожалению, эти источники не содержат какой-либо информации на сей счет. Так же, как и записка Ромма о его путешествии с воспитанником в 1783 году к знаменитому водопаду Иматра и в Выборг.

В 1784 году Ромм и Павел Строганов совершили продолжительную поездку через Карелию к Белому морю и далее на Соловки. О ее воспитательном и образовательном значении для Попо мы можем судить уже по его собственным письмам. Мальчик, которому исполнилось 12 лет, отныне регулярно извещал отца обо всем, что считал достойным внимания. Учитывая подобное содержание и регулярный характер его корреспонденции, логично предположить, что она являлась частью дидактической системы Ромма: у мальчика вырабатывались навыки правильной письменной речи, а также происходило осмысление и закрепление в памяти увиденного. Так, в письме из Новой Ладоги от 7 июня Попо рассказывал об особенностях местного ландшафта и о руинах старинной крепости, в письме из Петрозаводска от 24 июня – о построенной Петром І церкви и об испытании на оружейном заводе прочности пушечных стволов.

В Соловецком монастыре Ромм и Строганов пообщались с узниками этой государственной тюрьмы, в том числе с последним кошевым атаманом Запорожской Сечи Петром Кальнишевским

Путевой дневник Ромма, на сей раз более пространный, нежели во время предыдущих путешествий, так же повествует о ряде эпизодов, имевших, по мнению наставника, воспитательное значение для его подопечного. Вот как в педагогических целях Ромм использовал посещение Соловецкого монастыря, являвшегося в то время местом заточения политических преступников:

«Я счел нужным показать Popo [Попо], в каком положении находятся здесь государственные преступники. Это – урок, который со временем может принести пользу. Я хочу, чтобы он знал, какими благами и бедствиями усеяна жизнь человека. Пусть ничто не останется неведомым для него, дабы, если на него обрушится несчастье, оно не сломало бы его духа и превратности судьбы не лишили бы его самообладания. <…> Popo рассматривал всех этих господ с большим участием, ему хотелось видеть, как они живут, а также узнать, что послужило основанием для их заключения, но никто не мог ему этого сказать».

Однако обычно Ромму даже не приходилось предпринимать какие-либо особые усилия по педагогическому воздействию на подопечного, поскольку воспитательное влияние на того нередко оказывали ситуации, сами по себе возникавшие во время поездки. Одной из них была встреча в карельской деревне Святнаволок с крестьянином, уроженцем Реболы, проработавшим какое-то время на мраморной каменоломне, а теперь собравшимся вернуться домой. Тот рассказал путешественникам, какой роскошью из-за своей дороговизны в их деревне является хлеб. Проявив сострадание, Ромм выделил бедняку некоторую сумму на покупку муки. Павел же по собственной инициативе и вовсе пожертвовал ему все свои наличные деньги. Наставник был приятно поражен поступком подопечного:

«Внимание, с которым Popo слушал все, что мне рассказывал этот бедный реболец, и проявленное им стремление в свою очередь оказать помощь еще усилили участие, внушенное мне этим несчастным. Его судьба исторгла у меня слезы сострадания, но в них было и нечто сладостное для меня; я чувствовал, что к ним примешиваются и слезы нежности; о последних знал только я один, воспитанник мой и не подозревал, что он является причиной их».

Да и повседневные тяготы путешествия по дикой местности закаляли характер мальчика. И Попо, надо сказать, столь достойно справлялся с трудностями, что, похоже, даже несколько удивил этим своего учителя:

«Мне предложили поехать в Сондалу за 100 верст от Пергубы. Я намерен был отказаться от этой поездки ввиду утомления, уже выпавшего на долю Popo, а также чтобы не отбить у него охоту продолжать дорогу до Сумы. Но он проявил такое желание поехать самим осмотреть рудники, его мужество, любознательность и силы находятся в таком полном соответствии друг с другом, что мне не удалось поколебать его решимость совершить это маленькое путешествие. Я ставил ему на вид трудность и продолжительность пути, необходимость взять с собой очень мало багажа, говорил, что нам придется в течение недели подвергаться дождю и всем неудобствам передвижения пешком и верхом, ибо качалки явились бы для нас обузой, что часто мы вынуждены будем питаться одним хлебом, да и тот надо будет нести с собой, потому что в тех местах ощущается в нем недостаток и крестьяне едят еловую кору. Наконец, я указал ему, что нас будут сильно беспокоить мошки, особенно меня, которому придется идти с незащищенным от них лицом. На все он возражал с мужеством и готовностью, доставившими мне величайшее удовольствие. Он сказал, что по плохой дороге, где сетка будет мне помехой, он будет моим вожатым. И вот мы за 600 верст от столицы, да еще свыше 700 верст проделали, совершая время от времени небольшие путешествия в сторону, большую часть из них мы прошли пешком, а ему не только не надоела усталость, но он сам желает удлинить предстоящее нам путешествие.

Эта готовность в его возрасте что-нибудь да значит!».

Помимо оружейных заводов, рудников и Соловков, Павел в эту поездку осматривал мраморные каменоломни и смолокурни, познакомился с другими северными промыслами и с бытом населения Карелии. То, что получаемые таким образом сведения носили довольно разрозненный и беспорядочный характер, ничуть не смущало его наставника. В своем педагогическом дневнике, от которого до нас, к сожалению, дошли только отрывки, опубликованные М. де Виссаком, Ромм высказывал на сей счет следующее соображение: «Попо не запомнит всех деталей фабрики, всей совокупности операций, составляющих ремесло; но их запомню я; именно на это будет обращено все мое внимание; он будет присутствовать при этом, и потом каждый день я буду напоминать ему, что в таком-то месте отливают орудия, а в таком – делают полотно… Он поймет смысл моих бесед с ним, когда станет старше».

В письме графине д’Арвиль от 28 января 1785 года Ромм так пояснял дидактический смысл путешествий: «В мои планы входит дать Попо представления о географии, сельском хозяйстве, естественной истории, познакомить его с нравами и потребностями народа, пересекая вместе с ним просторы, а не занимаясь бесплодными рассуждениями в кабинете. Россия и русский народ – вот что я прежде всего хочу сделать предметом его познания, дабы укрепить узы, которые должны связывать его с родиной, и дабы он однажды не вернулся на нее с тем отвращением, которое столь характерно для его соотечественников».

Ромм отводил путешествиям также важную роль в деле физического воспитания Павла:

«Моему ученику 13 лет, – писал наставник в своем дневнике, – он приближается к тому возрасту, когда страсти определяют нрав и образ жизни, почему и нуждаются в обуздании. Склонность к развлечениям живым, но невинным, – вот та узда, которую я для них готовлю. Попо имеет вкус к верховой езде, возрастающий день ото дня. Он любит физические упражнения, ходьбу, усталость. Путешествие хорошо приспособлено для того, чтобы превратить эти склонности в привычку и чтобы приучать к голоду, жажде, жаре и холоду. Вот почему я предпочитаю кибитку любому другому транспорту. Вот почему беру с собою лишь минимум провизии. Повсюду, где есть люди, мы найдем себе пропитание. Молоко, яйца, дикие плоды составляли его рацион даже в столице великой Империи…»

Впрочем, сколь бы ни были важны путешествия, но с достижением Павлом 12-летнего возраста настало время для регулярных занятий с ним и по другим предметам, кроме русского языка и Священного Писания. Эти предметы упоминаются в одном из тех писем Ромма, с которыми он обращался к воспитаннику, когда был недоволен его поведением: «Чтению классиков, естественной истории, геометрии, изучению вашего родного языка вы предпочитаете хороший стол и покой, которые Вы покидаете только для того, чтобы беспокоить прислугу или мучить собаку». К вопросу об отношениях учителя и ученика мы еще вернемся, а пока отметим лишь, что программа занятий Ромма с Павлом Строгановым полностью соответствовала рекомендациям Руссо. Автор «Эмиля» считал чтение античной литературы эффективным средством нравственного воспитания, а геометрию одной из необходимых наук. Что же касается естественной истории, то ее изучение являлось частью того познания природы, которое составляло суть руссоистского учения. Свои соображения на сей счет Ромм изложил в педагогическом дневнике:

«Охота за камнями, как за дичью, – вот еще одно занятие, вкус к коему я попытаюсь у него выработать. Она занимает чувства, наполняет тело усталостью и оставляет душу в незапятнанной чистоте. Дабы достичь этой цели хотя бы частично, мы связались со старым охотником, страстным любителем подобного занятия и добрым отцом семейства, и берем с собою молотки и зубила – инструменты, без коих не ходит истинный минералог».

Характерно отсутствие в программе гуманитарных дисциплин, в частности истории и современной литературы. Это диктовалось принципами Руссо, предостерегавшего от преподавания детям отвлеченных идей, не связанных с непосредственным восприятием материальных предметов. Так, к пятнадцати годам его гипотетический «Эмиль обладает знаниями лишь в сфере естественных и чисто физических наук. История ему незнакома даже по имени; он не знает, что такое метафизика и мораль. Он знает существенные отношения человека к вещам, но ему незнакомо ни одно из нравственных отношений человека к человеку. Он плохо умеет обобщать идеи, создавать отвлечения». Впрочем, как мы уже знаем, подобный подход отвечал и вкусам самого Ромма.

Со вступлением Павла в подростковый период серьезные изменения претерпели не только его занятия, но и отношения с наставником. Мы видели, что и ранее в корреспонденции Ромма А.С. Строганову проскальзывали жалобы на «инертность и леность» воспитанника. Теперь же конфликты между учителем и учеником приобретают порою довольно острый и затяжной характер, о чем можно судить по весьма резкому тону писем, которые Ромм писал Павлу, избегая в такие периоды прямого общения:

«Вот уже две недели, как Вы отвергаете мои заботы и презираете мою дружбу, больше не спрашивая совета относительно Ваших занятий и Вашего поведения. На Вас наводят скуку, заставляют зевать и усыпляют те интересные и поучительные занятия, что необходимы каждому человеку, желающему иметь положение в обществе, и особенно тому, кто хочет избрать военную карьеру. […] Вы встаете только в девять часов утра, забывая, неблагодарный сын, исполнить свой долг перед отцом; то, что должно быть для Вас самым святым, Вам безразлично, то, чему Вы должны посвящать весь день, не занимает Вас и секунды. Итак, отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, Вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! если это будет продолжаться, Вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом».

Великий князь Николай Михайлович, опубликовавший данный документ, его никак не датировал. Судя же по тексту, речь идет о периоде, когда у Павла уже начались регулярные занятия учебными предметами, но жил он еще в доме отца, то есть примерно о второй половине 1784 – первой половине 1785 годов.

Ромм болезненно переживал возникавшие в ходе воспитательной работы трудности: «создание человека» оказалось в реальности гораздо более сложным делом, нежели описывал Руссо. Усиливалась и ностальгия по родине. Все эти обстоятельства повергали Ромма в глубокую депрессию. К середине 1785 года он пришел к решению уехать из России в самое ближайшее время, что вызвало кризис в его отношениях с графом Строгановым. Ромм даже покинул его дом и перебрался жить во французское посольство. Вскоре, однако, размолвка была улажена усилиями его друзей – полномочного министра графа Луи Филиппа де Сегюра и секретаря посольства шевалье Жана Александра Шаретта де ла Колиньера. Стороны пришли к договоренности, что наставник юного Строганова проведет еще один год в России, путешествуя со своим подопечным по южным областям, а затем оба отправятся в Западную Европу для продолжения образования Павла. К обстоятельствам принятия данного решения мы еще вернемся, говоря об ипостаси Ромма-путешественника.

Где-то во второй декаде июля 1785 года Ромм и его ученик, как всегда скромно, в простой кибитке, запряженной тройкой, покинули Санкт-Петербург. Их сопровождали двое слуг и крепостной художник А.Н. Воронихин. Семнадцатого июля Павел пишет отцу уже из Москвы, подробно рассказывая о посещенных по пути солеварнях в Старой Руссе. Любопытно отметить, насколько свободно мальчик ориентируется в деталях производственного процесса, сравнивая его с тем, что он ранее видел в Перми. Метод наглядного обучения, использовавшийся Роммом, дал в этом случае весьма успешный результат. В Москве путешественники задержались ненадолго и двинулись дальше на юг. В Туле они подробно ознакомились с оружейными заводами, о чем Павел рассказал отцу в послании от 28 июля, отправленном из Орла. Письмо от 9 августа Попо направил своему родителю уже из Киева. Оно заслуживает быть особо отмеченным, поскольку впервые Павел написал его по-русски, что свидетельствовало о его несомненных успехах в изучении этого языка. Содержание же послания составляют сведения об устройстве деревенских мазанок и о выращиваемых на Украине сельскохозяйственных культурах. В дальнейшем Попо продолжал подробно рассказывать отцу об увиденном. В Киеве, где Ромм и его ученик провели более полугода, Павел, посещая многочисленные достопримечательности, получил богатые, хотя и достаточно разрозненные сведения о русской истории.

Хотя из Киева Павел писал отцу достаточно часто и подробно как по-русски, так и по-французски, он весьма скупо сообщал о том, как продолжается его учеба. Фактически он упоминает лишь о занятиях богословием и русским языком, в частности по книгам, посвященным российской истории. Так, 5 октября он пишет:

Киев. Гравюра начала XIX века

«Конешно буду, как вы мне приказали, примерно упражняться в обучении Катехизиса и руской граматики, ибо оные две вещи могут быть самые нужные для такого человека, которой должен жить на свете. Учитель, которого мы имеем, очень хорош и очень ясно толкует. Мы следуем Катехизис Платонов, которой по мнению здешняго митрополита, самой лучей для меня. Мы следуем граматике Московского университета. Мы тоже с ним упражняемся в российской истории и из нее делаем выписки, которые он нам диктует, чтоб нас обучить и правописанию».

В послании от 13 февраля 1786 года речь также идет лишь о чтении исторической литературы на русском языке:

«Мы имеем собрание писем Петра Великаго к графу Апраксину. Иные из них очень хороши. В одном нашли, что он употреблял каторжников на сражениях вместо солдат и становил их обыкновенно на первом ряду. Во всех в сих письмах видно, что он весьма учтиво ко всем писал. Мы тоже читаем по вечерам перевод анекдотов о Петре Великом, которые уже совсем переведены на руской язык Матвеем Семеновичем и детми ево. Оное чтение мне весьма нравится».

И наконец в письме от 1 марта 1786 года, специально посвященном теме учебы, также упоминается лишь о тех же самых предметах:

«Вы желаете знать разположение наших упражнений и в чем состоят, что увидите из сего росписания. От пяти до десяти часов, в котором я, как по расписанию видно, сам себе упражнение избирал. Иногда читал историю, из которой поутру выписки делал, или анекдоты Петра Перваго, так же историю нашей фамилии. В том же времяни я с Андреем [Воронихиным] чертил разныя планы. Когда дни стали короче, мы сперва делали выписки, а потом попеременно гуляли или фиктовали [фехтовали]».

Удивительно, но тема учебы в корреспонденции Ромма А.С. Строганову отражения не получила, за исключением самого первого письма, отправленного сразу же по приезде в Киев 10 августа 1785 года. В нем Ромм подробно очертил план предстоящих занятий:

«Вы знаете, г-н Граф, что мы намерены воспользоваться пребыванием здесь, на которое Вы дали свое согласие, для совершенствования в русском языке. Этому предмету мы уделим большую часть нашего времени, поскольку он имеет наибольшую значимость в возрасте Вашего сына и должен предшествовать методичному изучению наук. В Петербурге мы занимались им каждый день, но в Киеве для этого будет еще больше возможностей. Вдали даже от того немного, что могло его отвлекать, Ваш сын добьется еще больших успехов в постижении своего родного языка. Я надеюсь, что г-н Митрополит нам поможет подыскать хорошего учителя. Что касается других занятий, то мы продолжим их так же, как делали это в Петербурге, добавив к ним еще и рисование. Лапта и верховая езда для нас, к сожалению, невозможны, но прогулками за город и по городу, купанием и плаванием пренебрегать не будем».

Однако в дальнейшем эта тема полностью исчезает из писем Ромма. Похоже, с регулярным изучением тех дисциплин, которыми он ранее сам занимался с Попо, дело пошло не так гладко, как предполагалось. Возможно, в письмах Павла потому и упоминаются только те предметы, которые ему преподавали другие учителя, что уроки его постоянного наставника, если и имели место, то были не столь интенсивны, как в Петербурге.

Позволю себе предположить, что причиной подобного положения вещей могло стать дальнейшее осложнение отношений между воспитателем и его подопечным. Во всяком случае, именно на эту мысль наводит более чем пространное письмо Ромма А.С. Строганову, опубликованное великим князем Николем Михайловичем. Документ не датирован, но, судя по упоминанию об уроках русского языка с наемным учителем в Киеве, о том, что Ромм занимает свое место «уже более семи лет» и что продолжать образование Попо в России невозможно, письмо было написано в 1786 году, примерно между первым мая (седьмая годовщина подписания контракта) и началом июля (отъезд Ромма и Павла за границу). Послание выдержано в драматичных тонах: Ромм жалуется, что с приближением созревания Попо заниматься с ним становится все труднее из-за его «моральной лености», невнимательности, инертности, вялости. Наставник прямо заявляет о своей неспособности найти подход к подопечному:

«Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле Вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для Вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании».

Учитывая подобные настроения Ромма, вполне логично предположить, что в период пребывания в Киеве основная нагрузка по образованию Павла Строганова лежала на русских учителях, преподававших ему богословие и русский язык, а также на Воронихине, занимавшемся с ним рисованием.

Прежде чем покинуть Россию летом 1786 года, Ромм и его ученик с марта по май совершили познавательный вояж в Херсон и Крым – земли, лишь незадолго до того обретенные Россией. Вернувшись в Киев 10 мая, Ромм и младший Строганов провели там около двух недель, после чего проследовали в Петербург. Там они тоже не задержались надолго и, завершив необходимые формальности, в начале июля отправились за границу.

Таким образом, рассмотренные факты заставляют достаточно скромно оценить вклад Ромма в образование Павла Строганова за время их пребывания в России. За те шесть лет, что риомец провел в этой стране, сколько-нибудь систематические учебные занятия с его подопечным имели место лишь в два последние года. Да и то сведения об участии в них Ромма слишком скудны, чтобы можно было сколько-нибудь определенно судить об эффективности его усилий. Источники позволяют с уверенностью констатировать лишь достигнутый Павлом Строгановым за этот период прогресс в изучении русского языка, Священного Писания и российской истории, но к освоению ни одной из указанных дисциплин Ромм прямого отношения не имел.

С другой стороны, у нас нет никаких оснований утверждать, что программа обучения Попо включала в себя, как выразился В.О. Ключевский, «последние слова тогдашней французской литературы». Изучение их противоречило педагогической системе Руссо, которой следовал Ромм, да и сам риомец питал к ним нескрываемое отвращение.

По сути, педагогическая деятельность Ромма в России состояла преимущественно в повседневном общении с учеником и в их совместных путешествиях, безусловно, способствовавших расширению кругозора Попо и воспитанию его характера.

Путешественник

Хотя продолжительные странствия с учеником по стране являлись главной составляющей частью воспитательной системы Ромма, это отнюдь не означает, что, отправляясь в них, он преследовал исключительно педагогические цели. Помимо того что такие поездки позволяли ему самому получать массу новых впечатлений и сведений – бесценная возможность для человека с ярко выраженной тягой к знаниям, Ромм также выступал в этих путешествиях своего рода «чрезвычайным и полномочным представителем» маленького, но столь дорогого ему сообщества любителей наук из Риома. Замкнутые в узком пространстве провинциального городка, друзья Ромма надеялись, благодаря его рассказам, раздвинуть границы своей крошечной вселенной, увидеть его глазами большой мир, узнать о далеких странах и неведомых народах. Дюбрёль, игравший роль связного между этим кружком и Роммом, настойчиво просил того рассказывать об увиденном во всех подробностях:

«Буара благодарит Вас за упоминание о нем, г-н Деведьер вновь подтверждает свою привязанность к Вам, Дютур поручает мне засвидетельствовать Вам его уважение. Вы говорите, что у Вас есть тысячи интересных вещей, чтобы рассказать этим господам. Вы их очень обяжете, поступив так. Они с удовольствием будут Вас слушать. В первую очередь обсудите сюжеты физики, затем – естественной истории, со своим зятем [Тайаном] – сельского хозяйства, и, если готовы проявить ко мне какое-либо снисхождение, сообщите мне в подробностях о нравах, обычаях, традициях, о религии русских. Рассказ о замеченных Вами различиях цивилизованной жизни в столице и пока еще грубых нравов деревни, о состоянии наук и ремесел, о медицине, физике и т. д. доставит удовольствие всем трем названным мною господам».

Впечатления, полученные Роммом в ходе путешествий, находили отражение в его письмах и путевых дневниках. Любопытно, что содержание последних практически не связано с основной целью поездок – педагогической: об ученике Ромм упоминает там довольно редко. Очевидно, он вел эти заметки прежде всего для себя, возможно, надеясь впоследствии с их помощью сообщить об увиденном друзьям или использовать при написании какой-либо научной работы.

Петербургский историк М.М. Сафонов, правда, выдвинул версию, что «Ромм пересылал дневники путешествий Строганову-отцу», потому что тот де «рассчитывал использовать его как эксперта по вопросам национального воспитания». Однако автор данной версии не привел в ее доказательство ни единого факта. Между тем в переписке А.С. Строганова и Ж. Ромма нет ни малейшего намека на подобное предназначение путевых заметок Ромма, да и сами они, особенно относящиеся к первым поездкам, настолько разрозненны и фрагментарны, что едва ли предназначались для чужого глаза. К тому же, в конце концов, мы находим их в личном архиве Ромма, а не в архиве их предполагаемого адресата – А.С. Строганова.

Как бы то ни было, путевые заметки Ромма представляют собой весьма любопытный источник, где чисто «технические» описания, способные сегодня заинтересовать, пожалуй, лишь узких специалистов по истории промышленности и естественных наук, перемежаются ценными наблюдениями социального и этнографического характера. Именно на последних я и сосредоточу основное внимание.

Думаю, путевые заметки Ромма правильно начинать с письма Дюбрёлю от 1 декабря (ст. ст.) 1779 года, где новоиспеченный гувернер описал путь, коим семейство Строгановых вместе с сопровождающими лицами добиралось от Парижа до Петербурга. Для него эта поездка стала первым большим путешествием в жизни:

«Наш вояж продолжался дольше, чем я рассчитывал, и я пишу Вам на следующий день после нашего прибытия в Петербург. Прекраснейшая на свете погода, настоящая весна, нас радовала до 58° северной широты, а там близость Балтийского моря, больших рек и еще бóльших озер заставила нас зябнуть сильнее, чем где бы то ни было. На протяжении 5–6 дней стоял мороз от 12 до 15°, но я с удовольствием обнаружил, что такой холод, весьма привычный для этих мест, а во Франции бывающий крайне редко, вполне переносим. Я прибыл в Петербург в обычной одежде и суконной куртке с довольно легкой подбивкой. В целом, мой дорогой друг, жители высоких широт гораздо более [нас] чувствительны к холодной погоде умеренной зоны; французы же гораздо лучше них переносят морозы севера. Подобная особенность объясняется тем, что тут тщательнее оберегают себя от холода. Поверите ли Вы, но наибольшие опасения у меня здесь вызывают жара в доме и пища: едят обильно, еще более усердно топят, а никаких физических упражнений не делают. В выделенных мне апартаментах четыре печи и камин. Представьте себе, что мне достаточно камина и печки в передней.

Из городов, через которые мы проехали, следует отметить Страсбург, Вену, Варшаву. В каждом из них мы подолгу останавливались, дабы осмотреть все имеющиеся достопримечательности. Я записывал в дневник все, что меня поражало. Может быть, когда-нибудь он скрасит скуку наших преклонных лет. Когда нам не останется ничего лучшего, мы будем читать его вдвоем, мой добрый друг. Вы узнаете из него о мерзости поляков, разлагающихся в невежестве и пьянстве, попирая землю, которая другому хозяину обеспечила бы богатство всей Европы. Своим трудом они создали лишь соляные копи в Величке и Бохне, которые трусливо отдали императору. У грандов нет ничего, кроме роскоши и варварства, у народа – кроме величайшей нищеты и самого постыдного в мире рабства. Любовь к спиртному научила их готовить отличный напиток из липового меда, называемый ими «липец», и еще один, подаваемый вместо шампанского и изготавливаемый, по всей видимости, из сока березы, которую надрезают по весне, когда древесные соки особенно обильны. Его ставят бродить с сахаром и цедрой лимона, а простолюдины – и без всяких добавок. Это очень хмельной напиток.[25]

Ничто мне не доставило здесь, мой добрый друг, такого удовольствия, как соляные копи Велички. Мы с графом Строгановым осмотрели их до глубины в 1000 футов. Представьте себе множество коридоров шириною в 2 туаза и [26]длиною более 100; их стены и потолок состоят из прекрасных кристаллов соли, из-за чего при свете кажется, что они покрыты бриллиантами. Большинство из них ведет в залы высотой до двухсот футов, своды которых, состоящие из соли, поддерживаются лишь соляными колоннами; малейшее повышение влажности воздуха однажды может привести к их обрушению. Посещать галереи небезопасно, особенно в тех местах, куда незаметно просачивается вода, растворяя эти соляные опоры и часто вызывая обвалы. За вычетом всех расходов копи одной только Велички дают императору 4 млн [ливров?], а потребляют [соль] в основном поляки. Какую дань платит нищая и ленивая нация!

Вы бы не простили меня, мой дорогой друг, если бы я умолчал о том, что касается меня лично; а я слишком ценю Вашу дружбу, чтобы не попытаться укрепить ее тем, что Вам более всего по вкусу.

Милости г-на графа Строганова и знаки внимания г-жи графини наполняют меня самой горячей признательностью к ним. Я не испытывал бы ни в чем недостатка для полного счастья, если бы не 800 лье, отделяющие меня от моих друзей. По прибытии в Петербург граф лично провел меня в предназначенные мне апартаменты. Они просторны, удобны и выходят окнами на самую красивую улицу города напротив католической церкви. По соседству с моими апартаментами находятся несколько кабинетов естественной истории, наполненных диковинками, кабинет анатомии, кабинет физики и богатая библиотека. Показав мне все это, он [граф] сказал: «Вот Ваше королевство, мой дорогой друг. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы были счастливы у меня на родине».[27]

Всё обещает мне спокойное пребывание в Петербурге. Поскольку граф всегда будет при дворе ради удовольствия императрицы, я часто буду оставаться в одиночестве. Тогда-то я и окажусь предоставлен себе самому, тогда-то я и вспомню о том огорчении, которое увез с собой, покидая доброго графа Головкина и госпожу графиню д’Арвиль. Утешение я рассчитываю найти в письмах, которые буду получать от них, от моей матушки, от сестер, от моих друзей из Риома или скорее от Вас, представляющего их всех. Надеюсь, Вы будете мне сообщать, счастлива ли моя матушка, находится ли она в добром здравии. Навещайте ее почаще, мой добрый друг. Вы знаете, что я возложил на Вас заботу время от времени общаться с нею. Вы с Вашим мягким и благородным характером доставите ей удовольствие своей беседой. Рассказывайте ей почаще о стране, где я живу. Ваши познания в географии и в истории позволят ответить на все вопросы, которые она может задать. Но избегайте упоминаний о суровости климата, неотесанности местных жителей и грубости их отношения с иностранцами. Из всех мест, что мы проехали, Петербург для меня является, после Франции, наиболее предпочтительным по учтивости, чистосердечности и любви [его обитателей] к искусствам и литературе.

Соляные копи в Величке разрабатывались местным населением еще с XIII века

Мой ученик был представлен императрице, которая дала ему чин корнета в полку своих кирасир. Она желает ему блага, и за этой милостью последуют другие, более значительные».

В следующем послании, отправленном полгода спустя, Ромм с такой же, почти этнографической точностью описывает свой быт в России:

«Я совершенно не ощущаю суровость климата, поскольку в доме можно устроить себе вечную весну в то время, когда за дверями стоит морозная зима. Но принятый в этой стране образ жизни и особенно тот воздух, которым приходится здесь дышать, делают необходимыми частые прогулки. Я приспособился использовать те меры предосторожности, которые предпринимают русские, выходя из дома при 15–16 градусах мороза. Я никогда не чувствовал себя лучше, поскольку воздерживаюсь от излишне плотной пищи русских, которая вынуждает их всю свою жизнь бегать и париться. Я же избегаю самого зла, чтобы не заниматься его исправлением. Я могу себе это позволить, благодаря многочисленным оранжереям, изобилующим овощами, рекам и озерам, богатым рыбой, столь изысканной по вкусу и разнообразной, как нигде более, благодаря усердию русских, которые, не имея винограда, научились готовить великое множество напитков, чуть кислых и хорошо освежающих, каковые они делают из меда, из грубой и из обжаренной муки, из березового сока и других плодов земли.

Несмотря на все предпринимаемые мною меры против вялости, охватывающей весь мой организм, я становлюсь отяжелевшим, сонным и ленивым».

Не последнее ли обстоятельство виной тому, что в дальнейшем письма Ромма становятся все более бедны информацией о его жизни в Петербурге?

Напротив, Ромм охотно поделился с друзьями своими впечатлениями о путешествии по России в 1781 году, в котором, как уже ранее говорилось, он вместе со своим воспитанником сопровождал графа А.С. Строганова и его двоюродного брата барона А.Н. Строганова в поездке, имевшей целью открытие в Пермском крае нового наместничества. Впрочем, об этой поездке мы знаем не только из его письма Дюбрёлю, ошибочно датированному 8/18 декабря (правильно – либо 8/19, либо 7/18, так как разница между старым и новым стилями составляла тогда 11 дней) 1781 года, о котором речь пойдет ниже, но и из путевых дневников. Таковых сохранилось два – описывающих разные отрезки маршрута: от Петербурга до Москвы и от Нижнего Новгорода до Казани. Тем не менее, несмотря на такое количество источников, относящихся к данному путешествию, оно породило больше всего противоречий в последующей исторической литературе.

Так, название первого из путевых дневников Ромма – «Путешествие из Петербурга в Москву» – ввело литературоведа В.П. Семеникова в заблуждение, результатом чего стала выдвинутая данным автором в 1923 году версия о знакомстве будущего монтаньяра с рукописью одноименного сочинения А.Н. Радищева. В наши дни эта гипотеза неоднократно и всякий раз убедительно опровергалась петербургским историком М.М. Сафоновым. Вместе с тем отдельные комментарии М.М. Сафонова к собственно содержанию этих заметок Ромма кажутся мне далеко не бесспорными, а именно – интерпретация высказываний риомца в «Путешествии из Петербурга в Москву» о том, что русские крепостные находятся в лучшем положении, нежели французские свободные крестьяне:

Барон Александр Николаевич Строганов (1740–1789) приходился графу А.С. Строганову двоюродным братом

«Оценки Ромма озадачивали его биографов. <…> Однако никто не задавался вопросом, насколько оправданно отождествлять написанное Роммом с его внутренними убеждениями, без учета того, как, в каких обстоятельствах и с какими целями гувернеру пришлось высказываться о крепостничестве. Никто из ученых не соотносил высказывания Ромма с позицией его патрона А.С. Строганова в решении крестьянского вопроса. А в этом кроется ключ к верному пониманию его позиции. <…> Ученые не учитывали такого важного факта, что Ромм пересылал дневники путешествий Строганову-отцу и, следовательно, все оценки крепостного состояния предназначались для глаз русского вельможи и были тщательно согласованы со взглядами патрона. Невозможно поверить, чтобы Ромм был настолько ослеплен, что умудрился не заметить вопиющие факты крепостнического произвола в России. Конечно, в то время французский гувернер мало интересовался политическими вопросами, но даже простой наблюдательности пытливого ученого было достаточно для того, чтобы не пожелать Франции такого рабства, какое существовало в России. <…> Несомненно, речь должна идти не о глазе, а о пере французского гувернера. В данный момент оно выражало взгляды того круга, настроения которого Ромм, призванный служить ему, не мог не учитывать. А если это так, то мы должны признаться, что ничего не знаем о том, каково было действительное отношение Ромма к крепостному праву».

Выше я уже отмечал, что в источниках нет никаких сведений о том, что Ромм «пересылал дневники путешествий» А.С. Строганову. И уж тем более подобное предположение выглядит странным в связи с данной поездкой, которую оба совершили бок о бок. Трудно себе вообразить, что Ромм по пути фиксировал те или иные бросавшиеся ему в глаза природные и исторические объекты лишь для того, чтобы потом ознакомить с этими беспорядочными записями графа Строганова, который вместе с ним проделал весь маршрут и видел то же самое собственными глазами. Ну и совсем уж невероятно, что Ромм стал бы записывать для графа французский перевод русского слова «могилы» (moguilles). Хотя А.С. Строганов долгое время прожил за границей, едва ли он нуждался для понимания смысла русских слов в услугах такого переводчика, как Ромм. Иначе говоря, подобные заметки риомец мог вести исключительно для себя, занося в них собственные, достаточно разрозненные путевые впечатления и не догадываясь, что когда-нибудь их сочтут «выражением взглядов» некого круга лиц.

Впрочем, лучшим способом разрешить здесь все сомнения и преодолеть расхождения в интерпретациях является ознакомление читателя с полным текстом данного источника, каковой здесь впервые публикуется в русском переводе.

Путешествие из Петербурга в Москву

11 июля 1781 г. отъезд из С.-Петербурга с г-ном доктором Палласом.

20-го – прибытие в Москву.

Могилы (moguilles) или захоронения – это рассеянные по равнине земляные холмы разной величины, под которыми покоятся останки знаменитых людей.

Мы выехали из Петербурга 11 июля 1781 г. Компания доктора Палласа оказалась весьма кстати для того, чтобы мы, просвещаясь, не замечали тягот монотонной езды по мощенной бревнами дороге, проходящей через болотистую местность и окруженной мрачным лесом. Присутствие этого знаменитого путешественника заставляло нас быть столь сдержанными в своих замечаниях, что я, например, предпочитал вообще держать язык за зубами, опасаясь сказать какую-нибудь глупость. Рядом с ним я весь превратился в слух, мои глаза и руки настолько оцепенели, что я не позволял себе вести никакого путевого дневника от Петербурга до Москвы, ограничиваясь немногими разрозненными наблюдениями.

В Новгороде помнят о таком проявлении английской глупости, которое вполне достойно фигурировать в анналах нелепостей этой чудаковатой нации. Некий [англичанин] заключил пари на очень скромную сумму о том, что трижды проскочит между языком колокола и самим колоколом, когда в тот будут звонить. Он проскочил один раз и второй, а на третий ему размозжило голову языком колокола. Так он потерял и жизнь, и заклад, а его случай ничуть не больше послужил уроком для других, чем множество прочих, столь же экстравагантных и трагичных, как этот.

В Бронницах (Bronitsi) среди хорошо возделанной равнины находится холм конической формы. Эта возвышенность, поражающая своей правильной формой, состоит из плотно прилегающих друг к другу гранитных глыб. Кроме того, возле самой ее вершины есть колодец, постоянно на 3–4 фута наполненный водой. Физик, предположивший, что эта вода поступает сюда с соседних холмов через подземные пустоты, был бы тут весьма разочарован и убедился бы в недостаточности подобного объяснения, ибо в округе нет никаких других возвышенностей. Однако он бы мог заметить, как сразу же сделал я, что на вершине поверхность не строго горизонтальна, а весьма поката, что края колодца располагаются несколькими туазами ниже, чем самая высокая ее точка, что поверхность воды в нем еще на два с лишним туаза ниже этих краев и что, следовательно, выше уровня воды располагается довольно значительный пласт горной породы, а на ее уровне или немного ниже преобладает слой глины, настолько толстый, что из нее получилось достаточно кирпича для постройки большой церкви от фундамента до крыши. Печь для обжига кирпича и теперь можно еще заметить неподалеку. А потому все эти замечания не оставляют ни малейшего сомнения в том, что указанный колодец не является резервуаром для дождевой воды с соседних возвышенностей.

В Крестьцах мы нашли гранит, дающий при разложении песчаник или мусковит, а также красный гранит в округлой плите из полевого шпата. В нескольких верстах оттуда мы обнаружили могилы, или захоронения, – рассеянные по равнине земляные холмы разной величины, под коими покоятся останки знаменитых людей. Главные находятся на берегу озера Веретье. Некоторые из них, но очень немногие, вскрыты либо из любопытства путешественниками, либо из алчности теми, кто искал здесь сокровища, но большинство нетронуты. Странно видеть посреди возделанной равнины эти возвышенности, покрытые кустарником и дикими растениями. Пахарь из-за давнего благоговения смиренно огибает их бороздой, не трогая могил.[28]

Возле Крестьцов нас развлекла беседа с несколькими цыганами; она не заслуживала бы здесь упоминания, если бы не стала поводом для разговора с г-ном Палласом, в коем сей знаменитый ученый продемонстрировал то доверие, которое испытывает к хиромантии. Хотя он ничего не понимает в этом химерическом и лживом ремесле, тем не менее считает, что ему до некоторой степени можно верить. Он нам сказал, что много часто изучал линии на руках и на лбу и всегда находил определенную их связь с судьбой человека. У нескольких преступников, осужденных на повешенье, он видел на лбу меж бровей четко выраженную поперечную линию (potence, т. е. перекладину виселицы). Я обменялся с ним своими соображениями и возражениями, чтобы побудить его подробнее познакомить нас с его взглядами на сей предмет.

В Зайцове, где находится почтовая станция, перед Крестьцовом, мы нашли красный слюдяной песок, слой которого толст и обширен. Мы обнаружили также плотный песчаник, которой представляет собою не что иное, как спрессованный песок. Этот песчаник подобен олонецкому порфиру.

В 403 в[ерстах] от Пет[ербурга] и в 27 шагах от вымощенного камнем моста есть пласт гранита (un granit rubané) хорошего качества.

В 399 верстах прямо посреди дороги находится монолитная скала, покрытая черно-[нрзб.] узором; мы взяли несколько образцов этого камня.

В Вышнем Волочке мы видели канал, соединяющий реки Тверца и Мста. Створы шлюзов весьма солидны и искусно выполнены. Чертеж дает представление об их устройстве. Так же там можно видеть деревянный мост в форме единой арки, перекинутый через канал. Он показался нам весьма прочным, почти как тот, что мы видели на Меттере в Германии, хотя последний длиннее и более сложной конструкции.

В 8 в[ерстах] от Выдропуска в сторону Санкт-Пет[тербурга] на склоне мы оставили на скале слева от дороги три больших кремня или яшмы, которые заслуживают того, чтобы отвезти их в Санкт-Пет[тербург] для работы над ними.

Губернатор Твери, человек почтенный и стремящийся изо всех сил достойно исполнять свои обязанности, нам сказал, что на 13 000 жителей никогда не приходится больше 30 больных. Действительно, трудно найти где-либо более удачное сочетание целебного воздуха и чистых вод. Торговый оборот здесь доходит до трех миллионов рублей. Пески, увиденные нами при выезде из Твери, дали повод поговорить о песках Сибири, где бывают величайшие холода. Когда повсюду лежит покров льда и снега толщиной более аршина, пески скрыты под ним. Этот факт весьма заслуживает внимания и немного противоречит системе [нрзб].

18 июля мы проехали через Медное, бедную деревню, где, по словам г-на Палласа, должны были найти лед под дерном даже посреди лета, однако мы его не нашли. Один из местных жителей заверил нас, что такой факт имел место лишь единожды в силу особых обстоятельств, вроде несколько запоздавшей смены времен года.

При въезде в Торжок мы обнаружили много кремния, смешанного с окаменевшими раковинами. Мы также нашли камень, показавшийся нам похожим на трапп, но с вкраплениями серного колчедана, что является потрясающим фактом и может позволить натуралисту понять процесс формирования траппа.[29]

Деревня Медное бедна, хоть и немаленькая. Среди крестьян, обязанных поставить нам лошадей, нашелся лишь один достаточно зажиточный и способный хорошо содержать свою конюшню. Этот добрый мужик ничуть не стал из-за этого более заносчивым и менее благожелательным по отношению к своим односельчанам. В данном случае он предоставил в пользование самому бедному из наших извозчиков трех лошадей, взяв с него деньги лишь за одну. Эта черта весьма привлекательна и убеждает в том, что рабство русских крестьян не столь ужасно и что при нем они сохраняют ту свободу духа и искренность чувств, которые проявляются в их гостеприимстве и готовности услужить. Их сеньор имеет по отношению к ним не больше прав, чем государь по отношению к своим подданным. Последний может заставить себя любить или бояться, он делает счастливыми или несчастными тех, чей удел смиренно сносить его капризы, и если он правит сурово, то взимает со своих подданных более или менее обременительные подати. С этой точки зрения, русские крестьяне находятся в таком же положении. Они выращивают, что хотят, и обретают плоды своего труда; они никогда не платят сеньору чего-либо, кроме ежегодного оброка, размер которого определяется скорее добротой или алчностью их хозяина, нежели реальным доходом. Среди них встречаются и низкие, раболепствующие существа, готовые непрестанно валяться в ногах своего хозяина, чтобы его лучше обманывать в его отсутствие, но разве нет таких среди нас? Дай-то Бог, чтобы рабство, подобное российскому, существовало повсюду и повсюду порождало такую же честность, такую же искренность и прямоту, которую мы здесь увидели.

Мы нашли Клин бедным городом, полным детей, которые с ранних лет разделяют нищету своих отцов. В тот же день мы прибыли в Давыдково, небольшое владение графа [А.С. Строганова]. Ситуация здесь нам показалось вполне благоприятной: почва плодородна, водоемы красивы и изобилуют рыбой, жители довольны и любят своего хозяина. Появление графа стало для них праздником, старики плакали от умиления и представляли ему своих жен и сыновей. Пять или шесть юношей попросили разрешения жениться, и граф дал им свое согласие. Они свободны выбирать себе жен в своей деревне или в соседних, но в последнем случае будущий муж дает 20 р. отцу девушки. Эти 20 р. выплачивает хозяин будущего супруга, и с этого момента женщина становится одной из тех, что принадлежат ему.

Каждая деревня обязана поставлять мужчин в рекруты – одного из пятидесяти. Если же в этой деревне не находится такого числа юношей, две деревни объединяются, чтобы получить число 50, из которого определяют рекрута жребием. Из двух юношей, живущих в разных деревнях, один отправляется служить, а другой – должен выплатить ему определенную сумму денег. Если та для него оказывается слишком велика, то он возмещает недостающее своим трудом, работая на родителей рекрута. Отец одного такого доброго юноши бросился в ноги графу, оплакивая отсутствие своего сына. Граф, чтобы его дражайшего сына выкупить и вернуть к отцу, немедленно заплатил необходимую сумму, доходящую до 70 р.

20-го мы прибыли в Москву, где проведем около десяти дней. Этот огромный город, где насчитывается до 1600 церквей и более 500 000 жителей, предлагает иностранцу немало достопримечательностей. Однако, несмотря на уже достаточно долгое пребывание здесь, я не видел еще ничего, кроме колокола, известного своей величиной. По нашей оценке, он весит 1200 пудов (396 000 французских фунтов). Длина окружности по его нижнему краю составляет 642 дюйма, взятая по горизонтали толщина нижней части стенки – 18 дюймов, что дает в наиболее широком месте диаметр в 240 дюймов, или 20 футов.

Москва. Гравюра начала XIX века

* * *

Мысль о том, что положение русских крестьян, встреченных в этом путешествии автором данного путевого дневника, предпочтительнее положения тех селян, которых он наблюдал во Франции, Ромм, как мы увидим далее, повторит и в послании Дюбрёлю. Хотя подобный тезис противоречит существующим в исторической литературе стереотипам (свидетельством чему служит отмеченная выше бурная реакция современного исследователя на слова Ромма), тем не менее ситуацию, думаю, не стоит излишне драматизировать. Речь ведь идет всего лишь о сугубо индивидуальном опыте, каковой, разумеется, не может служить основанием для далеко идущих обобщений, хотя и подтверждает лишний раз то, что историческая реальность богаче любых стереотипов.

О том грустном впечатлении, которое произвело на Ромма во время его вояжа по окрестностям Парижа положение французских крестьян, мы можем судить по одному из посланий, написанных им еще до отъезда в Россию. Правда, тогда ситуация усугублялась стоявшей засухой:

«Во время небольшого путешествия во владения г-жи графини д’Арвиль в Ля Трусс и в Лизи-сюр-Урк, возле Мо, я мог убедиться, что все луга пересохли и второго сенокоса провести не удастся. Деревья потеряли листву раньше, чем созрели фрукты. Повсюду распространились болезни, тем более опасные в деревне, что помощи там ждать не от кого, кроме как от невежественных врачей, коих следует бояться больше, чем самых жестоких недугов. Повсюду, мой дорогой друг, и у стен Версаля, и за сто лье от него с крестьянами обращаются столь варварски, что это переворачивает всю душу чувствительному человеку. Можно даже сказать с полным на то основанием, что здесь их тиранят больше, чем в отдаленных провинциях. Считается, что присутствие сеньора должно способствовать уменьшению их бедствий, что, увидев их несчастья, эти господа должны постараться помочь с теми справиться. Таково мнение всех, у кого благородное сердце, но не придворных. Они ищут развлечения в охоте с таким пылом, что готовы пожертвовать для этого всем на свете. Все окрестности Парижа превращены в охотничьи заповедники, из-за чего несчастным [крестьянам] запрещается выпалывать на своих полях сорняки, которые душат их хлеб. Им разве что разрешено бодрствовать ночи напролет, выгоняя из своих виноградников разоряющих их оленей, но не дозволено ударить никого из этих оленей. Работник, согбенный в рабской покорности, часто понапрасну тратит свое время и умение, служа напудренным и вызолоченным идолам, которые безжалостно гонят его, если только он вздумает попросить плату за свой труд».

Однако после такой инвективы Ромм считает необходимым смягчить сказанное, подчеркивая, что его заключения отнюдь не носят абсолютного характера:

«Впрочем, такая черствость присуща отнюдь не всем сеньорам. Я не раз был свидетелем того, как тепло встречали некоторых из моих знакомых, когда они приезжали к своим вассалам. Радость и удовольствие выражались множеством самых разных способов. Доброта и благодетельность являются столь простыми достоинствами, дарующими столь чистые и столь подлинные радости, что трудно понять, почему они так редки!»

Судя по дневнику путешествия из Петербурга в Москву, похоже, что именно к таким добродетельным сеньорам Ромм относил и А.С. Строганова. Жизнь селян, которую риомец имел возможность наблюдать в принадлежавших графу деревнях, очевидно, и в самом деле в лучшую сторону отличалась от вышеописанной картины быта крестьян в окрестностях Парижа, что и побудило Ромма отдать предпочтение положению первых. У нас нет никаких оснований подозревать его здесь в неискренности, потому что, когда через три года, во время путешествия к Белому морю, он столкнется с совершенной иной ситуацией, то напишет о ней в своем путевом дневнике с той же откровенностью, как это делал во Франции:

«Один из нас пошел к крестьянину, который нанялся за 20 рублей в год на работу на рудниках. Его застали евшим хлеб из еловой коры и из соломы. Как могут жить на свои 20 рублей в год эти несчастные рабочие, которым запрещают заниматься земледелием, хотя для них уже нет работы на рудниках. Для них-то, стало быть, и существует самая сильная нужда. Звание “слуг ее величества” обрекает их на величайший голод! Крестьяне, не работающие на казну, платят в виде оброка на межевание и за рекрут от 6 до 7 рублей».

Вернемся, однако, к большой поездке по России, совершенной Роммом и его воспитанником в 1781 году.

Из Москвы путешественники проследовали к Нижнему Новгороду. Описание Роммом этой части дороги, если таковое, конечно, существовало, до наших дней не дошло. А вот заметки о поездке по Волге от Нижнего до Казани, совершенной в «начале августа 1781 года», в архиве Ромма сохранились и даже в двух экземплярах, причем оба написаны его рукой. Хотя тексты по содержанию близки друг другу, однако не идентичны. Похоже, переписывая первоначальный вариант, Ромм его отредактировал и существенно дополнил. Впрочем, содержание обеих копий в своей главной части еще менее систематизировано, чем записки о путешествии из Петербурга в Москву. В основном Ромм перечисляет населенные пункты по правому и левому берегам Волги, указывая расстояние между ними в верстах. Любопытно, что почти все географические наименования, так же как и некоторые другие слова и словосочетания, он пишет печатными буквами по-русски – наглядное свидетельство прогресса в изучении языка. Этот перечень населенных пунктов время от времени дополняется краткими замечаниями о геологических особенностях ландшафта и растительного мира той или иной местности. Фрагменты же, имеющие этнографическое или историческое значение, лаконичны и немногочисленны:

«Подноск остров 5 в[ерст] от города [Нижнего Новгорода]. Здесь выращивают все виды овощей, но жителей нет. Русские, которые всегда строго блюдут предписанные церковью перед большими праздниками посты, хотя обычным нормам порядочности следуют отнюдь не столь часто, готовят [в пост] напиток и похлебку из обжаренной муки. Для изготовления напитка надо лишь разболтать такую муку в большом количестве воды, после чего это сразу можно пить. Брожение подобного напитка дает так называемый квас. Из той же самой муки, воды, соли и льняного масла готовят похлебку, которую едят, не варя. Ее называют толокно. Иногда туда кладут красные ягоды, коими весьма изобилуют леса по берегам Волги. Несколько раз добавляли уксус и несколько раз молоко, хотя в таком случае это совсем не постно. Я ел толокно. Оно, по-моему, хорошо для людей с отменным аппетитом. Я нашел его очень сытным».[30]

«Чебоксар – город в 40 в[ерстах] от Кузмодемянска и в 100 от Казани. Этот город, имеющий татарское название, – крупный центр торговли зерном, которое доставляется от чувашей и черемисов, продающих его по очень низкой цене. Возле него есть небольшая речушка Чебоксарская река».

«Масло остров 10 в[ерст] от Илинсок [Ильинского]. Остров прежде Масло направо. Здесь Волга меняет свое русло, нанося песок на правый берег и подмывая левый. Время от времени на берегу видны лачуги чувашей – дикого народа, данника России. Он начинается почти напротив Илинска».

И только в своей завершающей части – при описании Казани – ранее хаотичные заметки Ромма приобретают характер вполне связного рассказа:

«Протяженность реки Казанка около 200 верст. Вода в ней мутная и плохая. Пройти вверх можно только на баркасе, для барок слишком мелко. Устье ее находится в 7–10 верстах от Казани. Весной Волга более чем на 4 сажени покрывает равнину, отделяющую ее от города, который, будучи расположен на нескольких небольших холмах, не терпит от такого наводнения никакого ущерба. В это время ширина Волги достигает 9 верст.

Пугачев сжег несколько кварталов, но всё уже восстановлено, и город стал краше прежнего. Императрица выделила городу 250 тыс. рублей для создания ссудной кассы, в которой каждый индивид, желающий строить, может легко взять заем. Власти выделяют место под строительство и дают беспроцентную ссуду на 10 лет, позволяя ежегодно гасить по 1/10 части долга. Частные дома должны вписываться в общую линию улиц, которые в заново отстроенной части совсем прямые. Кирпич стоит 2½ рубля за тысячу, и кирпичный дом оказывается не дороже деревянного, но гораздо выгодней в плане пожароустойчивости. Проезжая, мы насчитали четыре большие улицы, застроенные кирпичными домами. Все остальные уже готовые кварталы имеют линейное расположение, но дома в них из дерева. Участок земли перед каждым домом, кое-где занятый газоном или посадками небольших деревьев, придает им простой и приятный вид. В центре города находится рынок, окруженный лавками, удачно расположенными и изобилующими товарами. Здесь можно понять, сколь многочисленно местное население.

Для ремонта стен цитадели используется труд каторжников, бесконечно идущих через Казань в Сибирь, где они осуждены работать в рудниках. Губернатор Казани задерживает здесь каждую партию каторжников до прибытия следующей. Большинство из этих несчастных подвергались бичеванию кнутом за тяжкие преступления. Эти мужчины и женщины работают и на власти, и на частных лиц, но под надзором нескольких солдат. Снаружи к цитадели пристроена тюрьма, однако пребывание в ней слишком тягостно для каторжников, чтобы они не предпочли ему работу в городе. Такой способ использования этих несчастных великолепен. Можно было бы с удовольствием смотреть, как их преступные руки, занимаясь полезным трудом, искупают свои прегрешения, если бы не докучал постоянный звон кандалов, коими отягощены ноги [заключенных]. Сие придает их конвоям варварский и отталкивающий вид, хотя подобная манера обращаться с ними [каторжниками] гораздо менее варварская и более полезная, чем заточать этих несчастных в сырых, темных и губительных для здоровья темницах, чем, удалив их с глаз властей, с гораздо большей вероятностью подвергнуть тысячам страданий. Всего их насчитывается три сотни.

Еще в цитадели можно увидеть мечеть бывших царей (rois) Казани, а также их дворец из двух зданий в очень хорошей сохранности, архитектура которых проста и привлекательна. Возле цитадели, со стороны построек, возводимых для администрации, при земляных работах обнаружили некое круглое пространство, земля внутри которого очень рыхлая и, похоже, была набросана сюда, чтобы засыпать яму. Предполагается провести здесь раскопки, чтобы выяснить, что представляло собою сие отверстие. С этой точки открывается отличный вид, она доминирует над городом и над значительной частью окружающей местности.

Гимназия обустроена не так хорошо, как хотелось бы. Наиболее высокое жалование составляет в ней 200 рублей, а есть и 60. В интересах самих жителей увеличить бюджет этой школы, имеющей столь благородное предназначение. Каждый может отправить туда своих детей. Татарский язык является одним из преподаваемых предметов. Те 250 тыс. рублей, что составляют капитал ссудной кассы, используются не полностью. Вместо того чтобы лежать без дела, не могут ли они быть потрачены на гимназию? Подсчитано, что дом размером 13 × 8 сажень стоит не более 3 тыс. рублей, что очень немного.

Татары в этом городе занимают отдельный квартал, где могут свободно отправлять свой культ. У них есть несколько мечетей. Мы дважды присутствовали на их вечерней молитве, которая начинается лишь после захода солнца. Верующие в Магомета приглашаются на молитву имамом, который поднимается на самую высокую часть минарета и оттуда поет несколько священных гимнов. Мы вошли вместе с мусульманами в самую старую мечеть квартала, имеющую в силу этого право начинать молитву первой. Каждый мусульманин оставляет свои туфли на паперти. Мы этого не сделали и были неправы. С нами находились генерал-губернатор, губернатор, вице-губернатор и главные должностные лица города. Мечеть, в которую мы, миновав паперть, вошли через дверь, обращенную на Восток, представляет собою квадратное помещение, освещаемое через окна – четыре с севера и четыре с юга. В восточной части находится трибуна, поддерживаемая колоннами. Здесь располагаются певчие. Напротив, стало быть в западной стене, находятся два окна и запертая дверь. Пол покрыт ковром. Стены совершенно голые и не имеют никаких характерных для этого места особенностей, кроме нескольких связок четок, висящих в разных местах по стене со стороны входа. Имам опускается на колени, садясь себе на пятки, лицом к этой запертой двери. Все мусульмане размещаются позади него несколькими тесными рядами. Имам произносит несколько молитв с разными модуляциями голоса, что походит на весьма монотонное пение. Принимаемые им различные позы повторяются всей мечетью. Можно видеть, как они все вместе касаются лбом пола, простираясь во весь рост, потом садятся на пятки, руки соединены, голова опущена. В следующий раз они все вместе поворачивают головы на север, потом на юг или делают вид, что читают в своих руках, а затем прикладывают те к своим ушам, к лицу, после чего в беспорядке рассеиваются по всему залу и каждый, похоже, мысленно повторяет молитву, воспроизводя те же позы по своему усмотрению. Порядок, глубокая тишина и почтительность, которые соблюдаются ими в этом месте молитвы и от которых их здесь ничто не отвлекает, имеют в себе нечто величественное и возвышенное. Проникаешься уважением к людям, чья религия отличается от других лишь некоторыми обрядами и некоторыми [неразб.], подобно большинству наших, которые все предназначены для выражения чувств почтения и смирения, столь же переполняющих христианина, как и мусульманина, перса, как и инка, при поклонении Богу, единому для всех наций. Все его признают, все его почитают, но каждый на свой манер, так же, как каждый приветствует соседа или господина, но одевается и ест по-своему. Различие между религиями столь же естественно для людей, как и различие одежд и языков, но [выражаемые ими] чувства столь же схожи, как каждому разумному существу присущ человеческий облик. Молитва была короткой, и все молча разошлись.

Во второй раз я побывал там с моим учеником, но уже без г-на графа Строганова или кого-либо из видных людей города. Мы проявили там такую же любознательность и так же соблюдали тишину, как и ранее. Однако теперь мы предстали без внешних проявлений величия и могущества, и то, что польстило мусульманам в первый раз, не вызвав с их стороны никакого ропота, во второй было сочтено непочтительностью. После молитвы ко мне подошел старик и попенял мне, сначала мягко, а потом, видя, что я не могу ответить ему по-русски, с раздражением, на то, что я не оставил свою обувь при входе в мечеть и что теперь они все оказались осквернены нашим дерзким поступком и вынуждены будут совершить омовение, прежде чем вернутся в это святое для них место. Признаюсь, я был весьма огорчен тем, что обидел этих почтенных людей, поклоняющихся тому же Богу, что и я».

После Казани путешественники отправились на восток, но куда именно и как далеко – об этом в исторической литературе высказывались самые разные суждения.

Начало недоразумениям положил М. де Виссак, посвятивший путешествиям Ромма по России целую главу, которая начинается с сообщения о том, что конечной целью первого путешествия Ромма и его ученика была «азиатская Сибирь, родовое гнездо Строгановых». Собственно говоря, уже здесь у человека, знакомого с географией России, термин «азиатская Сибирь» не может не вызвать недоумения, поскольку, как известно, никакой другой Сибири – «европейской», например – не существует, а значит, подобное уточнение лишено смысла. Впрочем, далее мы увидим, что представления французов XVIII века о границах Сибири были столь же широкими, сколь и неопределенными, а потому не будем предъявлять излишне строгие претензии к овернскому историку, тем более что уже в следующем своем пассаже он сообщает еще более удивительные вещи: «Это было восхитительное намерение – заниматься наблюдениями и исследованиями в таком путешествии от берегов Балтийского моря к Уральским горам, от Камчатского залива и Скандинавского полуострова до реки Амур, граничащей с Китаем». Увы, попытка перенести подобный маршрут на карту обречена на провал: если мы без труда можем провести линию от Балтики до Урала, то совместить Камчатский залив со Скандинавским полуостровом в качестве исходной точки движения к Амуру едва ли проще, чем вывести знаменитую квадратуру круга.

Ф. Дени Не. Казань в XVIII веке. Гравюра

Любопытно, что описание М. де Виссаком самого путешествия столь же явно делится на две части: от Балтики до Урала и, скажем так, все остальное. Первая – рассказ о поездке к Уралу – выглядит вполне реалистичной и содержит упоминания о конкретных деталях, имеющих более или менее точную топографическую привязку. Ссылаясь на письма Ромма к мадемуазель Доде, М. де Виссак сообщает, что риомец описывал ей вишневые деревья города Владимира, берега Оки, покрытые цветущим шиповником и вероникой, богатые рыбой воды реки «Санша» (la Sancha). Последнюю мне идентифицировать не удалось. Ромм более чем свободно транскрибировал географические названия, особенно записанные со слуха. Да и М. де Виссак мог допустить ошибку в расшифровке далеко не самого разборчивого почерка своего героя, тем более что само название русской реки этому историку едва ли что-то говорило. Возможно, речь идет о реке Какша, впадающей в Ветлугу.

Далее М. де Виссак сообщает, что путешественники «вскоре» прибыли в село Ильинское (Ilimski-Célo), центр владений Строгановых на берегах Камы и Чусовой. Потом посетили Кунгур (Kankor). На этом конкретика в повествовании де Виссака заканчивается. Вторая часть рассказа овернского историка о «пути» его героя по своей красочности напоминает «Путешествие Синбада-морехода», дополненное для придания некоторой реалистичности рядом географических названий с крупномасштабной карты Восточного полушария, которые, кстати, на сей раз воспроизведены безупречно:

«От Уральских гор, где изобилуют аметисты, топазы, турмалины, гранаты, бериллы, халцедоны, ониксы, яшма, агаты, асбест и циркон, до Алтая, где расположены месторождения золота, при следовании через тот обширный регион, по одну сторону которого – Россия и Европа, по – другую Маньчжурия, Монголия и Татария, от Оби до Лены, от Енисея до вод Амура, от Байкала до соляных озер всё – от мельчайшего из четвероногих, землеройки, до крупнейшего из них, ископаемого мамонта, от соболей, горностаев и голубых песцов до бобров и самых маленьких водоплавающих – всё служило обучению и наставлению – наставлению, почерпнутому в великой книге природы, в той школе, где великим учителем и высочайшим воспитателем выступал Создатель».

Ни одного конкретного факта, свидетельствующего о том, что путешественники пересекли Уральские горы и побывали собственно в Сибири, де Виссак не привел. Не удивительно, что у российских исследователей, гораздо лучше овернского историка представлявших себе географические реалии своей страны, его рассказ доверия не вызвал. Уже П.И. Бартенев, анализируя книгу М. де Виссака, скептически заметил: «По уверению Роммова биографа, они доезжали до Алтая и Байкальского озера (в чем позволительно сомневаться)…». Великий князь Николай Михайлович и К.И. Раткевич, знакомые с материалами личного архива Ромма, так же ни словом не обмолвились о каком-либо «путешествии в Сибирь». Западноевропейские же историки приняли на веру высокопарную риторику М. де Виссака, в результате чего утверждение о совершенном Роммом путешествии в Сибирь стало общим местом соответствующей историографии. Оно попало «рикошетом» даже в работу А. Галанте-Гарроне, хотя никаких фактов, подкреплявших данный тезис, он не привел. Р. Бускейроль же и вовсе, следуя за де Виссаком, «отправил» Ромма на Байкал.

Так куда же все-таки поехал Ромм из Казани? Единственный известный на сегодня источник, из которого мы можем что-либо узнать об этом путешествии, – фрагмент письма самого Ромма Г. Дюбрёлю, которое автор ошибочно датировал 8/18 декабря 1781 года:

«И вот я наконец вернулся к Вам, мои дорогие друзья. Я могу написать Вам после шести месяцев молчания, которые были заняты долгим и трудным путешествием, когда я мог только думать о Вас, не питая надежды сообщить Вам свои новости или узнать Ваши.

<…>

Возвращаясь в Петербург, я ожидал найти здесь несколько писем из Оверни, но не нашел ни одного. Вы осудили меня на забвение. Я так же далек от Вас, как тогда, когда находился у ворот Азии, в этой Сибири, столь опороченной молвой, столь дикой, столь бесплодной, как считают наши французы, и столь достойной быть местом ссылки для всех злодеев империи. В изображении всех писателей она являет собою самую ужасную и самую печальную картину из всех известных на свете. Однако мы же нашли ее совершенно иной. Сибирь богата лесами в тех частях, где бедна людьми, но везде, не считая того, что находится выше 56–60° северной широты, почва исключительно плодородна и хорошо возделана повсюду, где для этого есть руки. А там, где она не обрабатывается, о ее плодородии свидетельствуют великолепные леса и растущие диким образом замечательные плоды, большинство из которых в нашем климате не известны. Мы видели дягиль высотой 7–8 футов, хмель, поднимающийся до самых высоких вершин деревьев, ягоды черной смородины величиной с лесной орех и т. д. на земле, которую никогда не бороздило железо. Реки удивляют своей шириной, красотой и густой порослью берегов, которые они, как Нил в Египте, удобряют во время ежегодных разливов. Обширные луга, после того, как пять месяцев были покрыты снегом и один месяц водой, остальную часть года представляют собою самые тучные и изобильные пастбища, где жители оставляют свою скотину пастись на просторе, ограниченном только естественными преградами и договоренностями местных обитателей. Зима здесь долгая, но это время года отнюдь не является неприятным. Никогда воздух не бывает более чист и свеж. Это – время охоты для тех, кто ее любит, либо путешествий и завоза купцами припасов; всё становится одной большой дорогой, и хотя природа спит, никогда человек не бывает более активен. Ледяной покров толщиной около 2–3 футов позволяет проехать в любое место; сообщение удобно и не столь дорого.

Крестьянин считается рабом, поскольку господин может его продать, обменять по своему усмотрению, но в целом их рабство предпочтительнее той свободы, коей пользуются наши земледельцы. Здесь каждый имеет земли больше, чем может обработать. Русский крестьянин, далекий от городской жизни, трудолюбив, весьма смекалист, гостеприимен, человечен и, как правило, живет в достатке. Когда он завершит заготовку на зиму всего необходимого для себя и своей скотины, он предается отдыху в избе (isba), если не приписан к какой-либо фабрике, каковых в этой области много, благодаря богатым рудникам, или если не отправляется в путешествие по своим делам или по делам господина. Если бы здесь были лучше известны ремесла, у крестьян было бы меньше времени для досуга в тот период, когда они не заняты сельским трудом. И господин, и раб получили бы себе от этого пользу, но ни те, ни другие не умеют рассчитывать свою выгоду, поскольку еще не достаточно прочувствовали необходимость ремесел. Здесь царит простота нравов и довольный вид никогда бы не покидал людей, если бы мелкие чинуши или крупные собственники не проявляли жадности и рвачества. Малочисленное население области во многом является причиной изобилия всего, что необходимо для жизни. Продовольствие стоит так дешево, что, получая два луидора, крестьянин живет весьма зажиточно. Можно видеть много детей, но до взрослого возраста доживают немногие из них. Высокую смертность вызывают оспа и привычка тесниться зимой в маленьких, низких, чрезмерно отапливаемых и почти герметично закрытых домах, что вызывает болезни, нередко весьма губительные. Прививки и чуть больше внимания к проветриванию изб позволили бы предотвратить многие несчастья и умножить население, когда-то весьма многочисленное в этих областях, где ранее обитали даки, иллирийцы, скифы, которых Дарий во главе 500 тыс. персов и Александр с 30 тыс. столь же храбрых греков [текст поврежден] завоевать. Земля сильно изменилась. Горсть людей [текст поврежден] без труда покоряет теперь потомков тех, кто так хорошо умел заставить самые могучие нации уважать себя.

Мы видели и с огромным удовольствием изучали небольшой народ [неразб.] Народ невежественный, но мудрый своими нравами и своей простотой, аналога которой больше нигде не существует. Живя в полном единении, не зная ни судебных тяжб, ни споров, гостеприимные к иностранцам и помогающие друг другу в необходимом, они не знают ни тревог, ни бедности, ни проблем, связанных с излишествами. Религия у них не греческая, не римская, не магометанство, не иудаизм. Простое жертвоприношение нескольких [неразб.] хлеба и меда, одну долю которых бросают в огонь, а остальное распределяют между присутствующими, свершающими вместе братскую трапезу после того, как возблагодарят за благодеяния Создателя природы и отдадут ему должное собранными плодами».

Это описание наглядно демонстрирует нам руссоистские убеждения Ромма с характерным для них культом природы и простоты не испорченных цивилизацией нравов, однако оно мало что говорит нам о географии его путешествия. Правда, Ромм дважды упоминает здесь «Сибирь», однако, отсюда еще отнюдь не следует, что он действительно побывал в той части России, которую мы сегодня именуем тем же топонимом.

В XVIII веке представления французов о том, что следует называть Сибирью, были достаточно расплывчатыми. Это видно хотя бы по приобретшей широкую и во многом скандальную известность книге «Путешествие в Сибирь», изданной в 1768 году аббатом Ж. Шаппом д’Отрошем (в литературе встречается также транскрипция его фамилии как «д’Отерош»). Казалось бы, уж кто-кто а этот французский астроном, добравшийся в 1761 году до Тобольска, чтобы наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца, должен был иметь более или менее четкое представление о том крае, где он побывал. Однако в его сочинении понятие «Сибирь» встречается в разных значениях. Так, в исторической справке о Тобольске он употребляет этот топоним в смысле, близком к современному, сообщая, что Уральские горы, которые он называет «Пояс Земной», отделяют Россию (мы бы сегодня сказали «европейскую часть России») от Сибири. В записках же о собственном путешествии он придает термину намного более широкий смысл. Рассказывая о том, как неподалеку от «Клинова» (Хлынова, то есть Вятки), он потерял провожатых, Шапп восклицает: «Легко себе представить, каково было мое положение: затерянный во тьме ночной, в тысяче четырехстах лье от своей родины, среди снегов и льдов Сибири…» и т. д. Поволжские народы – вотяки (удмурты), черемисы (марийцы), чуваши и татары – живут, по его словам, «у западных границ Сибири». Екатеринбург «являет собой средоточие всего горнорудного и железоплавильного дела Сибири». Иначе говоря, Шапп включает в «Сибирь» не только Зауралье, но и Урал, и даже Предуралье.

Другой француз, П.И. Жам, хороший знакомый Ромма, подробно рассказывал тому в одном из своих писем о «поездке в Сибирь», совершенной им летом-осенью 1784 года вместе с графом А.К. Разумовским, у которого Жам служил гувернером. На самом же деле путешественники добрались лишь до Уфы.

Причиной подобной путаницы в использовании французами термина «Сибирь» было, думаю, не только действительно слабое знание ими географии восточных областей России, но отчасти и практика применения данного топонима в XVIII веке самими русскими. В этом столетии, наряду с географическим понятием «Сибирь», обозначавшим азиатскую часть Российской империи к востоку от Уральских гор, существовало также административное понятие «Сибирская губерния», появившееся в 1708 году после введения Петром I нового административного деления государства. Территории, обозначаемые этими двумя понятиями, не совпадали: губерния, помимо собственно географической Сибири, включала в себя также ряд сопредельных областей Европейской России, в частности, туда входили и Вятка, и Пермь, и Кунгур. И хотя уже в 1720-е годы западная административная граница Сибирской губернии отодвинулась на восток, сблизившись с географической, те или иные сведения о временах, когда административная «Сибирь» начиналась немногим восточнее Волги, вполне могли дойти до наших французских путешественников, что едва ли сделало для них смысл данного топонима более ясным. А потому, приезжая в Вятку, которая с 1727 года к Сибирской губернии не принадлежала, или в Уфу, которая и вовсе в нее никогда не входила, соответственно Шапп д’Отрош и Жам полагали, что уже находятся в знаменитой «Сибири». Поэтому вполне возможно, что та «Сибирь», о путешествии в которую пишет Ромм, на самом деле находилась где-то в окрестностях Екатеринбурга, откуда, как нам известно из ответа мадемуазель Доде, он ей написал письмо. Когда-то этот город тоже входил в Сибирскую губернию.

В.П. Петров. Екатеринбург в XVIII веке

А мог ли Ромм побывать еще и в «настоящей» Сибири, пусть если не у Байкала, то хотя бы в окрестностях Тобольска? Однозначно ответить на данный вопрос имеющиеся у нас источники не позволяют. Возможно, когда будут найдены – в московском ли фонде Строгановых или в пермских архивах – новые документы об этой поездке, мое предположение будет опровергнуто, но пока же отрицательный ответ мне представляется более вероятным, нежели положительный. В пользу этого говорят простые подсчеты. Путешествие, по свидетельству Ромма, продолжалось 6 месяцев: действительно, 11/22 июля они выехали из Петербурга в Москву, а 7/18 или 8/19 декабря Ромм уже писал из Петербурга отчет друзьям о своих странствиях. И хотя этот срок на первый взгляд кажется вполне достаточным, чтобы добраться до самых отдаленных уголков страны, в действительности же его надо делить примерно пополам, так как в него входит время и на обратный путь. Итого три месяца, чтобы добраться до намеченной цели. Последняя известная нам хронологическая веха этого пути – «начало августа» – приводится в дневнике путешествия из Нижнего Новгорода до Казани. Стало быть, путь до Казани занял примерно месяц. Оставалось еще два, но и дорога впереди была гораздо труднее.

В свое время Шапп, боясь опоздать на прохождение Венеры, гнал лошадей дни напролет, ел и спал в санях и сумел добраться от Петербурга до Тобольска всего за месяц – скорость по тем временам едва ли не рекордная, чему во многом способствовало зимнее время года, когда, по замечанию Ромма, «всё становится одной большой дорогой». Но и у аббата 2/3 времени занял путь после переправы через Волгу.

Наши же путешественники не спешили так, как Шапп, не изнуряли себя ночлегом в санях (все-таки с ними был девятилетний ребенок) и не жалели времени на ознакомление со встречавшимися по пути достопримечательностями, а потому и ехали в три раза медленнее: если Шапп домчался от Петербурга до Волги за 10 дней, то у Строгановых и Ромма, как мы видели, на это ушел месяц. Если же они, подобно Шаппу, сразу от Волги поехали бы в Сибирь, то при таком соотношении скоростей у них на это ушло бы практически все оставшееся до возвращения время. Однако их путь лежал не в Тобольск, а в село Ильинское, находящееся в окрестностях Перми. Здесь А.С. Строганов принял участие в торжественной церемонии учреждения наместничества 18 октября 1781 года. Если же состоялась еще и поездка в Кунгур, то времени на путешествие куда-либо за пределы пермских владений Строгановых у них, скорее всего, уже просто не осталось. Пора было возвращаться, тем более что наступала осенняя распутица. Таким образом, вероятность посещения Роммом даже прилегающих к Уралу территорий «настоящей» Сибири, на мой взгляд, не слишком велика, а уж его путешествие к Байкалу и вовсе следует отнести на счет фантазии М. де Виссака, если, конечно, тот сам не стал жертвой невольного заблуждения, приняв сделанные Роммом выписки из какой-либо книги по географии за его путевой дневник.

О последующих поездках Ромма по России мы знаем гораздо больше, благодаря его достаточно подробным путевым заметкам, а также письмам как его самого, так и Павла Строганова. Соответственно, никаких разночтений в исторической литературе относительно этих путешествий нет. Ознакомившись с публикуемыми ниже заметками Ромма о поездке в Выборг и к водопаду Иматра, которое он и его подопечный совершили в 1783 году, читатель может из первых рук узнать о том, что предстало там взору путешественников и какие мысли увиденное навеяло автору дневника.

Путешествие в Выборг и на Иматру

Пятнадцатого августа по ст. ст. 1783 г. мы покинули Петербург, чтобы осмотреть Выборгский водопад. Мы проехали по Финляндии с В[остока] на З[апад] 140 верст до Выборга. Отсюда мы отправились к водопаду, расположенному в 60 в[ерстах] на север. Таким образом, этот водопад, достойный внимания любознательных людей, находится в 200 верстах от Петербурга на широте, по очень приблизительным подсчетам, двумя градусами отличной [от петербургской]. Местность от Петербурга до Выборга идет вверх до середины пути, а затем понижается. Эту первую половину составляют несколько обширных равнин, слегка возвышающихся одна над другой. Изредка их пересекают русла немногочисленных ручьев. Там же видны несколько холмов и весьма многочисленные озера. Из большинства [этих озер], как можно заметить, не вытекают какие-либо потоки, несущие их воды к морю, что без труда объясняется составом здешней почвы.

Водопад Иматра

Наклон первой половины пути – с запада на восток. Вторая половина, которая спускается к Выборгу с востока на запад, более неровная, и чем дальше продвигаешься вперед, тем более изрезанной выглядит поверхность земли. Сам город окружают обширные равнины, низменные и болотистые; они, похоже, служат основанием для холмов, крутые склоны которых вздымаются по всему их контуру. Поднимаясь по Карельской дороге от Выборга к водопаду, можно встретить еще много озер. Почва исчерчена множеством речушек, струящихся, иногда весьма живописно, среди лугов, покрывающих равнины этой части страны. Холмы, возвышающиеся здесь над равнинами, столь же высоки и круты, как и возле Выборга, но более многочисленны. В целом пересеченная нами местность походит на резервуар, стекавшая в который вода сохранилась лишь на самом дне, где образовала озера. Остальную часть резервуара составляют равнины, расположенные на разных уровнях. Такой характер [ландшафта] столь бросается в глаза, что даже человек, мало знающий о теориях физиков относительно прежнего строения земли, оказавшись в местности между Выборгом и водопадом, без труда определит, что здесь находилось раньше. Не консультируясь ни с физиком, ни с натуралистом, не углубляясь в анналы истории или географии, он скажет, что здесь был залив, а здесь – опасная теснина, там – остров, чуть дальше – перешеек, а та цепь скал образовывала берег. Тут море было глубоким, а там мореплавателю-варягу угрожали песчаная отмель или риф. И это первое впечатление подтверждается всем тем, о чем мы скажем далее.

Как только первое тепло высвобождает землю из ее ледяного панциря и природа начинает оживать, финны выходят на поля. Они спят теперь лишь считаные часы и работают напролет долгими днями, которые в этом климате отделены один от другого ночами бледными и короткими. Зимой финн работает мало, как будто всю свою силу его руки получают от солнца и могут действовать, только когда это светило их согревает. Уходит оно, и долгие ночи погружают в оцепенение и человека, и всю природу. Эти люди слывут флегматичными, добрыми, робкими и легко управляемыми. Их достоинства и недостатки порождаются их слабостью, но зато им чуждо любое коварство. Они остерегаются чужаков и проявляют недоверчивость даже в кругу семьи. Их дома малы, неряшливы, разбросаны на широком пространстве и напоминают скорее большие сундуки. Только родственники возводят свои лачуги в одном месте. Но и по отношению друг к другу они столь недоверчивы, что каждый имеет тайник, куда прячет свои рубища и деньги от собственной матери, брата и даже жены. Все они лютеране и столь набожны, что готовы идти даже за 30 верст, чтобы получить благословение или прослушать проповедь, которая всегда читается на их родном языке.

Заболоченную местность, обычно покрытую лесом и кустарником, делают пригодной для земледелия следующим образом. В первый год через весь намеченный для культивации участок прокапывают большой канал, от которого во всех направлениях поле прорезают маленькие канавки. Если выполнить эту работу мешает лед, кое-где не тающий целый год, то срубается несколько деревьев, чтобы открыть почву для лучей летнего солнца. Каналы необходимы для стока воды. Осушенная таким образом земля немного проседает и теряет в объеме за счет таяния находящегося внутри нее льда. В результате подобного оседания почвы, ко второму году обнажаются корни деревьев, что существенно облегчает второй этап работы, который состоит в вырубке этих деревьев. Их части, пригодные для обработки, отделяются, а остальное мелко рубится и равномерно разбрасывается по участку, где и остается до третьего года. Когда древесина выглядит достаточно просохшей, ее предают огню. Таким образом получают пепел, который вносят в почву, дабы ее существенно удобрить. В июле производят сев и на следующий год собирают урожай, столь обильный, что, как уверяли меня, он доходит даже до сам-20 (grain vingt). В течение последующих пятнадцати лет, а иногда и больше, возделанные подобным образом земли используются без перерыва, а десять первых лет и без удобрения, хотя на разных полях этот порядок может и варьироваться. Правда, в последние годы урожай не столь обилен, как впервые.

Эти заболоченные земли, которые при небольших затратах труда можно сделать столь плодородными, расположены у подножия каменистых холмов, остающихся из-за нехватки рук невозделанными.

Сеют здесь пшеницу и рожь, которые вызревают, несмотря на суровость климата. Примечательно, что молодые всходы на протяжении зимы сопротивляются морозу, каковой нередко бывает сильнее, чем –30°. Слой снега толщиною в несколько аршин служит единственным укрытием и барьером, который природа противопоставляет столь суровым холодам, дабы сохранить нежную зелень и населяющих ее многочисленных насекомых – зачаток той жизни, которая с первыми лучами весеннего солнца начинает развиваться по мере того, как постепенно прогревающийся воздух истачивает ледяной покров. И тогда все меняется среди этих гигантских скал, одни из которых, расколотые и разбросанные во все стороны, похожи на руины города, а другие, превращающиеся в песок, напоминают пепелище огромного пожара. Среди этих безжизненных картин дряхлеющей планеты можно видеть несколько привилегированных мест, которые природа украсила зеленью. Домашние животные покидают мрачные зимние жилища и, резвясь, отправляются в поля, на свободу, к свежей и благоуханной пище. Финн оставляет свою печку, дабы засеять новые поля и побывать на тех, которые, пережив долгую зиму, спешат щегольнуть плодородием и сторицей вернуть богатство, доверенное им рукою пахаря, получающего обильное воздаяние за свои прежние труды. Но такое изобилие встречается редко, лишь в немногих местах. В остальных же разрозненные, скудные и чахлые всходы погибают задолго до вызревания, не успев войти в рост, и предстают перед взором печального земледельца столь же безжизненными, как и окружающий их сухой, мерзлый песок.

Среди холмов можно порою встретить водные потоки, которые вытекают из верхних озер и стремительно бегут вниз по скалам, вгрызаясь в них, прорезая или буравя их, а затем, умерив свой порыв, впадают в многочисленные озера или тихо журчат, струясь по равнине. Пастух достает рожок (torvi) и показывает, что способен к такой музыке, на которую пастушка откликается танцем. Так даже в Финляндии, где в природе столь мало жизни, случаются мгновения радости и счастья.

В Петербурге людей привлекают к тому, чтобы колоть гранит для мощения дорог. Это – операция долгая и дорогостоящая, поскольку требует много древесины, в которой эта столица стала испытывать недостаток. Можно с меньшими расходами возить из Финляндии гравий, образующийся в результате разрушения гранита и в изобилии встречающийся во многих местах.

Я обнаружил большое сходство между теми растениями и теми животными, что живут на свободе, а также – между теми и теми, что выращиваются человеком.

Растения, за которыми никто не ухаживает и которые живут в дикой природе под прямым воздействием солнца, воздуха и почвы, здоровы и красивы. От мощного ствола стремятся ввысь крепкие ветви с ярко-зеленой листвой, покрывающиеся то цветами самой изящной формы, то сменяющими их обильными плодами, сочными и вкусными.

Те же самые растения, перенесенные в места нашего обитания и даже непосредственно в наши жилища, где наши слабые глаза предпочитают видеть лишь вечные сумерки, где воздух, сдерживаемый тысячью преград, практически не циркулирует, – те же самые растения чахнут и вянут от забот человека. Длинный и тощий стебель покрывается белым пухом – симптом нездоровья – и гнется под весом немногочисленных листочков, узких и бледных. Появившиеся на обвислых ветвях несколько бесформенных цветков, без цвета и запаха, нередко опадают, не успев раскрыться, и не оставляют после себя ничего, кроме печальной и бесплодной пустоты.

(Последний фрагмент этой рукописи, к сожалению, не читается из-за плохой сохранности текста).

* * *

Я не буду отдельно останавливаться на поездке Ж. Ромма и П.А. Строганова к Белому морю в 1784 году, описание которой доступно для широкой публики в прекрасном переводе К.И. Раткевич, уже мною неоднократно цитировавшемся. Публиковался также и рассказ Ж. Ромма об их с П. Строгановым поездке в Крым 1786 года, что позволяет мне не останавливаться здесь на обстоятельствах самого путешествия, а подробнее коснуться предшествующих ему событий и возможной подоплеки данной поездки, требующих отдельного комментария.

Обстоятельства, в которых принималось решение о поездке Ромма и его ученика в Крым, излагаются примерно одинаково во всех работах, посвященных истории «необычного союза». Вот что об этом рассказывает великий князь Николай Михайлович:

«С 1784 года мать Ромма усиленно начинает просить сына приехать ее повидать; она жаловалась на свои недуги и умоляла Жильбера доставить ей удовольствие еще раз обнять его. Ромм долго крепился, но в следующем 1785 году просил разрешения у графа Александра Сергеевича поехать с Попо за границу. Граф отказал под предлогом, что императрица противится дать свое согласие на поездку. Ромм обиделся. Произошла размолвка, тем более что барону Григорию Александровичу Строганову и Демишелю были выданы заграничные паспорта. Тогда Ромм в своей досаде переехал к графу де Сегюру, где находился при посольстве его приятель де ла Колиньер. Размолвка угрожала затянуться, но А.С. Строганов обратился к содействию Сегюра и де ла Колиньера, и им удалось уговорить упрямого француза остаться еще на год с тем, чтобы совершить большое путешествие по Малороссии и в Крыму. Ромм согласился».

До великого князя эту же версию событий дал М. де Виссак, после него – А. Галанте-Гарроне, правда, никто из них, к сожалению, не привел источников, положенных в ее основу.

Действительно ли инициатива поездки Ромма и его ученика на Украину и в Крым принадлежала графу А.С. Строганову, как можно понять из данного описания? Пытаясь выяснить, как именно принималось это решение, я нашел лишь один документ, ретроспективно освещающий весь эпизод – письмо Ромма А.С. Строганову, отправленное из Киева в начале марта 1786 г., накануне отъезда в Крым. Его текст заставляет несколько иначе расставить акценты в происшедшем. Ромм пишет: «В момент злополучного кризиса, вызвавшего разлад и непонимание между нами, я имел честь сказать вам, что не могу больше продолжать воспитание вашего сына в Петербурге, и предложил провести год в южных провинциях империи».

Выходит, что идею поездки на юг выдвинул все-таки Ромм. И сделал это тогда, когда проживал во французском представительстве, воспользовавшись гостеприимством своих друзей-дипломатов – графа Сегюра и шевалье де ла Колиньера. Не они ли и посоветовали ему этот маршрут путешествия? Ведь если у самого Ромма не было, по крайней мере судя по имеющимся у нас источникам, оснований для предпочтения именно этого направления, то французским дипломатам тогда было просто необходимо знать, что происходит на юге России.

В Европе разгорался политический кризис. Император Иосиф II выступил с предложением обменять свои владения в Нидерландах на Баварию, чему резко воспротивилась Пруссия. Запахло войной. Россия, союзник Австрии, тоже начала военные приготовления; но очень скоро французы заподозрили, что кризис в Германии служит для Екатерины II лишь прикрытием, а настоящая ее цель – под шумок произвести переброску войск на юг и подготовить новый разгром Турции, традиционно входившей в сферу влияния Франции. В дипломатической корреспонденции между Версалем и французским посольством в Петербурге весной и летом 1785 г. эта тема стала доминирующей. Министерство требовало точных сведений, способных подтвердить или опровергнуть подобные опасения, Сегюр в ответ жаловался на недостаток информации, поступавшей из Причерноморья. «Несомненно, что Россия держит свои лучшие войска на юге, – сообщал он в депеше от 1 апреля 1785 г. – …Предпринятые правительством меры предосторожности и недостаточное развитие торговли и связи между различными частями империи лишают нас возможности получить точную информацию о планируемых или предпринимаемых действиях в удаленных от столицы провинциях». О том же речь шла и в депеше Сегюра от 16 апреля: «Трудно судить по происходящим сейчас военным приготовлениям о том, когда императрица сможет приступить к осуществлению своего грандиозного плана, поскольку на юге все приготовления уже завершены: там нет недостатка ни в войсках, ни в артиллерии; тем более легко ошибиться относительно передвижений, предпринимаемых для того, чтобы их объединить, поскольку большую часть времени, пока полк находится на марше, о его местонахождении в Военную коллегию не сообщается. Генералы, которые должны командовать войсками, узнают об этом лишь накануне отъезда». Впрочем, и в последующие месяцы сюжет не потерял актуальности. Постоянное ожидание русского броска на юг оставалось кошмаром французской дипломатии до самого начала Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Учитывая подобные обстоятельства, нельзя не задаться вопросом: а не принял ли Ромм свое решение о поездке на юг по согласованию с Сегюром и Колиньером, которые так нуждались в информации из этого региона?

Сопоставление переписки Ромма с Колиньером и с А.С. Строгановым подтверждает такое предположение. В процитированном выше пассаже великий князь Николай Михайлович опередил события, утверждая, что Ромм покинул Петербург, имея договоренность со старшим Строгановым о путешествии в Крым. В действительности Ромм впервые сообщил графу о намерении совершить такую поездку лишь в письме из Киева от 19 октября 1785 года: «Господин граф, мы видели здесь г-на Салтыкова Сергея Николаевича, который сможет передать вам новости о вашем сыне. Он нам рассказывал о Таврии как о волшебной стране. То, что я о ней узнал, вызвало у меня горячее желание совершить туда путешествие, если только Вы, как и я, сочтете, что подобная поездка в благоприятное время года может быть сколько-нибудь полезной для Попо». Разрешение А.С. Строганова пришло в начале 1786 года: Павел поблагодарил за него отца в письме от 1 февраля. Колиньер же знал о задуманной Роммом поездке в Крым еще за полгода (!) до того, как разрешение на нее было получено, и даже за месяц до того, как оно было запрошено. В письме Ромму от 25 сентября 1785 года шевалье сообщал о скором возвращении в Крым ученого-натуралиста К.И. Габлица и выражал уверенность, что Ромм его там конечно же встретит. Иначе говоря, посещение Крыма Ромм наметил еще задолго до того, как запросил у графа Строганова формальное на то согласие, и Колиньер с самого начала знал об этом маршруте.

Учитывая все сказанное, уже не покажется удивительным, что в путевых записках Ромма не раз встречаются указания на посещение им российских воинских частей, расквартированных в Крыму, причем каждый раз отмечается общая численность их личного состава и число заболевших; тщательно фиксируются количество и класс военных кораблей на стапелях Херсона и в порту Севастополя. Едва ли столь дотошный интерес к подобному предмету можно объяснить обычной любознательностью.

Десятого мая 1786 года Ромм и младший Строганов вернулись в Киев. Оттуда они 23 мая отбыли в Петербург, о чем, уже на подъезде к столице, Ромм сообщил графу Строганову письмом из Луги от 10 июня 1786 года. В середине июня путешественники прибыли в Петербург, и уже 15 июня в Коллегии иностранных дел было открыто досье «О даче паспорта уволенному в чужие края лейб-кирасирскаго полку карнету графу Строганову с находящимися при Нем».

В Петербурге Ромм поделился с Колиньером своими крымскими наблюдениями, которые нашли отражение в подробном мемуаре «Заметки о нынешнем состоянии Крыма», написанном шевалье и отправленном во Францию 15 октября 1786 года. В этом относительно небольшом, но чрезвычайно насыщенном информацией сочинении были изложены подробные сведения о географии, природных ресурсах, демографии, экономическом потенциале, административном устройстве Таврической области, освещались отношения татарского населения с русскими властями, оценивались перспективы торговли в регионе. К «Заметкам» прилагались диспозиция российских войск в Крыму и статистические данные о народонаселении области. Никогда не бывавший на юге России Колиньер использовал, как он сам признает, при написании мемуара разные источники информации, в частности сведения, полученные от уже упоминавшегося выше натуралиста К.И. Габлица, но не только от него одного. Из текста документа следует, что при его составлении шевалье пользовался услугами как минимум еще одного лица, не названного им по имени. Рассказывая о том, как во время молитвы татары испускают тяжкие стоны, Колиньер сослался на свидетельство некоего «просвещенного и беспристрастного путешественника»; а когда писал о добываемой в Крыму жирной глине, упомянул «одного натуралиста», который ее исследовал и «несколько месяцев тому назад» сообщил, что обнаружил у нее свойства английской сукновальной глины. Несомненно, что ни в том, ни в другом случае речь не шла о К.И. Габлице, на которого автор мемуара ссылался совершенно открыто. Скорее всего, оба раза шевалье имел в виду Ж. Ромма, в путевом дневнике которого нашли отражение оба упомянутых Колиньером сюжета: при посещении мечети стоны молящихся действительно произвели на Ромма сильное впечатление, а свойства глины «кил» не могли не обратить на себя внимания этого любителя минералогии. Весьма вероятно, что и диспозицией русских войск в Крыму Колиньер был обязан ему же, ведь другой его источник информации о Тавриде – К.И. Габлиц – к тому времени уже больше года находился в Петербурге и едва ли был в курсе новейшего расположения русской армии на Юге, тогда как Ромм, только что вернувшийся оттуда, такие сведения, о чем свидетельствует его путевой дневник, целенаправленно собирал. Иначе говоря, поездка в Крым, похоже, стала для Ромма успешным финалом его шпионской миссии в России.

Севастопольский порт в XVIII веке. Гравюра

Когда Колиньер закончил работу над указанным мемуаром и отправил его в Версаль министру Верженну, Ромм уже находился за границей. Сразу же по возвращении Павла Строганова и его гувернера в Петербург, была начата процедура оформления необходимых документов для их выезда за рубеж, начало которой положило официальное обращение второго члена Коллегии иностранных дел, а фактически министра иностранных дел России графа А.А. Безбородко к главноначальствующему этой коллегии, вице-канцлеру графу И.А. Остерману:

«Милостивой государь мой граф Иван Андреевич,

Ея императорское величество всемилостивейше уволив лейб-кирасирскаго полку карнета Графа Павла Строганова для продолжения наук в чужие краи на четыре года, высочайше повелевать изволила сообщить вашему сиятельству о снабдении Графа Строганова надлежащим от коллегии иностранных дел паспортом.

Пребываю впрочем с совершенным почтением

Вашего сиятельства всепокорный слуга

Граф А. Безбородко.

В Царском Селе

Июня 15го 1786го».

Помимо процедуры выдачи паспорта П.А. Строганову, был произведен ряд формальностей и в отношении сопровождавших его лиц: наведены справки о том, не предъявлял ли кто претензий правового характера к «учителю Его французу Рому» и «камердинеру швейцарцу Клеману», выписаны вольные на сопровождавших молодого графа за рубеж крепостных людей А.Н. Воронихина и А.Ф. Мясникова. По оформлении всех этих документов, высочайшее разрешение на отъезд было дано:

«1786-го года июня 28 по указу Ея императорского величества в коллегии Иностранных дел определено, уволенному по высочайшему Ея императорского величества имянному повелению для продолжения наук в чюжие край на четыре года лейб-кирасирскаго полку карнету графу Павлу Строганову дать для свободнаго проезда паспорт с возвратом сюда, с находящимся при нем учителем Его французом Ромом, камердинером швейцарцем Клеманом и служителями Андреем Воронихиным и отпущенным вечно на волю покойнаго статского советника князя Мещерского жены княгини Александры Мещерской, из которых о первых двух на требование коллегии из Санкт-Петербургскаго губернскаго правления справков показано, что до них Рома и Клемана в реченном правлении никаких дел нет.

Граф Иван Остерман

Граф Александр Безбородко».

Дорога за границу была открыта, и 5/16 июля П.А. Строганов и Ж. Ромм покинули Петербург. Судя по письмам Павла отцу, 8/19 июля путешественники были в Новгороде, а неделю спустя пересекли российскую границу и 15/26 июля находились уже в Мемеле (Восточная Пруссия). Их путь лежал в Западную Европу, где Попо предстояло продолжить свое образование.

Глава 4

Швейцарские «университеты»

Покинув пределы России, Ромм и его подопечный направились во Францию. До начала учебных занятий в Женеве, где Попо предстояло продолжить свое образование, Ромм хотел посетить Риом и после долгой разлуки повидать родных и близких. Чтобы иметь для этого больше времени, путешественники торопились, о чем можно судить по датам писем, отправляемых Павлом с дороги. В Мемеле, куда они прибыли 15/26 июля, им посоветовали наиболее короткий путь – берегом Балтийского моря. Любезный директор местной почты даже выслал вперед нарочного предупредить, чтобы для них на почтовых станциях заранее приготовили сменных лошадей. Мера оказалась совсем не лишней: ехать по песку было трудно и порою приходилось запрягать в карету до двенадцати лошадей разом. На остановках Попо и Воронихин развлекались, собирая рассеянный по берегу янтарь. Им удалось найти несколько довольно крупных кусков, но, увы, ни одного с застывшим внутри насекомым, как им особенно хотелось.

Мемель в XVIII веке

Обо всем этом Попо написал отцу уже из Кенигсберга 17/26 июля. Заметим, в своих посланиях он ни словом не упоминает о впечатлениях, которое на него произвели увиденные по пути города. Путешественники явно слишком спешили, чтобы осматривать достопримечательности. И даже впечатление от Берлина оказалось достаточно поверхностным:

«Город Берлин конечно же один из самых прекрасных в Европе. Дворец – здание великолепной красоты. Особенно восхитительной мне показалась его архитектура. Здесь также есть две великолепные церкви и много других прекрасных зданий, но мы никуда не заходили. Этот город, очень большой и очень красивый, выглядит совершенно пустынным, особенно летом».

Примерно 1/12 августа путешественники приехали в Страсбург (Ромм в письме А.С. Строганову от 9/20 августа сообщал, что они находятся там уже восемь дней). Здесь Попо смог порадоваться встрече с троюродным братом – Григорием Строгановым, а Ромм – со своим другом и земляком Демишелем, служившим у юного барона гувернером. Остановку в Страсбурге Ромм постарался использовать и в педагогических целях: каждый день под его руководством оба юноши занимались плаванием. Кроме того, они все вместе посетили оружейный завод, где познакомились с местной технологией изготовления артиллерийских орудий, а также побывали на сеансе «магнетизма», каковой, судя по описанию его Павлом, представлял собою обычный гипноз.

Затем Ромм и его подопечный продолжили свой путь на запад. Уже 14/25 августа гувернер сообщил А.С. Строганову из Версаля о том, как тепло его и юного графа приняли графиня д’Арвиль и графиня Сегюр, супруга французского посланника в России. Неделю спустя Павел написал отцу из Парижа о встрече с его старым другом, знаменитым художником Г. Робером.

В Париже они пробыли весь сентябрь. Графу А.С. Строганову ни гувернер, ни Попо в эти недели, похоже, не писали (по крайней мере, до нас такие письма не дошли), а в посланиях Ромма на родину об их жизни в столице практически ничего не сказано. Ромм в основном рассуждал об их предстоящем визите в Овернь. Любопытно его предостережение друзьям, высказанное в одном из посланий: «Я заканчиваю это письмо просьбой к Вам проявлять благоразумие и осмотрительность в своих вопросах и замечаниях о России, когда при этом будет присутствовать Попо. В его отсутствие я доставлю себе удовольствие высказать Вам вслух свои мысли. Я должен укреплять в нем те чувства, которые привязывают его к отчизне». Очевидно, по мнению Ромма, те впечатления о России, которыми он собирался поделиться с друзьями, такие чувства у его ученика едва ли укрепили бы.

Поездка в Риом состоялась в конце сентября. О ней Павел Строганов кратко рассказал в письме матери и несколько более подробно – в письме отцу:

«Мой дорогой папа,

Мы прибыли в Риом 22 сентября. У ворот города мы встретили друзей господина Ромма в полном сборе, которые спешили к нему навстречу. [Они] проводили его к матери, которая его расцеловала, так же, как и сестры. Их радость невозможно описать. Три-четыре дня мы провели в городе, а потом находились в Жимо, где осматривали земельные владения господина Ромма и его дом. Он был счастлив оказаться в кругу семьи, и мне было радостно его там видеть. Затем мы посетили виноградники, которые весьма красивы. Несколько дней назад я испортил настроение господину Ромму, противоречил ему из упрямства, а потом сам на себя из-за этого досадовал. Теперь у нас все хорошо, и я обещаю, что в будущем это больше не повторится. Мне доставило огромную радость получение Ваших писем от 21 и 28 августа. Предыдущие были переправлены господином Франком в Женеву, что отдаляет от меня на месяц удовольствие их прочитать. Прошу засвидетельствовать мое почтение дяде [барону А.Н. Строганову, отцу Григория Строганова]».

Берлин в XVIII веке. Гравюра

То, что господин Франк, страсбургский банкир А.С. Строганова, переправил в Женеву пришедшие из Петербурга письма, означало только одно: Павел и его учитель слишком долго загостились в Оверни и уже давно должны были находиться в Швейцарии. Впрочем, Ромм и сам, видимо, чувствовал это, почему и счел нужным в послании из Риома поблагодарить графа за понимание, проявленное к его, Ромма, сыновним чувствам.

Центральная часть Страсбурга и сегодня не претерпела больших изменений по сравнению с тем временем, когда ее посещал Павел Строганов. Фото автора

* * *

Покинув Овернь в двадцатых числах октября 1786 года, Ромм и Попо прибыли в Женеву двадцать седьмого. Здесь, в Швейцарии, им довелось провести целых полтора года. Однако, как ни странно, этот период их совместной жизни, наиболее важный для образования Павла Строганова, получил в научной литературе еще более скромное освещение, чем даже российский.

М. де Виссак уделил ему в своей книге лишь пару параграфов 6-й главы (9 страниц), а великий князь Николай Михайлович и того меньше – всего четыре страницы, большую часть которых занимает письмо Ромма со сравнительной психологической характеристикой Павла и Григория Строгановых, не имеющее прямого отношения к теме учебы Попо в Швейцарии. Более того, российский историк датировал их прибытие в Женеву ноябрем 1787 года, то есть ошибся на целый год. Едва ли это была опечатка, поскольку та же дата приводится и во французском издании книги. По-видимому, историк просто спутал два визита своего героя в Женеву: первый, продолжавшийся с ноября 1786 года по июнь 1787 года, и второй – с ноября 1787 года по май 1788 года. А. Галанте-Гарроне также достаточно бегло упомянул об этом периоде жизни Ромма, поскольку не имел доступа к московским архивам, где сосредоточены основные источники по данному сюжету.

Женева в XVIII веке. Гравюра

Почему же в качестве дальнейшего места продолжения учебы Павла была избрана именно Швейцария, а точнее – Женева? Полагаю, на то имелось несколько причин. Прежде всего, надо отметить, что четвертью века ранее отец Павла, Александр Сергеевич Строганов, учился два года в Женеве у Якоба Верне, известного теолога, историка и философа. У старого графа с тех пор имелись в этом городе дружеские связи, которые могли оказаться полезны его сыну.

Якоб Верне (1698–1789), знаменитый швейцарский философ и теолог учил истории отца и сына Строгановых. Более того, Павел Строганов оказался его последним учеником

Возможно, определенную роль сыграло и то, что Женева была родным городом Руссо, который с гордостью носил звание ее гражданина и до конца жизни хранил довольно идеализированные представления об ее порядках. Ромм же, как мы знаем, испытывал явную симпатию к идеям этого философа.

И все же главной причиной, по которой выбор пал на Женеву, думаю, было то, что этот город являл тогда собою поистине уникальный центр естественно-научных исследований, не имевший аналогов в Европе. Эта уникальность определялась отнюдь не количеством проживавших там ученых, хотя и оно было достаточно высоким. По подсчетам историков науки, в период с 1770 по 1820 год в Женеве работало от тридцати пяти до пятидесяти исследователей, из которых пятнадцать можно отнести к числу первых величин мирового уровня, в том числе десять являвшихся иностранными членами или членами-корреспондентами четырех крупнейших европейских академий наук: Парижской, Лондонской (Королевское общество), Берлинской и Петербургской. И это при том, что даже по меркам того времени Женева была относительно небольшим городом: в 1788 году ее население насчитывало 26 тысяч человек (для сравнения: Берлина – 150 тысяч, Петербурга – 218 тысяч, Парижа – около 600 тысяч, Лондона – более 900 тысяч). Тем не менее истинную уникальность Женевы как научного центра определяло даже не это обстоятельство, а тот социальный статус, которым там обладали ученые.

По своему политическому устройству Женева представляла собою аристократическую республику. Все ее население делилось на четыре класса: «граждане» (Citoyens), «буржуа» (Bourgeois), «уроженцы» (Natifs) и «жители» (Habitants). Последний из них – «жители» – состоял из эмигрантов, недавно поселившихся в городе. Они, так же, как их потомки – «уроженцы», не имели политических прав. «Буржуа» – коренные жители – участвовали в выборах представительного органа власти – Генерального совета, собиравшегося дважды в год, и сами могли быть туда избраны. Изредка некоторые из них попадали в Совет двухсот (Большой совет), постоянно действующий коллективный орган власти, и никогда – в Малый совет, стоявший во главе собственно администрации. Право участвовать в формировании всех без исключения органов власти имели только «граждане». Впрочем, границы правящей олигархии, своего рода патрициата республики, отнюдь не совпадали с классом «граждан». Хотя члены тех семейных кланов, что из поколения в поколение поставляли кадры для пополнявшихся путем кооптации Совета двухсот и Малого совета, обладали всеми правами «граждан», далеко не каждый «гражданин» имел реальные шансы войти в правительственные советы. К патрициату принадлежала наиболее богатая и экономически активная часть горожан: крупные негоцианты и банкиры. Вместе с тем к числу занятий, которые олигархия признавала достойными для себя, относилась и наука.

По подсчетам авторитетной исследовательницы истории швейцарской науки К. Монтадон, из семидесяти ученых первого ряда, живших и работавших в Женеве с 1700 по 1870 год, тридцать пять, то есть половина, были выходцами из патрицианских семей. Что касается остальной половины, то значительную ее часть составляли выходцы из других мест, перебравшиеся жить в Женеву. И если для эмигрантов, занимавшихся какими-либо иными видами деятельности, доступ в олигархическую элиту могло открыть только очень большое богатство, то успех на научном поприще нередко сам по себе служил пропуском в ее ряд.

Эта хорошо видно на примере профессорского состава протестантской Академии. Созданная в 1559 году Ж. Кальвином, она на протяжении трех столетий служила республике основным центром подготовки интеллектуальных кадров для различных областей общественной жизни. В XVII – первой половине XVIII века доминирующие позиции на ее кафедрах, так же, как и в интеллектуальной жизни города вообще, занимали выходцы из нескольких патрицианских кланов – Крамеров, Леклерков, Троншенов и др. Однако после того, как с 1700 года в Академии развернулось все более активное изучение естественно-научных дисциплин, соответствующие кафедры в ней занял ряд видных ученых, которые ранее не принадлежали к патрициату, но стали после этого его частью. Наибольшую известность среди них получил естествоиспытатель Орас-Бенедикт Соссюр. Возглавив в двадцать два года кафедру философии в Академии, он начал затем играть видную роль и в Совете двухсот.

Принадлежность к патрициату предполагала наличие иных источников дохода, помимо научной деятельности. И хотя размеры профессорского жалования в Академии были достаточно скромными – должность обеспечивала скорее престиж, чем материальное благосостояние, – в большинстве своем женевские ученые являлись достаточно обеспеченными людьми. По подсчетам К. Монтадон, в период с 1700 по 1850 год семьдесят пять процентов лиц, занимавшихся в Женеве научными исследованиями (в том числе на любительском уровне), имели состояние более 110 тысяч флоринов или 50 тысяч французских ливров. Напомню для сравнения, что годовое жалование члена парижской Академии наук было две тысячи ливров.

Именно тот высочайший уровень социального престижа, который давало в Женеве звание ученого, и обеспечивал этому, в общем-то небольшому городу уникальное место на карте европейской «республики наук». Если в других странах ученым приходилось добиваться уважения и поддержки со стороны власть имущих, то в Женеве успех на научном поприще мог открыть исследователю дорогу непосредственно в ряды самих власть имущих.

Не удивительно, что подобная ситуация способствовала развитию в республике научной среды, которая отличалась здесь не только высокой плотностью, но и была хорошо структурирована. Помимо Академии в городе имелся еще целый ряд научных центров. В 1772 году астроном Ж.А. Малле основал здесь первую в Швейцарии обсерваторию. В 1775 году развернулась на постоянной основе деятельность женевского Медицинского общества. В 1776 году, по инициативе О.Б. Соссюра было учреждено Общество поощрения ремесел, занимавшееся популяризацией научных достижений и способов их применения на практике. Созданная еще в XVI веке общественная библиотека города имела в своем фонде к 1761 году уже больше 30 тысяч книг. Слава Женевы как своего рода «Мекки наук» гремела в XVIII веке по всей Европе, и приезжавшие в Швейцарию путешественники считали посещение здешних ученых мужей такой же обязательной частью программы визита, как, например, осмотр Чертова моста или берегов Женевского озера.

Исследователь Альп Орас-Бенедикт Соссюр (1740–1799) был, пожалуй, наиболее ярким представителем научной династии Соссюров, основанной его отцом и продолжающей работать до сих пор

Всего этого было более чем достаточно, чтобы определить выбор графом А.С. Строгановым и Ж. Роммом Женевы в качестве места дальнейшей учебы Попо. Однако имел этот город и еще одно очень важное, с точки зрения Ромма, преимущество – отсутствие соблазнов светской жизни. Женева, некогда прослывшая «кальвинистским Римом», в XVIII веке все еще отличалась строгостью нравов, которая была столь мила сердцу ее знаменитого уроженца – Жан-Жака Руссо. Просвещенные женевцы предпочитали занимать свой досуг скорее теологией, философией и точными науками, нежели чтением беллетристики, созерцанием живописи и посещением театра – развлечениями, которые здесь были не в ходу вплоть до второй половины XVIII столетия. И хотя мода на театр в начале восьмидесятых годов добралась и сюда, все же в отношении зрелищ и развлечений Женеве было пока еще далеко до других европейских городов. Ромма, горячего сторонника руссоистской простоты нравов, это конечно же не могло не привлекать, о чем он и написал Дюбрёлю из Глена, по пути в Женеву: «Я направляюсь в страну, которой не знаю и которую, хотя сердце тому противилось, выбрал мой рассудок, дабы найти там еще чистые нравы и дать образование моему ученику. Преуспею ли я в этом? Не знаю…»

* * *

Первое же впечатление от Женевы, похоже, рассеяло все сомнения Ромма, и он в письме графу А.С. Строганову выразил полное удовлетворение сделанным выбором:

«Город отлично расположен. Воздух свежий, климат умеренный. Здесь царит прекрасный общественный порядок. Те, кто любит пороки, смогут их здесь найти так же, как и в больших городах. Но на деле эти пороки существуют тут лишь для тех, кто с ними уже знаком. Аналогичные сведения, полученные нами в Лозанне, куда мы совершили путешествие, лишь утвердили нас в первоначальном выборе. А потому мы, не колеблясь, подыскали себе жилище в Женеве, каковое нашли в прекрасном квартале, откуда, хотя он и расположен в стенах города, видна лишь сельская местность, и где можно дышать воздухом с полей. Мы завели свое маленькое домашнее хозяйство вместо того, чтобы подвергаться многочисленным неудобствам пансиона. Мы ждем возвращения людей в город [на лето состоятельные горожане Швейцарии, как и в других странах Европы, обычно выезжали в сельскую местность. – А.Ч.], чтобы нанести визиты и познакомиться с обществом, чему мы будем посвящать несколько часов в неделю. Спустя месяц жизни здесь, наши занятия, я надеюсь, будут спланированы, и я вышлю Вам их расписание.

Листва в окрестностях еще зеленая, что создает для двух россиян [так Ромм в шутку величает себя и Попо. – А.Ч.] приятный контраст с ослепительно-белым снегом, покрывающим вершины гор. Кажется, что зима, сковавшая сейчас [холодом] Россию, пришла сюда только для того, чтобы остановиться у ворот».

Новое жилище понравилось и Павлу, о чем он не преминул известить старого графа:

«Милостивой государь и почтенный отец мой,

Мы наняли здесь покои в одной стороне, которая еще при вас, я думаю, не была застроена, ибо все домы новыя. Покои сии очень красивы, веселы и вид из них прекрасен. Они состоят из пяти комнат, одной кухни с принадлежностями. Мы будем вести маленькое хозяйство, которое очень приятно будет; сии покои со всем убором стоить нам будут ежегодно сорок восемь луидоров. Мы здесь нашли одну кухарку, которую нам хвалили, за восемь луидоров в год».

Немедленно по приезде Ромм стал наводить справки о возможности организовать учебные занятия для своего подопечного. Милостью судьбы, его гидом по научному миру Женевы стал человек, лучше, чем кто бы то ни было, подходивший для такой миссии. Едва ли кто еще из горожан мог сравниться тогда по знанию культурного ландшафта города с Жаном Сенебье.

Став в двадцать лет пастором, Сенебье, однако, приобрел известность не проповедями, а научными работами по физиологии растений и археографическими штудиями. В историю естественных наук он вошел как один из отцов теории фотосинтеза, доказавший, что под лучами солнца зеленые части растений поглощают углекислый газ и выделяют кислород. Как раз в тот период, когда состоялось его знакомство с Ж. Роммом и П.А. Строгановым, он работал над фундаментальным трудом по данной теме, три тома которого к тому моменту уже вышли в свет. Археографам же Сенебье доныне известен как один из наиболее эрудированных архивистов своего времени, автор аннотированного описания рукописей, хранящихся в общественной библиотеке Женевы, каковую он возглавлял с 1773 по 1795 год. Но помимо этих двух сфер исследований, Сенебье являлся блестящим специалистом и в еще одной области знаний, благодаря чему и мог лучше, чем кто бы то ни было, познакомить Ромма со всеми нюансами культурной жизни Женевы. А именно, Сенебье был первым летописцем истории литературы и науки своего города. В тот самый год, когда юный граф Строганов появился со своим гувернером на берегах Женевского озера, Сенебье издал в трех томах «Литературную историю Женевы», где, в частности, дал подробное описание научной среды республики.

Жан Сенебье (1742–1809) ухитрился в свой век войн и революций прожить тихую жизнь библиотекаря и ботаника, стараясь держаться подальше от политических бурь

С этим удивительным человеком судьба свела наших путешественников уже в первые дни их пребывания в Женеве. Ну а поскольку они прибыли туда без необходимых в то время рекомендательных писем – поступок в высшей степени опрометчивый, – им, несомненно, весьма повезло в том, что человеческие качества Сенебье оказались на такой же высоте, как и его эрудиция. Вот что об этом писал Ромм А.С. Строганову:

«Приехав сюда, мы представились г-ну Сенебье, главному библиотекарю городского коллежа. Этот визит был важен для того, чтобы получить кое-какие сведения о ресурсах этого города. Г-н Сенебье – человек весьма просвещенный, приветливый, общительный и предупредительный. Ему доставляло удовольствие принимать двух иностранцев, пусть даже не имеющих рекомендаций, и отвечать на все наши вопросы. Хотя в результате последних беспорядков [в 1782 году борьба между правящей олигархией и демократической оппозицией вылилась в продолжительную гражданскую усобицу, завершившуюся изгнанием из города ряда деятелей оппозиции. – А.Ч.] Женеву покинули некоторые интересные люди, тем не менее здесь по всем предметам можно найти хороших профессоров. У них мы будем брать частные уроки, если не сочтем более предпочтительным посещение их публичных лекций, каковое окажется возможным лишь в отдельных случаях, так как большинство лекций читается на латыни. Мы только что договорились с блестящим преподавателем немецкого языка. Тут можно также совершенствоваться в верховой езде и других светских навыках».

Со своими риомскими друзьями Ромм также поделился тем благоприятным впечатлением, которое оставил у него женевский эрудит:

«Первым, кому мы представились здесь, был г-н Сенебье, библиотекарь и принципал Женевской академии. Это еще молодой человек, весьма образованный, очень приветливый, открытый, простой и предупредительный. Прием, который он нам оказал, меня тем более удивил, что у нас не было к нему никаких рекомендательных писем, а он после одного только разговора с нами, длившегося довольно долго, узнав, кто мы такие, предложил пользоваться библиотекой, беря книги на дом».

Тот теплый прием, который Сенебье оказал совершенно незнакомым людям, очевидно, поразил и Павла Строганова. Хотя Попо коснулся этой темы в письме отцу лишь полтора месяца спустя, впечатление, по-видимому, было еще столь живым, что рассказ юноши о происшедшем едва ли не дословно повторял то, что Ромм сообщил по горячим следам:

«Мы познакомились здесь с господином Сенбие, здешняго города книгохранителем; он человек очень ученой и учтив. Первый раз, когда мы у него были, хотя без всякаго одобрительнаго письма, он нам тотчас представил книги городской библиотеки. Нам показывали книги, вами подаренныя».

Вскоре дали знать о себе и старые швейцарские знакомые А.С. Строганова. Узнав о том, что в Женеве гостит сын графа, они перенесли на юношу ту симпатию, которые когда-то испытывали к его отцу. Павел, похоже, был приятно удивлен, обнаружив, что старого графа здесь хорошо помнят:

«Мой дорогой папа,

Господин Саразен, пастор, приходил к нам с визитом в тот момент, когда нас не было дома. Мы пошли к нему, но оказались не более удачливы. Мы очень хотим его видеть, поскольку он Вас хорошо знает и даже имеет у себя дома Ваш портрет.

Человек, у которого Вы проживали на пансионе, до сих пор жив. Это – кавалер Ордена истинного достоинства (Vrai Mérite), имени которого мы не знаем и с которым встретимся сразу же, как только сможем. <…> Четыре раза в неделю мы ходим в манеж. Учитель конной езды, который дает нам уроки, тоже Вас знает. Я прошу Вас прислать список имен Ваших здешних знакомых и сообщить, в каком году Вы здесь учились».

Заканчивалось письмо постскриптумом, где Павел сообщал, что с пастором они все же увиделись. С Александром Саразеном у Попо установились самые добрые отношения, и две недели спустя он уже писал отцу: «Мы уже много раз были у господина Сарасина, которого беседу я очень люблю».

Повезло Павлу Строганову познакомиться и с самим Якобом Верне, у которого когда-то учился его отец. Повезло – потому что этот выдающийся теолог, историк и философ века Просвещения находился уже в весьма почтенном возрасте. Когда-то, в самом начале своей карьеры, он тоже служил домашним учителем, как теперь Ромм, правда, было это давно, очень давно, задолго до рождения не только Павла, но даже его отца. Получив теологическое образование в Женеве, Верне в 1720 году покинул родной город и отправился в Париж, где и проработал девять лет учителем. Путешествуя в 1728 году со своим воспитанником по Западной Европе, он встречался с такими яркими людьми, как итальянский историк Л. Муратори, шотландский экономист Дж. Лоу, французский правовед Ж. Барбейрак. Тогда же Верне познакомился и с Ш.Л. Монтескье. После выхода в свет сочинений по кальвинистской теологии, принесших ему первую известность, Верне в 1730 году возвратился на родину и стал гувернером единственного наследника видного женевского богослова Ж.А. Турретина. Со своим подопечным он опять отправляется в путешествие, посещая Германию, Францию, Голландию, Англию. Вернувшись в 1734 году на родину, Верне три года служил пастором, а потом начал преподавать в Академии, где и работал до преклонного возраста. Его перу принадлежали десятки трудов по теологии и популярное сочинение по всеобщей истории для юношества. Известен он был и своими непростыми отношениями с философами Просвещения. С одними из них его связывала дружба, как, например, с Монтескье, которому Верне помог в 1748 году издать в Женеве трактат «О Духе законов», с другими он находился в переписке, как, например, с Вольтером и Даламбером. Однако вольномыслие ряда просветителей в вопросах религии Верне не разделял и резко полемизировал с ними в своих произведениях. Довольно широкий резонанс получила его критика статьи «Женева», написанной Даламбером для седьмого тома «Энциклопедии» (1757).

Этот почтенный мэтр с большой теплотой отнесся к Павлу Строганову, отца которого он помнил еще юношей. Попо писал об этом старому графу:

«Милостивой государь и почтенной отец мой,

Мы были в женевских беседах, которыя бы очень веселы для меня были, ежели б я обык больше в свете. Окружности Женевы весьма прекрасны, и оне в наших ежедневных гуляниях подают случай иметь полезныя и приятныя разговоры. Мы здесь видели господина Вернета, вашего бывшаго историческаго профессора, он нас весьма ласково принял и много о вас спрашивал. Видно, что он вас очень любит. Ему от роду восемьдесят девять лет; хотя по его старости он уже больше давать учение не может; но нам позволил к нему приходить раз в неделю, чтоб пользоваться его разговорами, и нам дал начальной порядок в чтении истории. Он меня просил вам о нем напоминать».

Хотя Ромм, как мы знаем, относился к истории весьма скептически, у него сей почтенный мэтр гуманитарных наук также вызывал глубокое уважение, о чем можно судить по письму гувернера старому графу:

«Сохранившиеся здесь теплые воспоминания о Вас оказались весьма полезны для вашего сына. Они обеспечили ему очень хороший прием у нескольких персон, среди которых я особо выделю интересного и почтенного старца г-на Верне. Речь его непринужденная и веселая, но в то же время – мудрая и полезная. Я узнал, что он больше не дает уроков, и выразил ему свое сожаление, не сделав, однако, ничего, чтобы побудить его изменить это решение. Но я попросил у него советов, дабы он направлял нас в чтении и в выборе профессора истории, и он согласился с открытым сердцем. Он сказал Попо: “Вы переживаете сейчас свою весну; это – сезон, когда надо заниматься севом, если хочешь в более зрелом возрасте собрать урожай. Сейте же сейчас, работайте, пожинать будете, когда станете взрослым”. Он владеет искусством преподавать и формулировать вопросы и позволяет, в свою очередь, чтобы ему их задавали. Таким образом, это знакомство даст нам всё, что надо. Он мне сказал: “Мой возраст не позволяет мне много работать, но я буду вроде врача-консультанта”».

Согласие Верне давать Павлу советы по изучению истории имело тем более важное значение, что до тех пор юный Строганов, как мы уже видели, не получал систематических знаний по гуманитарным предметам. Верне же стал для него настоящим проводником в этой области знаний. Полтора месяца спустя после процитированного выше письма Ромм сообщал А.С. Строганову:

«Особое удовольствие мы получаем от бесед с г-ном Верне. Мы изучаем историю только в соответствии с его советами. Он исправил в нескольких местах некоторые ошибки Роллена в его “Древней истории” [речь идет о неоднократно переиздававшемся в XVIII веке на разных языках труде французского историка Шарля Роллена (1661–1741) «Древняя история египтян, карфагенян, ассирийцев, мидян, персов, греков и македонцев»]. Он дал нам свою рукопись, и этот жест доверия еще больше усилил к нему привязанность Попо. Мы ходим к этому замечательному человеку каждый четверг».

И месяц спустя:

«Г-н Верне неизменно остается для нас в Женеве первым человеком. Его моральные качества, его разговор, одновременно веселый, легкий и познавательный, то доверие и уважение, какое Попо испытывает к нему, делают его для нас весьма ценным и полностью соответствуют моим пожеланиям. Всегда хорошо находить в других и обращать себе на пользу добродетели, коих сами мы лишены».

Мнение учителя разделял и ученик: «Чем мы больше ходим к господину Вернету, тем больше нравится, ибо он показывает много учености в своем разговоре, очень весел и так прост в своих поступках, что весьма с ним легко обходиться». О теплом отношении Верне к семейству Строгановых говорит и следующий пассаж одного из посланий Попо отцу:

«Мы весьма рады были получивши ваше письмо и узнавши, что вы получили наши письма. Мы исполнили то, что вы приказали сказать господину Саразину и господину Вернету. Сей посылает вам свой портрет с желанием достигнуть его лет со столь малою слабостию. Я бы весьма желал, чтобы вы к нему писали письма. Господин Саразин очень вас благодарит за то, что вы его не позабыли».

Еженедельные встречи с Верне прервались только весной 1787 года, с наступлением теплого времени, о чем Павел написал отцу: «Мы больше не видим г-на Верне, потому что он уехал в деревню в двух лье отсюда. Эта потеря меня очень огорчает. Мы записали большую часть разговоров, которые он вел с нами».

Впрочем, история была отнюдь не единственным предметом, которым Павел занимался в Женеве. Как мы видели, Ромм уже в своем первом письме из Швейцарии сообщил А.С. Строганову о том, что нашел хорошего учителя немецкого языка. Этот молодой лютеранский пастор из Готы, которого Ж. Сенебье рекомендовал за хорошее произношение, и в самом деле оказался способным наставником: уже после восьми уроков Попо смог написать отцу несколько строчек по-немецки готикой, а через два месяца – даже часть письма. Ромм тоже взялся осваивать этот язык вместе со своим подопечным и к началу января 1787 года мог похвастаться такими же успехами, написав, как и он, часть послания А.С. Строганову по-немецки. В том же письме он поделился с графом своими соображениями о данном предмете:

«Вместе с тем я считаю нужным в сей момент отдать предпочтение немецкому языку перед всеми другими, включая латынь, поскольку он является, после французского и русского, наиболее распространенным и наиболее необходимым языком в [Российской] империи. Наш преподаватель, лютеранский пастор из Готы, – человек еще молодой, любит литературу, хорошо знает этот язык и имеет хорошее произношение. У него здесь очень хорошая репутация».

Впрочем, продолжались занятия с Павлом и по русскому языку. Здесь главная роль по-прежнему принадлежала А.Н. Воронихину. Он должен был следить за тем, чтобы Попо правильно, без ошибок произносил утреннюю молитву по-русски. По вечерам они читали сочинения на русском языке – об естественной истории и о Борисе Годунове. Судя по тем письмам, которые юный граф писал отцу по-русски, прогресс в изучении этого языка шел у него достаточно быстро.

Львиная же доля учебного времени Павла Строганова зимой 1786/87 года, согласно плану Ромма, отводилась на естественные науки. В конце ноября 1786 года юный граф сообщал отцу: «Мы здесь будем ходить в химические и физические курсы три раза в неделю». В середине декабря занятия шли уже полным ходом: «Мы здесь начали ходить в один химической курс, и оныя наука мне очень нравится. Здешной учитель весьма хорош и ясен».

Этим «хорошим и ясным учителем» был известный женевский химик Пьер-Франсуа Тенгри (1743–1821). Уроженец Франции, Тенгри, завершив в 1770 году учебу в Париже, перебрался в Женеву, где довольно быстро приобрел высокую репутацию своими исследованиями по химии, минералогии и фармацевтике. В частности, он успешно занимался изучением состава и свойств швейцарских минеральных вод. С 1774 года он читал публичные курсы по химии, на которые и посчастливилось попасть юному графу со своим наставником. Тенгри был также обладателем богатого кабинета (частного музея) естественной истории. Позднее он напишет химический трактат об изготовлении красок, до наших дней пользующийся популярностью у художников.

Жан-Пьер Сент-Урс. Портрет господина и госпожи Тенгри. 1803 г.

Кроме лекций по химии Павел посещал также курс экспериментальной физики Марка-Огюста Пикте (1752–1825), еще одного выдающегося представителя научного мира Женевы. Получив в 1774 году юридическое образование, Пикте тем не менее избрал для себя стезю естествоиспытателя и стал помощником Ж.-А. Малле, первого директора Обсерватории. К тому моменту, когда в числе его слушателей оказались П. Строганов и Ж. Ромм, Пикте уже снискал себе немалый авторитет исследованиями по астрономии, физике и метеорологии, а также – своим кабинетом физики, одним из лучших в Швейцарии (к концу жизни ученого там находилось более пятисот научных приборов). С 1784 года Пикте вел на платной основе открытый курс экспериментальной физики, а после того, как в 1786 году сменил во главе кафедры философии – одной из главных естественнонаучных кафедр Академии – самого О.Б. Соссюра, то стал читать там курсы химии и геологии. В 1787 году он начал издавать Journal de Genève, где, в частности, регулярно публиковал материалы метеорологических наблюдений. Однако пик его научной карьеры придется на последующие десятилетия: в 1790 году он, после смерти Малле, возглавит Обсерваторию, в том же году станет основателем Женевского общества физики и естественной истории (сегодня это Общество присваивает отличившимся молодым исследователям премии Пикте), в 1796 году учредит авторитетный журнал Bibliothèque Britannique, а в 1817 году организует первую метеорологическую станцию на перевале Сен-Бернар. И это еще далеко не все из научных заслуг знаменитого естествоиспытателя, которые принесли ему звания члена лондонского (1791) и эдинбургского (1796) Королевских обществ и члена-корреспондента парижской Академии наук (1803).

Вместе с Попо оба курса посещал и Ромм, с одобрением отзывавшийся об этих преподавателях в письме А.С. Строганову: «Наши профессора химии и физики – господа Тенгри и Пикте – оба талантливы и очень доходчиво излагают. Попо нравятся их уроки». Кроме того, учитель и ученик посетили несколько публичных лекций по математике Луи Бертрана (1731–1812), ученика великого Л. Эйлера. Однако в дальнейшем Павел предпочел заниматься данным предметом со своим наставником.

О повседневном распорядке занятий юного графа мы можем получить представление из его письма отцу:

«Мы встаем в 6 часов. С 6 до 7 я одеваюсь и молюсь по-русски. Сделав это, я встречаюсь с господином Роммом для занятий немецким с 7 до 8 часов и даже дольше в те дни, когда мы не ходим в манеж. Затем мы принимаем завтрак с фруктами, что занимает полчаса, а потом работаем с выписками из курсов поочередно химии и физики до 10:30. Тогда приходит наш учитель немецкого, и мы работаем с ним до 12 с четвертью, а потом я занимаюсь рисованием с Андреем до 1:30. В 3 часа по вторникам, четвергам и субботам мы идем на курсы физики, а по понедельникам, средам и пятницам – в фехтовальный зал, где находимся до 4 часов, а затем идем на курсы химии. С 5 до 6 мы читаем русскую рукопись с Андреем, а с 6 до 7 читаем или делаем выписки по истории; в настоящий момент мы делаем выписки из очень интересной рукописной работы г-на Верне об ассирийцах и вавилонянах. С 7:30 до 9 мы с Андреем занимаемся математикой, затем молимся – вот так, дорогой мой папа, мы и проводим наше время. По понедельникам, вторникам, пятницам и субботам мы ходим в манеж, а в промежутках между занятиями гуляем».

Марк-Огюст Пикте (1752–1825) успешно сочетал научные штудии с политикой, избегая, однако, всяческих крайностей, на которые тот век был весьма богат

Но занятия Попо не исчерпывались даже этим чрезвычайно насыщенным расписанием. Месяц спустя он сообщал отцу:

«Мы здесь начали ходить в один астрономической курс; сия наука очень приятна, но очень трудна. Однако мы до сих пор с помощью господина Ромма все превозмогли. Оной курс дает господин профессор Мале, тот самой, которой был в России для наблюдения перехода Венеры над солнцем. Изо всех курсов, которыя мы здесь следуем, физической больше всех нравится, потом астрономической, а, наконец, химической».

Жак-Андре Малле (1740–1790). Еще до того, как основать Женевскую обсерваторию, он снискал себе научную известность, отправившись в 1768 году в Лапландию, чтобы оттуда наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца

Таким образом, еще одним учителем Павла стал основатель женевской Обсерватории, знаменитый астроном и математик Жан-Андре Малле (1740–1790). Уроженец Женевы, Малле в молодости провел немало времени во Франции и Англии, где учился у лучших астрономов этих стран, в частности у неоднократно упоминавшегося здесь Ж. Лаланда. В 1769 году по приглашению петербургской Академии наук он совершил путешествие в Лапландию, чтобы наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца. Вернувшись на родину, Малле с 1770 года и до конца своих дней возглавлял в Академии Женевы кафедру астрономии.

К сожалению, юному Строганову не удалось попасть в ученики к еще одной женевской знаменитости – Шарлю Бонне, поскольку этот выдающийся философ и натуралист уже отошел к тому времени от активной деятельности. За свою долгую жизнь Бонне ни разу не покидал Швейцарии, тем не менее его имя знала вся просвещенная Европа. Еще учась на факультете правоведения, он занялся естественными науками и уже в 20 лет (случай уникальный!) получил звание члена-корреспондента парижской Академии наук за открытие партеногенеза травяных тлей. В 1743 году, защитив диссертацию, он стал доктором права и в тот же год за свои фундаментальные исследования о насекомых был принят в члены лондонского Королевского общества. Изучая растения, Бонне внес немалый вклад в создание теории фотосинтеза (позднее его идеи развил Ж. Сенебье), а также был одним из предшественников теории эволюции и фактически основоположником психофизиологии. Феноменальные научные достижения позволили ему войти и в политическую элиту Женевы: с 1752 по 1768 год он состоял членом Большого совета. Когда из-за слабнущего зрения Бонне не мог более пользоваться микроскопом и вынужден был оставить естествознание, он стал автором широко известных в то время философских трудов, в которых с позиций христианской метафизики критиковал деизм и атеизм своего века.

Покинув в 1768 году Большой совет, Бонне поселился в загородном поместье, где до конца своих дней вел уединенный образ жизни. Тем не менее его слава продолжала греметь по всей Европе, и приезжавшие в Женеву иностранцы почитали за счастье увидеть знаменитого сына этого города. В один из дней, свободных от занятий, Ромм и его ученик тоже отправились взглянуть на живую легенду швейцарской науки:

«Мы в последнее воскресение были в Депюи, дабы там видать славного господина Bonnet; мы нашли в нем весьма почтеннаго и простого старика, он всегда живет у себя в загородном доме и почти никогда не приезжает в город, он теперь глух и так себе испортил глаза микроскопом, делавши свои славныя наблюдения над насекомыми, что теперь весьма худо видит».

Шарль Бонне (1720–1793) всю свою жизнь провел у себя на родине, однако его слава великого натуралиста и философа вышла далеко за пределы Швейцарии, притягивая в Женеву множество просвещенных и восторженных поклонников, желавших засвидетельствовать ему свое почтение

К сожалению, рассказ Павла Строганова о визите к Бонне исчерпывается этими строками. Нам остается лишь догадываться о том, как проходила их встреча. Отчасти, думаю, нам в этом сможет помочь описание Н.М. Карамзиным своего посещения «великого Боннета» полтора года спустя:

«В назначенное время постучался я у дверей сельского его домика, был введен в кабинет Философа, увидел Боннета, и удивился. Я думал найти слабого старца, угнетенного бременем лет – обветшалую скинию, которой временный обитатель, небесный гражданин, утомленный беспокойством телесной жизни, ежедневно сбирается лететь обратно в свою отчизну – одним словом, развалины великаго Боннета. Что же нашел? хотя старца, но весьма бодрого – старца, в глазах которого блистает огонь жизни – старца, которого голос еще тверд и приятен – одним словом, Боннета, от которого можно ожидать второй Палингенезии [известное философское произведение Ш. Бонне. – А.Ч.]. Он встретил меня почти у самых дверей, и с ласковым взором подал мне руку. <…> Мы сели перед камином, Боннет на больших своих креслах, а я на стуле подле него. Подвиньтесь ближе, сказал он, приставляя к уху длинную медную трубку, чтобы лучше слышать: чувства мои тупеют. <…> Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною как с равным себе; и всякой комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, что все учтивыя слова кажутся ему языком сердца: он не сомневается в их искренности».

За напряженными учебными занятиями и частыми встречами с интересными людьми зима, вероятно, пролетела незаметно для юного Строганова и его наставника. С наступлением же весны они начали строить планы на теплое время года, о коих Попо написал отцу:

«Мы здесь уже в весне; поля покрываются зеленью и деревья растут. Как наши курсы кончаться в апреле месяце, то мы вознамерились определить один или два месяца на рассмотрение женевских художеств, а потом два месяца употребить, чтоб походить пешком по Швейцарии, где между протчим мы хотим видеть соляныя варницы в Бесе и ледяныя горы в Шамуни. Мы путешествие оное сделаем с нашим немецкаго языка учителем, что весьма меня укрепит в сем языке».

К началу апреля 1787 года учебные курсы завершились, и Ромм обстоятельно доложил А.С. Строганову о достижениях его сына за прошедшие месяцы:

«Отвечаю на Вашу просьбу сообщить Вам о нынешнем состоянии дел.

1. Занятия фехтованием и плаваньем идут очень хорошо. Его [Павла] любовь к верховой езде растет с каждым днем. Уроки в манеже доставляют нам особенно большое удовольствие, и берейтор очень доволен Попо.

2. Курсы астрономии, химии и физики закончились. Астрономия, которую он захотел изучать, вопреки моему мнению и несмотря на все те сложности, которые затрудняли ему ее восприятие, дала ему общие представления об устройстве Солнечной системы и позволила почувствовать, насколько знание математики облегчает понимание этой системы. Итак, знакомство с устройством мира и понимание полезности математики – таков результат первого курса. Курс химии познакомил его с языком [этой науки], дал некоторые общие представления и знание отдельных разрозненных фактов, особенно его поразивших, а также – повод для разговоров с Воронихиным на русском языке. Мы посещали эти занятия весьма пунктуально и с неизменным удовольствием; Попо постоянно записывал во время лекций то, что понял, или то, что его особенно заинтересовало. Этот же самый профессор станет читать следующей зимою лекции о практическом применении химии в ремеслах; слушать его будет для нас праздником.

Физика – предмет, которым Попо занимался с наибольшим интересом и, несомненно, с наибольшей пользой. Он постоянно вел записи.

3. История, русский язык, рисование идут своим чередом, и я в их отношении ничего не менял.

4. Изучение немецкого языка по-прежнему продолжается, но прогресс слишком медленный. У Попо не очень хорошая память, хотя есть сильное желание понимать.

Мы продолжаем изучение математики, и, если бы его память была такой же, как сообразительность, мы бы весьма продвинулись».

По окончании курсов у юного графа и его наставника появилось больше свободного времени, чтобы, как выразился Попо, «упражняться в рассматривании здешных художеств», то есть знакомиться с местными достопримечательностями. К числу таковых в Женеве конечно же относилось производство часов:

«Мы видели несколько дней тому назад самой лутчей женевской часового дела кабинет, принадлежащий трем мастерам; они весьма хорошо работают, и у них есть разныя новыя выдумки. Мы тоже видели, как делают зубцы у колес часовых. Кажется, что ето очень трудно, но посредством машин, для сего выдуманных, очень легко. Мы после виденному нами делаем записку. Смотрение оных художеств мне весьма нравится».

Большой интерес у них вызвала и принадлежавшая Тенгри богатая коллекция минералов, о знакомстве с которой Павел подробно рассказал отцу:

«Четыре дня тому назад как мы начали смотреть кунст-камер господина Tingry, которой дает здесь химическия курсы, мы остаемся часа по три каждой раз, когда у него бываем, и еще не кончили; он наблюдает порядок, которой Valerius предписал следовать, однако зделал маленькия перемены. Мы так долго у него бываем потому, что сказывает при том свои мысли о минералогии, которые будут мне полезны для маленькаго путешествия в Швейцарию, которое мы намерены скоро предпринять. У него не достает камня, называемого pierre d’aillance, не имеет хорошего куска самородной меди, малахиты все мелки и ни хороши, не достает тоже хорошаго куска красного свинцу, ни слюды белой, а чорной и совсем нет, не имеет также плавающей золотой руды. Я бы был весьма рад, ежели бы етому всему зделали бы маленькую посылку, дабы оною ему подарить, и ежели можно по два куска самородной меди и красного свинцу. Я вас всепокорнейше прошу, чтоб все ети вещи были хороши».

С приближением летнего путешествия по Швейцарии в бумагах Ромма и Павла Строганова все чаще встречается имя самого известного из действовавших тогда женевских ученых – Ораса-Бенедикта Соссюра.

Родившийся в 1740 году, О.-Б. Соссюр был представителем второго поколения одной из самых ныне знаменитых научных династий в мире, сыном видного специалиста по агрономии Николя Соссюра и племянником великого Бонне. Забегая вперед, отмечу, что потомки самого Ораса-Бенедикта будут играть заметные роли в мировой науке вплоть до ХХ века: так, основоположник современной лингвистики и структурализма Фердинанд Соссюр (1857–1913) был его правнуком, а известный психоаналитик Раймон Соссюр (1894–1971) – праправнуком. Будучи еще совсем юным, Орас-Бенедикт снискал уважение научных кругов исследованиями природы Альп и двадцати двух лет от роду возглавил в женевской Академии кафедру философии, которой руководил до 1786 года. Изучая строение гор, он и потом не раз совершал экспедиции в Альпы, Вогезы, Юру, восходил на Этну и Везувий. Своими изысканиями в ходе этих экспедиций он внес огромный вклад в развитие той отрасли научного знания, для которой сам же и придумал название – «геология», а также – в физику, ботанику, гляциологию и метеорологию. Занимался он и биологией, изучая простейшие организмы; был изобретателем многочисленных научных приборов. Соссюра считают и одним из основоположников альпинизма. После того как он установил премию первому поднявшемуся на Монблан, такое восхождение в 1786 году совершили М. Паккар и Ж. Бальма. В 1787 году Соссюр уже сам вместе с Ж. Бальма поднялся на эту вершину.

Знакомство П. Строганова и Ж. Ромма со знаменитым ученым состоялось, возможно, в январе 1787 года, когда Попо сообщил отцу: «Мы здесь недавно видели господина де Сосюр. Его разговор весьма учен. Он имеет великой и хорошей кунст-камер, коего мы еще не видели». В преддверии летнего путешествия юного графа и его гувернера по горам, контакты с Соссюром стали более активными. В июне Попо и Ромм побывали у него дома, о чем гувернер мимоходом упомянул в письме А.С. Строганову: «У г-на де Соссюра мы видели Их Высочеств принцев Вюртенбергских».

Монблан. Гравюра XVIII века

А уж в описании путешествия по Альпам, которое Ромм и его воспитанник совершили пешком от Женевы до Люцерна в июле – августе 1787 года, имя Соссюра и вовсе встречается неоднократно. Именно он помог им выбрать маршрут и заранее описал наиболее примечательные места, на которые стоит обратить особое внимание. Он же им порекомендовал и опытного проводника, с коим и сам ранее не раз бродил по горам. «Выбирая проводника, – пишет Павел, – мы остановились на Пьере Бальма, лучшем из всех, к коему мы имели рекомендательное письмо. Он обладает некоторым знанием минералогии, полученным от господина де Соссюра, чьим постоянным проводником он является».

Это описание путешествия, сделанное Павлом Строгановым на французском языке, представляет собою скорее яркую художественную зарисовку, нежели строгий научный отчет. Вот один из характерных пассажей:

«Эта долина настолько любопытна, что вполне заслуживает того, чтобы путешественники отправлялись в дорогу лишь бы только увидеть ее одну. Поэт, художник, натуралист и физик – все найдут здесь предметы, достойные их внимания».

Сам же Попо смотрел на Альпы одновременно глазами и художника, и натуралиста. Рядом с подробным изложением технического устройства шахт и солеварен у него соседствуют восторженные описания красот природы, таких, например, как это:

«Облака, закрывавшие Монблан на протяжении нескольких дней, с нашим прибытием в Саланш рассеялись, мы смогли насладиться восхитительным зрелищем. Он предстал перед нами во всем величии. Все окружающее горы, казавшиеся гораздо выше, когда его не было видно, теперь как бы уменьшились при его появлении. Лучшее время, чтобы любоваться им, – вечер, именно тогда ослепительная белизна его вершины лучше всего контрастирует с густой синевой неба».

7/18 августа Ромм и его воспитанник находились уже в Люцерне, где встретились с Франсуа-Луи Пфифером, некогда дослужившимся во французской армии до звания генерал-лейтенанта, а по возвращении в Швейцарию ставшим одним из наиболее усердных исследователей Альп. Результатом его трудов было создание рельефной карты гор, которую путешественники внимательно осмотрели.

Из Люцерна они отправились в Страсбург, куда прибыли 1 сентября и где вновь встретились с молодым бароном Григорием Строгановым и его наставником Демишелем.

В Эльзасе Попо и его гувернер провели весь сентябрь, знакомясь с местными промышленными предприятиями. Павел писал об этом:

«Мы пришли в Стразбург, чтоб взять братца моего с нами в Женев, и видеть окружности города. Мы теперь приезжаем из одного маленького путешествия, которое сделали чтоб [текст поврежден] лутчия железныя заводы в Эльзасе. Мы тогда же ви[дели] один прекрасной стеклянной завод, где так хорошо хрусталь работают, как в Англии. Я старался подробно записать все, что я видел, в моем журнале. Мы начнем завтра другое путешествие».

Барон Григорий Александрович Строганов (1770–1857), троюродный брат Павла Строганова, в будущем прославится как блестящий русский дипломат

18/29 сентября 1787 года оба молодых Строгановых, граф и барон, вместе со своими наставниками покинули Страсбург, чтобы направиться в Женеву маршрутом, который Ромм обозначил следующим образом: «Мы двинемся отсюда через епископство Базель, Невшатель и попадем в Женеву через область Во. Надеюсь, мы прибудем туда быстрее, чем за три недели». План был с точностью выполнен, и уже 6/17 октября Павел писал отцу из Женевы:

«Мы наконец приехали сюда к нашему общему удовольствию. Наше путешествие было довольно приятно. Часть Швейцарии, в которой были теперь, имеет горы не очень высокия, так не очень трудно по ней ездить хоть куда. Мы имели удовольствие видеть с весьма малым трудом и очень хорошо высочайшия Альпийския горы, которыя вечно снегом покрыты, не оставляя никогда для етого большой дороги».

В Женеве жизнь их пошла по уже накатанной за предыдущий год колее. Вновь возобновилось общение с Верне, о чем Павел упомянул в одном из посланий отцу, опять начались интенсивные занятия. Однако, в отличие от предыдущего года, тема учебы теперь занимала в письмах и Попо, и Ромма довольно скромное место. Потому ли, что ушло волнующее ощущение новизны, вызванное первым соприкосновением с миром высокой науки, или потому, что у наших путешественников появились другие, более важные для них проблемы, но лишь однажды Павел коснулся темы своей учебы столь же подробно, как и прежде:

«Мы скоро будем иметь все наши упражнения, ибо физической и химической курсы скоро начнутся. Мы ходим три раза в неделю к математическому учителю. Обедавши, мы делаем разныя господину Рому вопросы, на кои его ответы продолжаются иногда в восьми обедов, а господин Демишель пишет то, что мы слышим; мы всякой день рисуем полтора часа с Андреем. Мы иногда по-руски тоже читаем, российскую историю, сочиненную князем Щербатовым. Учитель немецкаго языка ходит к нам три раза в неделю и бывает по два часа. Брат мой взял уже здесь учителя для скрыпки, и я скоро возьму клавикордного. Мы всегда упражняемся вместе, кроме музыки».

Какие же еще сюжеты находили осенью 1787 года – весной 1788 года отражение в корреспонденции Павла Строганова и Ромма?

Попо в своих посланиях, не слишком много рассказывая о себе, в основном расспрашивал старого графа о новостях из России: о его здоровье и о здоровье барона А.Н. Строганова, отца «братца» Григория, о событиях на театре военных действий русско-турецкой войны. Время от времени он кратко описывал какой-либо случай из жизни Женевы, привлекший его внимание, как-то проповедь пастора Дюмона, красноречивого оратора, способного до глубины души затронуть прихожан, или приезд английского принца Эдуарда.

В письмах же Ромма, помимо обсуждения деловых вопросов организационного и материального плана, все чаще стали встречаться сетования на характер его подопечного, невольно заставляющие вспомнить о тех двух последних годах их пребывания в России, когда отношения наставника и ученика не раз отравляли ссоры. В первый год их жизни в Женеве Ромм порою тоже выражал недовольство излишней, по его мнению, «медлительностью в мыслях и делах» Попо, а юноша, в свою очередь, каялся отцу: «лень является моим самым главным пороком». Однако до открытых конфликтов между воспитателем и воспитуемым дело, похоже, не доходило. Во второй же год трения между Роммом и его учеником усилились и приобрели довольно заметный характер. Гувернер теперь подробно расписывал в своих посланиях графу, каким «опасным источником несчастий» может стать несдержанность характера Павла, «усиливающаяся день ото дня», а то и просто жаловался: «Попо меня часто огорчает своей непокорностью, вспыльчивостью и неправильным поведением, вызывая у меня ужасные опасения, как бы его импульсивность и несдержанность чувств не возобладали над моими наставлениями».

У юноши же такие ссоры с гувернером сменялись приступами раскаяния, острым чувством вины, ощущением того, что, не подчиняясь требованиям наставника, он нарушает отцовскую заповедь и, соответственно, свой сыновний долг. Весьма красноречиво в данном отношении следующее совместное письмо ученика и учителя графу А.С. Строганову. После обычного рассказа о посещении женевских ремесленников Павел добавляет постскриптум, где самым настоящим образом исповедуется отцу:

«Вы знаете, что мой величайший порок по сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне ето простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость».

Далее пишет Ромм:

«Господин Граф,

Постскриптум Попо дает Вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно. Он совершенно бессилен, когда Попо начинает упрямиться. Но мое нежелание о чем-либо с ним разговаривать и отказ на какое-то время обсуждать изучаемые им предметы приводят к восстановлению мира. Он обычно признается Вам в своих ошибках; я прошу Вас дать ему на сей счет по-настоящему отеческий, дружеский ответ, из коего он бы понял, насколько Вам приятно узнавать о его ошибках от него самого и что подобное проявление искренности заслуживает одобрения, но добавьте и несколько соображений о необходимости ему слушаться меня так же, как и Вас самих. Подтвердите права, которые Вы мне предоставили в отношении его, и дайте ему понять весь их объем. Попо – существо неординарное. Он имеет физические и моральные задатки, способные привести его с одинаковым успехом и к очень хорошим, и к очень плохим последствиям, в зависимости от того, куда его направить. У него еще есть время укрепить свое доверие ко мне».

В своем предыдущем письме А.С. Строганову, двумя неделями ранее, Павел даже попросил у отца разрешения прекратить учебу и отправиться в действующую армию на турецкий фронт. Не умаляя патриотический порыв Павла Строганова (с самого начала войны он проявлял живой интерес к ее событиям), тем не менее в свете всего, что мы знаем о его непростых отношениях с наставником, едва ли стоит сбрасывать со счета и такой возможный мотив его поступка, как желание подобным образом избавиться от жесткой опеки воспитателя, выносить которую взрослеющему юноше становилось все труднее. О своем неприятии ее Павел прямо заявил в своем послании Ромму накануне их отъезда из Женевы: (очевидно, отношения между учеником и учителем настолько испортились, что они опять вернулись к практике письменного общения):

«Мое поведение огорчает папу, и это совсем не удивительно. Я понимаю, Вы, так же, как папа и я, хотите, чтобы оно прекратилось и сменилось другим, более хорошим. Возьму на себя смелость подсказать Вам средство, как покончить с ним [плохим поведением] в кратчайший срок. А именно – предоставьте мне такую же свободу действий, какой обладает мой кузен [Григорий Строганов]».

В этот раз Павлу так и не довелось оказаться в действующей армии. Однако впереди его ожидало другое испытание: вместо огня войны ему предстояло попасть в полымя революции.

Глава 5

«Школа» революции

Весной 1788 года у Павла Строганова и его троюродного «братца» Григория закончился очередной учебный сезон в Женеве, после чего они со своими гувернерами – Роммом и Демишелем – и со слугами покинули Швейцарию, направившись во Францию. Правда, о том, когда именно это произошло, единого мнения в исторической литературе нет, как, собственно, нет его и относительно многих других аспектов пребывания Ромма и Строганова во Франции в 1788–1790 годах. Разные историки выдвигали разные версии в зависимости от имевшихся у них источников или своего подхода к работе с ними.

Великий князь Николай Михайлович полагал: «В первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами [обоими Строгановыми. – А.Ч.] в Париж, чтобы там завершить свою задачу [их образования. – А.Ч.]. Они отправились через Лион, сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы и вскоре прибыли в Париж». По мнению же А. Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 года, в подтверждение чего он ссылается на следующие строки из послания Ромма Г. Дюбрёлю: «Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях…» И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне – июле 1788 года.

В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 года. В письме отцу из Женевы от 10/21 мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней как отбыл в Овернь, добавляет: «Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна». А в конце мая, как отмечается в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе. Но уже 3/14 июня Павел напишет отцу из Риома. Приехали же они туда еще накануне, так как 12 июня, очевидно, узнав об их пребывании в Риоме, Ромму прислала записку его кузина, которую он когда-то знал как Мадлен Буавен и которой двадцатью годами ранее объяснялся в любви. Впрочем, о продолжении этой истории – чуть позже…

Родина Ромма была избрана для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с семьей, но, возможно, и по причине более прозаической – из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 году через посредников купил на полученное им в России жалованье.

Деревня Жимо близ Риома, где Ромм на заработанные в России деньги купил матери небольшую усадьбу

По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершает письмо: «Во дворе происходит что-то необычное… Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату [служанка, бывшая нянька Ромма. – А.Ч.] – все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом». Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником – «русским принцем» (так жители Жимо окрестили молодого Строганова).

Легкое перо Миет донесло до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова:

«Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы. Иностранного в нем – только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени “Попо”, исполнено обаяния».

* * *

В Оверни Ромм и Строганов пробыли до девятнадцатого августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на «уроках» присутствовали племянники Ромма – Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны.

В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником:

«Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он [Ромм] сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы – все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности».

Мари-Элизабет-Луиза Виже-Лебрён. Портрет Павла Строганова.

К моменту приезда во Францию Попо превратился в прекрасного «принца»

Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных богатств открывала широкие возможности для занятий естественной историей. С 28 июня по 5 июля Ромм и его ученик совершили небольшой вояж по плодородной равнине Лимань. Их сопровождали – благо, что размеры кареты Строганова это позволяли – сестра Ромма мадам Тайан и Миет. Путешественники осматривали расположенные вокруг долины потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, посещали месторождения битума. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.

* * *

Заглянули путешественники и в Эгперс, городок вблизи Клермон-Феррана. Здесь получила свое развитие романтическая история Ромма и его кузины Мадлен, начавшаяся почти два десятка лет назад. За прошедшие годы Мадлен стала супругой королевского нотариуса Пьера Буатле, носила его фамилию и была матерью его детей, но, по свидетельству Миет, и в свои 36 лет выглядела весьма привлекательной и жизнерадостной:

«Дамы [в Эгперсе] не отличаются любезностью. Они больше занимаются хозяйством, чем литературой. Имея страсть к порядку, они демонстрируют ее повсюду. Их дома устроены как монастыри, а разговор отличается чопорностью, не внушающей доверия. Наша кузина Буатле является исключением из правила. Глядя на нее, не скажешь, что она из Эгперса. У нее характер уроженки Бурбоннэ. Любит общество и удовольствия. Ее дом – место встреч всех волокит города и окрестностей. Окружение ее вызывает ревность дам из нижнего квартала. Они критикуют ее и ей завидуют. Немногие женщины ведут столь приятную жизнь. У нее всегда компания, и она легко принимает тех, кто заходит к ней попросту».

Напротив, с мужем отношения у нее складывались далеко не самым лучшим образом, сообщает овернский историк Ж. Дедевиз дю Дезер, ссылаясь на неопубликованные письма Мадлен. Она признавалась в них, что только вера в Бога дает ей силы оставаться в семье. Когда-то юная «Мадлон» отвергла нескромные предложения своего «Шарло», но время многое меняет, и, узнав о возращении Ромма из-за границы, она немедленно – уже 12 июня 1788 года – направила ему довольно откровенное письмо с предложением о встрече (к сожалению, перевод не может передать очаровательное несовершенство грамматических конструкций этого послания):

Миет Тайан, племянница Ромма, оставившая яркие словесные портреты своего дядюшки и приехавшего с ним «русского принца»

«Я оказалась бы весьма опечалена, мой добрый друг, зная, что вы, будучи совсем рядом, не возобновили наших отношений. Вы приехали в такой холодный вечер; не простудились ли вы? Мой муж пришел вечером и был очень раздосадован, что не видел вас, но я его успокоила, сказав, что мы вас увидим через неделю. Приезжайте же к нам с ночевкой, мой дорогой друг, не бойтесь доставить нам какие-либо неудобства. Дружба, которую я вам обещаю, их не ведает. Мы проведем вечер семьей. Мы будем весьма счастливы повторить вам, какое удовольствие вы нам доставили, придя к нам.

Я целую тебя от всего сердца, и ты найдешь, что Мадлон очень рада встретить Шарло (d’avoir Charlot).

Муж чрезвычайно польщен твоим любезным подношением. Прощай, мой дорогой друг, мое сердце заранее ликует от твоего скорого приезда. Я целую тебя очень нежно и навсегда клянусь быть твоей искренней и доброй подругой.

Буавен-Буатле».

Однако, как мы знаем, Ромм поспешил не в Эгперс, а в Жимо, к матери. Тем не менее восемнадцать дней спустя он и Мадлен все же встретились в Эгперсе, куда Ромм, Попо и сопровождающие их мать и дочь Тайан приехали 1 июля. А дальше… Дальше, если верить Дедевизу дю Дезеру, «Мадлон» получила то, в чем сама отказала «Шарло» девятнадцатью годами ранее. Во всяком случае, содержание ее последующих писем не оставило на сей счет никаких сомнений у этого историка. Ромм отвечал ей, предусмотрительно запечатывая свои послания в два конверта и отправляя на адрес местной директрисы почты, а та, открывая первый конверт, второй передавала Мадлен. Как долго продолжалась их переписка, Дедевиз дю Дезер не сообщает, но, судя по приведенным им ссылкам, в 1789 году она шла еще довольно интенсивно.

* * *

Познавательная сторона поездки Ромма и П. Строганова по Лимани нам известна в основном благодаря путевому дневнику Миет Тайан, которая подробно записывала в него все, что так или иначе поражало ее воображение. А что привлекало внимание Павла?

К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник («журнал») Строганова, где он (мы знаем это из его писем отцу) делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем говорит первая же фраза: «19 августа 1788 года в 7 часов 30 минут мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись». О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным им за это время отцу. Впрочем, этот источник, хоть он и невелик по объему, имеет свои преимущества. Ведение путевого «журнала» составляло для Павла обязанность, часть учебного процесса. И не удивительно, что дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он мог писать лишь о том, что действительно вызвало у него наибольший интерес.

В первом из писем Павел рассказывает о религиозном празднике в Риоме:

«Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжают к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, которой весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный».

Второе послание отцу, ошибочно датированное Павлом 20 июня / 4 июля (правильно – либо 20 июня / 1 июля, либо 23 июня / 4 июля), содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме:

«Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин curé им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей».

И наконец, третье из указанных писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем, о чем подробнее будет сказано чуть ниже. Пока же лишь отметим, что, судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша, похоже, проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. И это впечатление отнюдь не обманчиво. Как мы видели, религиозное воспитание молодого Строганова началось очень рано, и моменту достижения Павлом юношеского возраста уже дало крепкие всходы. В швейцарский период, хотя это и было время интенсивного освоения им целого ряда научных дисциплин, Павел по-прежнему сохранял, используя выражение Ромма, «реальный интерес» к религиозной тематике, о чем свидетельствуют разные источники. Этот интерес Ромм отмечает в письме Дюбрёлю, рассказывая, с каким вниманием Павел изучает мемуар Сорбонны о сходстве и различии православия и католичества. О нем же Ромм сообщает А.С. Строганову:

«Особенно живой интерес он [Попо] проявляет к Священному Писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные работы, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет».

Да и сам Павел, благодаря отца за присланные ему книги, особо выделяет одну: «Пятнадцать дней уже минуло, как мы получили из Парижа наши книги; я оным весьма рад. Между оными есть Библия, но очень велика. Я бы весьма желал иметь, кроме оной, одно Евангелие карманное».

Не удивительно, что и в Оверни Павел проявлял повышенное внимание ко всему, так или иначе связанному с религией.

* * *

Внешне отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны было невозможно догадаться о конфликтах, столь омрачавших в Швейцарии их совместную жизнь. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник:

«Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он [Ромм] взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был достаточно слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворить. Он был обузой для него [Ромма] и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков; характер его [Строганова] улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой дядя прав».

В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с коим Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществляемой им системы воспитания.

Обладая почти неограниченной властью над подопечным, он охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла Строганова отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образцом поведения. О нескольких таких случаях Миет рассказывает в своих письмах:

«Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино – никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он [Ромм] подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. <…> Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он [Ромм] никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.

Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он [Ромм] на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: “Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю”. Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель».

И все же подобная покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в этот период дело не доходило до открытого конфликта, как в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовности следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Правда, он, надо признать, весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако, насколько мы можем судить по третьему письму Павла из Оверни, конфликты тем не менее не прекращались:

«Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом дела, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…»

Последнее, правда, относилось скорее к области желаемого. Как свидетельствует Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, легко пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе.

* * *

Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрёлю в упоминавшемся выше письме без даты: «…Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов». Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.

В отправленном из Лиона письме от 27 августа / 7 сентября 1788 года Павел так рассказывает отцу о первом этапе их вояжа:

«Мы выехали из Риома августа 9-го дня [видимо, описка: правильно – 8-го по старому стилю или 19-го по новому] и были потом в Сент-Этиене, в Форе; где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале».

О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии – заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. «Семь лет назад, – пометил в своем блокноте Ромм, – Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей».

В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября молодой человек сообщает отцу: «Брат [Г.А.Строганов] поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца». Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?

Людовик XVI (1754–1793), король Франции (1774–1793), созывая Генеральные штаты, разумеется, даже не предполагал, что тем самым дает начало политическому процессу, в результате которого его собственная жизнь и судьба всей страны окажется в руках таких людей, как Ромм

Восьмого августа 1788 года Людовик XVI постановил собрать Генеральные штаты и назначил датой их созыва 1 мая следующего года. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоящих выборах, не мог остаться незамеченным. Ну а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого десять лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 году. Во всяком случае, именно так Ромм объяснил изменение их планов матери в письме от 24 октября: «Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше». По наблюдению А. Галанте-Гарроне, о возникшем в тот период у Ромма интересе к общественным делам свидетельствует и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появляется политическая брошюра «Письма о нынешних волнениях в Париже».

Павел Строганов, рассказывая тете в письме от 21 октября / 1 ноября о ближайших планах, также связывает свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: «Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинциям Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента». Последняя фраза относится к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминается. Подобное умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре актов революционного насилия. Кстати, о них-то Павел в дальнейшем станет информировать отца весьма подробно и регулярно. Просто осенью 1788 года он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.

И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появляются в его корреспонденции, наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона письме юноша сообщал:

«Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось, и привлекло великое множество приезжих».

В исторической литературе высказывались разные точки зрения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович, как уже отмечалось выше, датировал их появление там началом 1789 года. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и В.М. Далин: «Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 года, кто знает, как сложилась бы его жизнь». А по утверждению А. Галанте-Гарроне, «Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 года». Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 года Павел извещает отца: «Уже три дни тому назад как мы в Париже»; ну а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16–3+11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу А.С. Строганову датировано 17 декабря 1788 года, очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.

Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович, например, считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: «Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что “мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ”. Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение». По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним убедительно свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: «Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности».

Возражая Николаю Михайловичу, А. Галанте-Гарроне, напротив, полагал, что Ромм, изменив ранее намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Правда, итальянский исследователь считал, что такое образование должно было состоять прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, «не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано совершенно искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого россиянина, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки». Впрочем, перемену фамилии Павлом Строгановым А. Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: «Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в тот момент, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить свое инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой».

В.М. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, правда, датировал это несколько более поздним периодом: «Вскоре, 7 августа [1790 г.], он получил диплом члена Якобинского клуба… Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)».

Однако сопоставление все известных сегодня источников позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. На мой взгляд, упомянутые выше авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоценивали влияние политического фактора на его планы того периода. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, тем не менее главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности! В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря (ст. ст.) 1788 года Ромм делится с отцом ученика следующими педагогическими соображениями:

«Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти».

Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствует и его письмо А.С. Строганову от 12/23 февраля 1789 года, где изложена развернутая программа обучения Попо:

«Господин Граф,

В своем последнем письме Вы меня просили подробно рассказать о тех учебных занятиях, которые я провожу с Вашим сыном, и о том, чему посвящено его время. На этот вопрос в целом ряде писем Вы могли бы найти ответ, по-разному выраженный, однако, поскольку они могли затеряться, я вновь сообщу Вам о том, что мы делаем и что собираемся сделать, а также выскажу некоторые соображения в пользу принятого мною плана обучения.

Чистота и невинность нравов являются важнейшей основой гражданских и семейных добродетелей, без которых моральное бытие не более как длинная череда ошибок, заблуждений, метаний и несчастий. Вот почему именно на воспитание нравов должны быть направлены все наши усилия, ему должно быть подчинено даже само образование и в еще большей степени – обучение приятным манерам. Важнейшие качества уважаемого человека – это способность быть хорошим хозяином (bon maître), хорошим отцом и хорошим гражданином, любящим порядок, справедливость и мир и стремящимся скорее следовать добродетели, нежели стараться быть приятным в общении. С такими убеждениями нечего бояться капризов общественного мнения, которые не страшны тем, кто имеет истинных друзей, кто черпает силу в добром отношении к себе порядочных людей и в спокойствии своей совести. Подобный человек – это не тот, кто лучше всех знает законы общества, в котором живет, и лучше других их соблюдает, а скорее тот, кто желает, чтобы такие законы определялись правильным устройством и беспорочностью общественных институтов. Только изучая обязанности истинно морального человека, можно постичь кодекс тех законов, что нередко оказываются более строгими, нежели законы писаные.

Я хотел бы, чтобы именно это глубоко запечатлелось в сердце Вашего сына. И если бы мне здесь удалось преуспеть в той степени, как я того хочу, я создал бы истинный источник счастья для его отца, для всех, кому он сам не безразличен, для него самого, да и для себя тоже.

Но недостаточно только иметь благие чувства. Нужно также, чтобы они надлежащим образом направлялись и приносили добрые плоды. Надо, чтобы свет Разума озарял, усиливал и укреплял движения прекрасной души. А потому образование столь же необходимо и полезно для порядочного человека, насколько оно опасно для сердца злодея.

Приятные манеры должны обеспечить доступ в общество человеку с просвещенным разумом, поскольку суровый вид был бы плохо там воспринят. Однако они не должны быть основной целью, каковой является стремление быть добрым и образованным; умение же нравиться имеет второстепенное значение.

Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней. Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя. Я не опасаюсь, что он останется не узнан теми, кто знал его с детства, но полагаю важным, чтобы от него не требовали визитов, которые привели бы к потере времени, а может, и к чему-либо похуже. Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас.

Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предполагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе. У него все еще вкусы ребенка, предпочитающего внешне яркое действительно красивому и способного слушать с вниманием только во время продолжительного отдыха. Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело. До сих пор мне не приходилось приглашать к нему ни обычного врача, ни хирурга. Но все же я постоянно нуждаюсь в Вашем одобрении своих действий и в Ваших советах. Если бы Вы несколько больше, чем обычно, обращали внимание на сей предмет при чтении моих писем, Вы, конечно, могли бы многое мне сказать, но, судя по Вашим письмам, у Вас огромное множество разных дел.

Я стараюсь ограничить несколько чрезмерную страсть Воронихина к живописи, так как хочу сделать из него человека, действительно полезного для Вашего сына. Я направляю его на изучение архитектуры, механики и всего того, что сделает его сведущим в вопросах производства. Он занимается всем с таким удивительным усердием, видеть которое Вам было бы весьма приятно.

У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений. У него случаются и ошибки, о которых я как-нибудь смогу Вам поведать и о которых я Вам ранее также уже говорил, но он не совершал ничего такого, что могло бы повредить ему физически или морально. У него нет ничего от внешнего лоска, который делает молодых привлекательными. Он имеет все те недостатки, что порождаются простотой и незнанием светских манер, от коего он когда-нибудь да избавится.

Имею честь пребыть с глубоким к Вам уважением, Господин Граф, вашим преданным и покорным слугой

Жильбер Ромм».

Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии своего подопечного. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом прежде всего как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему вопрос о перемене имени встал одновременно с принятием решения о поездке в Париж – в октябре 1788 года, когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам.

Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрёлю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 года: «Я счел уместным изменить имя Попо. Барон [Г.А. Строганов] также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя “Очер” по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно». Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября: «…как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе [Париже], то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер – имя вашего завода».

Благодаря перемене имени, появление Павла Строганова в Париже осталось незамеченным не только многочисленными друзьями и знакомыми его отца, но первое время – даже полицией, обычно устанавливавшей негласное наблюдение за прибывавшими во французскую столицу иностранцами. Только с приездом в Париж Григория Строганова, путешествовавшего под псевдонимом «господин Тамань», оба наконец попали в поле зрение полицейских агентов, о чем свидетельствует сводка по контролю за иностранцами от 23 января 1789 года:

«Гг. Таманн и Дочер (Tamann et Dotcher), молодые русские офицеры прибыли сюда на прошлой неделе и остановились в особняке Куси на улице Сен-Бенуа, каковой покинули, чтобы поселиться в особняке Люксембург на улице Малых Августинцев. Эти молодые дворяне приехали из Германии в сопровождении двух французов, своих учителей, на коих возложена обязанность заниматься их образованием. Некоторое время они поживут в Париже, а затем отправятся путешествовать».

В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно данным книги расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а немного погодя Павел и Григорий стали посещать курсы военного искусства. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 / 23 февраля Павел отмечает: «Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд; кой доказывают чрез их драгоценность его великим охотником, и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири». В письме от 31 марта / 11 апреля он сообщает отцу о встрече со своим швейцарским знакомым О.Б. Соссюром. Любопытно, что письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 года не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Может быть ни тот, ни другой просто не хотели лишний раз волновать старого графа? Однако другой источник, а именно – переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует o том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 года обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками.

В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А.Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта / 11 апреля, которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека:

«Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог, ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем-нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…»

* * *

В мае, с открытием Генеральных штатов распорядок занятий Павла Строганова претерпевает серьезные изменения. Ромм и его подопечный начинают регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдают за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования своего ученика. Во всяком случае, в мае он направляет А.С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николaем Михайловичем. По мнению А. Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 года – в момент отъезда на родину Г.А. Строганова, то есть до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания. Судя по тексту письма, его, скорее всего, действительно повезли с собой в Петербург Г.А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая – неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы по образованию своего подопечного:

«К концу года мы намереваемся проехать по южным провинциям, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам <…> Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучению права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он [Павел] освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением только прозы, которая всегда проще, чем речь поэта».

Впрочем, столь замечательным прожектам суждено было остаться на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии А. Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае – июне 1789 года взглядов Ромма, прежде достаточно безразлично относившегося к политике. О воззрениях его ученика известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для него более чем второстепенное значение, то с июня 1789 года она регулярно появляется в его письмах к отцу. Так, 15 / 26 июня 1789 года Павел сообщает:

«Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден».

А вот Ромм в своих посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касается политических тем, рассказывая преимущественно об успехах своего воспитанника в учебе. Так, в письме от 16 / 27 июня он сообщает: «Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте». И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии Ромм в письме от 3 / 14 июля, ни словом не упомянув о происходящем на улице, ограничился обсуждением исключительно вопросов учебы:

Заседание Генеральных штатов в Версале. За колоннадой видна трибуна для зрителей, завсегдатаями которой вскоре стали Ромм и его подопечный

«Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую уже наскучил, но которая для нас важна, а именно – прислать нам те предметы, что уже давно собираете для нас и что могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании».

Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание Ромма о них могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 / 20 июля известил отца о случившемся: «Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно», гувернер от себя добавил: «Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии».

14 июля 1789 года несколько сот парижан потребовали у коменданта Бастилии – расположенной внутри города средневековой крепости, к тому времени уже предназначенной на снос, – выдать им порох для формирующегося городского ополчения (Национальной гвардии). Получив отказ, они начали беспорядочно обстреливать каменные стены крепости из ружей. Через несколько часов такого «штурма» комендант, не дождавшись от своего командования ни подкреплений, ни даже весточки, сдал Бастилию осаждавшим и сразу был убит ими

С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. Например, 24 июля / 4 августа Попо рассказывает о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии. Сам Ромм в тот же день направляет А.С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже:

«Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции».

Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет (1757–1834) еще в юности стал героем Американской революции, в зрелые годы – один из ведущих деятелей первого этапа Французской революции, а уже на закате жизни сыграл видную роль в Июльской революции 1830 года

Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и многие другие французские провинции, «великим страхом». Дюбрёль сообщал Ромму, что провинция взбудоражена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику.

Между тем «политическое образование» Ромма и Строганова продолжалось, поглощая практически все их время. Другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали практически ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинут лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж. В послании Дюбрёлю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика «предмета»:

«В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным».

В какой степени эти «уроки» были усвоены Павлом Строгановым? Прежде всего надо отметить, что политика действительно стала наиболее подробно освещаемой в его корреспонденции темой. Любопытно, что особое внимание он уделял продовольственному вопросу, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 / 20 сентября 1789 г. – «Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба и не знают к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)»; 23 сентября / 4 октября – «Здесь все весьма тихо, хлеб не редок как был прежде и так народ не бунтуется». Любопытно, что уже на следующий день, после того как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. Впрочем, и в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 / 22 ноября 1789 года – «все мирно теперь в Париже, и хлеб не редок»; 2 / 13 декабря – «Здесь все мирно, и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму». Письмо от 17/28 декабря 1789 года также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал именно с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавляет: «…мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах». Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторит то же самое: «Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире».

Несколько тысяч парижанок, недовольных дороговизной на хлеб, отправились 5 октября 1789 года к королю в Версаль с просьбой принять меры для снижения цен. Следом на Версаль двинулась Национальная гвардия. Либеральные депутаты воспользовались благоприятным моментом и убедили монарха подписать декреты об отмене сеньориальных прав и Декларацию человека и гражданина, сказав, что народ требует именно этого

Впрочем, это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября / 6 декабря Ромм описывает ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: «Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош». Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи. Подобным же образом отзывается о роли Лафайета в событиях 5–6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу как собственное мнение, так и мнение наставника («я с господином Ромом думаю»).

Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводит ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно – действия парижан стали ответом на «заговор» противников реформ:

«…Теперь Париж весьма спокоен, меры которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но на против кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренной войны и есть многия кой боятся чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю что ето совсем без основания, по хорошим мерам которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение причиненное одним пиром данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l’assemblée nationale и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около пятнацати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries охраняем гражданским войском а не лейб-гвардиями; с тех пор все в Париже в совершенном мире. L’assemblée nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожится о нас, ибо я уверен что нечего боятся».

Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным дают основание говорить о значительном влиянии на Павла Строганова взглядов его наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходящее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 года, во время путешествия по Франш-Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию, то уже летом 1789 года конфликты между учителем и учеником возобновились. 19/30 августа Павел пишет в Петербург:

«Милостивой государь и почтенной отец мой,

Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а найпаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать, и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить; ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь».

Ромм, со своей стороны, в письмах старому графу не раз жалуется на «моральную инертность» своего воспитанника. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Может, просто сказалась разница в темпераментах? Во всяком случае, она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, Ромм к концу 1789 года был уже одним из наиболее активных вдохновителей «левых» своего родного города. В письмах Дюбрёлю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершаемые в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5–6 октября он, например, писал: «Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех». И даже в письмах А.С. Строганову, где Ромм, разумеется, умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой в лотерее фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность данной операции, мимоходом давал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред:

«При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и ломбард (Mont de piété). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас?»

В письме тому же адресату от 14/25 января 1790 года Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль:

«Я должен сообщить Вам об одном имевшем здесь место благородном поступке, свидетельствующем о том, что Революция определяет также и состояние нравов. Двое молодых людей занимались подделкой ценных бумаг и были арестованы. Прошел суд, их приговорили к повешению. Вы знаете, что в силу предрассудка проступок одного человека ложился пятном на всю его семью, из-за чего одинаково опозоренными оказывались и виновный в содеянном, и добродетельный человек, имевший несчастье приходиться ему родственником. Ни добродетели, ни прежние заслуги, ни личные способности, ни повышенная осмотрительность – ничто не спасало от преследования со стороны общественного мнения, для которого наказание одного навлекало пожизненное бесчестие на многих.

Теперь Закон провозгласил, что отныне родственники человека, коего покарало правосудие, могут по-прежнему занимать любые гражданские и военные должности и что поскольку вина в преступлении ложится только на того, кто его совершил, то и наказание распространяется исключительно на него же. Было бы недостаточно, если бы Закон только порицал этот предрассудок общественного мнения, гораздо более важно, чтобы Закон обязывал бороться против самого варварского обычая. Пример этому подал один из офицеров. Он снял с себя эполеты, надел их на молодого человека, приходившегося родственником преступнику, и представил его администрации дистрикта со словами: “Я подаю в отставку, вот тот, кто меня заменит”. Дядя одного из осужденных был избран председателем администрации дистрикта, а еще одного из родственников произвели в капитаны гренадеров. Столь восхитительное проявление Великодушия и справедливости дало повод для военной церемонии, на которой это решение было публично утверждено перед строем батальона, что превратило поступок нескольких человек в дело всех добрых граждан. Главнокомандующий обнял этих добродетельных родственников осужденных, защищая тем самым от сурового отношения к ним общественного мнения. Закончилась церемония подобающей обстоятельствам речью и мессой. Так закон, воинская честь, гражданский долг и религия объединились, дабы победить чудовищное заблуждение. Отчет о происшедшем опубликован и разослан во все муниципалитеты Королевства».

Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах отцу, составляют удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции, юноша смотрел на них с позиции доброжелательного, но все же стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходящего и в какой-то степени даже испытывая определенный душевный дискомфорт от царившего вокруг неустройства. Что у него вызывает действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми в тот момент столкнулась Россия, – войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П.А. Строганова зимой и весной 1790 года – это повторяющееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздирающих Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. / 10 января 1790 г. он сообщает: «Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились».

Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружающей действительности ярко проявляются в их совместном письме от 14 / 25 января 1790 года. Если написанная Роммом и приведенная мною выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, выказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России:

«Я здесь слышал что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал чтоб новой год в которой вошли, и с коим я имею честь вас поздравить был не столь мятежен как прошедший, что предвещается, по крайней мере, для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире».

Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января / 8 февраля, где он восхищается действиями французского монарха по умиротворению общества и выражает тревогу из-за возможной болезни русской государыни:

«Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием á l’assemblée nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают, всенародно законам и королю, как мущины так и женщины; в речи короля l’assemblée nationale приметили особливо сии слова: “ce bon peuple qui m’est si cher, et dont on me dit que je suis aimé quand on veut me consoler de mes peines [этот добрый народ, который мне так дорог и которым я любим, о чем мне говорят, когда хотят меня утешить в моих несчастьях]”. Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал что наша государыня больна и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем».

К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12/23 марта в пользу внешнего и внутреннего мира:

«Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренной мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире».

Думаю, у нас нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который мог опасаться неодобрения старым графом своих методов «гражданского воспитания» его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но зато потом отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей (если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка). Именно с отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма, у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходящее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Если бы нам пришлось знакомиться с революционной историей, читая только письма младшего Строганова, то мы достаточно легко смогли бы получить представление об основной канве событий, тогда так по отправлявшимся в Петербург посланиям Ромма сколько-нибудь ясной картины происшедшего составить просто невозможно.

Более того, не ограничиваясь собственными рассказами, Павел высылает отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорее всего, именно ему, а не учителю, как полагал А. Галанте-Гарроне, говорит тот факт, что именно Павел сообщал в своих письмах отцу о подобных посылках, Ромм же – никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправляемых в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.

Учредительное собрание в Париже

Подобное постоянство во мнениях свидетельствует, на мой взгляд, об уже сложившейся и достаточно устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее, как мы увидим далее, не сможет поколебать никакое влияние революционной среды, которое, надо признать, существенно усилилось с начала 1790 года. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник становятся своими среди завсегдатаев трибуны для зрителей в Манеже Фейянов, где располагалось Собрание. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов «левой» и ошикать «правых». О царившей в их среде атмосфере экзальтации мы можем судить по следующей зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма:

«11 февраля 1790 года за полчаса или по меньшей мере за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов [слева. – А.Ч.]. Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера Национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками «Да здравствуют бретонцы! Да здравствует Национальная гвардия Ренна!» После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовалось четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики “Да здравствуют бретонцы! Да здравствует Национальная гвардия Ренна!”. Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание.

Юг-Бернар Маре (1763–1839) начал свою политическую деятельность во время Французской революции как журналист, издавая «Бюллетень Учредительного собрания». С 1793 года находился на дипломатической работе. С приходом к власти Бонапарта получил должность государственного секретаря, в 1809 году – титул герцога Бассано, а в 1811–1813 годах занимал пост министра иностранных дел

П. Очер, очевидец».

* * *

Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания собственного политического клуба. Десятого января 1790 года он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали «Общество друзей закона». Помимо самого Ромма, его племянника Ж.Б. Тайана и «гражданина Очера», в число членов клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен Гийом Боск и еще около двух десятков их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, следует признать Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица двадцати шести лет, она прославилась своим активным участием в событиях 5–6 октября 1789 года. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности на трибуне Фейянов. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания «Друзей закона» проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур – архивистом.

История этого клуба детально исследована А. Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в Обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах «Друзей закона», охватывающих период с 10 января по 16 апреля 1790 года, гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба, 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручают достаточно формальное задание – собрать сведения о кандидатах на вступление в Общество. Иначе говоря, деятельность Строганова в рядах «Друзей закона» отнюдь не отличалась активностью: в основном он играл на заседаниях молчаливую роль статиста. Зато Ромм, напротив, был подлинной душой и лидером Общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.

Тем не менее участие Павла в политическом клубе должно было произвести на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил фактически в изоляции от общества, ведя, в соответствии с требованиями Руссо, существование «простое и уединеннoe». Искусственно оттягивая адаптацию семнадцатилетнего юноши к взрослой жизни, учитель ему «дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве». Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ. Теперь же, среди «Друзей закона», Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них.

Луи-Огюстен Гийом Боск д’Антик (1759–1828), знаменитый своими исследованиями по ботанике, с энтузиазмом встретил Французскую революцию и принял активное участие в работе политических клубов. Впрочем, в эпоху Террора он, рискуя жизнью, прятал людей, преследуемых революционными властями. В 1806 году за свои научные изыскания был принят в Академию наук

Возможно также, что именно в этот период ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщает М. де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: «Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифи, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов». Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак, напомню, не делал подстрочных ссылок, из-за чего нам сегодня трудно судить, на чем основано его подобное утверждение.

Прекрасная бельгийка Анна-Жозефа Теруань де Мерикур (1762–1817) была активной участницей массовых народных выступлений первых лет Французской революции. Однако в ходе дальнейшей политической борьбы между различными фракциями революционеров она «ошиблась» в выборе, поддержав жирондистов, вскоре потерпевших поражение от монтаньяров. За эту «ошибку» молодую женщину в 1793 году подвергли позорной публичной экзекуции, после чего она лишилась рассудка, и оставшиеся годы жизни провела в лечебнице для душевнобольных

* * *

Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Во всяком случае, небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено следующим образом:

«У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции <…> Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некого господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки, и спросил, не встречались ли мы с г-ном Бобринским, некоторое время назад уехавшим из Парижа. И наконец, он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение».

Встревоженный Ромм сообщил о случившемся А.С. Строганову и, возможно, попросил объяснить, что сие могло бы означать. Об этом мы можем судить по ответу старого графа, так как само письмо гувернера мне найти не удалось (переписка Ж. Ромма и А.С. Строганова за 1790 год в известных исследователям архивных фондах представлена крайне скудно). Для старшего Строганова происшествие также оказалось сюрпризом:

«Визит полицейского агента мне так же не понравился, как и вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от вас соответствующих известий. В вашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю вас, ничего хорошего от этого не ждут».

Что же в самом деле могло означать сие странное событие? Судя по записанному Роммом разговору с полицейским, тот постарался максимально сбить собеседника с толку и выудить у него необходимые сведения, не показывая, чем именно интересуется. Во всяком случае, только так можно объяснить странное заявление, что агент узнал о месте жительства Ромма и Попо «от г-на Машкова». Как мы видели, французская полиция еще в январе 1789 года была и сама прекрасно осведомлена о том, что они живут на улице Малых Августинцев. Также для отвода глаз, думаю, были заданы вопросы о графе Бобринском, поскольку этот побочный сын Екатерины II и графа Григория Орлова, известный своим беспутным поведением, к тому времени уже давно находился за пределами Франции, и о бароне Строганове, почти год как покинувшем Париж. Едва ли полиции требовалось наводить у Ромма справки об их месте пребывания, поскольку она в тот момент и сама еще вполне эффективно осуществляла контроль за иностранцами, находившимися в столице Франции. Тем более что работы у нее тогда в результате революционных потрясений существенно убавилось. Так, в итоговой сводке наблюдения от 4 сентября 1789 года отмечалось: «Никогда в Париже не было так мало иностранцев; известно, что здесь сейчас живут лишь те, чье пребывание тут длится уже несколько месяцев». Та же мысль повторяется и в сводке от 12 марта 1790 года: «Иностранцы все еще очень редки…»

В то же время у самой французской полиции претензий ни к Павлу Строганову, ни к Ромму не было, о чем мы может судить по справке, составленной 19 февраля 1790 года, то есть на следующий день после вышеупомянутой беседы Ромма с агентом:

«Молодой граф Строганов, русский, сын графа Александра Строганова, камергера российской Императрицы, члена Коллегии иностранных дела, кавалера польского ордена Белого Орла и российского ордена Св. Александра Невского, приехал сюда некоторое время назад со своим гувернером, соблюдая инкогнито и под чужим именем. Он живет в особняке Люксембург на улице Малых Августинцев.

Этот молодой вельможа, семнадцати лет от роду, путешествует уже три года, находясь под попечительством мудрого и просвещенного гувернера. Ceй юный ученик выказывает самые благие намерения относительно собственного образования, деля свое время между учебными занятиями и физическими упражнениями. Он часто присутствует на заседаниях Национального собрания, приходит к его дверям спозаранку, чтобы занять хорошее место, смешивается со зрителями и очаровывает своих собеседников справедливостью и точностью суждений.

Его отец, один из наиболее богатых аристократов России, долгое время обитал во Франции. Его ум и личные достоинства обеспечили ему любовь [окружающих] и хорошие знакомства. За время своего пребывания в Париже он потратил значительные суммы, в основном на игру. Граф Строганов был сначала женат на единственной дочери канцлера графа Воронцова, но выходки (débordements) супруги заставили его развестись. В 1772 году он женился на княжне Трубецкой, от каковой имеет сына, о котором здесь идет речь и которому он хочет дать самое совершенное образование, дабы тот однажды стал самым образованным и благовоспитанным из русских аристократов. Этот отец с нескрываемым удовольствием видит, что сын оправдывает его надежды».

Одни комплименты и ни слова о том, почему же столь благонравный юноша вдруг вызвал интерес полиции. Скорее всего, инициатива проверки исходила от посольства России. Если уж известия о регулярных посещениях юным графом Строгановым Национального собрания дошли до его швейцарских знакомых, то уж тем более подобные его действия едва ли могли пройти мимо внимания русских дипломатов в Париже. На мысль о том, что посещение особняка Люксембург агентом полиции могло состояться по просьбе российского посольства, наводит и прозвучавшее из уст этого человека имя «г-на Машкова». Алексей Машков, племянник бывшего российского посла в Париже князя Барятинского, занимал должность секретаря посольства и порою выполнял различного рода деликатные поручения секретного характера, в том числе связанные с разведкой. Более того, как мы увидим ниже, несколько месяцев спустя он будет иметь прямое отношение к переменам в дальнейшей судьбе Павла Строганова.

* * *

Полтора месяца спустя после этого странного происшествия у Ромма и юного Строганова состоялась или, скажем осторожнее, могла состояться историческая встреча, оставившая больше откликов в историографии, нежели следов в источниках. Собственно, единственным основанием полагать, что она могла произойти, служит следующее письмо Ромму от его швейцарского знакомого Кунклера:

«Женева, 10 марта [1790 г.]

Сударь,

Пользуюсь отъездом господина Карамзина, московита, чтобы отправить Вам только что вышедший исторический очерк о жизни и сочинениях господина профессора Верне. Ваши отношения с ним и тот интерес, который Вы проявляете ко всему, что его касается, дают мне основание полагать, что такое чтение доставит Вам удовольствие. Автор – господин Саладен, муж его внучки. С огромным удовольствием пользуюсь этим случаем, чтобы напомнить Вам о себе. Вот уже год, как у меня нет от Вас вестей. Однако некоторое время назад я узнал от госпожи Разумовской, что Вы еще в Париже. Надеюсь, что это письмо Вас там еще застанет. Русский, который его передаст, – это литератор, коего рекомендовал моему отцу г-н Лафатер. Полагаю, он проведет некоторое время в Париже. Мои родители берут на себя смелость Вам его рекомендовать. Они хотят, чтобы разлука так же не изгладила у Вас память о них, как она не изгладила у них память о Вас. Моя мама, в частности, поручила мне, сударь, сообщить Вам, какое удовольствие доставили бы ей вести от Вас. Она просит Вас обязать графа Строганова нам их сообщить. Я просил его об этом в письме, которое недавно ему написал и которое, надеюсь, он получил. Она очень хотела бы знать, что Вы думаете о делах Национального собрания и об успехе революции. Она знает, что Вы ходите туда слушать [выступления] и что Вы первыми пожертвовали ему драгоценности, когда об этом зашла речь. Это заставляет нас думать, что Вы надеетесь на победу нового порядка.

Примите, Сударь, заверение в моем уважении и признательности, каковые я сохраню навсегда за проявленную ко мне доброту».

Что мы можем узнать из этого текста? Во-первых, то, что, приехав в Париж, Ромм перестал поддерживать свои прежние швейцарские связи и в течение года, то есть с весны 1789 года, его бывшие друзья (письмо выдержано в неофициальном тоне дружеской переписки) получали о нем лишь обрывки сведений через третьи руки. До того такие связи, очевидно, поддерживались, поскольку Кунклер, судя по двум сохранившимся его письмам юному Строганову от 23 февраля и 10 марта 1790 года, знал о принятии тем имени «Очер», произошедшем осенью 1788 года. Во-вторых, то, что эти забытые Роммом друзья воспользовались подходящим предлогом – выходом очерка о Верне, дабы напомнить о себе, переслав данное сочинение с первой подвернувшейся оказией и не питая слишком больших надежд на успех. («Надеюсь, что это письмо Вас там еще застанет».) В-третьих, то, что этой удачной оказией стал отъезд из Женевы в Париж Николая Михайловича Карамзина, в будущем замечательного российского писателя и историка, а тогда еще молодого и мало кому известного литератора. Мало известного не только коллегам по «республике изящной словесности», но, по-видимому, и самим Кунклерам, поскольку, рекомендуя его, автор письма ссылался на родителей, а потом за них же – на рекомендацию Лафатера. Очевидно, их личное знакомство с «московитом» было все же не настолько близким, чтобы они сочли возможным рекомендовать его только на основании собственного опыта общения, почему и потребовалась ссылка на знаменитого физиогномиста. И, наконец, с высокой долей вероятности можно предположить, что в Париже Н.М. Карамзин встретился с Ж. Роммом, поскольку письмо в конце концов достигло адресата и ныне находится среди бумаг Ромма. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что по какой-либо причине (не застал дома, например) Карамзин передал письмо Ромму не лично, а через слуг.

Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), в будущем великий историк России, а в тот момент еще довольно молодой человек, совершал 1790 году познавательный Гранд-тур по Европе, знакомясь с ее диковинками, главной из которых была Французская революция

Вот, наверное, и всё или почти всё, что можно «вытянуть» из данного источника. Да, собственно, никто долгое время и не пытался из него ничего другого «вытягивать», хотя известно об этом документе было достаточно давно. Еще в 1940 году о его существовании сообщила К.И. Раткевич: «Имеются в этих собраниях также письма к Ромму от ряда других лиц – <…> от Кунклера, женевского ученого (в одном из них Кунклер сообщает адресату, что послал ему новую книгу о Верне через “русского литератора” Карамзина)». В 1959 году А. Галанте-Гарроне поместил в своей монографии о Ромме тот фрагмент письма Кунклера (итальянский ученый работал с микрофильмами не слишком высокого качества, а потому ошибочно транскрибировал его фамилию как «Коннелер»), где шла речь о Карамзине. В 1971 году он сделал то же самое во французском издании книги.

Наконец, в 1982 году об этом же документе говорилось в статье И.С. Шарковой. Ленинградская исследовательница подробно изложила его содержание, а также содержание двух выше упомянутых писем Кунклера П. Строганову (в них о Карамзине не упоминалось), оказавшихся в архиве ЛОИИ (ныне СПбИИ). Ни на какой приоритет в «открытии» данного источника автор статьи не претендовала. Как раз наоборот: отметив неправильную транскрипцию имени Кунклера в книге А. Галанте-Гарроне, она прямо указала на итальянского историка как своего предшественника.

Вывод И.С. Шарковой из проведенного ею анализа данного источника выглядит вполне скромным и логичным: «Надо думать, что письма Кунклера были вручены, поскольку они сохранились в архиве Ромма, а это дает возможность предполагать, что Карамзин встречался в Париже с якобинцами Роммом и Строгановым, хотя в “Записках русского путешественника” об этих встречах ничего не говорится». Спорить не с чем. Кроме, пожалуй, того, что ни Ромм, ни Строганов не были в тот момент якобинцами: Попо вступит в Якобинский клуб лишь полтора месяца спустя после отъезда русского путешественника из Парижа, а Ромм – спустя три года.

Однако в 1987 году тот же самый источник был положен в основу версии о тесных взаимоотношениях Ромма и будущего русского историка, которую выдвинул известный отечественный специалист по истории XVIII века Ю.М. Лотман в книге «Сотворение Карамзина». Приведу основные этапы развития этой версии автором и возьму на себя смелость их прокомментировать:

«В “Письмах [русского путешественника]” возникает образ путешественника, равнодушно взирающего на политические споры французов, – как скучающий зритель, он смотрит из партера на пьесу из совершенно чужой жизни. Большинство исследователей полагают, что это и есть истинное отношение Карамзина к парижским событиям в 1789–1790 годах.

В 1982 году сотрудница Ленинградского отделения Института истории АН СССР И.С. Шаркова обнаружила в фонде Жильбера Ромма рекомендательное письмо от женевца Кунклера Жильберу Ромму. <…> Поскольку письмо находится в архиве Жильбера Ромма, то, как справедливо полагает И.С. Шаркова, оно было вручено адресату. Следовательно, свидание Карамзина и Ромма в Париже состоялось. О значении этой встречи речь пойдет ниже. <…> Пока отметим лишь желание Карамзина получить “пропуска” в революционный лагерь. Отметим попутно, что к Канту, Виланду или Гёте он отправлялся безо всяких рекомендаций, хотя, конечно, мог их легко получить в Москве, например, от того же Ленца».

Предполагая, что Карамзин не собирался быть в Париже равнодушным наблюдателем и еще в Женеве задумал по приезде во Францию сразу же окунуться в гущу политической жизни, Ю.М. Лотман, таким образом, трактует письмо Кунклера как «пропуск» в революционный лагерь, предусмотрительно запрошенный русским путешественником. Между тем из письма никоим образом не следует, что инициатива по его получению исходила от «московита». Скорее наоборот: это Кунклер жаждет напомнить о себе Ромму и спешит, пока риомец не покинул Париж, переправить туда книгу, способную его заинтересовать. Потому-то женевец и торопится использовать первую подвернувшуюся оказию – отъезд в Париж человека, лично Кунклеру не очень известного, поскольку он даже не берется сам рекомендовать его Ромму, а ссылается на рекомендации родителей и Лафатера. И если Карамзин, уезжая из России, не имел точно таких же писем к Канту, Виланду или Гёте, то, очевидно, лишь потому, что ни Ленц, ни кто-либо другой из их знакомых ничего в тот момент не собрался им посылать и не воспользовался так же удачной оказией, как это сделал Кунклер. Заинтересованность же самого Карамзина в рекомендации к Ромму представляется маловероятной. Если уж русский путешественник к знаменитым немецким мыслителям ходил знакомиться без подобных писем, то зачем ему надо было бы обставлять такими формальностями визит к безвестному гувернеру?

Да и что именно Карамзин мог ожидать от такого визита? «Пропуск» в революционный лагерь? Это мы сегодня знаем, что Ромм был видным деятелем Французской революции. Но таковым он стал только два года спустя. А в тот момент его принадлежность к революционному лагерю была далеко не очевидна даже для его женевских знакомых. Да, до Кунклеров доходили слухи о том, что Ромм в компании своего ученика дни напролет просиживает на трибуне Национального собрания и даже сделал какие-то патриотические пожертвования, но подобные факты скорее характеризовали его как сочувствующего революции, нежели как ее активного участника. А чтобы самому посмотреть на работу Собрания с трибуны для зрителей, куда ходили все желающие, Карамзину едва ли нужен был провожатый.

«В тексте “Писем” приложено много усилий для того, чтобы представить пребывание в Париже увеселительной прогулкой беспечного вояжёра. Попытаемся, насколько это возможно и ни на минуту не теряя из виду гипотетического характера наших реконструкций, все же восстановить биографическую реальность пребывания Карамзина в Париже.

Мы уже знаем, что в Женеве Карамзин запасся рекомендательным письмом к Жильберу Ромму. Свидание Карамзина с Роммом и, бесспорно, с Павлом Строгановым состоялось».

Утверждая, что свидание Карамзина с Павлом Строгановым, «бесспорно, состоялось», автор все же на мгновение теряет из виду гипотетический характер своей реконструкции. Если вероятность встречи русского путешественника с Роммом действительно высока (хотя, как я уже отмечал, не абсолютна), то отсюда еще отнюдь не следует, что она столь же высока в отношении его встречи с Попо, ведь рекомендательное письмо Карамзин имел не к нему, а к Ромму. Рассматривать же факт встречи некоего лица с одним человеком как бесспорное доказательство его же встречи с другим человеком, наверное, можно, только если эти двое являются сиамскими близнецами.

«Легко можно представить себе, что Карамзин мог услышать от Ромма, Павла Строганова, Воронихина и других членов кружка «Друзей закона» (на заседаниях кружка Карамзин должен был видеть знаменитую «деву Революции» Теруань де Мерикур, которая была «архивариусом» общества и в которую был влюблен Строганов)».

К счастью, то, о чем говорили в «Обществе друзей закона», можно не только легко представить, но и легко узнать: его протоколы, как уже отмечалось, были в 1971 году опубликованы в книге А. Галанте-Гарроне. Содержание выступлений Ромма, происходивших довольно часто, отражено там весьма подробно. П. Строганов в основном молчал. Воронихин же в клубе вообще не состоял. Правда, и присутствие на каком-либо из заседаний иностранного наблюдателя протоколами не зафиксировано. Едва ли он остался бы незамеченным в Обществе, число членов которого не превышало двух десятков.

«Но Карамзин мог слушать Робеспьера не только в Национальном собрании. Теперь, когда мы знаем, что в Париже он встречался с Роммом и Строгановым – оба были активными членами Якобинского клуба, – не будет слишком рискованным предположить, что Карамзин посетил и этот клуб. Ведь, конечно, не для однократной беседы запасался он рекомендательным письмом к Ромму – он, уже, видимо, бывавший в Париже или, хотя бы со слов своих датских друзей, осведомленный о положении в столице революции. Ему хотелось проникнуть с помощью Ромма в те круги, в которые для него других путей не было. В центре этих кругов, бесспорно, находился Клуб якобинцев».

Гипотетически Карамзин вполне мог посетить Якобинский клуб в качестве зрителя, и для этого отнюдь не нуждался в сопровождающих. Именно так, в качестве зрителей, его посещали тогда Ромм и П. Строганов. Членами же Клуба, пусть даже не очень активными, ни тот, ни другой, как уже сказано, в тот период не состояли.

«Находка рекомендательного письма к Ж. Ромму позволяет ввести в круг парижских земляков и собеседников Карамзина П.А. Строганова и А.Н. Воронихина. Воспитатель Строганова Ромм не только записал своего ученика в Клуб якобинцев, но и водил его и Воронихина на собрания «бешеных». Как часто встречались они в Париже с Карамзиным и какой характер имели их встречи, мы не знаем. Если между ними и не возникло близости, то нет оснований подозревать антагонизм между экстравагантным графом-якобинцем и русским путешественником».

К сожалению, историк не пояснил, что он имел в виду, говоря о «собраниях “бешеных”». Возможно, в его текст понятие «бешеных» попало из донесения российского посланника И.М. Симолина о поведении в Париже младшего Строганова (об этой коллизии речь пойдет ниже), где дипломат употребил его с экспрессивно-негативной окраской в качестве обобщающей характеристики левых депутатов Собрания. В качестве же термина, обозначающего определенное политическое течение, оно тогда не использовалось и получило распространение гораздо позже, в эпоху Конвента.

В целом, говоря о произведенной Ю.М. Лотманом реконструкции, нельзя не восхититься тем изяществом, с которым известный историк и литературовед выстроил на основании одного-единственного источника – письма Кунклера Ромму – гипотезу о возможной деятельности Карамзина в революционном Париже. В то же время мы могли убедиться, что на каждой стадии построения своей гипотезы автор хоть чуть-чуть, но «пережимал», втискивая факты в каркас схемы. Однако без этих предосторожностей громоздкое сооружение, имеющее лишь одну-единственную точку опоры – своего рода перевернутая пирамида, – постоянно рискует опрокинуться.

Расширить же за счет иных источников основание гипотезы о сколько-нибудь активном общении в революционном Париже Карамзина с Роммом и Строгановым пока не представляется возможным. Ни в одном из известных на сегодняшний день источников по истории «необычного союза», кроме собственно послания Кунклера, имя Карамзина даже не упоминается: ни в переписке Ромма с его риомскими друзьями, ни в корреспонденции Павла отцу. И это при том, что на страницах писем того и другого встречается множество имен других лиц, с которыми Ромм и юный Строганов как-либо соприкасались.

А потому единственное заключение, которое без натяжки можно сделать из факта существования указанного письма Кунклера, – это с высокой долей вероятности предположить, что в Париже Н.М. Карамзин мог встретиться с Ж. Роммом. Разумеется, если застал его дома…

* * *

Высказанную в процитированном выше письме А.С. Строганова от 12 марта 1790 года более чем прозрачную рекомендацию покинуть Париж Ромм и не подумал принять к действию. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции – празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло идти и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А.С. Строганову от 21 мая / 1 июня посвящено встрече с де Мейсом, обладателем обширной коллекции изображений минералов, а также – произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоящей поездке в провинцию:

«Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию».

По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно судить по полученному 9–10 июня ответу А.С. Строганова, о коем, в свою очередь, нам известно из письма Павла от 13 июня:

«Милостивой государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие что мы хочем маленькое путешествие предпринять; мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан».

Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет ни только подобной уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигается предлог, позволяющий отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время:

«Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте – нет».

В действительности Ромм просто был не заинтересован в отъезде. Подготовка к празднованию годовщины клятвы в Зале для игры в мяч, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. Девятнадцатого июня Ромм во главе депутации из двадцати членов «Общества Клятвы в Зале для игры в мяч», созданного в ходе подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон и другие. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись в числе других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальное собрание обращением «Общества клятвы в Зале для игры в мяч».

Жак-Луи Давид. «Клятва в Зале для игры в мяч».

20 июня 1789 года депутаты Национального собрания, найдя двери зала заседаний закрытыми (его готовили к торжественной церемонии, но депутатов не предупредили), решили, что правительство задумало их разогнать. Они направились к ближайшему просторному помещению – Залу для игры в мяч – и там поклялись не расходиться, пока не дадут Франции Конституцию

Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору определенную известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день (о чем есть соответствующая пометка в записной книжке Ромма) пришло письмо А.С. Строганова от 20 июня теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж:

«Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие, и не пожить в Вене? <…> Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг».

На какие обстоятельства намекал старый граф? Входя в ближнее окружение Екатерины II, он, несомненно, видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И.М. Симолин в депеше от 3/14 мая 1790 года:

«Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций: умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество».

Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И.А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным «не медля покинуть эту страну». Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А.С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.

Любопытно, что письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 16/27 июля Симолин сообщит Остерману:

На долю Ивана Матвеевича Симолина (1720–1799) выпала нелегкая миссия – представлять интересы Российской империи в раздираемой революцией Франции

«Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство».

И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал на подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург:

«Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным».

Из текста донесения Симолина можно понять, что к тому моменту русское посольство в Париже уже какое-то время пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами и о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на А. Машкова, который, как мы уже знаем, имел какое-то отношение к визиту полицейского агента в дом Ромма и Строганова. Причем Машков мог лично поделиться имеющимися у него сведениями с петербургским начальством Симолина, поскольку находился тогда в России.

Машков покинул Париж в конце мая 1790 года, что получило отражение в документах французской службы контроля за иностранцами. Информация об его предстоящем отъезде впервые прошла в сводке за 22 мая:

«Господин Машков, секретарь дипломатического представительства России, получил отпуск благодаря своему дяде, князю Барятинскому. Соответственно, он планирует отправиться в Петербург на следующей неделе. Он рассчитывает вернуться в начале зимы. Г-н Симолин и г-н барон Гримм подготовили для него много депеш».

Сам же отъезд был зафиксирован в недельной сводке за 29 мая:

«Г-н Машков, секретарь дипломатического представительства России, уехал в среду [26 мая]. Он направляется прямо в Петербург и передаст Ее Императорскому Величеству депеши, которыми его снабдили г-н Симолин и г-н барон Гримм. Оттуда он поедет в Москву повидать своего дядю, князя Барятинского, ранее пребывавшего во Франции в качестве полномочного министра. Г-н Машков вернется в Париж к концу осени».

Возможно, именно приезд в Петербург Машкова с далеко не самыми благоприятными вестями о поведении Павла Строганова во Франции и привел к возникновению тех самых «неблагоприятных обстоятельств», на которые намекал старый граф, требуя у Ромма скорейшего отъезда из Парижа.

Однако своим письмом А.С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, чего вскоре официально потребуют российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил Ромма всякой возможности и далее откладывать отъезд под благовидными предлогами. Учитель Павла был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в тот момент, когда его революционная карьера обрела весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают сильнейшее раздражение. Семнадцатого июля он жалуется графине д’Арвиль:

«Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей такими правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу».

Столь же откровенное недовольство сквозит и в его письме А.С. Строганову от 22 июля. Правда, на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах «воспитания свободного человека» и лишь выразил обиду на якобы выраженное ему недоверие:

«Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете».

Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в своем весьма пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что на словах он вроде бы и не отрицал необходимость посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. По всей видимости, Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он, разумеется, не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками:

«Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном – и бóльшая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому».

Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не едет с учеником в Вену, а сообщает, что будет в Жимо «дожидаться окончательного решения» старого графа.

И вот когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно – вступление «гражданина Очера» в Якобинский клуб. Это произошло седьмого августа, согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату Общества, подписанному А. Барнавом. А уже десятого августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом. Спустя еще три дня они отправились в путь. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить от силы лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости данного шага, Ромм, очевидно, придавал ему, прежде всего, символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса «политического воспитания» юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в «свободные люди». С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А.С. Строганову за свои рухнувшие планы, демонстративно пренебрегая его просьбой держаться с Павлом подальше от политики.

Политический клуб, созданный в Париже осенью 1789 года депутатами Учредительного собрания, заседал в монастыре Св. Якова, из-за чего получил название «Якобинского»

В пользу такого предположения говорит тот факт, что запись юного Строганова в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению А. Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла, однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял. Более того, сам гувернер не стал записываться в якобинцы одновременно с учеником. Сохранившийся в архиве Ромма его собственный диплом клуба датирован… 3 мая 1793 года.

Гренобльский адвокат Антуан Пьер Жозеф Мари Барнав (1761–1793), подписавший сертификат якобинца «гражданина Очера», играл видную роль в начальный период Революции как один из лидеров сторонников реформ в Учредительном собрании. После 1791 года разочарованный радикализацией событий, он отошел от политики, чтобы написать одну из первых историй Французской революции. Однако политика сама пришла к нему, и Барнав во время Террора закончил свою жизнь на эшафоте

Умерший в 1778 году в замке Эрменонвиль Жан-Жак Руссо был похоронен здесь же в парке на острове посреди озера. Его могила, окруженная тополями, была в свое время местом паломничества для поклонников его идей. В разгар Революции прах Руссо был перенесен в Пантеон, а после нее оттуда выброшен

В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик 9 августа совершили паломничество в Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19/30 августа 1790 года, отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен:

«Вышедши из Парижа августа второго дня [по старому стилю. – А.Ч.], мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня <…> Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu отсюда».

Напротив, Ромм почти не скрывает раздражения и пишет едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции:

«Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей – величайшим уроком».

Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом своего временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5/16 сентября он пишет старшему Строганову:

«Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына».

Впрочем, от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16/27 июля с известием о «неподобающем» поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н. ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию:

«Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда [sic], учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение».

О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А.В. Храповицкого: «Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Ал[ександра] Сер[геевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propaganda Libertate».

Из Франции же и далее продолжали поступать компрометирующие Павла Строганова сообщения. Одиннадцатого сентября пришла депеша Симолина от 14/25 августа, где посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации «представителей народов мира» (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал:

«…Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинцкого клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи».

Участь Павла Строганова была решена. Двадцать первого сентября его отец написал Ромму:

«Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, несовместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря наконец разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцова».

Николай Николаевич Новосильцев (1761–1838), незаконнорожденный сын сестры А.С. Строганова, был старше своего кузена Павла на 11 лет и к моменту поездки в революционную Францию успел отличиться в военной кампании против Швеции

Николай Николаевич Новосильцов или, как чаще его называют в историографии, Новосильцев был незаконнорожденным сыном сестры графа А.С. Строганова и вырос в его доме. В свои 29 лет он успел и послужить, и повоевать. Находясь с 1783 года на военной службе, он в 1786 году был прикомандирован к Коллегии иностранных дел. В 1788–1790 годах Новосильцев принял участие в войне против Швеции и отличился в сражении под Бьёрке-Зундом. Это был уже взрослый, многое повидавший человек, которому можно было доверить деликатное поручение вернуть из революционной Франции на родину «заблудшего» отпрыска рода Строгановых. То, что за Павлом отправили его двоюродного брата, придавало этой миссии вид частного, семейного дела. Вместе с тем она, очевидно, имела и официальную подоплеку. Помимо того, что сам Новосильцев являлся сотрудником Коллегии иностранных дел, до Парижа он, похоже, добирался вместе с уже не раз упоминавшимся А. Машковым. Во всяком случае, согласно данным французской полиции, в столицу Франции оба прибыли одновременно. А учитывая то, что имя Машкова ранее постоянно всплывало, как только речь заходила о сборе сведений относительно «экстравагантного» поведения юного Строганова, думается, этот одновременный приезд был далеко не случайным. Дело, вызвавшее к себе столь живой интерес самой императрицы, просто по определению не могло быть частным.

* * *

Пока Ромм не узнал (это произойдет лишь два месяца спустя) о принятом в России решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и остаться с воспитанником во Франции. Четвертого ноября Ромм писал А.С. Строганову:

«Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или по меньшей мере принял не целиком то, сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему вашего сына».

И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о «политическом образовании». Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались практически полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 года для нас вновь служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который «поддерживает народное дело», Миет продолжала:

«Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка [мать Ромма] смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать, после того как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство – естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все – братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, что услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом».

Естественно предположить, что эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.

Впрочем, наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, а вел также активную революционную пропаганду среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные русскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября/5 октября и 18/29 октября 1790 года. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывает о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо «архипатриотические проповеди», публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть «принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности». По словам Гильерми, Ромм учит крестьян: «все, что им говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием». Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь русское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника:

«Этот г-н Ром связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это действительно может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе».

Насколько информация Гильерми была точна? На мой взгляд, в том, что касается общественной деятельности Ромма, ей вполне можно доверять: она подтверждается данными такого надежного источника, как письма М. Тайан. Сложнее обстоит дело со сведениями о содержании политического воспитания Павла его наставником. Вряд ли родственник Гильерми лично присутствовал на их беседах о перспективах установления в России «свободы» по французскому образцу. Однако в тесном провинциальном мирке до него вполне могли доходить отголоски подобных разговоров, тем более если те велись в присутствии третьих лиц. А такие разговоры, похоже, действительно имели место быть. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию. Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисует перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна:

«Я убеждена, что он [Попо] никогда бы вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока ваши мудрые советы принесут свои плоды [курсив мой. – А.Ч.], Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов».

В какой степени были оправданы подобные надежды? Выше я уже не раз приводил свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли сие, что Ромм сумел превратить своего ученика в «деятельного» революционера, в «первого русского якобинца» не по форме, а по убеждению? Для такого вывода у нас оснований нет. И последние месяцы пребывания юного графа во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября – и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдает за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней сколько-нибудь деятельное участие. Более того, загруженность Ромма общественными делами позволяет Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 года показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика:

«Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того момента, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.

Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий».

Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исторических работ, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот, например, как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович:

«Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика <…> Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское «событие» вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А.С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено».

М. де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790–1791 годы, где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного подобным образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, «Поля Очера», А. Воронихина, Дюбрёля, Ж.Б. Тайана, всего 20 человек. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи. Однако необычный характер похорон все же не мог не привлечь внимания и удостоился заметки в Chronique de Paris:

«Г-н Ромм, живущий ныне в Риоме, потерял слугу-протестанта, к коему был весьма привязан. Он поместил его тело в полном облачении на парадном ложе; все двери дома были открыты; в полном же облачении он похоронил его в своем саду, поместив ему под голову Аугсбургскую библию, а в руки вложив Декларацию прав».

* * *

Существовала, впрочем, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5/16 Павел писал: «Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтоб она также помирилась с турками». А вот строки из его послания от 4 ноября:

«Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно [sic] примирения. Я ето больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большой части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно».

В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции русских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который поселился там в 1789 году после возвращения из Петербурга. Двадцать седьмого октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее:

«Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно – подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора».

Сообщение Демишеля о возможности запрета молодому Строганову въезда в Россию побудило того ответить пространным письмом, выдающим крайнее смятение чувств юноши. Указанный документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем, что избавляет меня от необходимости вновь приводить его здесь целиком. Отмечу лишь, что послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против «деспотизма», и прославление «народа, поднявшего знамя свободы». Более или менее конкретный характер носит лишь тот фрагмент письма, где Павел подводит итог своей деятельности в период революции:

«Вы сообщаете в своем письме, что меня обвиняют в подписании вместе с несколькими другими русскими обращения к Национальному собранию с запросом о получении места на трибунах во время праздника Федерации 14 июля, и добавляете, что, ежели сие подтвердится, мне запретят вернуться в Россию. Ничего подобного не было: я узнал об этом обращении только тогда, когда его зачитали у решетки Национального собрания. [зачеркнуто: Правда, у меня была мысль посетить этот комитет иностранцев, но она не получила никакого продолжения.] Если хотят использовать подобный предлог, не имея другого, то недостатка в таковых нет: я – член Якобинского клуба; я дважды участвовал в депутациях у решетки Национального собрания, а именно с [неразб.], которые дали клятву [неразб.]; почти каждый день я присутствовал на заседаниях Национального собрания, вел там записи, и в остальном мое поведение во время революции достаточно ясно свидетельствует о моем образе мысли. Итак, если кто-то непременно хочет меня обвинить, для этого нет недостатка в фактах. Но я не боюсь ничего, так как мои намерения чисты. Я никоим образом не являюсь мятежником, но люблю справедливость и принимаю ее сторону везде, где только нахожу».

Несмотря на крайне нервный, напряженный тон этой своего рода исповеди Попо, поступки, в которых он признается, были, на самом деле, совершенно безобидны в политическом плане. Депутации «Общества Клятвы в Зале для игры в мяч», в которых он, очевидно, принимал участие, не преследовали какой-либо конкретной политической цели, а носили преимущественно мемориальный характер. Членом Якобинского клуба он, как мы знаем, был чисто номинальным и всего в течение нескольких дней. Присутствие же на трибунах Национального собрания, при всем желании, едва ли возможно отнести к политической деятельности. По сути, «исповедь» Павла Строганова полностью подтверждает то представление о нем как о сочувствующем революции наблюдателе, которое возникает в результате изучения других источников, относящихся к этому периоду его жизни. Для характеристики собственного политического кредо молодого Строганова ключевой, по моему мнению, является следующая фраза, венчающая приведенный выше фрагмент послания Демишелю:

«В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России».

* * *

Впрочем, пугающие прогнозы не сбылись: никто не собирался отлучать Павла Строганова от России, напротив, ему предписывалось вернуться на родину. Двенадцатого ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма как и о предрешенном отъезде Попо в Россию. Получив эту весть, Ромм и его ученик направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те почти двенадцать лет, что воспитатель и его подопечный провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга:

«Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надобно будет исполнить ваши повеления».

И Ромм, надо отдать ему должное, поддерживал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами. Однако их дороги уже разошлись навсегда…

Отколе Телемак к нам юный вновь явился

Прекрасен столько же и взором и душей?

Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,

Из нежных отческих Улиссовых очей!

Се юный Строганов, полсвета обозревший,

В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;

Граф юный, трудности путей своих презревший,

Родителя в дому во здравии обрел.

А что же Мантор с ним уж более не зрится?

Как Фенелонова Минерва он исчез,

Так баснь сия во яве совершится

И Телемаковых достоин будет слез.

Эпилог

Как сложились судьбы наших героев после расставания? И каким образом повлияли на их дальнейший жизненный путь проведенные вместе годы?

В отношении Жильбера Ромма ответить на эти вопросы не составляет большого труда: его последующая, недолгая жизнь перед нами, как на ладони. Последние ее четыре с половиной года – а именно столько ему еще было отмерено – он как заметный публичный деятель провел на виду. Его слова и дела на завершающем отрезке биографии получили подробное освещение в многочисленных трудах историков, и прежде всего в монографии А. Галанте-Гарроне. Опираясь на собранные ими сведения, можно констатировать, что до конца своих дней Ромм следовал именно той стезей, которую избрал в 1789 году.

Это была стезя революционера, разрушавшего Старый порядок – тот самый Старый порядок, при котором все начинания Ромма окончились крахом. Мы видели: за пять лет, проведенные в осаде «республики наук», он ни на йоту не приблизился к тому, чтобы стать ее «гражданином» и получить заветное звание ученого, сулящее престиж и достаток. Правда, добивался он его не научными изысканиями, а при помощи протекции сильных мира сего (как выяснилось, недостаточно сильных), но ведь, в конце концов, существовал тогда и такой путь проникновения в «республику наук»: не Ромм его придумал и не все, кто в нее попадал, были Лапласами. Тем не менее на этом пути Ромм не преуспел. Как не преуспел он и на педагогическом поприще. Вступая на него, он лелеял честолюбивую мечту «сделать человека» из своего ученика, а точнее, превратить его в подобие книжного Эмиля, порожденного фантазией Руссо, но вместо этого несчастному гувернеру пришлось на протяжении нескольких лет вести изматывающую борьбу со своим воспитанником, упорно не желавшим становиться воплощением идеала. Возможно, Ромм мог бы снискать себе известность публикацией путевых заметок, как это сделал когда-то Ж. Шапп д’Отрош, ведь маршруты путешествий риомца были гораздо сложнее и разнообразнее, чем у пресловутого аббата. Но для успеха здесь требовалось легкое перо, которым Ромм с его странной ненавистью к изящной словесности никоим образом не обладал. Он был вынужден прервать находившуюся на взлете свою масонскую карьеру, а миссия тайного агента – одна из наиболее неясных страниц его биографии – похоже, не получила продолжения. Иначе говоря, ни по одному из опробованных им направлений деятельности приемлемых перспектив не просматривалось.

Всё изменила революция. Она разрушила прежнюю систему ценностей, в рамках которой Ромм неизменно оказывался в неудачниках. В системе революционных координат те таланты, что ранее позволяли их обладателям продвигаться в традиционных сферах общественной жизни – государственном управлении, коммерции, науке, искусстве, утратили былое значение, а наивысшим достоянием стали воля к борьбе, непримиримость к врагам революции, готовность зайти как можно дальше в разрушении старого уклада жизни и в стремлении к умозрительному идеалу. Ко всему этому Ромм был готов. Он с юных лет воспитывался в янсенистском духе, которому были присущи ярко выраженное дуалистическое восприятие мира, как арены борьбы добра и зла, моральный ригоризм и враждебность к инакомыслию. Не удивительно, что он органично воспринял дихотомическое мировидение революционного сознания, делившего нацию, да и все человечество, на два противоположных полюса – лагерь революции («свободы», «народа») и лагерь контрреволюции («деспотизма», «аристократии»). Хотя во взрослые годы у Ромма сформировалось сначала достаточно скептическое, а во время революции и воинствующе негативное отношение к католической религии, он до конца своих дней сохранял впитанный едва ли не с молоком матери моральный ригоризм янсенистского закала. Его не страшила борьба, и он не испытывал жалости к тому обществу, которое предстояло разрушить, ведь там его уделом была лишь череда рухнувших надежд. К участию в революции Жильбер Ромм был подготовлен всей своей предыдущей жизнью. Книгу о нем А. Галанте-Гарроне открыл словами Лазара Карно: «Революционерами не рождаются, революционерами становятся». С этим трудно не согласиться, хотелось бы лишь добавить: «становятся до революции».

Расставание с учеником, с которым они вместе провели около двенадцати лет и к которому учитель, несмотря на все сложности в их взаимоотношениях, был по-своему привязан, глубоко опечалило Ромма, однако он недолго предавался унынию и, по определению Миет Тайан, «душой и телом отдался общественному делу». Еще до того, как навсегда расстаться со своим подопечным, Ромм 14 ноября 1790 года был избран в муниципалитет коммуны Жимо. Отъезд же Попо избавил его от заботы о воспитаннике и полностью развязал руки для занятия политикой. Бывший гувернер принимал энергичное участие в работе местной администрации, занимался благотворительностью, на протяжении многих месяцев вел революционную пропаганду среди крестьян. Из политически сознательных селян он сформировал «Братское общество» Жимо, от имени которого выступал на страницах газеты Feuille Villageoise («Деревенский листок») с пропагандой революционных идей. Его активность не осталась незамеченной, и в сентябре 1791 года земляки избрали его депутатом Законодательного собрания.

В Собрании Ромм примкнул к левому крылу и, судя по письмам на родину, охотно поддерживал действия, направленные на расшатывание существующего строя. Правда, не будучи уверен в своих ораторских способностях, сам он избегал, без крайней необходимости, выступать на общих заседаниях. Один из таких исключительных случаев имел место 19 мая 1792 года, когда Ромм поднялся на парламентскую трибуну, чтобы заявить решительный протест против ареста мировым судьей трех левых депутатов. Главным же центром приложения его усилий был парламентский комитет по общественному просвещению, где Ромм оказался наиболее активным помощником Кондорсе в разработке плана национального образования. Немало времени он – по-прежнему как зритель – проводил и в Якобинском клубе.

Суд над королем в Конвенте

Избранный в сентябре 1792 года в Конвент, Ромм занял место среди деятелей Горы (группировки «левых» депутатов, сидевших на верхних скамьях зала), то есть стал монтаньяром. Первое время, правда, он не конфликтовал и с противостоявшей Горе группировкой жирондистов, тщетно пытаясь примирить их с монтаньярами. Однако после процесса над королем, где Ромм решительно высказался за казнь, он занял враждебную позицию по отношению к жирондистам.

В комитете по общественному просвещению Ромм продолжал работать над планом Кондорсе (сам Кондорсе ушел в Конституционный комитет) и в декабре 1792 года выступил в Конвенте с большим докладом о принципах будущей системы национального образования. Впрочем, еще до того, как разработка этой новой системы была завершена, он активно способствовал разрушению старой и выступил инициатором закрытия целого ряда учебных заведений, объявленных им «рассадниками аристократизма».

В апреле 1793 года Ромм входил в Комиссию шести, занимавшуюся подготовкой Декларации прав для новой Конституции, и сделал на эту тему большой доклад, который, однако, был весьма критично принят основной массой депутатов. Расстроенный неудачей Ромм вышел из Комиссии.

В мае 1793 года его вместе с рядом других депутатов отправили в миссию к армии Шербургского побережья. Накануне отъезда, 3 мая, Ромм официально оформил свое членство в Якобинском клубе, шестого получил паспорт для поездки, а девятого отбыл в Нормандию. Месяц прошел в работе по организации обороны северного побережья и формированию революционных обществ в местных коммунах.

В начале июня до Нормандии докатилась весть о восстаниях в Париже 31 мая и 2 июня, в результате которых Конвент под давлением вооруженной толпы пошел на изгнание депутатов-жирондистов. В департаменте Кальвадос, как и в ряде других мест, поднялось движение протеста против нарушения парижанами неприкосновенности национального представительства. В Канне формировались отряды добровольцев для похода на столицу. Девятого июня повстанцы захватили находившихся в миссии членов Конвента Ромма и Приёра (из Кот-д’Ор), объявив их заложниками безопасности арестованных в Париже депутатов. Из Канна, куда их переправили под стражей, Ромм и Приёр обратились к Конвенту с просьбой… узаконить свой статус заложников и заявили, что восставшие руководствуются патриотическими мотивами. Тем самым оба пытались предотвратить репрессии и против арестованных в Париже депутатов, и против нормандских республиканцев, поднявших оружие в их защиту. Когда в Конвенте получили это письмо, было высказано предположение, что Ромм написал его под принуждением. И тогда Ж. Кутон произнес легендарную фразу, охотно повторявшуюся потом всеми биографами риомца. Повторим ее и мы: «Ромм останется свободным даже под жерлами всех орудий Европы». Впрочем, никто в Ромма не целился, оба заложника содержались в хороших условиях и, после того как восстание было подавлено центральными властями, 29 июля невредимыми вышли на свободу.

Вернувшись в Конвент, Ромм возобновил работу в комитете общественного просвещения. Он развил и дополнил план Кондорсе по созданию системы национального образования, однако, когда Ромм представил свой проект Конвенту, большинство депутатов его предложения отвергли, сочтя их недостаточно демократичными.

Заседание Конвента

Более плодотворными оказались усилия по разработке нового, революционного календаря, в которой Ромму принадлежала ведущая роль. Пятого октября 1793 года этот календарь был узаконен Конвентом. Правда, ложкой дегтя для Ромма стало то, что ему не удалось добиться утверждения своего варианта наименования отдельных дней: проявившийся в этих наименованиях ярко выраженный морализаторский настрой риомца не встретил понимания у коллег. Обсуждение приобрело довольно курьезный характер. Вот как описывает данный эпизод А. Галанте-Гарроне:

«Ромм настаивал тоном моралиста, как всегда несколько нудным и педантичным: “Нужно, чтобы каждый день напоминал гражданам о революции, сделавшей их свободными, и чтобы их гражданские чувства оживали при виде этого красноречивого перечня [дней календаря]”. Конвент, по-видимому, уставший от дискуссии, свернул ее, согласившись с принципом моральных наименований. Но когда Ромм тут же стал зачитывать предлагаемый вариант, начав: “Первый день – день супругов”, Альбит прервал его под хохот и аплодисменты всего Собрания: “Так ведь каждый день – это день супругов”. Этой реплики оказалось достаточно, чтобы похоронить проект моральных наименований».

Ромма подняли на смех, и только что принятый декрет был отменен. А через 15 дней Конвент проголосовал за предложенные П.Ф.Н. Фабром д’Эглантином наименования, связанные с природными явлениями и сельскохозяйственными работами.

Следующим важным этапом революционной деятельности Ромма стала его миссия на юго-запад Франции, куда он отправился 23 февраля 1794 года или, по изобретенному им же календарю, 5 вантоза II года Республики. В течение шести месяцев, проведенных в Дордони и прилегающих к ней департаментах, Ромм занимался организацией производства на военных мануфактурах, в чем ему, очевидно, помог опыт посещений аналогичных предприятий России и Франции в его бытность гувернером.

Политическое содержание миссии Ромма составляли массовые «чистки» революционных обществ, откуда, по его требованию, решительно изгонялись, невзирая на личные достоинства, люди, ранее принадлежавшие к дворянству или духовенству. Повсюду, где появлялся этот представитель Конвента, он вел активную антирелигиозную пропаганду, провоцируя на местах всё новые всплески движения дехристианизации, уже давно сошедшего на нет в центре страны.

В своей глухой провинции Ромм не был затронут сотрясавшими Париж политическими кризисами, которые привели поочередно к гибели эбертистов, дантонистов и робеспьеристов. Когда 4 вандемьера III года (25 сентября 1794 г.) он вернулся в Париж, то обнаружил себя уже в другой стране. За два месяца, прошедшие после свержения Робеспьера, процесс «выхода из Террора» всё быстрее набирал ход, и Ромму предстояло теперь найти свое место в новой ситуации. Его отношение лично к Робеспьеру еще до Термидора трудно назвать симпатией, скорее это была даже антипатия. Однако Ромм разделял принципы созданного Робеспьером революционного правления, а потому, вернувшись из миссии, занял место в поредевших рядах сторонников этого уходящего в прошлое режима, демонтаж которого день ото дня шел все активнее. Ромм не только вошел в группу последних монтаньяров, называвшуюся «Вершиной», но и стал одним из лидеров этой некогда доминировавшей в Конвенте «партии», которая теперь отступала с боями, сдавая одну позицию за другой. В этих «арьергардных боях» Ромму отныне принадлежала одна из ведущих ролей.

Доминик Виван-Денон. Жан-Батист Каррье.

Депутат Конвента Каррье (1756–1794), находясь с миссией в Нанте, организовал массовые репрессии, жертвами которых стали до девяти тысяч человек

Именно тогда он прервал наконец свое многолетнее молчание в Якобинском клубе и в последние недели его существования перешел из категории вечных зрителей в категорию ораторов. Но дни Клуба были уже сочтены, хотя Ромм своим выступлением в Конвенте 25 вандемьера (16 октября 1784 г.) и попытался предотвратить его закрытие.

Столь же безнадежной была фактически взятая на себя Роммом миссия защитника Ж.Б. Каррье, бывшего «проконсула» в Нанте, организатора массовых убийств в период Террора. Выступив 21 брюмера (11 ноября) с докладом по итогам работы депутатской комиссии, занимавшейся расследованием деятельности Каррье, Ромм попытался найти для обвиняемого смягчающие обстоятельства и в чем-то даже оправдать его. Спасти Каррье от трибунала и гильотины Ромму все же не удалось, но его позиция вызвала непонимание даже у риомских друзей и привела к разрыву отношений с графиней д’Арвиль, которая ранее вполне разделяла приверженность своего друга к идеалам Революции и Республики.

Восемнадцатого вантоза III года Республики (8 марта 1795 г.) Ромм совершил еще один странный поступок, вызвавший недоумение у его близких, – он женился. Причем удивлял не столько сам факт вступления в брак сорокапятилетнего холостяка, сколько то, как он это сделал. Ромм обратился к своей секции (первичной ячейке самоуправления в революционном Париже) с просьбой рекомендовать ему какую-либо вдову солдата, павшего за родину. Секция указала на двадцатипятилетнюю Мари-Мадлен Шолен, чей муж погиб при подавлении вандейского восстания, и Ромм вступил с ней в брак. Матери он объяснил: «мой выбор определили не богатство, высокое происхождение или любовь». Похоже, последний мотив казался ему столь же предосудительным, как и два первых.

Особенно воображение современников поразили оглашенные на процессе Каррье сведения о проводившихся по его приказу массовых утоплениях в реке Луара

Ромм обещал представить родне молодую жену после завершения работы Конвента, но до того времени дожить ему было не суждено. Первого прериаля III года Республики (20 мая 1795 года) в Париже вспыхнуло восстание жителей беднейших кварталов. Вооруженная толпа вторглась в Конвент, требуя хлеба и введения в действие Конституции 1793 года. Попавшему под горячую руку повстанцев депутату Ферро отрезали голову и, водрузив на пику, поднесли ее председателю Собрания. На несколько часов работа национального представительства была парализована. К вечеру, когда уставшим депутатам, находившимся внутри Конвента, стало казаться, что восстание окончательно победило, последние монтаньяры – члены Вершины – начали один за другим подниматься на трибуну с требованием принять декреты, по сути означавшие возврат к революционному правлению. Первым на трибуну взошел Ромм, чтобы призвать к освобождению из тюрем всех деятелей Террора, арестованных после свержения Робеспьера. Он предложил также объявить непрерывными заседания секций (дабы иметь возможность в случае необходимости вновь мобилизовать массы) и принять чрезвычайные меры по снабжению города продовольствием. Под давлением толпы депутаты приняли внесенные им декреты, так же, как и всё то, что предлагалось другими членами Вершины. Но когда к ночи войска и Национальная гвардия очистили зал от повстанцев, депутатское большинство отменило навязанные ему декреты и постановило арестовать их инициаторов. Те были взяты под стражу и отправлены в крепость Торо (Бретань).

Прериальское восстание. Ворвавшиеся в Конвент санкюлоты подносят на пике к лицу председателя отрезанную голову депутата Ферро

Двадцатого прериаля арестованных вернули в Париж и четыре дня спустя они предстали перед судом. 29 прериаля (17 июня 1795 года) бывшие депутаты Ж. Ромм, Э.Д. Дюкенуа, И.М. Гужон, П.А. Субрани, Ж.М. Дюруа и П. Бурботт были приговорены к смерти за «подстрекательство». Узнав о приговоре, все шестеро «мучеников прериаля», как назовут их позднее, попытались покончить с собой при помощи двух заранее припрятанных ножей. Поочередно каждый наносил себе удар клинком, вынутым из тела уже павшего товарища. Ромм, Дюкенуа и Гужон умерли на месте, а еще дышавших Субрани, Дюруа и Бурботта всё же казнили на гильотине.

Ш. Роно. Последние монтаньяры

Эта трагическая смерть, вызывавшая в памяти образы легендарных античных героев, подняла «мучеников прериаля» в глазах современников и потомков до уровня крупнейших фигур революционной эпохи. Если в период господства Горы ни один из шести не принадлежал к ее лидерам, а был, можно сказать, рядовым солдатом революции, скромно и старательно выполнявшим порученное ему дело, то в тот момент, когда от осыпавшейся Горы оставалась одна лишь Вершина, их гибель означала конец некогда всемогущей «партии» и завершение целой главы революционной истории.

Отблеск этой трагической кончины ретроспективно пал на всю предшествующую жизнь «последних монтаньяров». Каждый ее эпизод отныне казался исполнен скрытого смысла, так или иначе связанного с ярким финалом. А поскольку жизнь Ромма была как никакая другая богата событиями, в которых можно было искать этот скрытый смысл, именно его фигура из всех «мучеников прериаля» на протяжении последующих двух столетий привлекала к себе наибольшее внимание. В свете последующей героической гибели каждому этапу его земного пути придавалось и придается особое значение: и любви к наукам, и воспитанию им наследника богатейшего аристократического рода, и экзотической поездке в далекую, загадочную Россию. Авторы, пишущие о Ромме, до сих пор, за редким исключением, исходят из имплицитного убеждения, что человек, сумевший столь ярко окончить свою жизнь, должен был и прожить ее не менее ярко, а потому «по умолчанию» предполагают у него наличие неких скрытых талантов и пока еще не оцененных достижений в тех сферах деятельности, к которым он прилагал свои усилия: математике, педагогике, естественным наукам.

Однако, восстанавливая по документам ход его жизни, трудно избавиться от мысли, что все же наиболее ярким эпизодом его биографии была именно героическая смерть. Более того, она стала логичным финалом его революционной карьеры. Ромм бросился в революцию, очертя голову, и пожертвовал ради нее тем благосостоянием, которое обеспечивало ему место гувернера. Однако революция дала ему нечто гораздо более важное, чем достаток. В борьбе, в разрушении старого общества он нашел свое истинное призвание, обнаружив, что именно к этому виду деятельности лучше всего подготовлен всей своей предшествующей жизнью. Это был реванш за несбывшиеся надежды и неудачи прошлых лет. В революционной стихии Ромм чувствовал себя как рыба в воде и, похоже, был по-настоящему счастлив в эти последние шесть лет своего земного пути. Но период разрушения рано или поздно должен был закончиться, наступала пора собирать камни. После Термидора революция вступила в созидательную стадию. Мог ли Ромм обрести себя в новой ситуации? Гадать – дело неблагодарное, но если вспомнить все его не слишком удачные попытки еще до революции преуспеть в разных сферах деятельности, а затем уже во время революции внести какой-либо позитивный вклад в ее законодательство, то на подобный вопрос трудно ответить положительно.

Время разрушения подошло к концу, с ним истекло и время Ромма.

* * *

А как годы «необычного союза» повлияли на Павла Строганова?

Ответить на этот вопрос в отношении ученика значительно сложнее, нежели в отношении учителя. Ромм к моменту вступления в должность гувернера был уже взрослым, сложившимся человеком, а потому опыт последующих лет мог его, безусловно, обогатить, но едва ли в корне изменить. Павел же, собственно, и сформировался как личность именно в те двенадцать лет, что провел со своим наставником. А потому вопрос о влиянии «в целом», без конкретизации, едва ли вообще имеет смысл: по большому счету вся последующая жизнь Павла Александровича так или иначе проходила под знаком полученного им в детстве воспитания. Поэтому точнее было бы сузить вопрос и ограничиться рассмотрением влияния опыта «необычного союза» на Павла Строганова как политического деятеля, благо, что в этом качестве он сыграл далеко не последнюю роль в российской истории.

Но и при такой, более узкой постановке вопроса говорить об ученике труднее, чем об учителе. Политическая деятельность Ромма как депутата Законодательного собрания и Конвента носила преимущественно публичный характер. Чтобы добиться принятия решений, которые казались ему оптимальными, он должен был убедить коллег в правильности своего видения ситуации и, соответственно, ознакомить со своими взглядами. Ну а поскольку такие выступления имели место на открытых заседаниях, протоколировались и публиковались, сегодня мы обладаем достаточно обширным материалом для того, чтобы судить о политических воззрениях Ромма периода революции.

Политическая жизнь России, напротив, публичного характера не носила, решения принимались при закрытых дверях, а сопровождавшие этот процесс дебаты, ежели таковые вообще имели место, не всегда находили отражение в письменных источниках. Пиком же политической карьеры Павла Строганова и вовсе было участие в Негласном комитете, неофициальном совещательном органе при императоре, где Александр I под покровом тайны обсуждал будущие реформы со своими «молодыми друзьями». Деятельность Негласного комитета была настолько закрытой, что специалисты по русской истории не пришли к единому мнению даже о том, когда он закончил свое существование – в 1803 или 1805 году.

Не можем мы, как сделали ранее в отношении Ромма, и опереться на работы предшественников, ибо до сих пор практически единственным специальным исследованием биографии Павла Строганова остается уже не раз упоминавшаяся книга великого князя Николая Михайловича. Она же, как мы могли убедиться, представляет ценность прежде всего благодаря опубликованным в приложении документам, тогда как сведения, изложенные самим ее автором, нуждаются в постоянной перепроверке.

Тем не менее ситуация не безнадежна. Хотя Строганову и не приходилось публично добиваться принятия тех или иных государственных решений, у него тоже имелась своя аудитория, обращаясь к которой, он стремился направить политическое развитие России по наиболее оптимальному, на его взгляд, пути. Эту «аудиторию» составлял один-единственный человек – наследник престола, а затем император Александр Павлович. Подружившись с ним еще в середине 1790-х годов, Строганов до самого восхождения Александра на трон и даже некоторое время спустя старался привить ему свои политические воззрения, которые, соответственно, излагал в предназначенных для него записках и мемуарах. О политических взглядах Строганова того периода мы можем также узнать из его автобиографии «История моей жизни», недавно изданной петербургским историком М.М. Сафоновым. Это сочинение об истоках реформ начала царствования Александра I Строганов стал писать в 1803 году, с тем, чтобы оно было опубликовано уже после смерти всех участников событий, но так и не завершил.

Опираясь на указанные тексты, мы и попробуем разобраться в том, как на политические взгляды Павла Строганова повлиял опыт «необычного союза».

По возвращении из Парижа Строганов поселился в своем родовом имении под Москвой. Если власти за ним и приглядывали (что предположить, в общем-то, логично, принимая во внимание ту репутацию, которую создали ему его французские приключения), то контроль этот был настолько относителен, что не препятствовал даже переписке Павла с французами. Однако с Роммом бывший ученик связей не поддерживал. Именно на это попенял ему Ж. Демишель в письме от 17 марта 1792 года:

«Разве поставили бы Вам в вину, если бы Вы осмелились сообщить человеку, который принес ради Вас величайшие жертвы и чьи принципы, чье бескорыстие Вам хорошо известны, что Вы ему признательны, по-прежнему его любите и никогда не забудете».

Но молодой граф, очевидно, не внял его просьбам. Во всяком случае, в личных архивах ни Ромма, ни Строганова нет никаких следов их дальнейших контактов. Что было тому причиной? Опасался ли Павел навлечь на себя, а может, и на отца, высочайшее неодобрение? Или, вырвавшись из среды экзальтированных приверженцев революции, он со временем избавился от чрезмерного энтузиазма, обусловленного их влиянием, и по-новому взглянул на пережитое во Франции и, в частности, на свои непростые отношения с наставником? Возможно, и то и другое.

Зато в самой Франции легенда о «графе-якобинце» продолжала жить. Менее чем через год после того, как Ромм покончил с собой вместе в числе других «мучеников прериаля», по Парижу поползли слухи, что он все же остался жив и скрывается в России у бывшего ученика. Желая проверить достоверность этих слухов, графиня д’Арвиль обратилась к Павлу с письмом: «Успокойте мать вашего несчастного друга, сообщив ей, что он жив, если сие, конечно, действительно так». Но слухи так и остались слухами. Жизнь Строганова не была потревожена появлением его учителя. Юный граф вел в своих владениях тихую размеренную жизнь. Вскоре он женился на княжне Софье Владимировне Голицыной. В 1795 году у них родился сын Александр.

В автобиографии П.А. Строганова нет точного указания на то, когда он впервые встретился с великим князем Александром Павловичем. М.М. Сафонов датирует это событие началом 1795 года. В тот момент будущий император, которому шел всего лишь восемнадцатый год, переживал нелегкий период. В декабре 1794 года его учителю, швейцарцу Ф.С. Лагарпу было предписано покинуть Россию (что тот и сделает в мае 1795 г.). За проведенные вместе одиннадцать лет Лагарп оказал большое влияние на мировоззрение юноши, воспитав его в духе уважения к республиканским ценностям и к идеалам Французской революции. Лишившись старшего друга и наставника, Александр настойчиво искал единомышленников, с которыми он мог бы столь же откровенно делиться своими тайными мыслями и политическими симпатиями. Одним из тех, кому Александр счел возможным довериться, был молодой Строганов. Восемь лет спустя Павел Александрович так описал их первый разговор:

Мари-Элизабет-Луиза Виже-Лебрён. Портрет С.В. Строгановой (Голицыной)

«Эта репутация [“якобинца”] шла впереди меня, из-за чего после возвращения [из Франции] на меня смотрели почти как на диковинного зверя. Идеи ли, вызревавшие в голове у великого князя, или тот интерес, который вызывает к себе все необычное, своего рода тяга к новизне, или некое душевное влечение, а может, понемногу и все это, вместе взятое, привлекло ко мне внимание великого князя, и тут же на проходившем у него балу он мне открылся. Он был совсем юным и лишь недавно вступил в брак с нынешней императрицей. Его взгляды были довольно незрелыми и отличались тем несовершенством, каким обладают политические убеждения молодого, восемнадцатилетнего человека, который их еще совсем не переварил. Он мне чистосердечно признался, что является восторженным поклонником Французской революции и тех усилий, которые предпринимает народ для завоевания свободы, что он – якобинец и в этом не одинок, а имеет друзей, разделяющих его взгляды. Это были люди низкого положения: один из них, о ком он мне сообщил, оказался его английским камердинером, молодым человеком, с кем они вместе росли. Он [великий князь] мне сказал, что надо придумать, как отличать своих, и носить для этого особый тайный знак. Мы говорили обо всякой ерунде, да в подобном случае ни о чем другом говорить и невозможно. Но, вернувшись домой, я нашел Новосильцева и все ему рассказал. Мы не могли не задуматься о будущем, о пользе, которую отсюда можно извлечь, и в то же время об опасностях, каковые неизбежно последуют, если оставить всё без сдерживающего и направляющего влияния. Так мы договорились не выпускать всего этого из виду и постараться извлечь пользу».

Как видим, двадцатидвухлетний Строганов, сам человек еще очень молодой, оказался весьма далек от революционного энтузиазма юного Александра и воспринял его откровения крайне настороженно. А ведь прошло лишь немногим больше четырех лет, как Павел покинул революционную Францию и расстался с Роммом. Размышляя об истоках столь опасного, на его взгляд, увлечения великого князя, Строганов проводит аналогию со своей ситуацией и в обоих случаях подчеркивает влияние на незрелых юношей их революционно настроенных наставников:

«Французская революция и те первые идеи свободы, что начали тогда распространяться по Европе, вскружили, как известно, голову не одному человеку, оказавшемуся из-за этого во власти всевозможных заблуждений. Среди них был и Лагарп, наставник великого князя Александра, ныне императора. Мой также был из их числа. Известно, к какому печальному концу привела его эта экзальтация – концу, которого никто из поверхностно знавших его людей не мог предполагать из-за той солидности суждений, каковую он часто выказывал. Лагарп своими уроками без всякого злого умысла посеял семена, которые под более или менее прямым воздействием различных факторов привели в дальнейшем к событиям, свидетелями коих мы являемся».

Справедливости ради заметим, что Строганов преувеличил революционизирующее влияние Лагарпа на своего ученика. Если тот и привил Александру интерес к Французской революции, то в отношении российской политики всегда призывал его к осторожности. Разумеется, Строганов не мог знать о таких нюансах их взаимоотношений и просто спроецировал события своей жизни на ситуацию великого князя. Развивая эту аналогию, Строганов рассказывает о собственном опыте революционного воспитания:

Жан-Луи Вуаль. Александр I в молодости

«Во время пребывания во Франции я был свидетелем первых шагов революции. Юноша легко может поддаться экзальтации, особенно если является воспитанником восторженного человека. Таков был и мой случай. Мы не оставались бесстрастными зрителями того, что ежедневно происходило перед нашими глазами на трибунах Национального собрания. Когда я находился в Риоме, в Оверни, секретарство в патриотическом обществе, просвещение народа по воскресеньям в деревне поблизости от этого города, необычные похороны моего лакея, скончавшегося после праздника в ознаменование клятвы в Зале для игры в мяч и т. д., и т. п. не остались незамеченными нашим посланником, которого я не видел. Он отправил об этом донесение двору. Оно дошло, и всё, как обычно, преувеличили. Меня сочли самым отъявленным якобинцем, какой только может быть, и обязали отца отправить за мною посыльного. Эту обязанность возложили на Новосильцева. Меня считали настолько охваченным заразой, что открыто заключали пари на то, что я не вернусь и его миссия окажется напрасной. Однако я вернулся, как правильно предполагалось, и с того времени мы с Новосильцевым тесно связаны».

Швейцарец Фредерик-Сезар Лагарп (1754–1838) был воспитателем великих князей Александра и Константина с 1784 по 1795 год. Лишившись этой должности из-за своих симпатий к Французской революции, он вернулся на родину, где активно включился в политическую жизнь и в 1798 году даже ненадолго возглавил Гельветическую республику

Хотя приведенный фрагмент никаких новых для нас фактов и не содержит, он интересен самим тоном повествования. Павел рассказывает о своем опыте соприкосновения с революцией, как о некой детской болезни, которой он когда-то переболел и от которой давно излечился. Причем такой взгляд был присущ ему не только в 1803 году, когда писались эти строки, но и в 1795 году, когда он познакомился с Александром Павловичем. Уже в момент своей первой встречи с будущим императором молодой Строганов воспринял его как человека, находящегося во власти той же «болезни», которая когда-то задела и его самого. Однако теперь сам Павел смотрел на подобное увлечение революционными идеями уже со стороны, критическим взглядом «врача», почему и решил на «консилиуме» с Новосильцевым обсудить способы «ухода» за «больным», позволяющие избежать осложнений.

Далее в автобиографии П.А. Строганова идет речь о возникновении кружка «молодых друзей» будущего наследника, куда, кроме самого Павла и Новосильцева, вошли также польский князь А. Чарторыйский и В.П. Кочубей, племянник графа А.А. Безбородко. Это сообщество единомышленников имело общую цель – «привести народ деспотического государства, в коем мы живем, к такому, где он наслаждался бы свободным строем».

Любопытно, что из всех членов кружка наиболее радикальные взгляды имел не бывший «якобинец Очер», а великий князь Александр. О воззрениях будущего императора Строганов с откровенным неодобрением писал:

«Идеи великого князя всегда тяготели к самым что ни на есть крайностям демократии, он желал сразу установить республику без какого бы то ни было потомственного дворянства. Необходимо было подвергнуть все это критике, показать ему, какие стадии надо пройти и какого образа действий придерживаться».

Когда Александр Павлович после смерти Екатерины II обрел статус официального наследника престола, «молодые друзья» предприняли попытку «исцелить» его от революционных иллюзий, для чего Новосильцев во время коронационных торжеств в Москве представил Александру мемуар с изложением общих взглядов членов их кружка на будущее России. Сам документ не сохранился, но его целью, по словам Строганова, было «дать почувствовать [будущему] императору необходимость двигаться медленно, двигаться постепенно и не допускать потрясений».

Князь Адам Ежи Чарторыйский (1770–1861), отпрыск влиятельного в Польше аристократического рода, за свою долгую жизнь успел побывать и государственным деятелем Российской империи, и ее врагом. После неудачной попытки принять в 1794 году участие в антироссийском восстании Костюшко, он, чтобы спасти конфискованное имущество своей семьи, поступил на русскую службу. Входя в круг «молодых друзей» Александра I, он в 1804–1806 годах занимал пост министра иностранных дел России. Однако в 1831 году князь Адам возглавил очередное антироссийское восстание в Польше, такое же неудачное, как предыдущие, и закончил свои дни в эмиграции

Поскольку этот шаг желаемого эффекта не принес, «консилиум» «молодых друзей» – а в описании Строганова они действительно напоминают врачей, дежурящих у постели больного, – придумал новое, «еще более эффективное» средство «повлиять на его [Александра] рассудок, дабы, так сказать, вложить ему в голову правильные идеи и обратить к пользе его благие намерения». Решено было обратиться за помощью к Лагарпу, чтобы тот своим авторитетом повлиял на бывшего ученика и внушил ему благоразумную умеренность. Письмо Лагарпу в ноябре 1797 года повез Н.Н. Новосильцев.

Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), выходец из казацкой старшины Малороссии и племянник канцлера А.А. Безбородко, получил европейское образование, много путешествовал, посетив, в частности, революционную Францию. Заняв при Александре I пост министра внутренних дел, в дальнейшем неизменно принадлежал к кругу высших сановников империи

Однако в 1798 году Павел I подверг гонениям оппозиционно настроенных представителей придворных и армейских кругов. Под подозрением оказались и «молодые друзья» наследника, из-за чего Новосильцев предпочел задержаться в Англии. Весной же 1799 года их кружок и вовсе прекратил свое существование, поскольку Чарторыйский и Кочубей тоже уехали за границу. Рядом с великим князем остался только Павел Строганов.

Именно он и сообщил Новосильцеву о том, что 12 марта 1801 года Александр І взошел на престол. Один за другим «молодые друзья» потянулись в Россию. Восемнадцатого апреля в Петербург прибыл Кочубей. Двадцать второго они со Строгановым обсудили план дальнейших действий. Разделяя идею о необходимости проведения реформ сильным самодержцем, они сошлись во мнении, что главной задачей на текущий момент является укрепление власти императора.

Развивая и конкретизируя эту мысль, Строганов составил «Очерк системы, коей надо следовать в реформе управления империей» и представил его царю. Преобразования, считал он, необходимы, но осуществление их ни в коей мере не должно «будоражить дух народа»:

«Всякий преждевременный слух на сей счет не может иметь благих последствий; многообразие суждений, выносимых заинтересованными людьми, привело бы лишь к тому, что реализация [этих планов] производилась бы на основе ошибочных или по меньшей мере сомнительных идей, тогда как спокойствие, гарантируемое непроницаемой тайной, предоставило бы властям все возможности для осуществления своих проектов надлежащим образом».

По мнению Строганова, подготовкой реформ должен заниматься специальный комитет под покровом глубокой тайны. Очевидно, такая мысль была навеяна автору «Очерка» опытом личного соприкосновения с событиями Французской революции. Уже тогда, воочию наблюдая ход народного движения, он при всей симпатии к лозунгам начального этапа революции не разделял восхищения своего наставника активностью масс и не раз в письмах отцу отмечал, что желает скорейшей стабилизации. И, как мы помним, ни при каких обстоятельствах, даже в период наибольшего увлечения революционными идеалами, Строганов не хотел, чтобы Россия пошла по пути Франции.

Его представления о необходимых России преобразованиях несли на себе заметный след полученного им в юности образования под руководством Ромма с его математическим, систематизирующим умом и любовью к геометрически точным схемам. Основной смысл предложений автора «Очерка» может быть выражен словом «упорядочить». Он советовал тщательно исследовать «шестеренки и приводные ремни» государственной машины, дабы изъять неисправные детали и заменить более совершенными. Тем самым можно было бы по частям улучшить целое, не ломая его.

Двадцать третьего апреля состоялась встреча молодого императора со Строгановым, на которой они обсудили изложенные в «Очерке» идеи. Строганов вновь подчеркнул необходимость укрепления и упорядочения системы управления как непременного условия успеха преобразований в целом. Александр І с ним согласился и заметил, что административная реформа должна также включать в себя определение и обеспечение «прав гражданина». Однако относительно содержания этих прав собеседники во мнениях не сошлись. Характерно, что предложенная Строгановым формулировка отличалась большей умеренностью: «Каждый гражданин должен быть уверен в своей собственности и в неограниченном праве иметь возможность делать с ней все, что не наносит ущерба другим». Царь же счел нужным к данному определению добавить: «ничто не должно мешать продвижению людей наверх по их заслугам». Строганов признал подобную идею в принципе правильной, но рискованной для практического применения, поскольку ей могли бы придать слишком широкое истолкование.

По итогам встречи с Александром І Строганов составил ряд документов, в которых постарался максимально точно сформулировать для себя выраженные в этой беседе взгляды царя на реформу и конкретизировать дальнейшую программу действий «молодых друзей». Особо важным он счел то, что император, как ему показалось, полностью разделяет два его основных принципа: а) преобразования проводятся «сверху», волей самодержца; б) административная реформа предшествует всем остальным изменениям государственного строя.

Соответственно, в «Генеральном плане работы с императором над реформой» Строганов поставил себе задачу упрочить приверженность Александра этим принципам, особенно первому из них. В политических условиях, сложившихся после насильственного свержения Павла І, полномочия молодого самодержца были де-факто ограничены Государственным советом, где первую скрипку играли организаторы и исполнители переворота. Вот почему Строганов считал настоятельно необходимым сначала укрепить положение монарха в качестве единственно возможного источника любых изменений и уж затем заняться организацией работы тайного комитета по подготовке плана преобразований, первым из коих, по его мнению, должно было стать усовершенствование государственного аппарата:

«Дабы реформа была хорошо исполнена, ее надо сначала произвести в сфере управления, все части которого должны быть приспособлены для того, чтобы обеспечивать неприкосновенность собственности и свободу делать все, что не наносит ущерба другим. В том, что касается последнего, то пределы, выход за которые наносит ущерб другим, должны быть очерчены законом, и все, что не запрещено, будет разрешено».

Эту же мысль Павел Александрович повторил в мемуаре «О состоянии нашей конституции», где попытался конкретизировать содержание предстоящих реформ:

«Текущие действия правительства должны быть согласованы с его конечной целью. Этой конечной целью является прочное обеспечение счастья нации. […] Чем обеспечивается счастье людей? Счастье людей состоит в неприкосновенности их права собственности и свободы делать с нею все то, что не наносит вреда другим. Средство дать им сие благо – упорядочить систему управления. Гаранты подобного упорядочения системы управления – фундаментальные законы государства или, иначе говоря, конституция».

Таким образом, задачей реформ Строганов считал законодательное закрепление прав граждан и установление гарантий, позволяющих населению реально пользоваться ими.

По его убеждению, конституция должна включать в себя три основных компонента: определение прав, порядок пользования ими и гарантии. В России, полагал Строганов, существуют, по крайней мере частично, два из них – права дворян и мещан, а также порядок пользования ими, закрепленные в жалованных грамотах. Правда, отсутствие гарантий в значительной степени обесценивает последние. Права же крестьян вообще никоим образом не обеспечены. Исправление подобного положения Строганов признавал одной из важнейших задач новой администрации, подчеркивая при этом необходимость действовать крайне осторожно:

«Из всех сословий в России крестьяне заслуживают наибольшего внимания. Большинство их одарено и большим умом, и предприимчивым духом, но лишенные возможности пользоваться тем и другим, крестьяне осуждены коснеть в бездействии и тем лишают общество трудов, на которые способны. У них нет ни прав, ни собственности. Нельзя ожидать ничего особенного от людей, поставленных в такое положение; даже те небольшие проблески ума, которые они проявляют, уже удивляют нас и заставляют предвидеть, на что крестьяне наши будут способны, получив известные права. Но задача в том, чтобы предоставить им эти права без всякого потрясения».

Соответственно, Строганов считал наиболее разумным начать с обеспечения неприкосновенности имущественных прав крестьян, что, как полагал он, позволило бы улучшить положение крепостных и в то же время не вызвало бы сопротивления помещиков.

Двадцать восьмого апреля Строганов получил официальное назначение в государственный аппарат на пост обер-прокурора 1-го департамента Сената. Размышляя о предстоящих преобразованиях, он изложил свои соображения в ряде новых документов. В основном это те же принципы, о которых речь шла в предыдущих записках, лишь несколько более развернутые. Так, необходимость подготовки реформ втайне и проведения их исключительно «сверху», по инициативе одного лишь императора, обосновывалась тем, что опасно излишне волновать общество, поскольку есть «головы, способные воспламениться при малейшем известии о подобном проекте».

На встрече с царем 9 мая Павел Строганов подробно изложил свои идеи, вновь подчеркнув необходимость готовить реформы в сугубой тайне:

«Со своей же стороны, я особенно буду настаивать быть возможно осмотрительнее в задуманном Вами предприятии, чтоб не вселять в общество несбыточных надежд, не давать повода к излишним разговорам, с которыми впоследствии трудно будет совладать и придется считаться, тогда как необходимы лишь осторожность и должный такт, чтобы предотвратить несчастные последствия. Хотя Ваше Величество мне передавали свои опасения, что реформа будет некоторыми встречена с неудовольствием, но, с другой стороны, найдется много охотников принять участие в занятиях, и это обстоятельство только затруднило бы работу, и многие, узнав о Ваших намерениях, могли бы воспламениться совсем понапрасну».

Соображения Строганова были с одобрением восприняты Александром. Император подробно остановился на вопросе создания тайного комитета по разработке плана реформ. Было решено составить его из «молодых друзей» и начать работу, как только из Англии вернется Новосильцев. Александр посоветовал членам комитета «тщательно ознакомиться со всеми уже появившимися конституциями, навести о них справки и составить нашу». Разработке законодательной базы нового государственного устройства царь придал особое значение, заявив, что желал бы иметь Свод законов, простой в употреблении, понятный каждому и свободный от противоречий, для чего полагает необходимым оживить работу унаследованной от Екатерины ІІ и Павла І Комиссии составления законов.

Джордж Доу. П.А. Строганов. Портрет из Военной галереи Зимнего дворца

В тот же день, 9 мая, Строганов увиделся с Кочубеем и сообщил ему о результатах разговора с царем. Обсудив сложившуюся ситуацию, оба с неудовольствием отметили, что в обществе ширятся разговоры о предстоящих реформах. Это нарушало планы «молодых друзей» сохранить в тайне подготовку преобразований, инициатором которых должен был выступать только император. Несколько дней спустя, вновь занося свои соображения на бумагу, Строганов заметил: «Весь проект реформы стал известен, только и говорят о конституции. Что же необходимо сделать, дабы пресечь такое брожение?» Весьма символично, что внесенное накануне императором в Государственный совет предложение не продавать крепостных без земли «молодые друзья» сочли преждевременным. Одобряя данную меру в принципе, они полагали, что решать проблему надо в рамках общего комплекса реформ, не будоража общество поспешными действиями.

Шестнадцатого мая в Петербург прибыл Новосильцев. Однако формирование тайного комитета, о чем Строганов договорился с Александром на встрече 9 мая, пришлось отложить из-за продолжительной болезни Кочубея. И только после приезда 18 июня Чарторыйского, когда все «молодые друзья» оказались в сборе, они во время посещения царем дачи Строганова поставили перед Александром вопрос о создании такого органа.

Разумеется, монарху не сообщили о том, как определил задачи будущего комитета Строганов в документах, предназначенных исключительно для «молодых друзей». Отмечая, что император взошел на престол с самыми похвальными намерениями, реализовать которые ему, однако, мешают неопытность и слишком мягкий характер, Строганов поставил перед своими единомышленниками цель направлять действия монарха в соответствии с разработанным заранее четким планом. Причем, зная приверженность Александра к либеральным идеям, Строганов предлагал придать влиянию «молодых друзей» на императора именно идеологический характер:

«Поскольку он отличается большой чистотой принципов, способ подчинить его самым надежным образом состоит в том, чтобы свести все к принципам, в коих он не смог бы усомниться».

Двадцать четвертого июня во дворце на Каменном острове состоялось первое заседание Негласного комитета с участием императора, Строганова, Чарторыйского и Новосильцева. В дальнейшем к ним присоединится и Кочубей. Именно в таком составе Негласный комитет и будет работать в последующие как минимум два года в качестве центра разработки и обсуждения будущих реформ. Хотя на первом заседании программу предстоящей деятельности огласил Новосильцев, предложив сначала изучить состояние государства, затем реформировать администрацию и, наконец, установить «конституцию, соответствующую истинному духу нации», все эти положения, как мы видели, были намечены еще в документах, подготовленных Строгановым.

А.Г. Варнек. Портрет А.П. Строганова

Эти же документы, как и рассмотренный выше фрагмент автобиографии Строганова, дают нам подробное представление о тех политических уроках, которые Павел вынес из «школы» Ромма. Думаю, их можно свести к двум основным. Первым стало знакомство с либеральными идеалами, которые Павел Строганов с тех пор горячо желал воплотить в жизнь у себя на родине. Однако гораздо более сильное влияние на его мировоззрение оказал второй урок – опыт непосредственного соприкосновения с революцией. Он вызвал у него такую стойкую неприязнь к любым социальным потрясениям, что в ситуации выбора – общественное спокойствие или либеральные реформы, чреватые хоть малейшим риском нестабильности, – молодой Строганов без колебаний предпочитал отложить преобразования, лишь бы не нарушить равновесие в обществе.

Уроки Ромма не пропали даром. Он очень старался, чтобы его ученик как следует познакомился с революцией. И тот действительно с ней познакомился. После чего уже ни за что не хотел ее повторения у себя на родине. Более того, не довольствуясь сугубо политической деятельностью, Павел Строганов отправился с оружием в руках сражаться против наследников Французской революции: в 1807 году он перешел на действительную военную службу и принял участие в кампании против Наполеона.

В 1808–1809 годах он участвовал также в русско-шведской войне, а в 1809–1811 годах – в русско-турецкой.

В Отечественную войну 1812 года Строганов вновь сошелся на поле боя с французами. При Бородино он командовал дивизией, затем – корпусом. Во главе корпуса сражался он и во всех остальных баталиях этой кампании – при Тарутине, Малоярославце и Красном.

В 1813 году Строганов дрался с французами в «битве народов» при Лейпциге. В 1814 году в битве при Краоне он устоял против самого Наполеона. Однако это выигранное сражение оказалось для Павла Александровича роковым: он потерял в нем своего единственного сына. Смерть наследника повергла Строганова в жестокую депрессию, повлекшую за собой тяжелую болезнь, а там и смерть 10 июня 1817 года.

Примечания

1

Симон Лягушка (Simon-la-Grenouille) – риомский трактирщик, известный в то время искусным приготовлением жареных лягушек.

2

Янсенисты – сторонники янсенизма, духовно-религиозного течения внутри католической церкви, отличавшиеся, в частности, аскетизмом в повседневной жизни и приверженностью к строгой «пуританской» морали.

3

Спустя годы Ромм писал Дюбрёлю: «Я люблю и искренне уважаю г-на Дюкарла и не думаю, что мне Вам это нужно доказывать. Я ему весьма обязан: признание этого является свидетельством моей искренней благодарности к нему. Но чем именно я ему обязан? Тем, что он помог мне преодолеть мою застенчивость, держась в общении со мной просто, открыто и на равных, как это Вы сами за ним знаете. Тем, что компенсировал мне свой отъезд добрыми знакомствами, которые помог мне завести в Риоме. Я обязан ему знакомствами с г-ном Деведьером, г-ном Буара и с Вами».

4

По моде того времени, девушки прикрывали легкой косынкой плечи и декольте.

5

В те времена шляпу обычно вообще не надевали на голову, так как мешал парик, а держали на сгибе левой руки. Шляпа была необходимым аксессуаром для поклонов.

6

1 ливр (франк) = 20 соль.

7

В Академии наук и во Французской академии.

8

Антуан Порталь читал анатомию в Королевском коллеже. Записаться к нему на лекции Ромму посоветовал А. Буара.

9

Жан-Луи Шарль Дезессар – профессор хирургии и фармацевтики в Школе медицины.

10

Огюстен Ру – врач, химик и математик, издатель «Медицинской газеты» (Journal de médecine), получил в 1771 г. кафедру химии. Прослушать его курс Ромму также посоветовал А. Буара.

11

Полвоза (une demie voye) составляли в Париже того времени около 1 м^3.

12

1 луидор = 8 экю = 24 ливра (франка).

13

Абрикосовый конфитюр был тогда, пожалуй, главным овернским деликатесом. Даже находясь в России, Ромм будет просить друзей прислать несколько коробочек этого яства.

14

Речь, очевидно, идет о выставке автоматических фигур – «андроидов», созданных знаменитыми механиками того времени: французом Жаком Вокансоном или швейцарцами Пьером и Луи Жаке-Дрозами.

15

Находившаяся в левобережной части Парижа, Сен-Жерменская ярмарка славилась своими театрами и многообразными развлечениями.

16

«Вы правы, поздравляя меня с тем, что я имею счастье знать графа Головкина». – Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю [лето 1778 г.?].

17

Н. Бодо (1730 – ок. 1792), П.-С. Дюпон де Немур (1739–1817), Ж. Неккер (1732–1804), Ж. Сори (1741–1785?), М.Ж.А.Н. Кондорсе (1743–1794) – авторы сочинений о свободной торговле хлебом, введение которой стало одним из главных и наиболее дискутируемых аспектов экономической политики Тюрго.

18

Исключение составлял только доктор Буара, написавший Ромму: «Я лично думаю, что Вы правильно сделали, не приняв предложение стать профессором в военной школе, но Ваши друзья в этом совсем не уверены».

19

В начале мая Ромм сообщает, что получил предложение А.С. Строганова около 15 дней тому назад.

20

Здесь и далее, когда даты даются по старому и новому стилю, число перед косой чертой соответствует первому из них, после черты – второму.

21

В настоящее время фонды бывшего Особого архива находятся в Российском государственном военном архиве, однако документов французских масонских лож, включая и процитированное выше письмо, там уже нет: они возвращены во Францию по реституции.

22

Князь Иван Сергеевич Барятинский – посланник России во Франции в 1773–1784 гг.

23

Лье – мера длины, составлявшая около 4,5 км.

24

В своем мемуаре Ромм упоминает В.В. Энгельгардта, племянника Г.А. Потемкина, называя его полковником и командиром гусарского полка. 24 ноября 1780 г. Энгельгардт получил чин бригадира и возглавил лейб-кирасирский полк. Очевидно, «Заметки» Ромма были окончены и переданы адресату до этой даты.

25

В результате первого раздела Польши 1772 г. область, где располагались соляные копи Велички и Бохны, отошла к австрийским Габсбургам.

26

1 туаз – мера длины, равная примерно 1,8 м.

27

Дворец Строгановых стоит на Невском проспекте.

28

Мусковит, или калийная слюда, – минерал.

29

Трапп – групповое название основных магматических горных пород.

30

Курсивом обозначены слова, написанные Роммом по-русски.

Content

Александр Викторович Чудинов
«Принц» и «цареубийца». История Павла Строганова и Жильбера Ромма

Об авторе

Пролог

Глава 1 Уроженец Риома

Глава 2 Осада «республики наук»

Глава 3 Разные ипостаси Жильбера Ромма

Глава 4 Швейцарские «университеты»

Глава 5 «Школа» революции

Эпилог

Примечания