Нина Стиббе

Человек у руля

Посвящается Э. Дж. Эллисон

Man At The Helm by Nina Stibbe

Copyright © Nina Stibbe 2014

© Наталья Рашковская, перевод, 2019

© Фантом Пресс», издание, 2020

Часть первая

Пьяная и опасная

1

Моя сестра, и я, и наш младший брат родились (именно в такой последовательности) в весьма обеспеченной семье, и, если не брать во внимание последнее нечетное прибавление, жизнь нашла текла своим чередом, размеренно и скучно, до того вечера в 1970 году, когда мама, выслушав, что папа говорил ей по телефону, высморкалась в кухонное полотенце, – а это значило, что ситуация сложилась действительно чрезвычайная.

На следующее утро она сняла сковороду с яичницей с зажженной плиты и швырнула в папу, который, сидя за столом, читал газету. Уверенный, что сковорода горячая, он взвизгнул, как девчонка, и свалился со стула. Сковорода не была горячей (а мама не была сумасшедшей). Некоторое время папа продолжал лежать на полу, пока мы все не отвернулись приличия ради. Потом он встал и пошел за кофе. Но не успел он взять кофейник, как мама на него набросилась, они поскользнулись на обрывках мокрой «Дейли телеграф», упали и начали кататься по полу. Вначале было не страшно, похоже на драку на детской площадке, но потом папа сжал мамину шею своими большими белыми руками, а у мамы с ноги соскочила туфля – ну точно как в рассказе с убийством или в сказке. Я очень хотела, чтобы она сбросила папу, как дзюдоистка, и наступила ему на горло оставшейся туфлей, но вмешалась миссис Лант и разжала папе пальцы.

А тут как раз наступило 8:30, и папин шофер (Кеннет – он жил в домике рядом с нашим особняком) загудел и увез папу в офис на «даймлере». Папа уехал в ярости, весь растрепанный, в мокрой рубашке. Мама пригладила платье руками и налила себе скотч с имбирным элем. Она не подошла к столу, накрытому к завтраку, она не улыбалась, и не плакала, и не смотрела на нас, а просто стояла у буфета в одной туфле, погрузившись в свои мысли.

Позавтракали мы печеньем – все остальное погибло во время беспорядков (по словам миссис Лант). В те времена люди не забивали кладовку продуктами. Продукты покупали каждый день. Миссис Лант покупала.

Как я уже сказала, мама стояла, опершись на буфет, и думала, и когда она прикончила свой напиток, ей явно пришла в голову какая-то мысль и она тотчас же бросилась в прихожую. Она набирала номер, а мы, взбудораженные случившимся, внимательно прислушивались: интересно, с кем это она вдруг решила поговорить? Миссис Лант не пыталась отвлечь нас болтовней, а замерла у двери, тоже прислушиваясь. Она даже приложила палец к губам.

Я подумала, что мама, наверное, звонит в полицию или этому мужчине по имени Фил. Но на самом деле она просто отменила доставку угля.

– Ну тогда договорились, – сказала она подрагивающим, но решительным голосом. – Я заплачу в конце недели.

Еще одно разочарование для нас.

Родители любили, чтобы в камине всегда горел огонь, и не разжигали его только в самую жару. Папа предпочитал уголь, он смотрел на оранжевое пламя, пока его щеки не покрывались пятнами, а глаза не переставали моргать. Маме больше нравились дрова – нравилось, как огоньки пляшут вокруг распадающегося бревна, вот в таком духе. Уголь она не любила, не любила его влажную черноту, что мерцала в зияющей пасти ведерка. И она терпеть не могла золу от угля, зола повисала в воздухе черной пылью после того, как миссис Лант почистит очаг, в отличие от более послушной древесной золы. Все это мы знали, потому что мама написала стихотворение, в котором содержались все приведенные выше образы. Кроме того, она невзлюбила угольщика, когда увидела, как он писает на клумбу. Она бы не возражала, вот только он специально целился в календулу и прибил ее к земле.

Этот образ она в стихотворение не включила, но пожаловалась папе, который сказал: «Подумаешь, парню надо было пописать». А потом смеха ради втянул в обсуждение миссис Лант: «А вам приходилось видеть, как облегчается угольщик, миссис Л.?» – спросил он. И миссис Лант охнула, как леди в ситкоме, и умчалась, что-то бормоча себе под нос.

Вот так вот. Угольщик больше не приходил, и мы перешли на дрова, которые молочник подвозил на своем дребезжащем открытом фургоне прямо к дому, кружа по дорожке, словно катался на карусели, при этом содержимое тележки едва не выпадало сбоку. А кроме того, он насвистывал сквозь зубы и обожал нашего лабрадора Дебби.

Миссис Лант сказала, что все это прекрасно, но дрова нужно складывать в поленницу и держать в сухости (но не пересушивать), а еще в них любит селиться всякая живность, которая может напугать до полусмерти. В то время как уголь для жизни непригоден, и все с ним просто и понятно. Мама напомнила ей о писающем угольщике и осталась на своих боевых позициях.

И я подумала, что переходом на дрова все и закончится. Но сестра так не думала. Она беспокоилась по поводу того, что папа все не возвращается, и время от времени донимала меня – проверяла, начала ли и я беспокоиться. Как будто рано или поздно мне полагалось непременно обеспокоиться. Очень она старалась заразить меня своей тревогой.

– Без него мама 100 % чокнется, – сказала сестра. – Давай молиться, чтобы он поскорее вернулся домой и чтобы они не разошлись.

– Они не разойдутся, – ответила я.

– А я готова поспорить, что разойдутся. Между ними нет ничего общего, они как вода и камень, – сказала сестра.

Я с ней не согласилась. По-моему, они просто разные виды воды (или камня). По мне, так между ними было много общего. Внешне они похожи, оба обожают поджаренный хлеб, и походка у них одинаковая, с пятки на носок, оба любят Айрис Мердок, и оба одинаково покашливают – будто очень быстро произносят слово «камин». На самом деле можно перечислять и перечислять, но я ничего из этого не сказала сестре, потому что никакого особого вывода из этого списка вроде и не следовало.

Правда, я сказала: «Они оба любят сидеть у горящего камина». И тут мы снова вернулись к угольщику.

Мама постаралась сообщить о том, что они с папой расстались, как можно более безболезненно для нас.

– Я хочу, чтобы для вас это прошло как можно более безболезненно, – сказала она убаюкивающим голосом, – но мы с вашим отцом решили развестись, папа теперь живет в нашей квартире.

Но когда у сестры вырвалось: «О нет! Бедный папочка», мама взорвалась:

– Бедный папочка? Бедный папочка, блин, на седьмом небе от счастья!

И она зарыдала, комично всхлипывая, и я старалась не смотреть на сестру, чтобы не расхохотаться. В таких ситуациях меня вечно тянет на смех.

Я не могла понять, как сестра, которая так явно беспокоилась за маму, ухитрилась выдать «бедный папочка». Честно, не могла понять.

Сестра немедленно написала папе на специальной бумаге для писем персикового цвета, умоляя его не расставаться с мамой, и вложила письмо в конверт того же цвета. Это было краткое и деловое послание, в котором имелась фраза: «Мы с Лиззи испытываем некоторое беспокойство по поводу будущего», папа не написал в ответ, но позвонил и обсудил с мамой ситуацию, а также предупредил, что шофер Кеннет заедет за его личными вещами. После чего мама велела нам не спускать глаз с Дебби: с шофера станется прихватить и нашу собаку.

Кеннет прибыл на следующий день и собрал вещи: набор щеток для волос, тостер и картину, на которой была изображена охотничья собака, осторожно держащая во рту мертвую птицу. Сестра заранее приготовила целую гору вещей для папы – в том числе подушку, которая явно ему нравилась, – но Кеннет не отклонялся от списка и захватил еще только одеяло, в которое завернул картину.

Все это время я держала Дебби на поводке и почувствовала облегчение, когда «даймлер» укатил прочь, не особачившись.

Вы, может быть, думаете, что мама была рада избавиться от папы и всех его ужасных щеток для волос. Не только потому, что он теперь был влюблен в Фила с завода, но и потому, что и до этого он почти никогда не выходил из своего кабинета, разве что поужинать, хотя он никогда не пил с нами чай и не обедал. А если все-таки показывался, то лишь раздражал всех. Например, мы сидим обедаем, погрузившись в спор по поводу современной любви к панировке, и тут появляется папа, причесанный волосок к волоску, и просит маму извлечь сигарету изо рта. А потом поворачивается к нам и говорит, что мы неправильно держим нож и вилку. И хотя мамино выражение лица подрывало его авторитет, я всегда чувствовала, что должна его слушаться. И мучилась, тыкая в еду вилкой, которую держала в левой руке, хотя мне куда больше нравилось есть как скандинавы, сгребая еду вилкой в правой руке. А папа, закончив с едой, говорил: «Ну, я пошел работать». И мы оставались одни и снова начинали сгребать еду и обсуждать панировку.

Часто после его ухода мама бормотала «идиот» или нечто подобное, а Крошка Джек защищал папу, кидался вслед за ним, а потом возвращался грустный, не зная, к какой стороне примкнуть.

После разрыва я сначала думала, что, в общем-то, рада избавиться от папы. Но на самом деле я по нему скучала: папины появления за ужином все-таки были лучше, чем ничего, и его сдержанное неодобрение неожиданно показалось мне довольно важным. И когда я услышала о его любовном романе – а мы услышали о нем, потому что мама написала короткую пьесу, вспоминая, как она сама узнала об этом романе, – мое мнение о папе изменилось. Это было волнующе и неожиданно. Вдруг оказалось, что наш отец из плоти и крови, а раньше он представлялся старой пыльной статуей, которую всюду таскают за собой и стараются на нее не натыкаться.

Даже мою сестру, которая очень злилась из-за разрыва и очень беспокоилась насчет будущего, новость о папином романе привела в восторг.

– Я просто не могу себе представить папу, вот так, как он целуется и так далее с другим мужчиной, – сказала она, – это потрясающе.

И мы согласились. Так оно и было.

Может быть, поэтому мама так расстроилась. Может быть, как и мы, она теперь видела его в новом, романтическом свете. Посмотрим правде в глаза: она ведь подслушала в телефонной трубке настоящий любовный шепот. А теперь папа ушел.

Адель приложила телефонную трубку к уху.

Микрофон прикрыла ладонью.

РОДЕРИК (тихо). Я хочу тебя.

Адель молча корчит гримасу.

МУЖСКОЙ ГОЛОС ПО ТЕЛЕФОНУ. Когда?

РОДЕРИК. Встретимся через полчаса в квартире.

МУЖСКОЙ ГОЛОС. Не забудь тостер.

– Тебе не будет одиноко, мама, – сказала я. – У тебя же осталась миссис Лант.

– Не нужна мне миссис Лант. Миссис Лант – мутант, – внезапно произнесла она, обрадовавшись, что получилось в рифму.

– Ну в любом случае у тебя есть мы трое, – весело прочирикала я, но она процитировала стихотворение «Одиночество в толпе», парадоксальное название которого иллюстрировалось образом пластиковой петрушки на тарелке голодного человека.

У сестры наконец получилось заставить меня волноваться – как это всегда получается у старших сестер – из-за одиночества мамы, ведь сестра неустанно твердила о возможных последствиях. Ей было одиннадцать, а мне девять, она лучше меня разбиралась в таких вещах, и я была вынуждена признать, что одиночество наверняка входит в десятку самых худших вещей, которые только можно себе представить, и может запросто привести к несчастью и написанию пьес, а уж этого точно нельзя допустить. Но все же я не так беспокоилась, как сестра, и уделяла переживаниям только часть своего времени, что сестра считала проявлением черствости.

В свою защиту я составила список множества других людей, на которых мама могла бы рассчитывать, чтобы избавиться от него (от одиночества). И список этот был длинным. Для начала я включила туда ее родственников – были у нее кое-какие братья (но не сестры, что было бы в миллион раз лучше, особенно в те дни). Ее мать я не посчитала, это была недобрая женщина, всегда готовая посыпать раны солью. Но у мамы имелись милые тетушки, а также кузены и кузины, разбросанные по стране.

Мне пришлось признать, что отсутствие у мамы лучшей подруги (на самом деле у нее вообще не было подруг) ставило ее в невыгодное положение. Произошло это потому, что она училась в удаленном пансионе, а после вышла замуж в девятнадцать лет, не успев даже по-настоящему начать взрослую жизнь. Но в актив можно было записать целую коллекцию друзей семьи, которых мама знала всю свою жизнь, – хорошо воспитанных, напыщенных леди и джентльменов, которые устраивали коктейльные вечеринки и всякое прочее, прекрасно подходящее для того, чтобы развеяться и забыть об одиночестве.

В непосредственной близости от нас имелись и соседи. Пышногрудая миссис Вандербас и ее водитель, мистер Мейсон. К их большому старому дому вела та же дорога в форме буквы «D», что и к нашему дому, днем они спали, так что миссис Вандербас высовывалась из окна верхнего этажа и кричала: «У нас с мистером Мейсоном щас сиеста, так что заткнитесь», и мы специально ходили на цыпочках и вели себя как можно тише, пока она снова не показывалась в окне и не кричала: «Подъем, подъем», и это означало, что они проснулись.

Мы любили миссис Вандербас – из-за этого я специально пишу о ней лишние строки. Она частенько приносила нам домашние голландские кексы в красивых формах, которые каждый раз просила вернуть (формы). А когда миссис Вандербас нашла в цветах ужика, она позвала нас и подняла его, чтобы показать нам, как настоящий специалист, хотя до этого только один раз видела ужа по телевизору, а через неделю у нее случилась запоздалая паническая атака, так что ей пришлось попросить доктора Хиллворда выписать ей успокоительное.

К числу других симпатичных нам соседей относились доктор Хиллворд и миссис Хиллворд (которую назвали Маргаритой до широкого распространения маргарина, и ей хотелось бы, чтобы либо ее назвали по-другому, либо маргарин не стал так популярен). Хиллворды были нами очарованы и приносили своего милого щенка Бимбо познакомиться с нашим милым щенком Дебби, когда они еще были щенками, да и после тоже приводили. И однажды они помогли нам устроить фейерверк, когда мама испугалась запускать ракеты, а папа застрял на заводе.

А еще была миссис Лант, которая, как бы мама ее ни называла, всегда приходила на помощь, хотя определенно не в роли няни (она терпеть не могла детей и говорила, что у нее от них кошмарики), и оказывала успокаивающее действие, а также делала замечательные тарталетки с вареньем, причем с вареньем разного цвета, которые мы называли цветным горошком. «Ничто так не поднимает настроение, как тарталетка с вареньем», – бывало, говорила миссис Лант, и хотя иных приятных слов она никогда не говорила, эти слова были приятны, и говорила она их часто.

Нянь как возможных помощниц в борьбе с одиночеством я в свой список не включила, ну разве что была одна очень милая няня по имени Джоан, но она к тому времени уже осталась в прошлом. Они подолгу не задерживались, да и все были немного не на нашей волне – в отличие от мутанта миссис Лант, которая провела с нами долгие годы и знала нас как облупленных. Поначалу мама всегда старалась подружиться с новой няней, вела себя непринужденно, но когда няня давала понять, что дружить с мамой не намерена, мама обдавала эту няню холодом, будто обиженная школьница. Такие представления смущали даже меня. Няни просто хотели, чтобы их оставили в покое и дали немного денег. Когда нас покинула третья няня, мама с трудом собралась с духом, чтобы позвонить в агентство и попросить прислать четвертую. Владелица агентства, тупая корова, имела склонность осуждать других и водила дружбу с бабушкой, но мама все-таки позвонила, и нам прислали Мойру с желтыми, как у волка, глазами, смотреть на нее было тяжело. Мама поняла, что с Мойрой не стоит даже пытаться подружиться. Во-первых, она выставила баночки с мазями в ванной комнате у всех на виду, а во-вторых, она рано ложилась спать, чтобы почитать в постели, и эти два обстоятельства бесконечно раздражали маму.

Не включив в список желтоглазую Мойру, я заметила взволнованной сестре, что тем не менее у нас под рукой имеется компания чудесных людей и я не понимаю, как мама хоть на мгновение может почувствовать себя одинокой.

Сестра со мной не согласилась и процитировала то самое стихотворение («Одиночество в толпе»), из чего я сделала вывод, что она разговаривала с мамой на эту тему.

– Ладно, – сказала я, – знаю я о пластиковой петрушке, но в реальной жизни у мамы полно друзей, знакомых и так далее, которые все сплотятся вокруг нее и сделают все что могут.

– Нет, не сделают, так не бывает, – сказала сестра ужасно взрослым голосом, учитывая, что ей было всего одиннадцать лет. – Такое случается, только когда кто-нибудь умирает, и то ненадолго. Если женщину бросают, в особенности если с ней разводятся и она остается без человека у руля, то все родственники, друзья и знакомые бегут прочь.

– Правда? – спросила я.

– Да, пока не появится другой человек у руля, – сказала сестра.

– И что тогда? – спросила я.

– А когда найдется замена человеку у руля, женщину снова принимают в обществе.

2

А потом мы переехали в сельскую местность. Папа купил для нас дом в деревне в пятнадцати милях от города, чтобы мы могли расти на свежем воздухе без городской толпы. На расстоянии пятнадцати миль от наших соседей, их собак, печенья и добрых слов.

Когда мама сообщила нам эту новость, мы не сочли ее очень важной, как поначалу часто бывает с важными новостями. Мы ошибочно решили, что это хорошая новость или, в худшем случае, не повод для беспокойства, и на самом деле даже не осознали ее значения. К тому времени, когда нам пришлось это сделать (осознать ее значение), все уже завертелось, трое сильных мужчин из фирмы грузоперевозок Леонарда из Лестершира уже грузили нашу мебель – с помощью откидного трапа – на грузовик, который Крошка Джек назвал «синим китом», а двое менее сильных мужчин паковали картины и зеркала в целые акры бумаги кремового цвета, помечая их красной ручкой, что означало «осторожно, хрупкое». Некоторые картины и люстра уехали на неделю раньше, а мы и не заметили. Пианино тоже увезли раньше, потому что ему еще нужно было прийти в себя после переезда, а мама хотела, чтобы оно ждало ее на новом месте уже готовенькое. Она любила играть всю обычную музыку, которую играли женщины вроде нее (Шопен, Бетховен и т. д.), а также менее известного, но куда более приятного для слуха Клементи.

Вскоре мы оставили кирпичную пыль и выхлопные трубы города, а также всех наших знакомых. Мы больше никогда не встречались с миссис Вандербас. Сама она водить не умела, ее шоферу, мистеру Мейсону, ампутировали одну ногу, а двух – шоферов, не ног – она позволить себе не могла.

Мы уехали на мамином старом «мерседесе» по имени Глоксиния вслед за синим китом. А потом, сразу за нарядными дверями гаражей нашего симпатичного пригорода с тысячью гибких молодых деревьев, мотор заглох прямо на круговой развязке, кит уплыл вперед без нас и губа Крошки Джека задрожала. Опять бросили.

– Черт, – сказала мама, но Глоксиния завелась и даже как будто бы знала, куда ехать, и мы миновали заржавевшие гаражи менее симпатичного пригорода, а потом пошли склады и бараки, а еще дальше – сельская местность с домами подешевле и деревушки, где было много автобусных остановок. А потом, среди такой чудесной зелени, какую мы еще никогда не видели, мы снова нагнали кита, он продирался через заросли боярышника к нашему новому дому.

Сестра высунула голову из окна машины и сказала: «Понюхайте свежий воздух». Мы так и сделали. Воздух ничем не пах, но никто ей об этом не сказал.

Сестра прочитала табличку на въезде в деревню.

– Это наша деревня! – сказала она с восторгом.

А мама сказала:

– Ну охренеть.

Но мы не стали обращать внимание на ее настроение.

На табличке было написано: «Флэтстоун – дом баражков».

Позднее мы выяснили, что баражки – это жирные пирожки с бараниной, которые традиционно подают на День Флэтстоуна. В этот июньский день деревенские дети имели привычку прятать монетки и пирожки под плоскими камнями древних ворот – для солдат, которые возвращались домой с войн былых времен. Так деревня и получила свое название.

Когда мы въехали в деревню, грузовик Леонарда из Лестершира зацепил дерево, и одна низкая ветка обломилась, учинив большие разрушения. Мы не могли ехать дальше, пока с ней не разобрались, и тихая улочка вдруг заполнилась седыми, сердито зыркающими кудрявыми людьми в резиновых сапогах. Но на них мы тоже не обратили внимания, поскольку пребывали в полном восторге.

Несколько дней мы провели в мечтах, не представляя, сколько печали уготовила нам эта деревушка, – куда больше, чем все неприятные няни, отцы-гомосексуалы, нелюбящие бабушки, скрывшиеся родственники и несуществующие лучшие подруги вместе взятые. Деревенские жители будут таращиться на нас в кооперативном магазине, они не захотят с нами дружить, и наша маленькая семья измотается вконец, силясь им понравиться. Но тогда мы этого не знали, и нас ждали несколько дней, полных открытий, и столько свежего воздуха, сколько мы могли пожелать.

К нашему ужасу, мама, по своему обыкновению, сразу же принялась писать пьесу. Прежде чем она распаковала вещи, осмотрела дом, постучалась к соседям, чтобы поздороваться, и т. д. В пьесе под названием The Vicus[1] речь шла о ее недобрых предчувствиях по поводу текущего положения дел, а также затрагивались некоторые вечные темы. Так всегда бывало с ее пьесой (пьесами).

АДЕЛЬ. Я не уверена, что деревня – самое подходящее для нас место.

РОДЕРИК. Нонсенс, сельская местность весьма благоприятно влияет на детей.

АДЕЛЬ. Но я там отупею.

РОДЕРИК. Да, но детям лучше всего расти в деревне.

АДЕЛЬ. Я толком не знаю, как вести себя в деревне.

РОДЕРИК. Когда закончишь есть, положи нож и вилку так, чтобы они показывали пять часов.

АДЕЛЬ. А что, если я не закончила есть, а только решила покурить?

РОДЕРИК. Если ты еще не закончила есть, вилка должна показывать восемь часов, а нож – четыре.

В конце концов поехали только мы вчетвером, без миссис Лант, потому что Мойра, желтоглазая няня, в последний момент решила, что хочет остаться в городе и не дышать свежим воздухом.

– Почему Мойра не поехала? – спросила я очень тихо, чтобы брат не услышал.

– Она не хочет жить в деревне, – ответила мама.

– А почему? – спросила я.

– Очевидно, она не так глупа, как кажется, – ответила мама.

Втайне я была рада. Я составила целый список того, что мне не нравилось в Мойре. Она оттопыривала верхнюю губу, говорила «божечки» и постоянно талдычила о пользе кальция. Кроме того, мне всегда казалось, что без няни в нашей жизни будет больше приключений (и меньше молока), а мне этого и хотелось. Я бы рассказала о Мойре более подробно, но никакой роли в сюжете она не играет, поэтому и хватит о ней.

Крошка Джек, мой брат, который любил Мойру и не любил перемены, особенно кардинальные перемены в самый последний момент, заметил ее отсутствие только на следующее утро. И тогда, находясь в сильнейшем волнении, он предсказал, что сейчас в нашу дверь постучится краб, который схватит нас и сожрет. Мы очень обеспокоились, услышав это, потому что его предсказания, так или иначе, почти всегда сбывались. Он был вроде героев фильмов, которые в истерике говорят то, что никто не хочет слышать. Но потом все происходит именно так, как они сказали.

Только мы расшифровали сбивчивую речь Крошки Джека – в расстроенных чувствах он начинал заикаться, – как раздался громкий звонок. Мы замерли и переглянулись.

– Это к-краб, – сказал Крошка Джек со всей серьезностью.

Но это был не краб. В дверь звонил мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии. Также мистер Ломакс оказался строителем, который, по заданию продавца дома, пришел кое-что доделать.

– А мы думали, что это краб звонит, – сказала сестра мистеру Ломаксу, чтобы объяснить, почему мы не сразу открыли ему дверь и смотрим на него с таким испугом.

– Нет-нет, я человек, – ответил мистер Ломакс, и этим мне понравился, а сестра предложила ему чаю.

Он сказал, что предпочитает горячую воду, и перестал мне нравиться. Я думаю, что надо либо брать что дают, либо отвечать «нет, спасибо», иначе вы проявляете излишнюю требовательность. В любом случае мистер Ломакс доделывал свою работу при включенном радио и дважды уходил в туалет, один раз минут на двадцать.

Как только мистер Ломакс все доделал и ушел, мы принялись расставлять мамины книги в шкафу в ее гостиной. Она сказала нам поставить их в алфавитном порядке, как в библиотеке. Вроде как приятное занятие. Но на самом деле нет: трудно расставлять книги в алфавитном порядке, если вы даже не знаете алфавита, а сестра его, похоже, не знала и все время задавала вопросы о порядке букв, а потом оказалось, что Крошка Джек, который, как большинство заик, алфавит знал назубок, расставлял их по имени автора. Это обнаружилось, когда я заметила, что Арнольд Беннет и Арнольд Уэскер стоят рядом, потому что их обоих звали Арнольдами, и это было особенно некстати, поскольку пьесы велено было составить в отдельный шкаф.

Мы как раз стояли на прочной библиотечной стремянке, прилагавшейся к книжному шкафу, когда в дверь снова позвонили, на сей раз это была миссис Лонглейди, сельская жительница. Бежевые волосы миссис Лонглейди были завиты в плотные кудряшки, и между ними просвечивала кожа. Она четко не пояснила, кто она такая и зачем пришла, только упомянула, что, по сути, заправляет всеми делами в этой деревне и хотела сказать нам «Добро пожаловать во Флэтстоун».

Мама вышла в прихожую. Ей очень шла косынка, которую она завязала сзади. Выглядела мама так, будто вовсю распаковывала вещи, хотя на самом деле писала пьесу. Миссис Лонглейди сказала «Добро пожаловать во Флэтстоун», и они пожали друг другу руки. Миссис Лонглейди с любопытством всматривалась в суету вокруг книжного шкафа.

– Ах, книги, – сказала она. – Господи боже мой, неужели вы их все прочитали, миссис Вогел?

Маме очень не нравились люди, которые говорили «господи боже мой», она полагала, что одного «господи» или одного «боже мой» достаточно, и задавали бессмысленные вопросы, так что она ответила:

– Некоторые.

Миссис Лонглейди сообщила, что живет с другой стороны от булочной, и посоветовала обращаться к ней, если нам понадобятся услуги бухгалтера, потому что ее муж ведет счета всей деревни, а также большой знаток плодовых деревьев, леса и пчел. По этим вопросам она тоже рекомендовала обращаться к нему. А еще она пригласила нас зайти на «непродолжительный чай под наблюдением взрослых» к ее дочерям-близняшкам в неопределенное ближайшее время.

Наш новый дом был очень милый. Три крошечных домика, перестроенных в очаровательный коттедж, как было написано в описании дома, с интересной винтовой лестницей из дерева редких пород, фотографии которой были напечатаны в журнале. Не то чтобы интересная лестница представляла для нас какой-то интерес, зато нам по-настоящему понравилась конюшня, где двери состояли из двух половинок, совсем как на нашей игрушечной ферме, а внутри были замечательные угловые кормушки. Нам понравилось, что прямо посреди выгула растут высоченные груши. Нам понравилась булочная «Рингроуз» за нашей оградой, оттуда так вкусно пахло хлебом.

Больше всего мне понравился вид на поля, простиравшиеся на целые мили сразу за выгулом. И площадка из фанеры, которую кто-то из предыдущих жильцов соорудил на одной из груш. Отсюда меж лоскутных одеял полей можно было разглядеть холмы, где жили феодалы, и серую приземистую саксонскую церковь (впоследствии каждый из нас посетит ее вместе со школьной экскурсией минимум три раза), и древние деревья, ряды которых показывали, где находились старые дороги.

Птицы щебетали в изгородях и на деревьях от рассвета до заката, за домом мычали коровы, иногда они выстраивались в очередь на водопой у грязной канавы, и мы заглядывали в их добрые глаза.

С точки зрения приключений новый дом был куда лучше старого, где только взрослым было чем поживиться (например, они восхищались виноградом в старой стеклянной теплице), а детям предлагались всего лишь паршивая песочница да глубокий темный подвал.

Хотя новый дом оказался милым, а от видов на поля захватывало дух, мы вскоре заметили, что в деревне нас не любят. Заметить было нетрудно. На нас смотрели, но никто нам не улыбался, никто не гладил Дебби, нашу добрейшую лабрадоршу. А мы отводили глаза, и, наверное, казалось, будто нам есть что скрывать, но, с другой стороны, если бы мы пялились, нас точно сочли бы чокнутыми. Я не сомневалась, что со временем жители деревни проникнутся к нам теплыми чувствами, но сестра сказала, что они не станут этого делать, не станут любить нас или гладить Дебби, пока, как она выразилась, в доме не появится человек у руля, то есть пока мама снова не выйдет замуж.

И в самом деле, шли месяцы, но вожатая скаутов, которая выглядела разумной женщиной, так и не позвонила, чтобы сообщить, что мы зачислены в младший и старший отряды, хотя мама беседовала с ней на этот счет. И, если не считать гипотетического чаепития у миссис Лонглейди, нас никогда никуда не приглашали.

Нас не позвали поучаствовать в параде по случаю Дня Флэтстоуна, и мы так и не увидели баражков, не говоря о том, чтобы их попробовать. Никто не хотел с нами играть – матери не хотели, чтобы их дети с нами играли. Постепенно я поняла – по совокупности обрывочных данных – что проблема заключалась, как и предупреждала сестра, в том, что мама была разведенкой. А потому ей – а значит, и нам – нельзя доверять. Даже миссис Лонглейди, заглянувшая к нам на второй день после приезда, интересовавшаяся мамиными книгами и сообщившая, что ее муж – бухгалтер, подозрительно поглядывала на нас из окна своего «хиллмана». А Миранда, одна из ее близняшек, заявила, что в одном из трех домиков, из которых устроили наш коттедж, раньше жила старушка, которую силком выселили, и теперь она обитает в жалкой лачуге, где на лестнице растут грибы. Сестра сказала, что она говорит чушь, потому что откуда в лачуге лестница.

И, подкрепляя общую убежденность в том, что у нас в семье нет мужчины и потому доверять нам нельзя, папа вскоре совсем забыл о нас и о своем любовном романе с заводским Филом и женился на красивой женщине из Лондона с идеально симметричным лицом и пушистыми волосами, а нас на свадьбу не пригласили и даже не сообщили о ней. Их фотографию опубликовали в «Геральд», и у сестры, увидевшей ее, разболелся живот. И папа с красивой женщиной сразу же принялись рожать детей. С одной стороны, нам было интересно, но, с другой, нас будто замазывали краской погуще. Сестра говорила, что мы должны порадоваться за папу, к тому же в будущем у нас будет целый набор новых родственников, которых можно будет навестить на Рождество и Пасху. Так оно, конечно, и было.

А потом случилось самое худшее – миссис Лант прислала открытку, в которой сообщила, что больше не сможет на нас работать, обвинив в этом цены на бензин. Но она пожелала нам счастья в новом доме. Мама приняла новость стоически, но мы поняли, что удар был ужасный, потому что, прочитав открытку, она испустила едва слышный крик, полный грустного удивления, и мы дружно посмотрели на нее. Мама попыталась замаскировать огорчение, сказав:

– Ха! До этой Лант наконец-то дошло.

Я расстроилась, потому что очень хотела заварить миссис Лант чашечку чаю. После переезда я научилась заваривать чай и все время представляла, как подаю ей ее любимую чашку, простую белую чашку с желтым ободком, до краев наполненную чаем, и говорю: «Чаю, миссис Лант?» – а она отвечает: «Кто бы мог подумать!»

И наконец, спустя время и в соответствии с прогнозом, мамины родственники и в самом деле преспокойно позволили ей скатиться в одиночество и заброшенность. Справедливости ради, они не были плохими людьми – напротив, вполне милыми, – просто они не хотели, чтобы на семейных встречах и коктейльных вечеринках она смущала их своим безмужьем. Кроме того, среди них распространился слух, будто она заделалась пьяницей – горем в семье. Мама именно так и поступила (заделалась пьяницей – горем в семье), но, что гораздо хуже, она завела привычку ковырять мыло ногтями, а также как заведенная писала пьесы.

И несчастная мама была, считай, одна-одинешенька, в возрасте тридцати одного года, с тремя детьми и лабрадором, в окружении враждебно настроенных сельских жителей. Неудивительно, принимая во внимание все это, что она стала пьяницей, горем в семье и автором пьес.

АДЕЛЬ. Я смотрю, ты снова женился.

РОДЕРИК. Да, на более развитой женщине, чей смех как колокольчик.

АДЕЛЬ. Но она полнее меня?

РОДЕРИК. Ну, за мальчика ее не примешь, она не такая палка, как ты.

АДЕЛЬ. Но тебе же нравятся мальчики и их палки.

РОДЕРИК. Больше нет, теперь я предпочитаю женщин с развитыми формами.

Прошло немного времени, и мне пришлось признать, что сестра была на 100 % права в своих прогнозах. Я посчитала, что так будет по-честному. Но сестра не удовлетворилась моим признанием и поведала, что мамины несчастье, безмужье и склонность к драматургии могут привести к плачевным последствиям для нас, если мы не пресечем их на корню, что может оказаться непростой задачей, потому что из-за моего неверия в серьезность ситуации проблемы уже давно пустили побеги. Сестра объяснила, что дети хронически несчастных женщин – в особенности хронически несчастных безмужних женщин – часто оказываются на попечении государства, а если уж дети окажутся на попечении государства, то люди, которые должны заботиться об этих детях по решению суда, беспрестанно щиплют их, кормят одними макаронами с поджаренным хлебом, а иногда даже хлеба не дают, а только посыпают макароны ломаными крекерами. Слова сестры произвели на меня сильное впечатление. Я живо представила себе и это неприятное сочетание, и свое разочарование, ведь мало что есть вкуснее поджаренного хлеба. Но сестра на этом не остановилась. Она добавила, что нас не только будут постоянно щипать, но и никогда не позволят завести пони, или собаку, или даже морскую свинку.

Я ответила, что, вероятно, смогу обойтись без пони и пережить щипки – какая-то маленькая часть меня даже порадовалась мысли о войне с щиплющейся воспитательницей, а пони я втайне и не хотела, – но сестра рассказала, что слышала подлинные истории о жизни в ужасном детском доме, который был через две деревни от нас, и дети, оказавшиеся на попечении государства, там навеки погружаются в печаль, сколь бы солнечным ни было их расположение духа до этого.

Поэтому мы согласились, что главная цель нашей жизни – найти для мамы нового мужа. Не только ради ее личного счастья, но и чтобы не оказаться на попечении государства и не попасть в детский дом. На вещи мы смотрели реально и не рассчитывали, что мама примется каждую неделю шастать на свидание с новым мужчиной, мы ведь прочитали немало журналов и знали, что свидания – дело непростое. Между свиданиями нам придется изыскивать для нее крохи веселья из других источников, чтобы она отвлеклась от пьесы (пьес) и хотя бы на минутку порадовалась жизни, а там, глядишь, это и в привычку войдет.

Мы решили разослать письма всем подходящим мужчинам в округе и пригласить их выпить с мамой. Втайне мы надеялись, что это повлечет за собой половой акт, а потом и брак. Впрочем, пригласили мы не всех одновременно.

Сестра попросила меня назвать три основных качества, которые я жду от мужа. Это было сложно, потому что я очень мало знала о мужчинах, ну разве только что им нравится огонь в камине и омлет, а еще им нужно постоянно что-то жевать.

Для начала я сказала, что поискала бы человека, любящего смотреть телевизор. И уже хотела добавить «кого-то приземленного», но поняла, что сестра меня не слушает. Как и все люди, которые спрашивают, какие три вещи вы больше всего любите или цените, она просто хотела поведать мне о своих предпочтениях.

Замечая за другими такое поведение, я всегда думаю, что вместо вопросов лучше просто заявить: «А сейчас я расскажу тебе о трех главных качествах, которые ищу». И тогда не пришлось бы попусту тратить время, придумывая три главных для вас качества только для того, чтобы человек смог с полным правом поведать о своих предпочтениях. Хуже всех по этой части, конечно, Крошка Джек, который спрашивает обычно, какие три римских императора самые классные и какие три пирога самые вкусные.

Сестра уже вовсю разглагольствовала о трех главных достоинствах мужчины. По ее мнению, нам требовался мужчина, который открывал бы дверь, когда в нее звонят, выглядел бы солидно, любил животных и мог самолично излечить заболевшее. А четвертое – неплохо, если бы он был землевладельцем.

Тут к нашей беседе подключился Крошка Джек и объявил, что лично ему нравятся мужчины с глубокими карманами. И вовсе не в переносном, а в буквальном смысле. Сам он только что дорос до полноценных брюк с карманами и был очарован распахнувшимися перед ним возможностями. А еще он хотел бы человека, интересующегося совами и древними римлянами.

Составив список вопросов с вариантами ответов «да/нет/не знаю», мы разработали процедуру согласования кандидатов. В основном вопросы касались их отношения к животным и телевидению, а также их подверженности определенным заболеваниям, в частности катару, который мама терпеть не могла, даже само слово. Впрочем, она не любила также все формы сопливости. Кроме того, нас интересовало, насколько хорошо кандидат плавает, ведь хороший пловец наверняка предпочитает отдыхать на море. Про карманы мы тоже не забыли.

Спровадив Крошку Джека, мы без промедления составили Список мужчин. Когда я выразила сомнения по поводу одного-двух кандидатов, предложенных сестрой, та сказала:

– Давай на этом этапе не будем никого исключать.

– Но мистер Лонглейди женат, – сказала я, – на миссис Лонглейди.

Уточнение, что мистер Лонглейди женат на миссис Лонглейди, было важным, поскольку быть женатым на миссис Лонглейди – это намного серьезнее, чем быть женатым на ком-то еще.

– Они все женаты, – ответила она, – кроме мистера Ломакса, и он бы наверняка тоже был женатым, если бы не его недоразвитость, из-за которой на нем жениться никто и не захотел, вероятно.

Мы немного помолчали. Я подумала, что называть мистера Ломакса недоразвитым немного несправедливо, а сестра продолжила свою мысль:

– Нам не требуются неженатые кандидаты, вдруг у них нет необходимого.

– Необходимого? – спросила я.

– Опыта и тому подобного. Если они не прошли через ад и медные трубы семейной жизни, то могут сплоховать, когда столкнутся с шоком.

– Но как же их жены? – спросила я.

– Ты же слышала выражение «В любви и на войне все средства хороши», правда?

Выражение я слышала и, хотя тут было над чем подумать, вынуждена была согласиться с ним, и Список мужчин был утвержден в следующем составе:

Мистер Ломакс – кандидат от Либеральной партии

Мистер Додд – учитель – по возм. избегать

Угольщик – слишком далеко?

Мистер Лонглейди – бухгалтер и пчеловод

Доктор Кауфман – доктор

Мистер Олифант – шикарный фермер

Наш отец

3

Нам повезло, и всего через пару дней после того, как мы составили Список мужчин и дали друг другу торжественное обещание, мама записалась на прием к деревенскому доктору Кауфману из нашего Списка. Мы с сестрой подумали, что вполне можно начать с него, и затрепетали при мысли об этом. Мы знали, что все мечтают выйти замуж за доктора.

План был такой: после того как мама сходит на прием к доктору Кауфману, сестра напишет ему короткое письмо на бумаге персикового цвета (розовые персики в правом верхнем углу выглядят очень чувственно) и пригласит его выпить вечером.

На прием к доктору мама прихватила меня, чтобы он посмотрел мое похрустывающее плечо, это оказалось кстати, потому что я с первого же взгляда определила, что доктору Кауфману даже в голову не придет заняться с мамой половым актом – он явно не из тех, кто использует брошенных и беззащитных, даже если они потрясающие красавицы. Я поняла это по его манере разговаривать и по тому, как он на нас смотрел – серьезно, сочувственно и обеспокоенно, – прежде на меня никто никогда так не смотрел, да и впоследствии нечасто.

Более того, я пришла к убеждению, что авансы доктору Кауфману будут контрпродуктивны – он может счесть маму неадекватной, и это только увеличит вероятность оказаться на попечении государства. Обеспокоенность доктора Кауфмана имела ту же практическую направленность, что и тревоги моей сестры, ибо он, стоя напротив нас, с чувством произнес:

– Миссис Вогел, вы капитан корабля, от вас зависят люди. И об этих людях вы должны заботиться, и другие должны видеть, что вы о них заботитесь. – Он ободряюще кивнул и продолжил: – Вы должны следить за детьми и вовремя вносить коммунальные платежи. Выполнять эти важные обязанности нужно неукоснительно, и вы должны постараться…

Тут мама прервала его:

– Да, хорошо, я попытаюсь…

Но мистер Кауфман еще не покончил со списком неукоснительных обязанностей и неумолимо продолжил перечисление:

– Вы должны подготовить детей к школе, вы должны закрывать двери и ворота – вы же должны помнить, что это деревня, миссис Вогел, а не город. Вы сами тоже должны хорошо питаться, это совершенно необходимо, у вас вес явно ниже нормы.

С таким же успехом он мог сказать: «А иначе ваших детей отдадут на попечение государства, миссис Вогел».

Во всяком случае, именно так я поняла его речь.

Так что неукоснительные обязанности подлежали неукоснительному выполнению. Выслушав доктора, я с той минуты на 100 % посвятила себя заботам о мамином счастье. Да, я уже дала сестре торжественное обещание, но полного понимания, сколь это важно, у меня до речи доктора Кауфмана не было. Таково свойство докторов. Им все верят. И, наверное, поэтому все хотят за них замуж.

Вернувшись домой, я передала речь доктора сестре, и мы возблагодарили Бога за мое хрусткое плечо и вычеркнули доктора Кауфмана из Списка. Однако мы не стали откладывать в долгий ящик поиски мужчины, следовало ковать железо, пока горячо, и начать с мистера Ломакса, кандидата от Либеральной партии и мастера на все руки. Если по справедливости, он шел первым в Списке, и мы делали на него главную ставку.

Сестра без промедления ему написала. Мамина манера строить фразы давалась сестре хуже, чем мне, от чего я пришла в раздражение и в конце концов была вынуждена вмешаться, чтобы письмо получилось как нужно. Но писчую бумагу и конверт дала сестра, идея тоже принадлежала ей, так что, думаю, это был совместный труд.

Дорогой мистер Ломакс!

Какая же я глупая! Я только сейчас поняла, что даже не поблагодарила вас как следует за все те мелкие работы, которые вы так любезно выполнили, когда мы переехали. Совершенно необходимо поблагодарить вас как подобает, я так чувствую. Пожалуйста, заходите и выпейте со мной горячей воды, или виски, или чего пожелаете. Может быть, обсудим еще кое-какую работу. Позвоните, и договоримся о дате.

Всегда ваша,

Элизабет Вогел

Мы передали письмо мистеру Ломаксу лично в руки, а маме сказали, что он звонил, интересовался, как дела, – касательно дома.

Мама раздраженно переспросила:

– Касательно дома?

И умная и находчивая сестра ответила:

– Господи, мама, просто ты ему нравишься, он хочет тебя увидеть.

Мама пожала плечами и сказала:

– Боже.

Но вроде обрадовалась.

Прошла еще пара дней, от мистера Ломакса не было никаких вестей, и мы подумали, что, наверное, этим все и кончится, так что сестра спросила у мамы, не желает ли она позвонить мистеру Ломаксу.

– С чего бы мне звонить херову мистеру Ломаксу? – удивилась мама.

И сестра ответила:

– С того, что он хочет с тобой встретиться.

И тут, какую-то минуту спустя, к нашему удивлению, зазвонил телефон и мама сказала в трубку: «Да, думаю, пятница подойдет». Хотя и довольно сухим тоном.

В шесть часов в пятницу мистер Ломакс запарковал свой фургон под странным углом на газоне и вылез из него в рабочем комбинезоне и коротких светло-коричневых сапогах. Он сказал, что запарковался вот так на газоне, чтобы не блокировать выезды. Думаю, что в тот момент я и осознала, что он вряд ли окажется героем маминого романа. Плевать ей было на заблокированные выходы, она предпочитала, чтобы люди думали о другом.

Мама спросила мистера Ломакса, чего бы он хотел выпить, и он попросил кружку горячей воды, и мама, которая уже налила себе стакан виски, спросила:

– Горячей воды, серьезно? Кто ж такое пьет?

Она скорчила гримасу и открыла кран с горячей водой. Мистер Ломакс попросил кипяченой воды из чайника, и мама посмотрела на него с раздражением.

Они сидели за кухонным столом, и мистер Ломакс много говорил о разнице в качестве воды из цистерны, центральной системы водоснабжения и подогреваемого бака или бойлера. Он говорил о доме и его состоянии. Его беспокоила возможность появления крыс и тараканов, ведь мы разводим цыплят, а за оградой располагается булочная. По его мнению, появления крыс и тараканов «практически невозможно» избежать. Его также беспокоило расположение бойлера, недостаток места для вентиляции, а еще перила, которые совсем расшатались.

Мама предложила ему еще что-нибудь выпить. Он выпил еще горячей воды, и мама довольно грубо спросила его, почему он пьет горячую воду. Мистер Ломакс объяснил, что он только залечил анальную трещину и надо пить побольше воды, чтобы избежать рецидива. Тут мама, видимо, поняла, что ей нечего терять, и мы разыграли для него фрагмент из ее пьесы. Мы часто разыгрывали фрагменты из ее пьесы (пьес), но обычно без публики, и нынешнее представление здорово пощекотало нам нервы.

Мы представили сцену, в которой разводящаяся пара ссорится, решая, у кого останется молодой лабрадор.

РОДЕРИК (его играла мама). Я забираю Дебби.

АДЕЛЬ (я). Нет, не забираешь. Дебби предана мне.

РОДЕРИК. У тебя остаются дети.

АДЕЛЬ. Я хочу Дебби (держит Дебби на руках), а ты получаешь тостер.

РОДЕРИК. Ты делаешь Дебби больно. (Тянет Адель за руку.)

Пара борется.

АДЕЛЬ. Мне больно!

РОДЕРИК. Отдай его мне.

АДЕЛЬ. Нет.

Родерик сдается и уходит со сцены. Адель гладит Дебби.

Мы боролись за Дебби очень энергично и немного устали, потому после представления сделали короткий перерыв, чтобы мама могла выкурить сигарету. Во время перерыва я заговорила о замеченной мною ошибке в тексте – Родерик говорит о Дебби как о существе мужского пола, в то время как Дебби на самом деле сука, и, выходит, эту строку следовало бы читать как «отдай ее мне», но мама заявила, что это намеренная ошибка, показывающая, что Родерик едва знает лабрадора, что он никчемный ублюдок. Мама затушила сигарету. Она выкурила ее только наполовину, фильтр переломился, а из белой части продолжал валить дым. Я знала, что она готова продолжать, и объявила следующую сцену, «Мой муж ушел», но, прежде чем мы смогли начать представление, мистер Ломакс сказал, что уйти нужно ему.

Воюя со своим анораком, он сказал, что знает одного человека, экс-сантехника, оставшегося без работы, потому что он потерял сертификат, выданный Палатой газового оборудования, и этот человек наверняка будет лучше соответствовать маминым задумкам, а потому он опустит его карточку в почтовый ящик. И мистер Ломакс торопливо убежал к своему фургону, припаркованному на газоне.

– Странный малый, – сказала мама, и я не могла с ней не согласиться.

– Недоразвитый, – сказала сестра, которой нравилось произносить это слово.

– Краб, – сказал Джек, он в первый же день определил это, а мнение свое он менял редко.

Сейчас самое время объясниться по поводу пьесы. К моменту расставания с папой лишь одно предприятие мамы увенчалось успехом. Одно-единственное, и произошло это, когда она, шестнадцати лет от роду, написала пьесу под названием «Планета». Она сама ее придумала, сама написала и отдала на конкурс. Потом она заняла первое место, и пьесу поставили в театре одного из университетов, и студенты театрального факультета представляли ее в течение целой недели (такой был приз).

Маме не так уж понравилось писать пьесу, и, несмотря на зазывное название, пьеса была мрачная и рассказывала о жизни обычных людей (по ее словам), но так совпало, что в то время мрачные пьесы о жизни обычных людей были в моде, и судей поразили мамины зрелость и проницательность. И пусть ее пьеса была мрачной, а писать маме не понравилось, но зато понравилось внимание публики, понравилось, что ее называют гением драматургии, говорят, что пьеса прекрасно выстроена, а диалоги просто блестящие и т. д.

Потом потекли годы, мамина жизнь являла серую беспросветную полосу – она только смотрела на огонь, рожала и пила виски, ну иногда еще пыталась вернуться в те мгновения, когда ее оценили и признали. И после папиного ухода мама принялась писать пьесы без передыху. На самом деле это была одна длинная, без конца и без края, пьеса о ее жизни, и мама постоянно ее правила, меняла и улучшала. Это была Пьеса. Иногда маме случалось написать и что-то более классическое, а то и стихотворение, но в результате все опять сводилось к той же истории. Ее истории.

Иногда работа над пьесой разгоняла тоску и мама принималась носиться с идеей постановки, и в такие дни мы ненавидели пьесу, потому что мама умоляла разыграть ее, хотя мы предпочитали смотреть «Дика Эмери». В другие дни у мамы не хватало энергии прогнать тоску с помощью пьесы (обычно потому, что она слишком рано начала и быстренько напилась), и тогда мы скучали по пьесе.[2]

Мама была главной героиней, и ее всегда играла я, потому что я и в самом деле могла сыграть ее, у меня и голос такой же, и манеры. Мама всегда играла папу или главного героя, потому что она была выше нас, и это оказалось важным. Мы с ней часто дрались, или боролись, или кричали друг на друга (по ходу представления).

Сестра, наделенная артистическими способностями в меньшей степени, чем мы с мамой, играла прочих персонажей – учителей, соседей и так далее. Моему младшему брату Джеку изредка перепадали крошечные, хотя и важные роли, например фельдшера скорой помощи или судьи, а как-то раз – аптекаря.

И хотя к участию в постановках у меня было сложное отношение, я должна признать, что пьеса была хорошо написана. Умело, иногда весело и всегда жизненно – ничуть не хуже пьес по телику или в театре, за исключением разве что пьес Теренса Рэттигана, который меньше объяснял, но показывал столько же. Мама слишком все разжевывала, и ее персонажи время от времени ломали четвертую стену, что я считала жульничеством. Но меня это заботило не так, как сестру. Вот только то, что заботило ее, рано или поздно начинало заботить нас всех.[3]

4

Препарируя визит мистера Ломакса, мы с сестрой проявили должную самокритику. Наша цель заключалась в том, чтобы они вместе выпили, а потом занялись сексом в маминой гостиной и продолжали в том же духе, пока дело не дойдет до помолвки и свадьбы. Но мы слишком плохо все спланировали и небрежно исполнили, что позволило шансам ускользнуть сквозь пальцы.

И хотя мы согласились, что мистер Ломакс далеко не идеал, себя мы оценивали, исходя из того, что он все-таки идеал, пусть на самом деле так и не было.

Было ошибкой, решили мы, не предложить ему закусок и не включить музыку, из-за этого, возможно, мистер Ломакс чувствовал себя не в своей тарелке и наверняка голодным, а если я что-то определенно и знала о мужчинах, так это то, что их совершенно не интересует секс, если они голодны. Мы также согласились, что пьеса все только усугубила, в особенности сцена с Дебби, тяжеленной, надо признать. Неудивительно, что мистер Ломакс испугался.

Но мы не сдались. Сестра сверилась со Списком мужчин, вычеркнула мистера Ломакса и добавила Кеннета, папиного шофера. Я возразила, заметив, что они с мамой ненавидят друг друга до глубины души, но сестра ответила, что от любви до ненависти один шаг, то есть вы с большей вероятностью займетесь сексом и выйдете замуж за человека, которого ненавидите, чем за человека, к которому вы равнодушны. Я хорошенько подумала, и эта мысль показалась мне разумной. Что меня обеспокоило.

Следуя той же логике, мы добавили в Список механика по имени Денис, который почти уже вышел на пенсию и таксовал на своем «форде зодиак», – его мама тоже терпеть не могла.

Я спросила, не проще ли подтолкнуть ее к воссоединению с папой. Сестра сказала, что нет. По ее мнению, они все еще были как вода и камень. Кроме того, сама память о папе начала блекнуть. В то время так всегда бывало с разведенными отцами. Они старались не маячить – из соображений вежливости и удобства. Это справедливо и для неразведенных отцов, но с разведенными вы и вовсе никогда не встречались, разве что за редким воскресным обедом или когда топали по полю на пикник. В вашей личной жизни разведенный отец не участвует, и для Крошки Джека это стало проблемой, ведь в доме не было мужчины, который мог бы научить его, как изобразить ба-бах от взрыва, или объяснить, почему Западная Германия играла лучше Эквадора. Не то чтобы наш конкретный отец был способен хотя бы на что-то одно из этого – речь о принципе. Но хуже всего, что в вашей общественной жизни разведенный отец тоже не участвует – не ходит на родительские собрания, спортивные соревнования, школьные пьесы и выставки. Не видит, как вы играете на сцене, как вы стараетесь, выигрываете и проигрываете, не знает, какие вы молодцы, – а это стало проблемой уже для моей сестры: папа не слышал похвал ее школьным успехам, а потому не мог восхищаться ею в той степени, в какой она того заслуживала. Иногда она сама рассказывала ему о своих успехах, но казалось, что она хвастается и преувеличивает, и всем присутствующим от этого становилось тошно, так что сестра оставила это.

Меня отсутствие отца в моей личной и общественной жизни задевало меньше всего. Возможно, потому, что я не сомневалась, что он был бы хорошим отцом, если бы не развод. Я вовсе не страдала от того, что больше никто не напоминает мне, что следует сохранять палочки от леденцов, а то вдруг меня посетит непреодолимое желание построить модель Лестерширской тюрьмы, как случилось с папой в детстве (хотя он использовал спички). Память у меня хорошая, и я в достатке получила от него жизненных советов. А его одобрения мне не требовалось. Просто я считала, что по сравнению с остальными мужчинами из Списка он самый милый и самый хороший, и, что важнее, его мы знали лучше всех. Хотя папа и присутствовал в Списке, но (пока вы чего себе не придумали) до романтического повторного брака дело не дошло, даже попытки в этом направлении не предпринимались: мы решили, что все это слишком запутанно и маловероятно плюс требует дорожных расходов.

Мы пришли к согласию, что пока больше не стоит заманивать мужчин на встречу с мамой, сначала нужно поподробнее изучить ситуацию и разработать порядок действий. Между тем мы придумали и промежуточные проекты – дабы подбодрить маму и, как мы надеялись, предотвратить сочинение пьесы. Моя сестра была горазда на быстрые решения: завести еще одного жеребенка, поехать в театр за пятнадцать миль от нашего дома или построить кормушку. Она даже подумывала притвориться, будто произошло нечто ужасное, а потом развернуться и объявить, что тревога ложная, и мама тут же ощутит невыразимое облегчение и поймет, до чего же ей повезло в жизни. Но, на мой взгляд, идея была слишком рискованной.

Я предпочитала проекты подлиннее, сулящие разнообразные последствия. Например, обсадить аллею тополями, как это делают во Франции, чтобы деревья защищали нас от знойных ветров, или подружиться с кем-то навроде миссис С. Бороды – эта леди жила через дорогу и казалась единственным симпатичным человеком во всей деревне, она ругала нас за то, что мы мусорим, но только если мы и в самом деле мусорили, а когда мы не мусорили, она улыбалась и иногда даже зачем-то махала нам рукой.

Лучшее, что мне пришло в голову, учитывая чрезмерную худобу мамы, – заняться кулинарией, тем более что даже поджаренный хлеб и соус из петрушки нам порядком надоели. Сестра про все мои идеи говорила, что они либо слишком амбициозные, либо «навряд ли принесут плоды», имея в виду, что они так и останутся идеями. Что касается кулинарии, она сочла этот прожект нереалистичным, потому что мама ненавидела еду почти так же сильно, как она ненавидела шофера (из всех слов в английском языке она больше всего не любила слово «порция»).

И тогда сестра, куда более практичная, чем я, выступила с удачной и простой идеей, которую она представила так естественно, что я едва заметила, как это случилось.

Мы сидели в маминой спальне. Там стояла тяжелая кровать с уродливым балдахином и прочая неуклюжая мебель из грецкого ореха, и мне очень не нравились все эти древесные разводы, которые я бы охотно покрасила симпатичной изумрудной краской. Но мы любили здесь сидеть. В спальне приятно пахло и все выглядело так, как и до расставания с папой, – то же белье, те же флакончики с духами и т. д. Мама даже повесила над незажженным камином картину, на которой была изображена Офелия. Другие старые картины она снесла на чердак, заменив их изображениями абстрактных штуковин оранжевого и желтого цвета и старыми рекламными вывесками, предлагающими купить моторное масло и средства от несварения.

– Думаю, нам стоит начать ходить в церковь, – сказала сестра, глядя в увеличенные глаза мамы в зеркале на туалетном столике. (Вот такая ей пришла в голову простая и хорошая идея.)

Я удивилась, но поддержала ее и напомнила, что церковь очень удобно расположена – прямо через дорогу, так что добираться туда совсем нетрудно. Какое-то время мама молчала. Она, похоже, собиралась куда-то пойти: закапала капли в оба глаза и провела бледной губной помадой по сложенным в трубочку губам. Она почти не красилась, предпочитая выглядеть естественно. Свои длинные волосы она носила распущенными, а ее худощавое загорелое лицо усыпали крошечные квадратные веснушки, которые почему-то напоминали осколки разбитого цветочного горшка. В ее облике не было ничего лишнего, и, как мне казалось, выглядела она эффектно, тогда как остальные женщины – нелепо размалеванными.

– Ты можешь пойти в церковь, если хочешь, – наконец сказала мама, глядя на свое отражение в зеркале, и саркастически хмыкнула.

– Нет, я имела в виду всю нашу семью, – сказала сестра. – Надо же познакомиться с жителями деревни.

– Живой вы меня туда не затащите, – ответила мама, – только не после визита этого жалкого идиота викария и его дурацкой проповеди.

– А что он сказал? – спросила я.

– Он сказал, что будет несказанно рад видеть нас в церкви, но в Союз матерей меня не примут, потому что я разведена.

– Что ж, если он будет «несказанно рад нас видеть», надо пойти, – сказала я и развела руки, подразумевая «вот видишь», но получилось, будто я пародийно открываю молитвенник.

– Нет, Лиззи, когда люди говорят, что будут несказанно рады тебя видеть, это значит, что они вообще не желают тебя видеть, – сказала мама.

– Правда? А что же они говорят, когда хотят меня видеть? – спросила я.

– Тогда они ничего не говорят. Это и так понятно.

Сестра сидела подавленная, ведь ее идею разнесли в пух и прах, но тут выступил Крошка Джек, что было странно, потому что мы никогда не привлекали его к своим планам – он вечно чего-то опасался, да и был слишком мал, чтобы выкладывать ему всю правду. Но его вмешательство продемонстрировало, какой он умный и проницательный. И его не просто посетило озарение, он раздобыл листовку, подкреплявшую его замысел, и был тем чрезвычайно горд.

Крошка Джек продемонстрировал листовку, в которой сообщалось о Пасхальном параде. Сам парад Джека, в общем-то, не интересовал, но вот размахивать листовкой ему нравилось. Джек всегда подбирал рекламные листовки. В то время они были не так распространены, как сейчас. Звучит невероятно, но в них даже имелась прелесть новизны. И эта листовка Крошке Джеку особенно понравилась, ведь благодаря ей он оказался в центре внимания, а крошки только ради этого и живут.

Вслед за мамой мы спустились в кухню и, сгрудившись на большом кожаном диване, который стоял в холодном углу, стали обсуждать парад и конкурс маскарадных костюмов. Как оказалось, мама никуда не собиралась, она обдумывала одноактную пьесу под названием «Лиса – рыжая краса» о жене охотника, которая приручила дикую лису, просто чтобы доказать, что это возможно, и теперь не знает, что делать с ручной лисой, которая подсела на измельченную пшеницу и уже не выживет в лесу. Интересный сюжет.

К тому времени мы с сестрой уже всей душой ненавидели деревню, и я ненавижу ее по сей день. При этом должна признать, что ничего я не хотела так сильно, как стать своей, понравиться местным жителям. Прояви кто-нибудь хоть малейшее дружелюбие, хоть самую капельку, жизнь показалась бы мне куда лучше, поэтому я готова была сделать все, только бы меня приняли за свою.

Конечно, можно было вступить в один из деревенских клубов или прибиться к какой-нибудь группе, а там были любопытные, вот только тебя должны были принять, поддержать твою кандидатуру или твое имя должно было оказаться во главе списка кандидатов, а это означало, что от тебя самого мало что зависит. Например, мама хотела петь в хоре, но ей сказали, что сопрано у них предостаточно и с ней свяжутся, если кто-нибудь умрет, или потеряет голос, или заболеет. Сестра – страстная любительница птиц – очень хотела вступить в Клуб юных орнитологов, но в свои одиннадцать она была слишком взрослой для младшей группы, куда принимали детей до восьми лет, но когда Крошка Джек сказал, что он, наверное, не против, мы позвонили руководителю клуба, и вдруг группа до восьми лет оказалась группой до семи лет, а значит, и Джек тоже оказался великовозрастным для юного орнитолога.

По правде говоря, – если не брать в расчет церковь, а ее мы исключили из-за жалкого идиота викария, который сказал, что будет «несказанно рад нас видеть», и мамы, которой хватило ума объяснить нам истинное значение его слов, – вступать-то было особо некуда, если вы уже не чувствовали себя в деревне как дома. Однако в Пасхальном параде-маскараде могли участвовать все, а значит, и мы, и для этого не нужно было записываться в лист ожидания и преодолевать бесконечную полосу препятствий.

– Судьи особенно рассчитывают увидеть необычные и актуальные костюмы, сделанные своими руками, – протараторил как из пулемета Крошка Джек.

Я сказала, что нам не нужно преодолевать полосу препятствий, хотя небольшое препятствие все же было: мы с сестрой осуждали подобные мероприятия (парады-маскарады). Она – потому что терпеть не может, когда на нее все смотрят, а я – потому что выиграть можно, только если у тебя прекрасный костюм, который к тому же должен быть оригинальным и актуальным, а это значит, что вам должна прийти в голову оригинальная актуальная идея, а затем у вас должны иметься время и материалы, чтобы сшить костюм. Или мама, которая сошьет костюм. И побеждают всегда одни и те же счастливчики, а было бы неплохо, чтобы для разнообразия хоть разочек выиграл кто-нибудь другой.

Сестра решительно отклонила саму мысль обрядиться в маскарадный костюм, и я тоже почти отказалась от этой затеи, как вдруг маму посетила по-настоящему оригинальная мысль, настолько блестящая и актуальная, что я чуть не упала в обморок и подумала, что мне, наверное, все это снится. Я честно думаю, что это лучшая идея, которая когда-либо посещала маму, и ничего лучшего ей уже не придумать. Мама и сама так сказала. Даже пьеса, с которой она победила на конкурсе в 1957 году, не могла сравниться с той идеей. Пьеса была случайностью, а это была хорошая ИДЕЯ, а такие почти никогда не приходят в голову. Мне предстояло стать Мисс Децимализацией.[4]

Мама принялась за работу, и через час костюм был готов. Простое белое платье из гофрированной бумаги, к которому спереди была приколота гигантская пятидесятипенсовая монета из картона, обернутого фольгой.

Идея была необыкновенно актуальной, о денежной реформе все еще говорили в новостях. Децимализация произошла только в феврале, и вот в понедельник на Пасхальной неделе я выступлю в образе ходячего и говорящего пятидесятипенсовика. Я не сомневалась, что после парада деревенское общество раскроет нам свои объятия, ведь мамина идея была не только актуальна, но и проста и лишена всякого пафоса.

Отметив это, я пристала к сестре, чтобы она согласилась, она нехотя согласилась, и мама предложила сделать для нее простой костюм под названием «Закон о реформе разводов», который также вступил в силу в этом году, следовательно, костюм будет актуальным (и сделанным своими руками).

– А как будет выглядеть закон о реформе разводов? – спросила я, слегка напугавшись, что на его фоне Мисс Децимализация может померкнуть.

Немного подумав, мама ответила:

– Я бы взяла простое ситцевое платье с мелкой складкой на груди, вышила на нем слова любви и подвязала красным поясом. Но юбка пусть будет разодрана в клочья, и вышивка на ней бы разошлась, так что только нитки бы висели…

– И волосы в полном беспорядке, и размазанная тушь… – добавила я.

– Нет, спасибо, – оборвала сестра.

Настал день парада, мы с Джеком облачились в наши костюмы и, взявшись за руки, отправились в сад викария у церкви. Миссис Лонглейди, наша почти соседка, входила в жюри и в микрофон обращалась к участникам соревнования и их матерям. Увидев ее в роли деревенского лидера, я решила, что она леди высокая и солидная, как и следует из ее фамилии. И она все время повторяла слово «троекратно». Это тоже показалось мне солидным. Прежде я не слышала, чтобы кто-нибудь говорил «троекратно», и слово это тотчас стало моим любимым.

– Жюри троекратно осмотрит всех участников конкурса, – сказала миссис Лонглейди участникам и их матерям в отдающий эхом микрофон, – когда они будут идти, стоять и вблизи. После этого мы решим, кто получит призы.

Я участвовала в категории «дети до двенадцати лет», и нас осматривали в первую очередь. Мы сгрудились в кучу под каштаном, и к нам вышел помощник судьи и рассредоточил, чтобы судьи могли нас осмотреть (троекратно). Я очутилась прямо в середке шеренги. Слева от меня стояла Мэри с пушистым барашком под мышкой, а справа – мальчик в купальных плавках с завязками, который, как я предположила, изображал Маугли. Я попыталась поговорить со своими соперниками, но они отвернулись. Кое-кто насмешливо оглядел мой костюм, кто-то спросил: «А она кого изображает?», кто-то ответил: «Десять шиллингов», и все засмеялись.

Потом члены жюри – миссис Лонглейди, миссис Уорс из магазина игрушек и скобяных товаров и миссис Фринк из магазина «Охота» – прошлись вдоль шеренги и троекратно посмотрели на Мэри и барашка, улыбнулись и спросили, помогала ли она маме делать костюм и где ее барашек. Они прошли мимо меня. Ни разу не посмотрели, не то что троекратно.

Они не улыбнулись, не воскликнули: «Какая остроумная идея!» Не спросили, сама ли я делала свой костюм. Они не посмотрели внимательно на мои сабо, на которые я прилепила пластиковые монетки, хотя я старательно покачалась на них, чтобы привлечь внимание.

Отчасти причина была в том, что я им совсем не нравилась – ни я сама, ни моя семья, оставшаяся без рулевого. Но децимализацию они ненавидели не меньше, для них это было неудобство, прибывшее из Лондона, – никому не нужные, бессмысленные перемены, о которых они не просили. Округление полпенни как в б́ольшую, так и в меньшую сторону их злило. Владельцы магазинов вроде миссис Уорс теряли деньги, а домохозяйки вроде миссис Лонглейди подозревали, что их обманывают. А тут вот она я, живое воплощение ненавистного. Покрытое фольгой.

Они даже толком не посмотрели на меня, мазнули взглядами, моргнули и сразу же перешли к Маугли. Миссис Уорс ошибочно приняла его за американского пловца по имени Майк и выразила сожаление, что на Олимпийских играх 1968 года Британия не получила ни одной медали в этом виде спорта. Маугли объяснил, что он Маугли, и, посмотрев на него как минимум троекратно, члены жюри выразили свое восхищение, сказали, как они любят «Книгу джунглей» и так далее.

Первое место получила русалка в бикини. Ее подбитый ватой хвост переходил в ласту, она как-то сумела всунуть в эту ласту обе ноги. Верх бикини состоял из двух ракушечных пепельниц, что предусмотрительно расставлены в зоне ожидания ресторанов, где готовят навынос; пепельницы эти вечно грязные, потому как их неровности толком не отмоешь. В общем, русалка с пепельницами выиграла, хотя я не поняла, что актуального в ее костюме. Жюри понравился ракушечный верх бикини и находчивое использование инвалидной коляски, позаимствованной из дома престарелых «Сосны».

Вскоре на помосте выстроилась младшая группа. Комитет справедливо решил, что публике особенно понравятся малыши в маскарадных костюмах. Крошка Джек был одет египетским королем Фаруком, что было далеко не столь актуально, как Мисс Децимализация, ведь Фарук уже двадцать лет назад превратился в короля-изгнанника, но наш много путешествующий папа подарил Крошке Джеку феску. И когда мама увидела эту феску, в ее голове всплыл образ короля Фарука и она отказалась от своего плана надеть на Джека очки в тонкой проволочной оправе, как у Джона Леннона, и переключилась на создание образа хорошо известного, пусть и старого и, возможно, мертвого египетского короля. Крошка Джек не возражал. Сами понимаете, кто ж не хочет быть королем?

Жюри троекратно осматривало участников, и Крошке Джеку совсем не понравилась та часть, где его рассматривали вблизи, поэтому он все пятился и пятился от судейской троицы, пока не упал с помоста, так что его феска покатилась, точно оброненный леденец. И хотя Крошка Джек и не выиграл в своей категории, жюри не проигнорировало его всецело, особенно после падения. Им понравились его закрученные усы и феска (которая всех очаровала), и, конечно, им понравилось смеяться над его иностранностью. Кроме того, он был маленьким мальчиком, и это сразу сыграло ему на руку. Судьи даже вывели его вперед вместе с Малюткой Бо-Пип и Говорящим Сверчком (оба костюма взяли напрокат в магазине «Пиноккио» в Лестере). На мгновение нам показалось, что Джек сейчас получит наградную розетку, судьи на него показывали (мы привязали ему на живот подушку, поэтому в криво надетой вновь обретенной феске он выглядел как самый настоящий толстенький и низенький король), но в последнее мгновение миссис Лонглейди спросила: «Ты король Иордании Хуссейн?», Крошка Джек покачал головой, и зрители засмеялись, и миссис Лонглейди сказала: «Ну так скажи нам, пожалуйста, кто ты такой?» Крошку Джека заело на букве «к», он с от[5] чаянием поглядел вокруг, так что я ринулась вперед в своем шуршащем платье и объяснила, что он не кто иной, как король Египта Фарук, ныне покойный, и все снова засмеялись.

Получив эту информацию, судьи замахали на Крошку Джека руками, прогоняя его обратно в шеренгу, и вызвали вперед Леди Годиву, которой дали розетку за третье место. Больше всего их позабавило, по словам миссис Лонглейди, то, что участница сидела на настоящем пони и была одета в трико и боди телесного цвета. Это вдвойне уязвило нас, потому что мы договорились НЕ задействовать пони, у нас в семье соблюдалось правило не выставлять напоказ богатство.

Если бы Крошка Джек выиграл ту желтую розетку, все бы изменилось (могло бы измениться). Возможно, наше отношение к деревне поменялось бы к лучшему. Думаю, так бы и произошло. Но он не занял никакого места, и наше отношение не изменилось, и мы побрели домой, и я поднялась к себе, и посмотрела в зеркало, и почувствовала себя бесконечно опустошенной и униженной. Я не стала драматизировать. Я не растоптала свои пятьдесят пенсов ногами и не разорвала их в клочья. Я была зрелой девочкой для своего возраста, я заварила чай и сказала, что в жюри одни суки, и Крошка Джек кивнул.

Мама испытала горькое разочарование. Я сказала «горькое», потому что это слово прекрасно сочетается со словом «разочарование». На самом деле она слегка разочаровалась и рассердилась и, как и я, подумала, что в жюри одни суки, особенно учитывая, как презрительно они отнеслись ко мне в костюме Мисс Децимализации, хотя идея была самая актуальная.

Сестра сказала, что участвовать в конкурсе было глупостью с нашей стороны, что мы оба выглядели по-дурацки и ей было стыдно. И в тот момент я поняла, как я ее люблю. Поняла, что она всегда будет честна с нами, и ее честность в высшей степени подбодрила меня. Ее едкое замечание дало мне надежду.

Пьеса, которую мама написала о параде, была самой несмешной из тех, что она когда-либо писала.

Судья. Ну, так кого же вы изображаете?

Адель. Я деревня.

Судья. Но вы похожи на судью Верховного суда, попавшего в беду.

Адель. Это моя интерпретация деревни.

Судья. А этот костюм актуальный и сделан своими руками?

Адель. Да, за исключением парика, который я взяла взаймы.

Судья. Не забудьте его вернуть.

Участие в маскараде никак не продвинуло нас на пути к главной цели, да и вообще никуда не продвинуло, и мы решили, что пора самим идти дальше. Понимая всю неотложность дела, мы снова занялись обсуждением Списка – относительных достоинств Кеннета, шофера, и мистера Олифанта, местного жителя типа фермера (хотя он лично и не занимался никаким фермерством) – и ломали голову в поисках новых кандидатов, как вдруг в кухню вплыла мама в платье-рубашке карамельного цвета с металлическим поясом и в белых сандалиях.

Мы спросили, куда она собирается, и она ответила, что идет на прием к доктору Кауфману за рецептом на таблетки, от которых ей станет лучше, и удалилась настолько быстро, насколько ей это позволяла узкая юбка.

«Таблетки, от которых ей станет лучше». Какая блестящая мысль! Когда дверь за мамой захлопнулась, я победоносно вскинула кулак. Такое простое решение всех наших проблем, куда проще, чем красить мебель или топать в церковь раз в неделю, и благодаря ему нам, может быть, и не придется доставать новые идеи из рукавов – в переносном смысле.

Сестра сказала, что не следует слишком радоваться, потому что даже если таблетки и сработают, нам, чтобы вернуть себе остатки уважения, по-прежнему отчаянно нужен человек у руля, какой бы счастливой или нормальной наша мама ни стала.

– Нам нужен мужчина, Лиззи, и пока мы его не найдем, мы все равно что прокаженные, – сказала она.

Крошка Джек прижался лицом к оконному стеклу.

– Куда мама пошла? – спросил он и принялся стучать в окно ей вслед. Мама все время забывала объяснить ему, что происходит, да и мы тоже, так что он зачастую пребывал в неведении и стучал в окна.

– Она пошла за таблетками к доктору Кауфману, – сказала я, – чтобы подбодриться.

И, чтобы самим подбодриться, мы развели сухой лимонад – наш особый секретный напиток, который миссис Лант раньше запрещала, потому что все сразу же становилось липким, а мы оказывались во власти отрыжки, а ей не нравилась ни липкость, ни отрыжка.

Понимая, что на таблетки нельзя всецело полагаться, я снова погрузилась в изучение Списка и постаралась припомнить еще каких-нибудь мужчин для мамы, которая совсем скоро станет более счастливой. Вдохновляясь порошковым лимонадом, мы вдруг вспомнили жалкого идиота викария, к которому мама испытывала настоящую неприязнь. Памятуя о том, что от любви до ненависти, как уже говорилось, один шаг, мы добавили его в Список и даже порешили, что он будет следующим.

Должна признать, что после таблеточной идеи Список мужчин казался мне уже не таким важным. Я была уверена, что таблетки принесут невыразимую пользу, и, несмотря на сомнения сестры, я предчувствовала, что Список нам не понадобится. Я еще раз попыталась убедить сестру принять мою точку зрения, но она разочарованно посмотрела на меня и очень серьезно сказала:

– Сколько раз тебе повторять, Лиззи? Таблетки НЕ заменят мужчины.

Взгляд у нее был суровый.

– Но от них ей должно стать лучше, правда?

– Да, должно. Но. То, что она почувствует себя лучше, может тоже стать проблемой, главной проблемой.

– Но если от таблеток ей станет лучше… это же хорошо, правда? – спросила я. Честно говоря, все это меня немного раздражало.

– От таблеток ей может стать слишком лучше. Настолько лучше, что она вообще не захочет искать мужчину. Вот почему мы должны ей помогать изо всех сил.

– Слишком лучше?

– Да, слишком. Она будет слишком довольной, оглушенной таблетками.

– Понятно, – сказала я, хотя и не понимала ничего.

По мне, так это было похоже на счастье.

Ладно. Я постаралась не думать о таблетках и сдерживать оптимизм. И когда мама вернулась от врача, по дороге зайдя в аптеку мистера Блайта, я про таблетки даже не спросила, а когда мама положила их на буфет, я отвернулась и сосредоточилась на Списке мужчин.

– Почему ты так ненавидишь викария? – спросила я.

– Я его не ненавижу, – ответила мама, – я уверена, что он хороший человек, ему только нужно вести себя просто и естественно, а не по-идиотски, и говорить то, что он думает.

Я подумала, что эти добрые ее слова объяснялись лишь радостью по случаю обретения таблеток. Кто знает, может быть, она уже приняла парочку.

С благословления сестры я написала викарию.

Ваше преподобие,

Вы, возможно, заметили, что я не хожу в церковь. Причина в том, что церковь как организация вызывает у меня сомнения и я терпеть не могу всех идиотов, которые там собираются. Я по-прежнему молюсь, но лишь в одиночестве своей спальни и в одной ночнушке.

Кроме того, я слышала, что в связи с моим статусом разведенной женщины я могу причащаться только с разрешения епископа, и из-за этого чувствую себя отверженной. Мне совершенно необходимо оценить роль Бога в моей жизни. Если у Вас найдется время, заходите, и мы просто и естественно, без обиняков, обсудим Бога и церковь.

С наилучшими пожеланиями,

Элизабет Вогел

Мы доставили письмо лично в руки. Уже на следующий день викарий постучался к нам в дверь, и мы пригласили его на чашечку кофе. Кофе он пил с молоком.

Я увидела в этом признак того, что он запал на маму, хотя сестра так не думала. Она объяснила, что в наши дни викарии мчатся к любому, кто проявит хоть малейшую искру интереса к Богу, прежде чем эта искра угаснет. Как раз в то время сестра начала терять веру, поскольку вошла в возраст сомнений. По ее словам, из-за «Битлз» и таблеточек вроде тех, что принимала мама, полсвета балансирует на краю пропасти неверия.

В чем бы ни крылась причина викариевого проворства, он прибыл в наш дом, и, к нашему изумлению, они, похоже, занялись сексом. Судя по звукам, которые издавал его преподобие, секс ему либо очень понравился, либо он испытывал адские муки. Так начался роман, который продолжался тринадцать дней. Викарий никогда не задерживался больше чем на час и непременно настаивал на том, чтобы сначала поговорить о духовном и так далее, и на этой части мама клевала носом. Мы не всегда его видели, потому что иногда бывали в школе, но я засыпала маму вопросами, дабы быть в курсе всех нюансов.

– А викарий заходил?

– Да.

– Надолго?

– На часок.

– Не так много времени на то, чтобы обсудить Бога.

– У него ведь целая паства.

– А о чем вы разговаривали?

– В основном о Боге.

– И тебе понравилось, что он заходил?

– Не особенно.

Вскоре нас посетила жена викария и затеяла с мамой ожесточенный спор, в частности она сказала: «Минуточку, но ведь это же вы его пригласили…»

На что мама ответила: «Нет, я его не приглашала».

Что было одновременно и правдой, и неправдой, и мы с сестрой осознали, что наш план грешит серьезным изъяном. Съежившись, мы смотрели друг на дружку, уверенные, что жена викария достанет письмо, которое я написала ее мужу, но она этого не сделала, к невыразимому нашему облегчению, и мы возблагодарили Бога.

И викарий больше не заходил. Мы только зря потратили на него время, мама не прониклась к нему чувствами. Но нужно признать, что в течение тех двух недель, осененных сексом с его преподобием, мама совсем не писала пьесу. По завершении романа появилась короткая сцена.

ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ХОУП. Почему вы хотите молиться одна, а не с остальной паствой?

АДЕЛЬ. Остальная паства идиоты.

ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ХОУП. Как я вас понимаю.

АДЕЛЬ. Я предпочитаю разговаривать с Богом в уединении.

ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ХОУП. Давайте помолимся вместе.

АДЕЛЬ. А Бог не будет возражать?

ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ХОУП. Я уверен, что в нужный момент он отвернется.

5

Рождество во Флэтстоуне отмечалось на широкую ногу, тут было недостаточно зажечь свечи и воткнуть гвоздички в апельсин, чем мы обходились в прошлые годы. Предрождественская суета кипела в нашей школе вовсю. Мы без устали репетировали школьный рождественский спектакль «Ослик». И нужно было придумать, смастерить и развесить рождественские украшения. Соорудить подарки для горячо любимых матерей и трудолюбивых отцов. Съесть индейку и пудинг на рождественском обеде, написать письма Рождественскому Деду – эльф, судя по всему, уже ждал и готов был отнести их в деревенский клуб, чтобы Рождественский Дед зачитал их на рождественской ярмарке. И еще специальное рождественское собрание, на котором директрисе предстояло напомнить нам, что смысл Рождества НЕ в подарках, индейке или Рождественском Деде, но в Иисусе.

Когда речь заходила об Иисусе, директриса становилась настоящей невротичкой, особенно на Рождество, когда она беспокоилась, что об Иисусе могут забыть или что он отойдет на второй план, а на первом окажутся более привлекательные атрибуты Рождества. Она так беспокоилась, что вызвала викария. Как-то утром он появился на школьном собрании и произнес речь на эту тему. Мы с воодушевлением спели «Там в яслях», а потом викарий достал табличку, на которой очень большими буквами было написано Xmas[6].

– X, – сказал он, – X-mas. Кто из вас пишет Рождество подобным образом? – спросил он, улыбаясь и постукивая по слову.

Довольно многие дети подняли руку. Я не подняла, чувствуя подвох.

Викарий осмотрел зал. Улыбка исчезла, лицо сделалось каменным.

– Больше половины, – сказал он. – Разве вы не видите, что это проявление лени и оскорбительно для Иисуса? И все ради того, чтобы писать на несколько букв меньше.

Викарий не знал, когда это все началось, но предполагал, что такое написание пришло из Америки, – возможно, вместе с рок-н-роллом. Как бы то ни было, сокращение уже почти стало нормой. Он и сам получил две или три рождественские открытки с подписью Happy Xmas и очень опечалился, что люди, лично ему знакомые, так оскорбляют Христа.

– Потому что, давайте подумаем об этом, когда вы пишете X-mas, какое слово вы не пишете… а?

Он оглядел зал. Некоторые дети подняли руки, и викарий показал на мальчика по имени Дэниел.

– Так какое же слово мы не пишем, когда пишем X-mas?

– Рождество? – спросил мальчик. И все захихикали.

– Христос, – сказал викарий. – Мы не пишем «Христос».

Викарий разглагольствовал со сцены о том, что так писать оскорбительно и свидетельствует о лени, а я слушала и злилась, ведь для многих из детей это был просто способ не налепить орфографических ошибок.

Например, моя подруга Мелоди обычно пишет без ошибок, но некоторые буквы просто пропускает, а Крошка Джек, который, по словам его учительницы, «не по годам грамотен», тоже иногда пропускает буквы. Ведь слово это употребляется лишь в свой сезон, и, следовательно, мы не практикуемся в его написании круглогодично, как с другими, несезонными, словами, вроде «проживание» или «гиппопотам».

И вот этот жалкий идиот викарий твердит, что писать Xmas оскорбительно для Иисуса. А по мне, так вовсе это никакое не оскорбление, а проявление здравого смысла, и странно, чего это викарий стонет об оскорблении Иисуса, а не рассказывает о чуде его рождения и тому подобном.

С того дня я пишу исключительно Xmas. Стараюсь никогда не писать это слово полностью. Я даже говорю Xmas. Не чтобы оскорбить Иисуса, а в память об этом жалком идиоте викарии.

Xmas Xmas Xmas.

И, честно говоря, в тому времени Xmas-Дед уже стал для меня более важной фигурой, чем Иисус. Это никак не было связано с написанием Рождества, и даже если бы я писала это слово как Christmas, Xmas-Дед все равно интересовал бы меня больше. Дело в том, что в ночь на Рождество 1968 года, когда родители еще были женаты и мы жили в городе, я услышала, как его сани заскрежетали на крыше нашего дома.

Меня разбудил глухой шум, с которым сани приземлились на крыше, и я услышала позвякивание бубенцов, раздававшееся, когда олени нетерпеливо мотали головами. Никакая радость с тех пор не могла сравниться с той, что я испытала, когда услышала, как громыхает черепица под его тяжелыми сапогами, пока он идет к дымоходу. Я не рассчитывала увидеть его, я даже не хотела увидеть его, уже одно то, что я его слышала, было самым настоящим волшебством. Сейчас я думаю, что если бы я услышала, что на мой дом или рядом с ним сошел Иисус, я бы тоже почувствовала восторг, но на наш дом приземлился не Иисус, а Xmas-Дед, а личные встречи производят сильное впечатление.

На следующее утро (Xmas-утро 1968 года), сидя в родительской кровати под балдахином, я рассказала, что слышала сани Xmas-Деда.

– Ночью я слышала, как на нашу крышу приземлился Xmas-Дед, – сказала я, обращаясь в основном к маме.

– Ты вроде бы этому не особо рада, – сказала она.

– Я просто боюсь, что ничего лучше этого со мной не произойдет, – ответила я, – что лучшее уже случилось.

– Обещаю, что будут события и получше, – сказала мама.

– Но что может быть лучше? – спросила я.

И тут вошел наш биологический отец и опустил на кровать красно-белую коробку. И не успели мы начать ее распаковывать, как из коробки высунул голову щенок (это была Дебби), и я думаю, что ее появление должно было стать лучше Xmas-Деда, и отчасти так и было, а отчасти нет.

В тот год, когда мы впервые встречали Xmas в деревне, возникла спорная ситуация касательно того, кто будет представлять Xmas-Деда на ярмарке. В последние два года эту роль исполнял мистер Лонглейди, бухгалтер-пчеловод, сменивший на этом посту мистера Ломакса, кандидата от Либеральной партии, которого вывела из строя болезнь, из-за нее он не мог сидеть на стуле в зале церковных собраний достаточно продолжительное время, как того требовала роль. Но в этом году мистер Ломакс был готов снова вступить в должность, он согласовал свое возвращение с викарием и выговорил стул поудобнее.

Моей семье не хотелось идти на деревенскую Xmas-ярмарку и стоять в очереди, чтобы получить апельсин из рук кандидата от Либеральной партии, – отчасти потому, что он видел отрывок из маминой пьесы, а отчасти потому, что в нас еще были живы воспоминания о потрясающем вертепе в универмаге «Фенуик» в Лестере. На Xmas «Фенуик» превращался в сказку, витрины там оформляли распрекрасно, и повсюду звучала традиционная музыка. А пробираясь к Xmas-Деду, можно было понюхать одеколон и посмотреть на аккуратно сложенные шерстяные шарфы. Да и сам Xmas-Дед был настоящим, не то что кандидат от Либеральной партии, под бородой которого скрывалось больное горло.

Поэтому в результате семейного обсуждения мы приняли решение отправиться в «Фенуик», пусть ради этого нам придется проехать тридцать миль, долго стоять в очереди и, возможно, вытерпеть различные спонтанные выходки мамы.

На что мы не рассчитывали, так это на то, что мама заедет на улицу, где мы раньше жили, и припаркуется прямо напротив ворот в форме арки нашего прежнего дома. Но именно так она и поступила. И мы увидели елку на привычном месте в великолепном эркерном окне.

Мама заглушила двигатель, и, понимая, что мы здесь задержимся на какое-то время, я позволила себе посмотреть на крышу, где Xmas-Дед, видимо, припарковал свои сани, прямо над моей комнатой – моей бывшей комнатой, – три года назад. И, хотя это и было очень глупо, я попыталась снова пережить этот момент. Когда я только услышала сани Xmas-Деда, я установила для себя правило не вспоминать об этом событии слишком часто, чтобы чувство не притупилось, но в тот вечер, глядя вверх, я поняла, что чувство слишком притупилось.

– Помните, как вы здесь жили? – спросила мама, выдыхая дым сквозь ноздри.

Впервые в жизни мне захотелось ответить саркастически, но вместо этого я сказала «да, а ты?», и она все равно решила, что это саркастический ответ, и осуждающе на меня посмотрела.

– Давайте же зайдем к миссис Вандербас, – сказала сестра.

– И Миллуордам, – добавила я.

Но маме не хватило духу. Она была недостаточно счастлива, и они бы увидели, что сейчас она куда менее счастлива. Что сейчас она уже не та женщина, какой была, когда мы жили здесь в окружении приятных людей. Городских жителей, которые и сами все не без греха и не так сильно придираются к другим.

И миссис Вандербас, будучи голландкой, сказала бы без страха и упрека: «Элииизабет, что же ты с собой сделала, ты такая худая, такая измученная, о боже, тебе нужно выбираться из этой ужасной деревни». И так далее, а симпатичные Миллуорды сказали бы: «Ты великолепно выглядишь, деревенский воздух явно пошел тебе на пользу», и это было бы еще хуже.

– А помните, как я услышала, что на крышу приземлился Xmas-Дед? – спросила я со смехом.

– О да, – ответила мама, – но это просто антенна упала и била по черепице.

– Ага, – сказала сестра.

– Я знаю, – сказала я, хотя я не знала.

Позже в «Фенуике» мама оставила нас стоять в очереди к Xmas-Деду, а сама отправилась за какими-то таинственными покупками, и когда мы уже приблизились к началу очереди, я поняла, что не смогу зайти в грот, и предоставила сестре и Джеку встретиться с Xmas-Дедом без меня.

Это был не настоящий Xmas-Дед – я ведь знала, что его не существует, знала уже некоторое время. И теперь я вдобавок узнала, что самого прекрасного, самого интересного события в моей жизни на самом деле не было, я просто придумала его и крепко за него держалась.

Я сидела на мухоморе у входа в грот и наслаждалась, представляя, как телевизионная антенна колошматится о крышу. Старое воспоминание обрело новое значение, и, решив, что у меня есть примерно пять минут, я пошла разглядывать перчатки.

6

Мы любили бродить по меже. За долгие годы под ногами, колесами телег и автомобилей фермеров образовалась целая паутина из узких тропок. Межа была достаточно широкой даже для трактора, идеально подходила для пони или гуляющих детей и тянулась вдоль чарующего туннеля, образованного деревьями и кустарниками, из которых стремительно выскакивали и бросались наутек разные существа. Нам нравилось играть в канавах, по которым текли ручейки, а поскольку сестра любила фермы и все связанное с фермами, мы заглядывали на скотный двор и в загончики для скота, где часто можно было увидеть детенышей.

Любила она, конечно, животных, и ее немного беспокоило, что фермеры, похоже, любили их не так сильно. Сестра заметила, что фермеры никогда не гладили теляток, а, наоборот, отпихивали их в сторону, будто они помеха, и если голодный поросенок тыкался розовым рыльцем, фермер не улыбался и не говорил «привет, малыш», а бил его по носу ведром. Сестра любила всех животных, и ее страстным желанием было увидеть семейство ежиков, выстроившееся рядком, как рисуют на открытках; она составляла список всех млекопитающих, которых видела, как другие составляют списки увиденных птиц или поездов. Барсука она впервые встретила в четыре года и чуть не умерла от счастья. Она частенько повторяла, что к фермерскому хозяйству можно допускать только тех, кто любит животных, люди же, к ним равнодушные, могут идти в полицейские или мясники и должны довольствоваться лишь одной собакой.

Я вступилась за безлюбных фермеров и объяснила, что фермерское хозяйство – это работа, потому фермер не может днями напролет гладить детенышей, упиваясь чувствами, иначе он ничего не успеет сделать и сорняки задушат пшеницу и т. д. Фермерское хозяйство все равно что родительство: можно поворковать минутку над чужим ребенком в колясочке или котенком, забравшимся в бокал для бренди, но когда впереди расстилается повседневная жизнь, то приходится заниматься делами, и если к тебе сунутся детки, то ты отпихнешь их и продолжишь заниматься делами.

Как-то ранней весной сестра предложила посетить ферму Тернера, где разводили и овец, и коров. Она прослышала, что там народились первые ягнятки. А кроме того, она желала выяснить, нельзя ли включить фермера Тернера в наш Список, ведь у фермера хватает преимуществ. Конечно, она надеялась, что он окажется фермером, любящим животных. Я сомневалась, поскольку уже видела его – угрюмый, толстый и в грязной майке. Но мы все же пустились в путь по меже с целью расследовать ситуацию, а по дороге нарвали вербы. Мама любила, когда ветки вербы стоят в коричневом кувшине в прихожей, напоминая о скорой весне.

У фермы Тернера мы перелезли через развалившиеся ворота и заметили на той стороне поля корову, которая странно себя вела. Подойдя ближе, мы увидели, что голова этой молодой коровы застряла в брошенном плуге, который ржавел у дальних ворот. Корова пыталась вытащить голову, отчаянно молотя ногами, но ничего у нее не получалось.

– Если бы только я могла чуть-чуть повернуть ее голову, – сказала сестра, – она бы вылезла.

И это походило на правду, потому что корова вовсе не так сильно застряла, как ей самой казалось, достаточно было немножко повернуться, и она бы освободилась.

– Помоги мне, – сказала сестра, – давай попробуем.

Мы молча стояли – наблюдали и размышляли. Я заметила под плугом сочную зеленую траву, до которой и пыталась добраться корова: изо рта у нее торчали травинки. Корова снова дернулась, увязла копытами в земле, замерла и застонала.

Сестра подошла к корове, но та заволновалась еще пуще, и мы решили пойти на ферму и позвать фермера. Он-то сначала успокоит корову, а потом высвободит.

Мы с сестрой побежали к дому Тернера через три поля, влетели во двор и замолотили в дверь. Мрачная женщина с лицом как картошка и с одной огромной, но неподвижной бровью выслушала нашу историю, криво улыбаясь, а потом отправила нас в амбар, где фермер обматывал что-то проволокой. Сквозь дощатые стены пробивались лучи солнца, и фермер, руки которого были обнажены, несмотря на холодный день, выглядел довольно романтично. Сестра рассказала ему о молодой корове.

– Достаточно будет повернуть ее голову на тридцать градусов, – сказала сестра, которая хорошо разбиралась в математике, – и она будет в полном порядке. Это номер 81, – закричала сестра вслед фермеру, прыгнувшему в свой «лендровер», – корова номер 81!

Она тоже заметила алюминиевую бляху на ухе у коровы, пока мы наблюдали за ней.

Автомобиль фермера Тернера, подпрыгивая на кочках, выбрался с грязного двора, мы бежали следом, довольные собой. В своей счастливой головушке я уже поставила фермера Тернера первым в Списке и улыбалась, представляя, с каким восторгом он заменит однобровую женщину с лицом-картошкой на нашу сексуальную маму с тонкими чертами лицами и прозрачными блузками. Я бежала за машиной, думая о новой жизни с достойным человеком у руля: ягнятки для сестры, поездки на тракторе для Джека и счастливая семья для меня, и для Дебби, и для коровы номер 81, которая станет совсем ручной и, возможно, даже моей личной коровой.

Задыхаясь, мы догнали фермера и, навалившись на ворота, замерли в ожидании умелой спасательной операции, после которой корова номер 81 с недовольным мычанием потрусила бы прочь.

Повернувшись ко мне, сестра спросила:

– Человек у руля?

– Идеально подходит, – ответила я.

– Я думаю, мы можем написать ему… – начала сестра, – спросить его совета по поводу навоза…

Но она не успела закончить, как мы вздрогнули от оглушительного выстрела. Я даже глазными яблоками ощутила этот шум, что передался через металл ворот.

Корова медленно осела, зацепившись головой за ржавую железяку. Только после этого фермер повернул мертвую голову на необходимые тридцать градусов, и животное упало. Какое-то мгновение корова с ее большими зубами и вывернутой шеей походила на оленя со старинной картины. Фермер пнул ее прямо в морду, и из открытого рта коровы полилась прозрачная жидкость, ручейком заструилась по засохшей грязи, образовала лужицу у облюбованной нами вербы.

Мы молча побрели домой. Я попробовала разговорить сестру, сказала «какой ужас» или что-то в этом роде, но она ответила: «Ищи вербу, Лиззи».

Ближе к дому я наломала новую охапку веток и протянула сестре, чтобы она оценила, но она взяла ветки, посмотрела на них и бросила на землю, а потом быстро пошла вперед. Я не стала ее догонять, потому что смотреть на человека, который пытается не заплакать, чрезвычайно грустно. Я плелась позади и выискивала глазами очередную вербу.

Мама держала таблетки доктора Кауфмана в сумочке, которая лежала в вазе для фруктов. Она принимала предписанную дозу и вроде бы чувствовала себя спокойнее и лучше. Сестра сказала, что мы не должны делать никаких слишком позитивных выводов из ее спокойствия, потому что люди, которые принимают таблетки, часто ведут себя именно так, как им обещано, а мама определенно ожидала, что почувствует себя спокойнее.

– То есть, может быть, она просто притворяется? – спросила я.

– Типа того, – сказала сестра. И добавила: – Пока еще рано говорить.

В целом, по-моему, маме не то чтобы стало лучше, просто она ходила сонная – как цепной медведь, который потерял силу и не может больше кидаться на обидчиков. Периодически она начинала хихикать, когда кто-нибудь говорил «яички» или «пышечка», но всегда с небольшой задержкой, и быстро забывала, что ее так рассмешило, а мы уже вовсю хохотали, и она спрашивала: «А над чем мы смеемся?» – и мы замолкали. Но хохотать так приятно.

Мама продолжала писать пьесу, но уже не так активно и лишь после того, как почитает нам вслух «Хоббита», а это обычно затягивалось до бесконечности, и только когда она достигала нужной степени опьянения, где-то около 20:30. Нужная степень опьянения продолжалась недолго, а потом она напивалась так, что просто сидела и слушала музыку, очень тихую. Рахманинова – красивым ртом и темными глазами он напоминал маме бывшего тестя в молодости – или Боба Дилана, который был вылитый персонаж из «Хоббита».

Маме не сделалось лучше, она стала слабее.

И по причине того, что мама пребывала в ослабленной беззаботности, а миссис Лант, прежде без передыху трудившаяся – она подметала полы, таскала тяжелые корзины и пополняла запасы плавленого сыра, – нас покинула, наш новый дом вскоре обратился в огромный беспорядок. Мы прекратили открывать до конца ставни – не хотели, чтобы кто-нибудь рассмотрел, что творится внутри.

Вместо того чтобы забить на ситуацию, как сделали бы все нормальные дети, мы с сестрой вычитали в потрепанной инструкции, как пользоваться стиральной машиной, – на наш взгляд, в том была насущная необходимость, ибо мы носили грязные вещи, которые выуживали из гор белья, громоздившихся, словно сокровища в пещере Али-Бабы. Но инструкция была к люксовой машине-полуавтомату с двумя баками, а наша стиральная машина была совсем не люксовой, и бак у нее имелся только один, поэтому пришлось действовать по наитию. Мы отыскали базовую программу, когда машина несколько часов кряду булькала теплой водой, и придерживались ее.

Случались у нас и проколы – порой катастрофические. Дважды дверца стиральной машины не закрылась до конца, один раз застрял уголок полотенца, а другой раз мы ее просто забыли закрыть, и в постирочной случился потоп. Хуже этих потопов и представить ничего нельзя, ужас сколько вещей промокло и испортилось. Во время первого намокла ковровая дорожка в прихожей, которую двадцать одна девушка ткала двадцать один день и стоила она двадцать один реал, то есть каждая девушка заработала по одной драгоценной монете. Несколько дней мы сушили дорожку на веревке во дворе. Высохнуть-то она высохла, но обратилась в камень и с тех пор всегда пахла мокрой собакой. Мы чувствовали себя виноватыми перед девушками, которых было двадцать и одна, ведь плоды их тяжкого труда погибли.

Но второй потоп оказался еще страшнее – он погубил шкатулки из бальзового дерева, которые мамин отец много лет назад привез ей из Индии. А вскоре он умер, мама даже не успела с ним попрощаться. И это при том, что она поздороваться с ним толком не смогла, потому что, когда она родилась, он был на войне. Когда сестра спросила, умер ли он со спокойной душою, мама ответила: «Да, он с земли в полночный час ушел без боли».[7]

Это значило, что доктор усыпил его, как больную собаку, потому что так было милосерднее, а еще это была цитата из Китса.

Как бы то ни было, теплая мыльная вода второго потопа смыла с индийских шкатулок красивых, нарисованных вручную слонов, дам, птиц и так далее. Шкатулочьи бока выгнулись и разбухли, а когда мы попытались взять шкатулки в руки, скобы соскочили и в руках у нас остались перепачканные краской деревяшки.

И мы поступили ужасно. Мы сложили испорченные шкатулки в мешки для мусора и выставили их для мусорщика, а маме ничего не сказали. Понадеялись, что она не заметит их исчезновения. Ведь теперь, когда она принимает полезные таблетки доктора Кауфмана, она вряд ли когда-нибудь еще зайдет в постирочную. И я не думаю, что она когда-нибудь еще туда заходила. Только позже до меня дошло, как же это плохо. Не то, что мы устроили потоп и спрятали сломанные шкатулки, а то, что мама больше никогда о них не подумает, не вспомнит о них, не спросит себя, как они там. А ведь она их так любила.

В постирочной мы наконец-то осознали и последствия расставания с миссис Лант, и весь ужас стирки. Ужас не собирался кончаться, и каждая стирка была большим стрессом. Одежда часто выходила из стиральной машины испорченной – или каменной, или несуразно маленькой, или не того цвета, или спутанной, или перекрученной, как старые веревки и выброшенные тряпки, которые море выносит на берег.

Потом вещи надо было сушить. Вешать на веревку во дворе, где все могли их увидеть, или на двух проволоках, протянутых в постирочной. А как от них пахло, если мы их вовремя не вывешивали или на улице было сыро!

А еще вещи надо было гладить. Они выглядели кошмарно помятыми, и эта помятость была прямой дорогой к депрессии. Тысячи маленьких морщинок, не одна-две глубокие и прямые проглаженные линии, но настоящий хаос складок, как будто своенравные микроскопические червячки кричали: «Никто о нас больше не заботится, возьмите нас на попечение государства!»

В один особенно помятый день я решила заняться глажкой. Потому что: a) мне нужно было избавиться от складок для наших вылазок в общество (школу); b) я с радостью вспоминала запах горячего белья, который каждый день разносился по дому, когда миссис Лант гладила, и подумала, что глажкой белья убью двух зайцев.

– Чем мне погладить? – спросила я маму.

– Кого собираешься гладить? – зевнула она в ответ.

– Одежду, где утюг? – спросила я.

– Ушел в самоволку, – ответила она.

Она часто говорила про какие-то вещи, что они ушли в самоволку, и я никогда до конца не понимала, что значит «самоволка». Я думала, это значит «проскользнул через ворота, которые оставили открытыми», потому что чаще всего в самоволку уходила наша лабрадорша. А когда Дебби уходила в самоволку, это значило, что она проскользнула через ворота, которые оставили открытыми.

В конце концов я нашла утюг в большом шкафу, до которого никому не было дела, кроме прислуги. Но поскольку прислуги у нас не было, шкаф стал моим делом и делом сестры. В нем хранились утюг, и гладильная доска, и сода, и ведра, а также щетки и маленький гладильный каток, сложенные скатерти и другие подобные вещи.

Раскладывание гладильной доски оказалось целым предприятием, и я поняла, почему миссис Лант гладила каждый день, даже трусы и кухонные полотенца, – чтобы узаконить пребывание доски в разложенном состоянии. Глажка была ужасна. Не так ужасна, как стирка или сушка, но все равно кошмарна. Во-первых, если утюг разогревался достаточно для того, чтобы хоть как-то повлиять на засилье складок, то он вскоре начинал липнуть к одежде. Я прожгла дыру на любимой ночнушке и оставила на футболке коричневый след в форме утюга. Я погладила кусочек собственного открытого живота, и дважды утюг упал на пол, причем один раз от него откололся кусочек.

Сестра пришла посмотреть и заметила, что от моей работы больше вреда, чем пользы. Я упомянула, что запах горячего белья вызывает ощущение благополучия, но, по мнению сестры, пахло так, будто кузнец сошел с ума и принялся прижигать животным копыта, и ничем приятным точно не пахнет.

Мы с сестрой на личном опыте узнали, что домашняя работа отвратительна, а в особенности отвратительны стирка и глажка, и ее тирании нет конца. Мы пошли к маме и спросили, как мы, по ее мнению, должны справляться теперь, когда она большую часть времени находится едва ли не в отключке.

Она объяснила, что по складу характера не приспособлена к работе по дому и стирке и так было всегда, даже до таблеток. И, услышав, что некоторые не приспособлены к домашней работе в силу склада характера, мы решили, что унаследовали от мамы эту черту, и немного успокоились. Конечно, теперь я вспоминаю об этом со стыдом, но так уж оно было.

И мы вдруг поняли, что миссис Лант явно приспособлена к домашней работе, увидели ее по-новому – умелой, сильной, необычной – и осознали, как же было глупо вот так покорно позволить ей бросить нас.

Мама нам посочувствовала, но сказала, что простого решения нет. Прислуга вроде миссис Лант в деревнях на земле не валяется, и, как и у скаутов, нужно встать в лист ожидания длиною с локоть, а ежели какая домработница вдруг освобождается, то нужно немедленно хватать ее, прежде чем на нее слетятся со всех сторон. Мама рассказала историю про старушку, в дверь которой стучали люди, надеясь, что она будет убирать у них в доме, даже когда она лежала на смертном одре.

Во всем приходе мы знали только одну женщину, которая выполняла подобную работу. Ее визитка была выставлена в газетном киоске. Эта женщина, Одрина, видимо, хорошо убирала, а также была медиумом – этот факт она рекламировала на той же визитке. Мы заговорили об Одрине с мамой, но она не захотела, чтобы медиум болталась в нашем доме и стирала наше белье. Мы толком не знали, кто такие медиумы, – сестра полагала, что это то же самое, что и проститутка, – но я считала, что медиумы как-то связаны с привидениями. У меня имелось серьезное подозрение, что я права, потому что мама вряд ли стала бы возражать против того, чтобы проститутка болталась в нашем доме и стирала наше белье.

В общем, мама сказала, что мы должны сплотиться, а если уж совсем край настанет, то мы поедем в «Три сестры» в Оудби и накупим себе новых трусов.

Тогда-то нам и следовало рассказать ей о погибших ковровой дорожке и индийских шкатулках, чтобы она поняла: край уже настал. Но мы этого не сделали, руководствуясь соображением: что толку принимать транквилизаторы, если дочери вечно обрушивают на тебя скорбные вести? Словом, мы предпочли не будить спящего зверя.

Вместо этого сестра написала миссис Лант.

Дорогая миссис Лант!

Как Вы правы: цены на бензин постыдно взлетели. Но мы здесь с трудом справляемся со стиркой и другими домашними делами. Нам бы чрезвычайно помогло, если бы Вы пересмотрели свое решение и снова начали нас посещать. Необязательно приходить каждый день, наверное, будет достаточно, если Вы два-три дня в неделю будете задерживаться до вечера.

Дело в том, миссис Лант, что я по складу характера не приспособлена к работе по дому (и, как оказалось, девочки тоже), в то время как вы на 100 % к ней приспособлены. Кроме того, выполнять работу по дому, в первую очередь стирать, совершенно необходимо, поскольку грязного белья накопилась уже целая гора.

Прошу Вас позвонить Лиззи или мне, если Ваш ответ «да», в противном случае забудьте, что я Вам когда-либо писала.

Надеюсь, у Вас все хорошо.

Всегда Ваша,

Элизабет Вогел (миссис)

Миссис Лант не позвонила, и дом все глубже погружался в хаос.

И ни одна няня не хотела жить с нами в деревне. Даже несмотря на то, что мы предоставили бы няне собственную ванную, маленький телевизор, возможность ездить на «остине макси» и выбрать одного из как минимум двух пони. Агентство по няням отправило нам двух кандидаток на такси, но им обеим так не понравилась мысль, что для того, чтобы пойти в кино или купить новый лифчик, им придется долго-долго ехать в город на «остине макси» по извилистой дороге, что они даже не спросили маму о зарплате. И все с ними стало ясно.

После стольких лет, проведенных взаперти с желтоглазой Мойрой и ее предшественницами, мы, конечно, были рады свободно разгуливать там, где нам хотелось, и не делать того, чего требовала няня, – например, бесконечно играть в «Угадай, кто» или пить «Несквик». Хотя нас и посещали подозрения, что няня могла бы внести полезный вклад в борьбу с грязным бельем.

Мы разгуливали по деревне, заглядывая в окна машин, дабы проверить, не оставил ли кто внутри собаку. Мы бросали в пруд недозрелые яблоки, карабкались на старые грушевые деревья, навещали свирепых с виду быков и искали нашу собаку Дебби, которая постоянно уносилась куда глаза глядят. Не то чтобы насовсем, просто тоже наслаждалась свободой, потому что никто не запирал ворота.

7

Мы с сестрой начали вдвоем ездить в Лондон на поезде, запасшись толикой денег, комиксами для меня и книгой для сестры. Руби Фергюсон или Джералда Даррелла.

В Лондон мы начали ездить потому, что хотя маме в целом от таблеток становилось хорошо, но она вскоре поняла, что их количества недостаточно, чтобы справиться с ее несчастьем и одиночеством. И она начала принимать чуть больше прописанной дозировки. А еще ей понадобились другие таблетки, которые вселили бы в нее немного энергии. Доктор Кауфман отказывался выписывать бо́льшую дозу, как бы красноречиво и аргументированно мама его ни просила. По его словам, это было бы неправильно.

Зря сестра беспокоилась, что от таблеток маме станет слишком хорошо, – быстро выяснилось, что от них ей недостаточно хорошо. «Это как сироп из черной смородины, чересчур разбавленный водой, – объяснила нам мама. – Зачем тогда вообще в воду добавлять сироп?»

И мы прекрасно поняли, что она имеет в виду.

Чтобы получить побольше таблеток, маме пришлось кататься в Лондон к доктору, который закрывал глаза на такие тонкости. Некоторое время все шло хорошо, но скоро ей поездки надоели, а однажды на полпути домой случилось что-то нехорошее с ее автомобилем и ей пришлось позвонить папиному шоферу Кену, и всю дорогу домой он презрительно смотрел на нее в зеркало заднего вида, а потом позвонил папа и обвинил ее в том, что она расстроила Кена и презрительно смотрела на него, и сказал, чтобы она больше не рассчитывала на такие одолжения.

И после этого случая она поставила крест на своих поездках в Лондон и в панике думала, где же ей раздобыть достаточное количество таблеток. Неужто придется поджидать дилера в темноте у библиотеки или в каком другом ужасном месте.

Сестра спросила, почему бы маме не нанять Одрину, предлагающую услуги помощницы по хозяйству и медиума, и не попросить ее постоять у библиотеки после того, как она постирает белье, но мама воспротивилась такой идее. Она была твердо убеждена, что если уж нарушать закон, то самолично, а других не втягивать.

Так что мы с сестрой заявили, что будем несказанно рады кататься в Лондон вместо нее. Я быстро поправилась, что мы «будем рады кататься», подумав, что «несказанно рады», пожалуй, означает, что мы не так чтобы рады. Мама была благодарна за предложение, но сказала, что мы еще слишком юны, чтобы одним ездить в Лондон за таблетками.

Поезд был сине-зеленого цвета с желтым носом. Я думала, что он будет с ревом врываться на станцию и со скрежетом тормозить у платформы, но ничего подобного. Он вползал медленно-премедленно, морда у него была как у грустного щенка, на окошках по бокам морды туда-сюда сновали «дворники». Поезд следовал из Шеффилда и останавливался лишь на миг, так что нам приходилось проворно запрыгивать в вагон. Мне все ужасно нравилось. Билеты, станция, запах, шум, таинственные незнакомцы, ритм раскачивающегося на ходу поезда и крошечный туалет. Мы покупали в вагоне-ресторане чай и поджаренный хлеб, и хотя, по правде говоря, мы бы предпочли, чтобы в чае было поменьше молока, всего и сразу не бывает, а потеющие в бумажной салфетке тосты были просто шедевром – прожарены до темной корочки и смазаны маслом до краев.

Ехать до Лондона было часа два, а приемная доктора Джилби располагалась на Девоншир-плейс, куда можно было быстро добраться на такси от вокзала Сент-Панкрас. Во время нашей первой поездки сестра решила сделать крюк и заехать в Лондонский зоопарк. Она планировала посещение зоопарка с самого начала, но заговорила со мной об этом только тогда, когда мы уже стояли в очереди на такси, что явилось для меня полной неожиданностью.

– Поедем в Лондонский зоопарк? – сказала она.

– Не думаю, у нас нет времени, – сказала я.

– Есть, нам нужно быть на Девоншир-плейс только через два с половиной часа.

Так она и сказала.

– Я что-то не уверена, – сказала я.

– Ну, я в зоопарк, – сказала она. – Встретимся на Девоншир-плейс.

И конечно, это все решило. Вы же не будете разгуливать по Лондону одна, когда вам всего десять лет и вы даже не знаете этого города.

Честно, я мало что запомнила после первого посещения зоопарка, кроме панды Чи-Чи. На информационном стенде было много чего о ней написано. Мы прочитали, что в поведении Чи-Чи выражены все симптомы хронического одиночества, и все же она поставила в тупик специалистов по размножению, отказавшись спариваться с единственным доступным партнером, Ан-Аном, которого привезли в ящике из далекого Московского зоопарка именно с этой целью.

И сестра сказала:

– Ну прямо как мама и мистер Ломакс.

И мы расхохотались.

В основном я запомнила, что сестре очень понравилось в зоопарке, особенно ее очаровал всевозможный молодняк, и она была готова бесконечно глазеть на детенышей.

Когда настало время ехать на Девоншир-плейс, она пожаловалась, что мы и половины не видели, и попросила подождать еще десять минут, которые превратились в двадцать, а потом, когда мы наконец двинулись к выходу, туда же двинулись и прочие люди, и на стоянке такси образовалась очень длинная очередь. Я предложила притвориться, что мне стало плохо и мне нужно в больницу, чтобы нас пропустили вперед. Но сестра не так склонна к обману, как я. И мы попросили, чтобы нас пропустили вперед, объяснив, что нам нужно на Девоншир-плейс за таблетками для мамы. Но никому причина эта не показалась достаточно веской, чтобы пропустить нас без очереди, люди отводили глаза, притворяясь, будто увлечены беседой, но стоило нам отвернуться, как тут же принимались глазеть на нас. Мы топтались в хвосте очереди, чувствуя себя очень глупо.

Решив, что быстрее и не так стыдно дойти пешком, мы отправились вперед, заблудились и сильно опоздали. Когда мы наконец добрели до Девоншир-плейс, огромная сияющая дверь была заперта, и на ней даже не было обычной дверной ручки, только бутафорский молоточек посередке. Сестра звонила в звонок, снова и снова. Я озиралась по сторонам.

Улица. Или, может быть, следует сказать – тупик, поскольку эта улица с рядом очень высоких зданий, расположенных вплотную друг к другу, никуда не выходила. Здания все были как близнецы: одинаковые оградки, выкрашенные в черный цвет; одинаковый комплект окошек, которые с каждым этажом становились все непригляднее и на самом последнем сводились к грязноватым щелям; одинаковые массивные черные парадные двери с одинаковыми бутафорскими молотками. Все дома были неотличимы друг от друга, кроме одного, в середине ряда, – облезлый, на окнах горшки с жухлой геранью, опавшие лепестки цепляются за струпья краски, коричневато-красные, они словно кровь на кремовой стене, – словом, общее впечатление неухоженности.

Дом доктора Джилби, как и прочие дома, был безупречен. В ящиках на окнах радовали глаз цветы цвета лайма, окруженные свежей зеленью, иные растения вились, аккуратно оплетая карниз. Их явно тщательно выбирали, потому что то были красивые и приличные многолетники. Возможно, пластиковые.

Мне стало жалко выбивающийся из общего ряда дом с геранями. Остальные одинаково нарядные здания только подчеркивали его запущенность. Но я возблагодарила Бога, что это не дом доктора Джилби. Это было бы ужасно.

Сестра снова нажала на кнопку звонка и не убирала палец, пока из окна второго этажа не высунулась женщина с золотистыми волосами.

– Мы пришли к доктору Джилби, мы опоздали, мы заблудились, но теперь мы здесь, – закричала сестра.

– К сожалению, прием окончен, – закричала женщина.

– Но мы приехали на поезде из Лестера, и все ради таблеток для мамы, – закричала сестра.

– Сейчас доктор Джилби никого не принимает, вам придется назначить новый прием, – закричала женщина в ответ.

– Пожалуйста, попросите его просто бросить таблетки нам в окно. Без них мы не можем вернуться домой, маме очень плохо, она рассталась с папой, и все в деревне нас ненавидят, а деревенский доктор больше не выписывает маме таблеток, пожалуйста, пожалуйста.

Я заметила – судя по выражению лица женщины, – что мольбы на незнакомку не подействовали, и решила присоединиться.

– Пожалуйста, пожаааалуйста, это единственный доктор в Англии, который готов дать ей таблетки, – закричала я, задрав голову, и почему-то разрыдалась. Даже сестра была шокирована и посмотрела на меня так, как будто бы я допустила ужасный промах.

Но тут раздался какой-то звук, дверь открылась, и мы вошли в дом, навстречу нам по красивой лестнице спускалась женщина из окна. На ее голове не шевелился ни один золотистый волосок. Она провела нас в белую приемную и спросила, как нас зовут.

– Подождите здесь, девочки, – велела она и поинтересовалась: – Хотите апельсинового соку?

– Нет, спасибо, – сказала сестра.

– Да, пожалуйста, – сказала я одновременно с ней.

Золотоволосая женщина вернулась с одним большим стаканом апельсинового сока и пухлым бумажным пакетом. Сестра протянула наш конверт с деньгами и взяла пухлый пакет.

– Мы случайно пошли в зоопарк, – выпалила я.

– Случайно? – с улыбкой сказала женщина.

– Ну, мы пошли туда намеренно, но задержались случайно, – объяснила сестра.

– А у вас в Лестере нет зоопарка? – спросила женщина.

– У нас есть очень хороший зоопарк «Твайкросс», но он находится в другой части графства, – сказала я, – и мы туда не поедем.

– Кроме того, Лондонский зоопарк всемирно знаменит, – добавила сестра, которая всегда хорошо формулировала мысли.

– Да, правда, – согласилась женщина.

– Но в зоопарке «Твайкросс» живут шимпанзе, которые снимались в рекламе чая, – сказала я.

– Ах, так вот они откуда, – удивилась женщина.

– Да. Это настоящие шимпанзе, – гордо сообщила я.

И мы вышли на улицу с нашим пакетом, и поймали такси до вокзала Сент-Панкрас, и сели на пятичасовой поезд в Шеффилд с сотней других людей, которые почти все сошли раньше. Выходя из поезда в Лондоне, я оставила комиксы на сиденье, потому что по глупости решила, что обратно мы будем возвращаться на тех же местах. Но, сев в обратный поезд, я, к счастью, сразу поняла свою ошибку и не стала искать журнал, так что сестра не узнала о новом моем промахе.

В Кеттеринге сестра напомнила:

– Не рассказывай про зоопарк.

В сувенирном магазине я купила Крошке Джеку малюсенькую гигантскую панду на подставочке, там золотыми буквами было написано: «Из Лондонского зоопарка».

– А можно хотя бы Крошке Джеку рассказать? – спросила я.

– Боже, нет, он последний человек, которому можно об этом рассказывать, он раздует из этого целую историю, и его учительница расскажет маме, и мама разволнуется. Просто молчи.

Я была из тех людей (и до сих пор из них), которые если не поделятся впечатлениями, то как будто ничего и не происходило. Какой смысл посещать всемирно известный зоопарк, если даже нельзя рассказать, что ты там была? Если даже нельзя упомянуть, что панду Чи-Чи не пустили в США за то, что она панда-коммунистка. Что она оказалась в Лондоне и отказалась спариваться с единственным доступным партнером, несмотря на всю свою одинокость и центральное отопление в загончике. Потому что все, чего она хочет, – вернуться домой в Китай, есть там бамбук и спариваться с другими пандами-коммунистами.

В чем тогда смысл?

Мы с сестрой в этом отношении очень отличались (и отличаемся). Для нее главное – побывать в зоопарке и увидеть редких, экзотических и опасных животных, а после она положит воспоминание в коробочку вместе с другими интересными воспоминаниями.

А я даже не хочу, чтобы со мной происходило что-то интересное, если об этом нельзя рассказывать.

Мама ужасно обрадовалась, когда мы с сестрой позвонили из телефона-автомата на вокзале и сообщили, что вернулись в Лестер. Мы отсутствовали дольше, чем она рассчитывала, и мама вбила себе в голову, что мы сбежали, как ее троюродная сестра Марго Фентон-Холл, которая в пятьдесят каком-то году в возрасте четырнадцати лет отправилась в Лондон, где с нее должны были снять мерку для изготовления пуантов, и не возвратилась, только прислала родителям записку: «Я не вернусь домой, не ищите меня».

Она даже не появилась в обувной мастерской, и родители увидели ее только годы спустя в мыльной опере, где она играла секретаршу в мотеле. Мамины тетя и дядя написали Марго – у которой теперь было новое имя – на адрес передачи, умоляя ее связаться с ними, но она так и не позвонила, и им пришлось мучиться и каждую неделю смотреть по телевизору ужасный сериал, в котором снималась их дочь. К тому же эта ерунда шла даже не по Би-би-си, что их особенно раздражало. Но не смотреть они не могли.

Мама сомневалась, что актриса, игравшая секретаршу, на самом деле ее троюродная сестра. А это куда грустнее, чем если бы так оно и обстояло. Я так думала.

Как бы то ни было, мама обрадовалась и нашему возвращению из Лондона, и тому, что нас не будут показывать по местному телевидению, потому что, по ее мнению, это неправильный карьерный выбор для нас обеих. Она рассчитывала, что сестра станет ветеринаром – если той удастся преодолеть свой страх перед научными опытами, – а я учительницей или писательницей. Кем станет Крошка Джек, она понятия не имела, но чувствовала, что кем-то «необыкновенно важным». Она прямо так и сказала, но Джек, наверное, не поверил, что она и в самом деле так думает. Я не поверила.

8

Пока мы были в Лондоне – бродили по зоопарку, и плакали на Девоншир-плейс, и забирали таблетки, – Крошка Джек, согласно плану, должен был посетить папу, самостоятельно, и никому из нас этот план не нравился. И визит пошел не по плану.

Папа Джеку нравился, но в его новом доме с новой женой и ребенком мы всегда себя чувствовали как-то неловко. От такой неловкости и голова может разболеться, и эмоции начинают захлестывать.

Джек заявил, что он не понравился младенцу. А родители младенца обожали. Волосы у него были светлые, а глаза карие – видимо, необычное сочетание, потому что родители все время твердили, какой их младенец милый.

– Посмотрите, как прекрасно сочетаются его светлые волосы с карими глазами.

Вот так они говорили.

Конфликт Джека и младенца начался пару месяцев назад, когда мы с Джеком были у папы вдвоем. Нас пригласили на воскресный обед, и Джек сказал, что не хочет есть. Он возил еду по тарелке и целую вечность жевал какой-то кусочек, так что папа сказал, что Джек должен пользоваться приборами правильно.

Меня это взбесило. Я подумала, что если уж ты решил бросить детей, отлично, но тогда у тебя нет права запрещать им сгребать еду вилкой, как европейцы, только потому, что ты держишь приборы по-другому.

Я так взбесилась, что даже заговорила об этом.

– Папа, – сказала я, – сейчас так принято. Если бы мы ели, как ты, протыкая каждую горошину вилкой, в школе бы на нас смотрели как на идиотов, все сгребают еду вилкой.

Папа слегка наклонил голову и сказал:

– Спасибо, что поделилась. – И рассказал историю о невероятном гении, которого не повысили в должности, потому что все знали, что он очень неряшливо ест. А после снова переключился на Крошку Джека: – Джек, надо есть горошек с морковью.

Тут-то и наметилась пропасть между малышом и Джеком, потому что не успел папа произнести эти слова, как малыш произнес «исё», и это означало, что он желает еще горошка и моркови. Прежде мы от младенца никаких слов не слышали, так что притвориться, будто не заметили, было невозможно.

И гордая папина жена положила в его мисочку еще размятого горошка и моркови. И, не отрывая взгляда от Джека, младенец все сожрал и снова потребовал «исё».

У меня за тем воскресным обедом случился личностный кризис. Я говорю «кризис», хотя это скорее были философские метания. Я спрашивала себя, как это наш симпатичный высокий папа вдруг стал мужем новой женщины и отцом целого нового отдельного младенца, который уже не только умеет говорить «исё», но и обставил Крошку Джека по части овощей. Я сверлила взглядом белобрысого ребенка и спрашивала себя: «Как он будет нас воспринимать по мере взросления? Как братьев и сестер, которые приходят раз в месяц или два, едят запеченное мясо (нехотя), которых учат, как вести себя за столом, а они еще раздражаются из-за этого?» Младенец явно вырастет специалистом по застольным манерам и гармоничной личностью, а как может быть иначе, если у руля в его семье – наш респектабельный и щепетильный отец. Вот такие мысли метались в моей голове, и поднималась волна сочувствия к моему маленькому наполовину родному брату. Только представьте себе, его папа когда-то был отцом других детей, и каждые три месяца за воскресным обедом ему приходится видеть неуправляемых отщепенцев, которые едят похуже мартышек, это же просто ужас вопиющий, просто бесит. Мне стало его жалко, и я взмолилась, чтобы у нового человека у руля, когда нам удастся его заполучить, ничего подобного не было. Я упала духом при мысли, что к нам на обед явятся брошенные бывшие дочери или сын, позабывшие манеры, которым он их обучил в прошлой жизни. Что они будут разбрасывать крошки и чавкать за столом в нашей кухне, тогда как мы будем наслаждаться счастливой новой жизнью, поедая собственного приготовления ананасы в кляре или прочие любимые блюда человека у руля.

Ну ладно, вернемся к тому воскресному обеду. Выглядело все так, будто младенец нарочно изводил Джека. Я не знаю, в каком возрасте младенцы обычно начинают себя так вести, но этот младенец как будто говорил «Я люблю овощи», и Джеку от этого делалось больно, потому что раньше он был единственным папиным сыном, а теперь его понизили до статуса «один из сыновей», и к тому же он любит пироги, а теперь этот новый ребенок, который и ходить-то не умеет, съедает за обедом уже поболее Джека.

Так оно все и шло: сплошная неловкость, никакого веселья и пропасть, разраставшаяся между младенцем и Джеком. Как результат, в тот день – день, когда мы с сестрой отправились в Лондон, – по дороге в папин дом Крошка Джек, которого вез Кеннет, воспользовался остановкой на заправке у моста в Бэгшоу, выскочил из машины и кинулся бежать, и Кеннету пришлось бросить «даймлер» на заправке и помчаться за ним.

Кеннет искал его повсюду, сначала пешком, потом стал курсировать по улицам в «даймлере» и, наконец, вернулся к нам домой, где сказал маме, что Джек сбежал. Мама поблагодарила его за труды и сказала, что Джек благополучно вернулся домой и смотрит телик.

В тот вечер, пока мы ждали в китайском ресторанчике, где готовили еду навынос, мама кратко рассказала о событиях дня. Сначала Дебби выскользнула через открытые ворота и украла из булочной «Рингроуз» пирог, приготовленный на крестины, потом сбежал Джек, и, как будто бы этого мало, мы с сестрой провели в Лондоне куда больше времени, чем она рассчитывала, а на закуску Дебби весь день какала изюмом.

– Ну и денек! – сказала мама. – Ну и денек! – снова сказала она, закуривая очередную сигарету в ожидании еды.

Как выяснилось, мама могла сказать «ну и денек» по-древнегречески, по-латыни и по-немецки, но не всегда это выражение имело то же значение. То есть «ну и денек» по-английски значит «что за странный день», но на других языках нужно добавлять слово «странный», чтобы это выражение обрело смысл. Женщина за прилавком сказала ей, как это будет по-китайски.

Если честно, когда мама говорила «ну и денек» на всех этих языках и подробно рассуждала о значении этого выражения, она немного манерничала, но не могу отрицать, что день и в самом деле выдался престранный.

Вскоре после того странного дня к нам зашла миссис Айрис Лонглейди – подтвердить неопределенное приглашение на чай, которое она сделала, когда мы только переехали в деревню. Из-за того, что визиты нам никто не наносил, к гостям мы не привыкли и не знали, что делать, так что просто таращились на нее. Поначалу миссис Лонглейди ничего не сказала про приглашение на чай, свой визит она начала с жалоб на одного из наших пони, который на общественной дороге наступил на ногу ее дочери Мелоди. Мама посочувствовала, но тут же принялась рассказывать историю про Крошку Джека, который раздулся как шар, когда его укусила одна из пчел семьи Лонглейди.

Похоже, они достигли паритета, потому что миссис Лонглейди пустилась болтать, да так, что ее было не остановить. Но, судя по всему, вскоре сообразила, что маме ее болтовня неинтересна, потому что быстренько переключилась на меня, уставилась прямо мне в глаза и молола и молола языком, в основном о своих близняшках. Разумеется, я уже познакомилась с ними в школе. Одна вполне симпатичная, другая не вполне. Мелоди (симпатичная) и Миранда (не вполне). Вообще-то мы с Мелоди втайне подружились. Она хранила нашу дружбу в секрете, потому что ее мама не одобряла нашу маму и у нас не было человека у руля. А я хранила нашу дружбу в секрете, потому что официально нам девочки Лонглейди не нравились. Моя сестра с Мелоди знакома не была и считала, что она такая же, как и ее не вполне симпатичная близняшка Миранда, с которой сестра как раз была знакома.

Мы с Мелоди заранее договаривались о том, чтобы встретиться по дороге в школу, а возвращаться вместе мы могли на вполне разумных основаниях, поскольку учились в одном классе и жили по соседству.

Другая тайна, известная только мне и семейству Лонглейди, заключалась в том, что по вторникам Мелоди оставляли дома одну, запирая на ключ, – в этот день у ее родителей были дела за пределами деревни, а Миранда ходила в спортивную секцию. Я частенько прокрадывалась в дом Мелоди на полчасика, или она тайно покидала дом вместе со мной и смотрела на пони, так и получилось, что шетлендский пони наступил Мелоди на ногу. Дело в том, что все, кто умеет обращаться с лошадьми, знают, что делать, если пони наступит вам на ногу, – нужно пихнуть его в плечо, прежде чем пони наступит всем своим весом. Но люди, не умеющие обращаться с лошадьми, этого не знают и обзаводятся синяками. Мелоди в лошадях не разбиралась, только в пчелах, поэтому и пострадала. А чтобы объяснить происхождение синяка у нее на ноге, мы и придумали историю о том, как она нос к носу столкнулась на дороге с нашим пони.

Миссис Лонглейди поинтересовалась, различаю ли я близняшек. Я знала, что она хотела, чтобы я ответила отрицательно, но я их различала с легкостью, поэтому просто ничего не ответила. Она спросила маму, различает ли та ее дочерей, и мама премило сказала, что не различает, – очень любезно с ее стороны, потому что она их в глаза не видела. Все впечатление испортила сестра, заявившая, что прекрасно различает близняшек, поскольку одна пощекастей и позубастей.

Миссис Лонглейди категорично объявила, что близняшки совершенно одинаковые и уж точно однояйцевые. Она так напирала на то, что девочки появились из одного яйца, что я впечатлилась не на шутку, и когда вскоре в школе показывали фильм на тему полового воспитания, в котором подробно рассказывалось о чуде рождения и показали рисунок яйцеклетки, выполненный пастелью, то я восприняла эту невинную иллюстрацию как яйцеклетку миссис Лонглейди (с эмбрионами Мелоди и Миранды), а сперматозоид, на картинке проникавший в яйцеклетку, дабы оплодотворить ее, я восприняла как сперматозоид мистера Лонглейди, бухгалтера и пчеловода. Будто то были первородные сперматозоид, яйцеклетка и эмбрионы. От мысли об этом меня даже затошнило, реакция моя была бы куда менее острой, отнесись я к рисунку как к пастельной абстракции. Или как к иллюстрации разведения скота – как отнеслась моя сестра.

Я поделилась с мамой, что не могу выбросить из головы яйцеклетку и сперматозоид семейства Лонглейди. Мама сказала, что лучше бы я ей этого не говорила. Прикрывшись рукой, она посоветовала мне в качестве противоядия «Прекрассную Кассандру» Джейн Остин. По-видимому, Джейн Остин обладает свойством отгонять нежелательные мысли и заменять их созерцательными размышлениями, и полезными, и прекрасными.[8]

Но оказалось, что я слишком юна для Джейн Остин, ибо «Прекрассной Кассандре» не удалось отогнать Лонглейди, разве что необычное написание слова «прекрасный» с двойной «с» какое-то время занимало мои мысли – на мой взгляд, выглядело это не слишком правильно.

Когда же миссис Лонглейди сказала все, что желала сказать, и наконец засобиралась домой, то напоследок припомнила:

– Я ведь заскочила пригласить вас на чай завтра в три, сегодня я кое-чего испеку, так что приходите голодными.

На следующий день в три часа мы стояли у дома семейства Лонглейди. Миссис Лонглейди посмотрела в конец улицы. Она спросила, когда подойдет мама, и мы сказали, что она не подойдет, а Крошка Джек добавил:

– Она прилегла.

И миссис Лонглейди воскликнула «Ну надо же!» и после ушла, оставив нас на попечении мистера Лонглейди. А потом явились близнецы с одинаковыми косичками. Моя тайная подруга Мелоди не выдала нашей дружбы и была почти такой же злой, как ее не вполне симпатичная сестра Миранда, – я понадеялась, что исключительно ради того, чтобы скрыть, что я ей нравлюсь.

Миранду перевели на класс старше, потому что она была умнее своих ровесников, хотя на самом деле ее превосходство сводилось к вызубренной таблице умножения на восемь и слишком высокому росту. Поэтому она училась в одном классе с моей сестрой. Но, увы, после того, как ее перевели на класс старше, выяснилось, что она для него недостаточно умная. Бывает, что туфли одного размера для тебя узковаты, а размером больше велики, вот и Миранда очутилась между двумя классами (в плане ума) и знала это. И потому она быстро смекнула: чтобы не вернуться с позором обратно, ей придется списывать или пользоваться шпаргалками. Но она зря беспокоилась, нельзя перевести ребенка учиться на класс старше, а потом унизить его, вернув обратно. От такого издевательства ребенок может скатиться по наклонной и перейти в отстающие.

За чаепитием близнецам, в особенности Миранде, похоже, не понравился Крошка Джек, они таращились на него, когда он пытался что-то сказать, и он замолчал. И хотя они вели себя по отношению к нему несколько враждебно, я со стыдом должна признаться, что Миранда, не вполне симпатичная близняшка, нас очаровала. У нее была очень уверенная манера держаться, свойственная высоким людям, и она изобретательно использовала сленг. Мелоди была на этот раз куда менее симпатичной и явно соглашалась с сестрой во всем, в том числе и в нелюбви к Джеку. Ну да ладно.

Например, когда Крошка Джек взял игрушечного пингвинчика, Миранда завизжала:

– Руки прочь от моего пингвина, малявка!

Джек вздрогнул и отпрыгнул в сторону, Мелоди засмеялась, а Миранда сказала:

– Вот псих, что с ним?

И Мелоди снова засмеялась.

Миранда сообщила, что ее имя означает «та, которой восхищаются», и это было похоже на правду, потому что, несмотря на всю ужасность ее поведения, она почему-то производила впечатление. Думаю, именно так и начинается травля. Нам следовало заступиться за Крошку Джека, но: a) когда она назвала его мрачным мопсиком, нам стало смешно, и b) мы не хотели, чтобы она и нам придумала какие-то прозвища. Достаточно того, что она назвала меня Мисс Маффет только потому, что я села на пуфик. И смеялась над моим игрушечным лягушонком, которого я принесла, решив, что он им понравится.[9]

Когда миссис Лонглейди позвала нас пить чай, Миранда сказала «черт». И мистер Лонглейди довольно сердито попросил ее не сквернословить. Мы посчитали это странным. Мы понятия не имели, что «черт» считается бранным словом, и еще хотели бы знать, почему он не возражал, когда она, качаясь на качелях в саду, кричала: «Пиздодурки, пиздодурки».

Может, он не слышал.

Поведение Миранды меня озадачило: то она нас обожала, то готова была стереть в порошок. Она сказала, что у нас замечательный дом, а когда мы принялись рассказывать о его достоинствах, она тут же сообщила, что в деревне все нас ненавидят за то, что мы живем в этом доме, и сразу все испортила.

Крошка Джек, которого по малолетству от подобных разговоров мы обычно ограждали, принял эти слова близко к сердцу и спросил, почему жители деревни нас ненавидят, на что Миранда сказала:

– Ах, бедный мангустик, они ненавидят не тебя, а твою маму.

Крошка Джек сказал:

– Это неправда. – И вид у него был грустный.

– Ну конечно же, правда, – сказала Миранда тоном, полным заботы, и похлопала его по руке, как добрая учительница, и Крошка Джек не знал, приободриться ему или нет.

Позже, когда мы пили чай, Миранда сказала, что придумала для нас тайное прозвище. Она предложила угадать какое. Мы сказали, что в голову ничего не приходит.

– Сдаетесь? – спросила Миранда.

– Мангусты? – спросил Крошка Джек.

– Нет, это было бы глупо, – ответила Миранда.

Мы промолчали.

– Сдаетесь? – снова спросила она.

– Да, – сказали мы.

– Ладно, скажу вам. Пиздодурки.

Я разозлилась, поскольку предчувствовала, что именно так она и скажет, – а промолчала, исключительно чтобы она не стала надо мной смеяться, а уж она бы точно стала смеяться, если бы я произнесла это слово. В общем, куда ни кинь, всюду клин.

К чаю подали консервированные персики с заварным кремом, обсыпанным сахарными бусинами. Мистер Лонглейди несколько раз назвал это блюдо «трайфлом», но это был никакой не трайфл, а Миранда посоветовала нам не увлекаться угощением, иначе нас вырвет. И никаких следов выпечки, которую миссис Лонглейди нам вчера наобещала.

Я смотрела на сестер Лонглейди, сидящих напротив. И совсем они не одинаковые, по мне, так они лишь немного похожи, как самые обычные сестры, а то и кузины.

У Миранды губы были тонкими, можно даже сказать, что и нет их вовсе, так что все зубы наружу, сразу ясно, хорошо она их почистила или так себе. У Мелоди же губы были пухлые и никаких выставленных на обозрение зубов. Кроме того, Миранда выше Мелоди и уши у нее топорщатся под волосами.

Мне всегда было жалко Мелоди, потому что про нее говорили, будто она копия безгубой Миранды. Удивительно, что она не попросила родителей перестать повторять, что они одинаковые. С другой стороны, было очевидно, что Миранде нравится, что ее считают копией Мелоди, очень даже милой. Миранда повторяла: «Нас никто не может различить». И я видела, что Мелоди этим сыта по горло.

Не успели мы допить чай, как мистер Лонглейди, которому надоели выкрутасы Миранды, убрал все со стола. Мы несколько минут еще сидели, пока Миранда что-то вещала, и тут до нас донеслись звуки музыки. Это была нежная медленная мелодия, сыгранная на скрипке под настойчивый аккомпанемент фортепиано. Мы замерли, прислушиваясь. А потом, к нашему изумлению, Миранда разрыдалась, то были размеренные всхлипы, без слез и шмыгания носом. Моя сестра и Крошка Джек поняли, что она притворяется, и холодно взирали на нее. Но на Мелоди представление сестры произвело сильнейшее впечатление, и она тоже расплакалась, но по-настоящему, даже слегка задыхаясь.

– Что случилось? – всхлипывая, спросила Мелоди.

Миранда ничего не ответила.

– Это из-за музыки? – спросила Мелоди.

Но Миранда рыдала не из-за музыки. Причиной оказался Буфо, мой лягушонок, хотя еще и двадцати минут не прошло с тех пор, как она над ним потешалась. Сейчас она нежно баюкала его.

– Он так похож на лягушонка, которого дедушка подарил мне на день рождения, когда мне было шесть лет, – наконец выдавила она, – как раз перед смертью… и он потерялся.

Она громко всхлипнула.

Мне захотелось выхватить у нее Буфо, но меня сочли бы бессердечной.

На самом деле Буфо принадлежал нашей маме. Когда мама была совсем крошкой, ее отец привез лягушонка из далеких краев после окончания войны (возможно, вместе с индийскими шкатулками, которые мы погубили в главе, где рассказывалось про стирку). Для ее старших братьев он привез всякие интересности навроде пуль и звериных клыков, а еще разрисованные игральные карты и стеклянные шарики необычных расцветок. Но маме он привез настоящее произведение искусства – лягушонка из полированного дерева с точеными, мастерски вырезанными лапками, сгибающимися в суставах, и выпученными движущимися глазами. Мама хотела назвать его Лягушонком, но отец уже дал ему имя Буфо, и хотя он ничего не имел против того, чтобы дать новое имя, мама согласилась звать его так.

– Можно я возьму его на денек-другой, Мисс Маффет? – спросила Миранда, глядя на Буфо и трогая его глаза, – ну пожааалуйста.

– На самом деле он мамин, – сказала я и посмотрела на сестру, умоляя ее положить этому конец.

– Я буду его холить и лелеять, с ним ничего плохого не случится, я обещаю, Мисс Маффет, клянусь смертным одром моей матери.

Ни в коем случае я не хотела оставлять ей лягушонка, но храбрость меня покинула, и я уже начала думать, что, может быть, ничего плохого не случится и, конечно, она станет лучше относиться ко мне, если я скажу «да». Но я знала, что это неправильно и что следует сказать «нет». Мы с сестрой уничтожили индийские шкатулки, и Буфо был единственной вещью, оставшейся от маминого отца.

Моя сестра встала и сказала:

– Ты можешь взять Буфо на очень короткое время, но и только.

Миранда посмотрела на меня и торжествующе улыбнулась.

– Спасибо, Мисс Маффет, – сказала она с мерзкой улыбкой и помахала передней лапкой Буфо. – До свидания, Мисс Маффетт, – сказала она от имени Буфо, как чревовещатель.

Тут снова появился мистер Лонглейди и сказал, что нам пора домой, и мы ушли.

9

Жизнь и прочие дела шли свои чередом, мы регулярно, хотя и нечасто ездили в Лондон, на Девоншир-плейс, за таблетками. Та женщина, Джулия, которая выглянула из окна второго этажа в доме доктора Джилби в день нашего первого туда визита, похоже, была рада нас видеть и угощала нас апельсиновым соком и таинственными печенюшками, подобных которым мы никогда раньше не видели, – поджаристыми, хрустящими, в меру сладкими, никак нельзя было удержаться и не взять еще одну, и еще, и еще, пока на красивом блюдце ничего не оставалось, кроме мелкого сахара ржавого цвета, и иногда, уходя, я проводила по блюдцу пальцем. Печенюшки были такими чудесными, что я почти ощущала их вкус, как только мы сходили на платформу вокзала Сент-Панкрас.

Нам с сестрой нравилось кататься в Лондон, и, оглядываясь назад, я думаю, что эти поездки сыграли положительную роль. Мы сначала посещали важные места навроде Музея мадам Тюссо, а уже потом отправлялись за таблетками на Девоншир-плейс. Визит за таблетками был довеском к насыщенному дню. Мы научились ловить такси на ходу, а когда движение было плотным, по очереди пятились задом. И мы научились не паниковать, если опаздывали, потому что ждать на стоянке такси необязательно, можно было поймать такси почти в любом месте, в отличие от автобуса или поезда. Мы поняли – не сразу, – что таксист рассчитывает получить примерно на десять процентов больше, чем показывает счетчик.

Моя сестра спросила приятного с виду водителя, отчего предыдущие таксисты так сквернословили, когда мы выходили из машины. Приятный с виду водитель пришел в ужас от того, что мы ничего не знаем о чаевых, и объяснил нам, как все устроено. Мы дали ему чаевые, и он, подобно американцу, пожелал нам «хорошего дня», не то что предыдущий водитель, который назвал нас драными сучками.

Правило было такое: 10 % – без багажа, с багажом – 15 % и 20 % – с иностранцев. С тех пор я всегда следую этому правилу.

Однажды мы дошли до кабинета доктора Джилби на Девоншир-плейс пешком, потому что были неподалеку, ходили смотреть Коллекцию Уоллеса, о которой слышали от мамы. Она сказала, что это «самая романтическая и чувственная коллекция», мы с сестрой не поняли, что речь идет о картинной галерее, и ожидали увидеть коллекцию зверей. В тот день, перед тем как отправиться за таблетками, мы решили съесть по тарелке супа. Мы проголодались, и в кои-то веки времени у нас оставалось с запасом (мы отвели на Коллекцию Уоллеса два часа, но управились быстрее), и мы нашли небольшое кафе с высокими стульями вдоль подоконника и зашли внутрь. Меню показалось нам довольно необычным. Сестра сказала, что кафе, наверное, испанское, потому что на доске мелом были написаны всякие необычные блюда вроде оссобуко и сэндвича с маринованным перцем. А еще волосы у официантов были черными и блестящими. Но у них все-таки нашлись тосты с сыром и суп из бычьих хвостов, и мы заказали по порции и того и другого. А потом пожалели, что не заказали только два супа. Этот сыр ни с чем нельзя было сравнить, разве что с воском, а хлеб даже не удосужились поджарить. Так мы узнали, что в незнакомом кафе безопаснее всего заказывать суп «Хайнц».

Другими словами, мы кое-что узнали о Лондоне (такси = чаевые), о культуре и искусстве (Коллекция Уоллеса = художественная галерея) и немного о жизни в целом (суп «Хайнц» = безопасность).

Однажды, когда мы собирались сесть в поезд на вокзале Лестера, нас остановил излишне любопытный скучающий полицейский и, чтобы поскорее избавиться от него, мы соврали ему что-то безобидное. Как оказалось, зря, хотя если бы мы сказали правду, было бы еще хуже. Лучше всего было бы соврать по-крупному – например, сказать, что мы встречаем кого-то, – или вообще не попадаться. Мы сказали ему, что едем в Лондон на встречу с отцом, что было наполовину неправдой. На случай обыска сестра спрятала деньги на таблетки и зоопарк в носке.

Полицейскому не понравился наш настрой. Не то чтобы мы грубо разговаривали, но сестра сказала ему не беспокоиться на наш счет, и он тут же забеспокоился (так оно всегда и бывает) и попросил нас пройти с ним в привокзальное отделение, где он заставил нас ответить на целую кучу вопросов: кто мы, какова цель нашей поездки, сколько нам лет, что мы собираемся делать. Полицейский поискал наш номер в телефонном справочнике, но он там не был указан, потому что мама – женщина, и тогда он подумал, что мы его обманули, назвавшись чужими именами. Потом он понял, что мы представились детьми Эдварда Вогела из «Х. Вогел и Компания», достал наш телефонный номер другим способом, через Чарлз-стрит, и позвонил нам домой. Мы слышали его реплики из разговора с мамой.

– Я тут с двумя несовершеннолетними, которые собираются ехать в Лондон на поезде. Вы в курсе этой поездки, мадам?

– Понятно. И это с вашего согласия, мадам?

Разговор тянулся и тянулся, а часы тикали, время шло, и я поняла, что уже прибыл наш поезд. Я показала на часы на стене отделения, а потом на дверь, но полисмен закрыл дверь ногой.

Он хмурился, слушая нашу маму.

– Но вот это любопытно, мадам. Старшая девочка сказала, что в Лондоне на вокзале Сент-Панкрас они встречаются с отцом.

Я похлопала его по руке. Он отвернулся и сказал: «Понятно, мадам».

На поезд мы опоздали. Я услышала, как он отъезжает, и расплакалась.

Полицейский обратился к нам:

– Мама хочет вам что-то сказать.

Сестра взяла трубку.

– Да. Мы опоздали на поезд, – сообщила она, – хорошо, ладно, ну что, нам ехать домой?

Мы сели на следующий поезд, но зоопарк пришлось отменить.

Большие надежды, что я возлагала на таблетки, в конце концов развеялись, и мне пришлось согласиться с сестрой, что все таблетки в мире не помешают маме грустить и писать пьесу. Честно говоря, казалось, что чем больше таблеток мы привозим, тем больше актов в пьесе становится.

Значит, настало время для следующего человека у руля из Списка. Мы были расположены к очень милому мужчине по имени Фил Олифант, который жил в деревне и любил лошадей, – возможно, я уже упоминала его имя. Сестра случайно встретила его, когда искала себе нового пони, Фил Олифант оказался и симпатичным, и красивым, и любителем лошадей – даже кованые ворота возле его дома украшал узор в виде головы лошади. В общем, идеальная комбинация.

Но мы медлили и не предпринимали никаких действий, потому что: a) он был слишком хорош, чтобы портить ему жизнь; b) его звали Фил; c) мама не была готова к встрече с новым мужчиной, стояла весна, самое тяжелое для нее время года, если не считать зимы, в этот период она даже из дому не желала выходить, что уж говорить о сексе с любителем лошадей.

От нечего делать мы занялись пьесой: слушали новые сцены, заново слушали старые сцены, слушали отредактированные сцены и разыгрывали их. Мы даже написали несколько стихотворений, чтобы разбросать их посреди драматического текста. В одном из моих стихотворений рассказывалась подлинная история потерянной морской свинки, которая скрылась в крысиной норе и так и не вернулась, хотя мы приманивали ее петрушкой. Это было ужасно, ужасно, ужасно. Три раза ужасно.

Мама знала, как плохо мне тогда было, потому что обычно я вела себя героически – отряхивалась и шла вперед, но из-за той морской свинки я страшно переживала, винила себя. Мама тогда сказала, что самое трудное – это пережить плохое, в котором мы сами виноваты. Уж она-то знала, ведь большинство плохого в ее жизни произошло по ее вине.

Мама сказала, что если я напишу о той истории стихотворение, мне, возможно, станет легче. Но легче мне не стало, потому что я принялась представлять, что же произошло там, в крысиной норе, а раньше, до стихотворения, я просто грустила из-за потери морской свинки и винила себя в ее бегстве. Вот так я увидела, на сколь мощное воздействие способна поэзия. В отрицательном смысле. И полагаю, если уж по справедливости, то и в положительном тоже.

Мама глотала слоги в слове «стихотворения», а мы все произносили четко. Это раздражало меня не меньше, чем грусть, вызванная стихотворением. Но вскоре пьесы и стихотворения нам надоели и мы слегка утратили привычную нам предусмотрительность. Мы всегда говорили себе, что не будем приглашать школьных учителей для секса с мамой, ибо наверняка возникнет неловкость, – собственно, это было одно из двух наших золотых правил. Но, отчаянно желая вырваться из плена драматургии, сестра отправила приглашение молодому человеку по имени мистер Додд, учителю Крошки Джека.

Он был молод. Настолько молод, что даже не дожил еще до женитьбы, лишь до помолвки. Мы понимали, что мужа из мистера Додда не выйдет (он учитель, а мама не выносила учителей, да к тому же он был неженкой), но надо же было как-то подбодрить маму. И порепетировать требовалось – перед тем как завлечь приятного любителя пони Фила Олифанта.

Уважаемый мистер Додд,

Пожалуйста, зайдите поговорить со мной о заикании Крошки Джека. Как я понимаю, мало что можно сделать, главное, сохранять терпение и не сердиться, но я хочу убедиться, что, как единственный родитель, находящийся в поле зрения ребенка, делаю все возможное. Совершенно необходимо оказать всю возможную помощь.

Заходите как-нибудь вечерком, и мы обсудим ситуацию за бокалом вина, виски или апельсинового сока (по Вашему выбору).

Ваша,

Элизабет Вогел

Мистер Додд заглянул через пару дней, и визит прошел куда лучше, чем мы осмеливались надеяться. Мама и мистер Додд коротко обсудили способы лечения дефектов речи, выпили по два стакана виски – мы выставили тарелку с сырными крекерами, но они к ним не притронулись – и, похоже, занялись сексом перед камином в маминой комнате. Мы подглядывали через французские окна. Мистер Додд определенно приспустил штаны, а может, и вовсе их снял.

Но в долгосрочной перспективе история с мистером Доддом ни к чему хорошему не привела, потому что он хотел заняться сексом всего один раз, а мама постоянно донимала его – по телефону – и просила снова навестить ее, а когда этого так и не случилось, ужасно расстроилась и написала об этом пьесу. Не обычную одноактную пьесу, а целую драму в духе Рэттигана. Эта острая пьеса кого угодно смутила бы.

МИСТЕР ЛЭДД. Я не хотел, чтобы у вас сложилось неверное впечатление.

АДЕЛЬ. У меня сложилось впечатление, что вы добрый человек.

МИСТЕР ЛЭДД. Я помолвлен.

АДЕЛЬ. Но в пятницу вам это не помешало.

МИСТЕР ЛЭДД. Я не смог устоять перед вашей красотой после того, как вы влили в меня столько виски.

АДЕЛЬ. Меня немного беспокоит заикание Крошки Джека.

МИСТЕР ЛЭДД. Джек не заикается.

АДЕЛЬ. Что? Вы думаете, что я придумала дефект речи моего родного сына?

МИСТЕР ЛЭДД. Я не знаю.

АДЕЛЬ (громко). Джек, Джек, ну-ка иди сюда.

Мы расстроились, что мистер Додд, миссия которого состояла в том, чтобы отвлечь маму от пьесы, вызвал у нее прилив драматургических сил. Но эта история преподала нам важный урок, и мы больше никогда не связывались с учителями.

Когда мама уже почти перестала расстраиваться, что мистер Додд не заходит к ней больше, чтобы заняться сексом, наш садовник мистер Гаммо пожелал поговорить с ней наедине. До него дошли «нехорошие слухи», и он бы неловко себя чувствовал, если бы знал о них, но не сказал ей, и т. д. Мистер Гаммо был из тех людей, что всегда стремятся поступить правильно, даже если это требует жестокости. После, будто желая загладить свою вину, он соорудил очень красивую альпийскую горку, прикрыв ею уродливый канализационный люк в саду; мама о такой горке просила уже давно, но он неизменно отвечал отказом – по уважительным причинам.

Мистер Гаммо высадил миниатюрную альпийскую камнеломку и армерию среди разбросанных щербатых камней и объявил, что хотел изобразить Швейцарию весной. Мама пришла в полный восторг и сказала, что это творение достойно лондонского Челси.

По мнению мистера Гаммо, устраивать альпийскую горку на месте канализационного колодца было неблагоразумно, ведь если в будущем понадобится открыть этот колодец, то горку придется спешно порушить, и мы все с этим согласились. Мама повысила ему зарплату за то, что он сделал альпийскую горку, поставив красоту выше здравого смысла, и, как я предполагаю, за то, что он рассказал ей об отвратительных слухах, а сам ими пренебрег. И мы добавили его в Список.

Часть вторая

Чарли Бэйтс

10

Потом настало лето, наконец-то начались теплые деньки, и мы только занялись разработкой плана по заманиванию мистера Фила Олифанта, как вдруг, когда жара нависала над бетонными плитами и мама весь день парилась в шезлонге, явился мужчина. Он словно с неба свалился: в нашем Списке его не было, он не жил в нашей деревне, и мы не подманили его письмом.

Он вроде был сантехником, но не из тех, что разгуливают в комбинезонах и интересуются, где протекает, и с какой это стати, и где тут правильная труба, – нет, он был в костюме, и узкие брюки чуть не лопались на круглой заднице, а туго набитые чем-то карманы топырились.

Мы обнаружили его ближе к вечеру. Он стоял у наших ворот из пяти перекрещенных брусьев, и солнце подсвечивало его силуэт сзади.

– Извини, дорогуша, здесь собака не пробегала? – закричал он.

И хотя никакая собака определенно не пробегала – мы непременно узнали бы о ее появлении от Дебби, – мама, блестящая от Ambre Solaire, крикнула со своего шезлонга: «Зайдите и посмотрите».

– А какой она породы? – уточнила я.

– Пятнистый далматин, – ответил он, а сам зырк-зырк глазами. – Его хозяйка живет на этой улице. Я пришел заняться ее бойлером, а эта шельма дала деру.

И я подумала: «А ведь по соседству нет никаких далматинов».

Любой ребенок, падкий на собак, в курсе, обитают ли по соседству далматины. Лучше бы он сказал, что мифическая собака – заурядный колли или джек-рассел. Нет, он назвал модную собаку и тем самым себя выдал. Но такого в нашей семье обычно не замечали, разве что Джек обратил бы внимание, но он был в доме, возился с игрушечной железной дорогой, а я решила придержать свое наблюдение при себе.

Чарли Бэйтс был специалистом по бойлерам и уничтожению вредителей, ведь, по его словам, бойлеры и вредители часто следуют рука об руку.

Конечно, пятнистую собаку мы не нашли, зато Чарли Бэйтс оставил свою визитную карточку – на случай, если мы все-таки увидим собаку или если маме понадобится совет специалиста. Бумага была тонкая, буквы смазались. На карточке значилось:

Чарлз В. Бэйтс

сантехнические работы и уничтожение вредителей

в удобное для вас время

Тел. Блейби 337

Позже мама сидела и постукивала ноготком, покрытым бесцветным лаком, по напечатанному имени, а выпив достаточно, но не чересчур, позвонила и попросила проверить бойлер.

– Меня беспокоит выброс газов, – сказала она, – вы же понимаете, у меня дети.

Мы с сестрой переглянулись. Раздраженно и сердито. Этого человека не было в Списке, и он не имел никакого права вот так вот являться. Проблема заключалась в том, что он выглядел как Фрэнк Синатра, – правда, как весьма потрепанный Фрэнк, у которого белки голубых глаз по утрам красные, а в остальное время желтые.

Чарли Бэйтс мазнул взглядом по нашему «поттертону».

– Да он, блин, газит направо и налево.

Чарли постичь не мог, как мы все еще живы. Он залпом осушил стакан с виски и скрежетнул зубами, будто ему противно, после чего объяснил маме, какие есть варианты: «Я его заберу, выкину, а вам поставлю новый или навсегда уйду из вашей жизни».

– А что с ним не так? – спросила сестра.

Чарли ее проигнорировал.

– Да, что же все-таки с ним не так? – спросила мама.

Но Чарли не занимало обсуждение принципов работы каких-либо механизмов, и он не желал объяснять, что с ними так или не так.

– Ему пиздец, солнышко, – сказал он.

Затем, прямо на следующий день (тоже жаркий), Чарли Бэйтс, к нижней губе которого приклеилась сигаретка, вытащил «поттертон» из закутка, проволок его через кухню к черному входу и по сходням запихнул в свой трейлер. Выглядело это так, будто красивый мужчина из вежливости танцует с толстухой. Комбинезон он так и не надел. Галстук слегка обвис, а нарядная рубашка потемнела под мышками.

Затем он угостился кофе, сдобренным виски, и, размахивая веником, с криком «Вон отсюда, ублюдки!» изгнал из кухни пару бездомных крыс, которые, похоже, нашли приют за бойлером.

Мы все отвернулись от брезгливости. Возможно, это были крысы, а возможно, нет. «В том-то и дело, – сказала я себе позднее, – если ты не смотришь, откуда тебе знать, взаправду это или нет?» И я пообещала себе в будущем сохранять хладнокровие.

Услышав о крысах, мама замахала руками, завизжала и заметалась по кухне в своем бикини, встав на цыпочки и расплескивая кофе.

– О боже мой, Чарли! – простонала она своим аристократическим голосом. И почти обняла его, что нас весьма напугало.

Новый бойлер был заметно меньше и в пятнах ржавчины, а за его установку мама заплатила намного больше ста фунтов наличными. Отсчитывая деньги в потрескавшиеся пальцы Чарли, она посмотрела прямо ему в глаза и сказала:

– Приходи ужинать, Чарли Бэйтс.

– Что? Я, сюда, ужинать, когда?

И мама сказала:

– Когда угодно, сегодня, завтра, или можем куда-нибудь сходить.

И пока мы втроем на них пялились, они, поедая друг дружку глазами, условились поужинать «У Вонга» в следующую пятницу.

– Значит, «У Вонга», я за тобой заеду, – сказал Чарли Бэйтс.

И мы с сестрой снова переглянулись. Дело сделано. Возможно, в ресторане или после него что-то пойдет не так, но хоть немного радости Чарли Бэйтс принес, а может, и много.

За несколько дней до свидания в ресторане «У Вонга» мы поехали в город. Маме нужно было заехать в «Стайнер» на Хорсфэар-стрит, чтобы там посмотрели на ее волосы и, возможно, подрезали кончики. В «Стайнере» она обычно ходила к Джеральдо – безусловно, лучшему стилисту во всем Лестере и восточной части Центральной Англии. Он получил несколько премий за свои методы и результаты. Он с одинаковой охотой стриг и мужчин и женщин, вот только больше всего он любил длинные волосы, а они чаще встречаются у женщин.

Если Джеральдо был занят, мама заходила в другой день. В «Стайнер» можно было записаться заранее, но мама была не из тех, кто записывается, когда дело касалось ее волос. И вообще.

Джеральдо не просто подравнивал кончики, даже если вы зашли просто подровнять кончики. А мама никогда ничего другого не делала, только срезала полтора дюйма. Мы часто ездили с ней на Хорсфэар-стрит, потому что поблизости находились другие дела: сходить к зубному, или в обувной магазин, или в театр. И нам нравилось смотреть, как Джеральдо подравнивает мамины волосы, так что нас все устраивало.

Для начала Джеральдо, закрыв глаза, энергично расчесывал ей волосы, затем руками подбрасывал их в воздух, как будто бы это были не волосы, а деньги, которые он неожиданно нашел в сундуке в пещере на берегу моря, а потом он брал одну прядку и разглядывал ее, покручивая так и этак, поднося к свету, потирая между пальцами, и слушал эту прядку, и нюхал ее, а потом спрашивал маму, как она сама, как у нее на личном фронте, как мы, как ее менструация и много ли вина она пьет, а мама смеялась и отвечала, что пьет виски, а он грозил ей пальцем.

Моей маме нравился Джеральдо, потому что он любил ее волосы – длинные волосы, обрамлявшие красивое, худое и совсем ненакрашенное лицо. Прямые, но с намеком на волну на концах. Джеральдо не просто любил длинные волосы, он преклонялся перед длинными волосами. У него самого были длинные волосы, которые он зачесывал налево, так что челка лежала поперек лба, напоминая бандану.

В тот день, прямо перед свиданием с Чарли, мы зашли в «Стайнер» и мама села в кресло Джеральдо, чтобы он подровнял ей кончики, и он уже спросил, как она, и подбросил ее волосы вверх, как вдруг положил расческу и сказал, что перед стрижкой ему нужно прийти в себя, и на несколько минут ушел в служебное помещение, а мама в это время пила кофе.

– Что такое с Джеральдо? – спросила я.

– Он просто чувствительная натура, – сказала мама.

Тут встряла девушка-администратор.

– Джеральдо знает волосы вашей мамы как свои пять пальцев, и то, что он увидел сегодня, его обеспокоило, – сказала она и протянула нам пакет печенья столь сухого, что без запивки его проглотить было невозможно, но никаких напитков нам не предложили.

Эта непрошеная реплика вызвала у мамы беспокойство.

– Что значит «то, что он увидел»?

– Да что угодно – сухость или секущиеся концы, – сказала девушка, рассматривая свои ногти.

– Не мог же он увидеть седину, правда? – спросила мама и, подавшись вперед, уставилась на свои волосы в зеркале.

Тут вернулся Джеральдо.

– Джеральдо, – сказала мама, – что такое, что ты увидел?

– Я хочу сделать тебе стрижку перьями, – ответил он и закрыл лицо руками, будто сказал нечто ужасающее.

– Нет! – молниеносно ответила мама. – Нет, никогда, длинные волосы – это мой стиль, это все, что у меня есть. Это все, что у меня есть, кроме моих пьес. Я люблю их больше всего на свете, кроме индийских шкатулок для чая, которые мой отец привез с Цейлона, но они куда-то запропастились.

Джеральдо сел на пол перед ее креслом и сложил пальцы вместе. Он был итальянцем, а по-итальянски этот жест означает «не дури».

– Если у женщины что-то есть, и больше у нее ничего нет, и она холит и лелеет эту вещь, и как будто застряла на одном месте, – сказал Джеральдо, постепенно повышая голос, – то она должна выбросить эту вещь. Выкинуть ее. Я уверен, что эта вещь, эти красивые длинные волосы тянут тебя в прошлое, и ты не сможешь успокоиться и двинуться вперед, пока их не отрежешь.

Нас с сестрой весьма заинтересовала эта логика, и мы порадовались, что с маминого лица сошло упрямое выражение. Мама склонила голову набок, а это значило, что она, по крайней мере, слушает.

– А как вообще выглядит стрижка перьями?

Джеральдо вскочил, крутанул кресло так, чтобы мама оказалась лицом к зеркалу, и приподнял несколько прядей. Он велел ей покрутить головой, чтобы она разглядела себя с разных ракурсов.

– Ну, Элиза-бе-ет, стричь буду бритвой, получится вот так вот неровно и клево, как будто бы стрижка говорит: «Эй, а вот и я!»

И он засмеялся, и мама засмеялась, и мы засмеялись этой маминой стрижке, которая говорит «Эй, а вот и я!».

Мама почти согласилась. Она уже начала говорить: «Ну тогда хорошо…» Но тут Джеральдо показал ей фотографии людей со стрижкой перьями.

– Посмотри, как модно, как дерзко, как актуально, – говорил Джеральдо, показывая на фотографии.

И тогда мама сказала:

– О, я не знаю, Джеральдо. Звучит ужасно клево, и я понимаю, в чем тут идея, но, пожалуй, мне нужно время, чтобы все обдумать. Может, в другой раз?

– Да, конечно, – сказал он.

И развернул ее и начал подстригать кончики на полтора дюйма. Я посмотрела на фотографии со стрижкой перьями. На всех был один и тот же актер из «Монти Пайтон».

Позже, дома, мама несколько раз подходила к зеркалу и приподнимала прядки волос. А после приняла таблетку и пошла спать.

На следующий день она рассказала нам свой сон. Как будто бы прилетела птица и начала клевать молодую поросль, и молодая поросль вдруг выросла выше птицы. Мама восприняла этот сон как знак – нужно вернуться в «Стайнер», чтобы Джеральдо постриг ее перьями. Мама записалась по телефону, что было на нее совершенно непохоже и свидетельствовало, что стрижка перьями вдруг сделалась чрезвычайно важной.

– Что ты думаешь, Лиззи? – спросила мама.

– О чем? – спросила я в ответ.

– О стрижке перьями, – сказала она.

– О, я думаю, что она очень современная и красивая, – соврала я.

– Она тебе нравится? – спросила мама.

– Да, определенно, – ответила я, – очень нравится.

Мы снова поехали в город и оставили машину неподалеку от парка Виктории, а по дороге в центр заглянули в музей, бросили несколько монеток в пруд с рыбками и посмотрели на жирафа и мумий. Мы зашли в типографию за бумагой для писем с новой маминой фамилией и визитками, которые мама заказала много месяцев назад, но все не могла собраться с духом и забрать их. Хозяин типографии немного рассердился на нее за это и спросил, как бы, по ее мнению, выглядело его заведение, если бы все держали у него свои заказы по полгода.

– Извините, я никак не могла собраться с духом, – сказала мама таким слабым голосом, что у хозяина типографии сразу же сдулись паруса и он извинился за свою нелюбезность.

Я взяла этот приемчик на заметку, а заодно подумала, что мы могли бы добавить типографщика в Список, не находись он в пятнадцати милях от нас.

Потом мы направились в «Стайнер» к Джеральдо. Нас с сестрой предстоящая стрижка перьями и беспокоила, и радовала. Беспокоила, потому что тот актер из «Монти Пайтон» выглядел с ней очень смешно, а радовала, потому что это было что-то новое и волнующее.

– Ладно, – сказала мама, – давайте посмотрим, как выглядит такая стрижка.

И, к моему крайнему изумлению, меня усадили в кресло Джеральдо. Хотя я и пришла в ужас, но чувствовала, что едва ли смогу что-то возразить, ведь совсем недавно в ответ на мамин вопрос о том, что я думаю о стрижке перьями, я высказалась вполне положительно, да к тому же сейчас я не могла вымолвить ни слова.

– Какая остроумная мысль, – расхохотался Джеральдо, – сначала опробовать стрижку на ребенке.

И на меня надели накидку, помыли волосы, и не успела я глазом моргнуть, как Джеральдо уже стриг меня какой-то расческой с лезвием, как у бритвы. Я чувствовала, как режет лезвие, и уголком глаза видела длинные пряди волос, падающие на пол. Я взглянула на сестру. И увидела на ее лице глубокую озабоченность.

Стрижка заняла всего несколько минут. Все это время мама стояла рядом с креслом, прикрыв рот рукой.

– Та-дам! – Джеральдо сдернул с меня накидку. Он чем-то побрызгал мне на волосы, причесал меня и спросил: – Ну, что ты об этом думаешь, Элиза-бе-ет?

– Боже! – воскликнула мама. – Нет, с собой я такого сделать не позволю.

Я потрясенно смотрела на свое ультрастильное отражение в зеркале. Но мне было десять лет, я жила в деревне, и стильность мне была ни к чему. Я выглядела как взрослый мужчина из поп-группы. Род Стюарт или кто-то в этом роде, а раньше я была похожа на писательницу Анаис Нин с ее правильным эдвардианским лицом.

На следующий день один мальчик сказал на переменке, что теперь я похожа на косматую обезьяну. Я совсем не была похожа на косматую обезьяну, но я поняла, на что он намекает, и с ужасом подумала, что скажет Миранда Лонглейди. Какое остроумное описание она выдаст. А забеспокоившись, я вспомнила про лягушонка Буфо, которого она мне так и не вернула, и рассердилась, а сердиться лучше, чем беспокоиться.

11

Мамино свидание с Чарли Бэйтсом в ресторане «У Вонга», похоже, прошло гладко, скорее всего, потому, что они решили не есть палочками. А дальше последовала длинная вереница новых свиданий.

Влюбленной парочке в нашей деревне делать особо нечего. Все имеющиеся пабы, кроме «Пиглет Инн», Чарли терпеть не мог, а привести в «Пиглет Инн» даму он не мог. Поэтому по вечерам они ехали на «саабе» Чарли в город. В «Виналот» на Ли-Серкас, где Чарли играл в карты, выигрывал или проигрывал деньги, а мама сидела на барном табурете, хорошо выглядела и пила коктейли. Возвращались они всегда поздно. Во-первых, потому, что в городе все закрывалось позже, а потом по дороге домой они еще занимались сексом в машине, а согласно фильму о половом воспитании, половой акт может занимать до 30 минут, а после еще им нужно было доехать до дома.

А мы дома питались крекерами со сливочным сыром и смотрели тревожные драмы и фильмы ужасов, после чего боялись ложиться спать и ждали в прихожей, сбившись в кучу вокруг похрапывающей Дебби. Крошка Джек даже забирался к ней в корзину, потому что его успокаивал запах ее теплых и мягких лап.

Сестра считала, что мама с Чарли наверняка скоро угомонятся и не будут так часто уезжать, а может, даже поженятся. Она прикидывала, начнут ли жители деревни относиться к нам лучше или хотя бы не так плохо, когда Чарли встанет у руля, пусть он здесь и самый непопулярный сантехник. А я все пыталась его раскусить. Часто я представляла себе его рот, будто в нем-то и прятался ключ к разгадке. Нижние зубы как ряд слегка приоткрытых ставней, и один верхний резец, как-то криво торчащий, – для моего художественного воображения это была приоткрытая дверь. Мне было интересно, как он довел свои зубы до такого состояния, я думала, что это из-за того, что он постоянно ввязывался в драки. Я представляла себе, как ему выбивают кулаком зубы, а потом их вставляют обратно, но слегка криво. Зубы казались мне предупреждением. Но никто, кроме меня, не обращал на них внимания. Все смотрели исключительно в его сине-красные глаза.

В конце концов Крошка Джек засыпал рядом с Дебби, а мы с сестрой не давали друг другу заснуть всякими замечаниями и болтовней, а потом мы слышали, что они приехали домой, и набрасывались на них с вопросами: «Вы хорошо провели время?» и т. д., и Дебби стучала хвостом по батарее, а Чарли говорил: «А ну все отвалите». И мы удирали спать.

Должна признать, что иногда Чарли действительно делал маму счастливее. Вроде ничего особенного, но все же лучше, чем раньше, когда она была несчастна все время, а ведь цель и была в том, чтобы она перестала быть несчастной. Ею вдруг овладел дух авантюризма, и мы получили пуховые одеяла (кроме Джека, ему оно было еще слишком велико), а на стене в прихожей мы с мамой сотворили огромное панно с головами поп-звезд, бутылками «Смирнофф» и другими яркими картинками, вырезанными из журнала «Обсервер».

Мы даже несколько раз съездили в «Кенвуд», большой бассейн под открытым небом с кафе-мороженым. Мы все обожали бассейн и мороженое. Но Дебби туда не пускали, туда вообще не пускали собак, так что, может быть, поэтому, несмотря на всю нашу любовь к бассейну, бывали мы там редко. В бассейне было чудесно – пугающе глубоко и холодно. Большое пространство с синей водой, по которой пробегала рябь, а рядом горячие от солнца плиты. Мама, прекрасная пловчиха, сразу же ныряла и плавала как сумасшедшая, а потом выбиралась наружу, вся блестящая от капелек хлорированной воды, и, рухнув на полотенце, загорала, не двигаясь, будто мертвая. Похоже, ей нравилось, что все на нее смотрят, когда она так лежит в одних трусах, как всегда расстегнув верх от купальника, чтобы не остались полоски от лямок.

Вы, наверное, думаете, что в бассейне мы могли пополнить Список (особенно с учетом прекрасного обзора, который там открывался), но это не так. Во-первых, бассейн находился слишком далеко от дома и любому мужчине пришлось бы долго ехать в нашу деревню на свидание. Плюс эти мужчины всегда выглядели несоблазнительно. Волосы у них были слипшиеся, и они напоминали торговцев на черном рынке, что было круто в 1950-е годы, но в 1970-е уже несколько отталкивало. А во-вторых, они были почти голые и имели привычку исподтишка поглядывать по сторонам, а с их волосатой груди капала вода, и волей-неволей на ум приходили всякие неприятные вещи. И, кроме того, у нас уже был Чарли.

В те многочисленные вечера, когда Чарли не появлялся, мама была не так уж счастлива и часто обращалась к драматическому творчеству. И хотя Чарли изначально не было в Списке и он не прошел процедуру одобрения должным образом, мы с сестрой согласились, что пусть Чарли отнюдь не идеал, он все же лучше, чем ничего. На данный момент.

Позвонил папа и пригласил меня с сестрой в гости с ночевкой. Крошку Джека не пригласили – в качестве наказания за то, что он дал деру, когда шофер остановился на заправке.

– Нет, спасибо, – ответила я и за себя, и за сестру, ибо в то время считалось, что посещать разведенных отцов неприлично и лучше этого избегать.

– О, но как бы хотелось повидать вас обеих, – сказал он, вроде бы искренне расстроившись, – особенно после прошлого раза.

Он имел в виду не побег Крошки Джека, а предыдущий визит, который мы отменили в последнюю минуту, потому что у меня была сыпь, а они не хотели заразить младенца.

– Дело в том, что я неловко себя чувствую в присутствии Вивиан и младенца, – сказала я, подумав, что честность – лучшая политика, и зная, что он бы нашел аргументы против любых других возражений.

– Понятно. Ну тогда почему бы нам в пятницу вместе не пообедать в городе. Никого, кроме нас, не будет… Я отправлю за вами Кеннета.

В конечном итоге я порадовалась этому разговору, сообразив, что встреча с отцом, приличным и умным человеком с хорошими манерами и зубами, без препятствий в виде новой семьи позволит нам сравнить с ним Чарли. Я подозревала, что недостатки Чарли сразу выпятятся и мы увидим его таким, каков он есть, – как не вполне подходящего для роли человека у руля.

Наступила пятница, и я велела сестре собираться, но она ответила, что занята. И добавила, что она не пошла бы в ресторан в универмаге «Фенуик», даже если бы не была занята: это место насквозь пропитано снобизмом, там прорва старушек, чинно лязгающих ножами и вилками. Я умоляла ее пойти и со стыдом должна признаться, что даже расплакалась, представив, как одна еду в «даймлере», а затем обедаю в «Фенуике» наедине с отцом и всеми этими приборами. Но сестра объявила, что она не пойдет, и точка.

Эта была такая ужасная перспектива – оказаться наедине с родителем, – что я раскрыла тайну своей подпольной дружбы с Мелоди Лонглейди, но только маме, которая хорошо понимала такие вещи и никому о них не рассказывала, и спросила, стоит ли пригласить ее с собой, чтобы смягчить удар. Мама настоятельно посоветовала мне не делать этого – дескать, это приглашение может поставить Мелоди в неловкое положение, тогда ей самой может понадобиться кто-то, чтобы смягчить удар.

Поэтому я попросила маму заставить сестру пойти со мной. Мама ответила, что сестра имеет право не желать идти – потому как ну кому бы этого хотелось? – но согласилась, что она могла бы объявить о своих намерениях несколько ранее.

– Почему бы тебе не взять с собой Крошку Джека? – предложила мама.

– Ему нельзя, потому что он сбежал, помнишь?

– О, просто возьми его с собой.

– Но что, если он опять убежит? – спросила я.

– Держи его, – посоветовала мама.

– Ехать долго, – застонала я.

– Ты справишься, – сказала она.

И я надела на Джека поводок, и ему это совсем не понравилось, он пытался вырваться, как иногда делают непослушные собаки. Тогда я спокойно, в стиле моей учительницы мисс Торн, объяснила ему: «Вот что ждет маленьких мальчиков, которые убегают от шофера своего папы».

Кеннет был совсем не рад видеть Крошку Джека в качестве пассажира, но я показала ему сдерживающее приспособление.

– Если он сбежит, пусть сам добирается, – буркнул Кеннет.

– У него не получится, – сказала я, потрясая поводком из плетеной кожи.

Мы сели на заднее сиденье и доехали до заправки у моста Бэгшоу – это было недалеко. А теперь я могу объяснить, почему Кеннет любил останавливаться на этой заправке. Дело в том, что менеджер этой заправки поставил на заправочный пистолет устройство, прекращающее подачу бензина после заполнения бака, и зажимчик, чтобы заправочный пистолет не падал. Это давало работнику заправки возможность оказать другие мелкие услуги – например, помыть стекло или проверить воду, что он и делал вполне охотно и бесплатно. Во всей Англии Кеннет не встречал других заправок, где оказывали бы подобные услуги. А вот в США – он там прожил много лет, работая шофером у конгрессмена, – услужливые заправщики и автоматические заправочные пистолеты были нормой. Кен считал нашу страну отсталым болотцем, а местных водителей – идиотами, готовыми смириться со слишком редкими проверками масла и стеклами, покрытыми пятнами. Вот почему ему нравилось заезжать на заправку у моста Бэгшоу, и вот почему он любил отвозить нас к отцу (если не брать в расчет маленьких сбегающих детей).

Зная, что в прошлый раз Джек дал деру именно на этой заправке, я крепко держала поводок и высматривала тревожные признаки. Но когда мы снова поехали, Крошка Джек заснул, положив голову мне на колени, как настоящая собака.

Вскоре ошейник свободно болтался над рубашкой Джека, а я поедала конфетки со вкусом груши, чтобы меня не укачивало. Кен попыхивал сигаретой, он включил радио.

– Твоему папе не нравится, когда я включаю радио в машине в его присутствии, – сказал Кеннет.

Потом по радио заговорили об «Аполлоне», и он быстро выключил.

– Вы не любите космос? – спросила я.

И он ответил:

– Да, по правде говоря, терпеть его не могу.

Мы медленно ехали через пригороды («Понастроили тут», – бурчал Кеннет), и я смотрела в окно.

– Два дома, два гаража, два дома, два гаража, – сказал Кеннет. – Если я что и ненавижу, так это лязг поднимающейся гаражной двери. Что случилось с деревянными дверьми, которые нормально открывались?

«Какой странный объект для ненависти! – подумала я. – Интересно, а меня тоже станут волновать подобные вещи, когда мне будет столько же лет, сколько и ему, то есть примерно сорок?»

Высадив нас в Лестере возле универмага «Фенуик» на углу Бельвуар-стрит, Кеннет велел нам подниматься в ресторан на четвертом этаже и сказать, что мы встречаемся с мистером Вогелом. Он потрепал Джека по голове и спросил: «Ты все еще с нами, Фидо?» – и Джек громко залаял, так что Кеннет даже подпрыгнул, назвал его мелкой дрянью и уехал.

Крошка Джек не позволил мне снять ошейник и поводок, заходясь в лае, когда я пыталась это сделать. Он настоял на том, чтобы пройти по универмагу на четвереньках, принюхиваясь. На нас обеспокоенно таращились. Я вела себя так, как будто все нормально. В лифте одна старушка сказала: «С собаками нельзя», и Джек ее облаял.

Папа уже сидел в ресторане, он разулыбался, увидев меня, и даже прокомментировал мою новую радикальную стрижку, но потом посмотрел вниз и увидел Джека. Тут он пришел в ярость и попытался силой снять с него ошейник. Джек зарычал, цапнул папу за руку и убежал под стол, за которым парочка поедала запеченное мясо дня. Парочка приподняла скатерть, чтобы посмотреть на него, и он залаял.

Папа присел на корточки, чтобы достать Джека, но Джек снова его укусил. Парочка позвала официантку, Джек и на нее зарычал. В конце концов папа запихнул Джека в лифт и звонко шлепнул его.

А потом Кеннет спешно повез нас домой без всякого обеда, и я ему все рассказала. Кеннет сказал, что это точно самая смешная история, которую он слышал за год, и что он перескажет ее за ужином, чтобы всех повеселить. Упомянутый им ужин навел нас на определенные мысли, и я спросила, можно ли остановиться у ресторана. Но Кеннет не доверял Джеку и не хотел брать на себя ответственность.

Джек залаял, и я, выступив переводчиком, объяснила, что он обещает не убегать. В конце концов Кеннет купил нам по булочке с яичным салатом и один «Кит Кат» на двоих. И Джек перестал вести себя как собака и сказал «спасибо» по-английски.

Сестра на 100 % позавидовала, что не увидела, как Джек клацает зубами, и кусается, и лает, так что мы заново разыграли все представление, и она так сильно смеялась, что даже немножко описалась, а мама попросила еще раз разыграть сценку и тоже смеялась. Это был великий день для Джека. Я думаю, он изменил его навсегда. Он узнал, что можно произвести на людей впечатление, даже ничего не говоря и не переодеваясь в выходную одежду.

Позже папа позвонил, чтобы обсудить с мамой поведение Крошки Джека. Я услышала, как она сказала: «Ну а ты чего ожидал?» А потом: «Я попрошу его тебе позвонить, если он захочет. Ему решать».

Позже мы всей семьей обсудили, стоит ли Джеку звонить папе.

Мама вела себя очень рассудительно и поддерживала Джека, но все-таки сказала, что, по ее мнению, Джеку, наверное, следует позвонить, учитывая, что он укусил папу дважды, и тут мы снова засмеялись.

И Джек позвонил. Мы сидели тихо, чтобы не пропустить ни слова, но услышали только:

– Я не знаю.

– Я знаю.

– Я не знаю.

– Я знаю.

– Ну хорошо.

– Пока.

После всего этого шумного веселья сестра спросила меня, что я думаю о Чарли в сравнении с папой, и хотя мне совсем не хотелось вставлять ей палки в колеса, я сказала, что в сравнении с папой Чарли выглядит истинным придурком.

– Вот черт, – сказала сестра, и я с ней согласилась.

Чарли сказал, что он не может полностью расслабиться в маминой гостиной в ее нынешнем состоянии. Слишком она аскетична. Ему не нравились голые деревянные полы и белые стены. Они напоминали ему о беленом амбаре, который играл центральную роль в каком-то ужасном событии в его жизни. Ужасные события в его жизни обычно происходили во время войны или прямо перед ней.

– Тебе нужно что-нибудь потемнее и помягче, – сказал он, вероятно имея в виду подушки и шторы.

И принялся расписывать чудесно расслабляющую и роскошно романтическую краску для стен, которую специально разработали для помещений, где взрослые отдыхают по-взрослому.

– Оттенок называется «рандеву» и похож на цвет неба при свете фонарей, как будто бы ты смотришь на небо ночью из окна нью-йоркского бара.

Или что-то в этом духе. Маме вроде бы понравилось, как это звучит, и она склонила голову, пытаясь представить себе этот цвет.

– Краска дорогая, но если ты хочешь по-настоящему расслабиться в своей гостиной, то тебе нужно что-то сделать с этими стенами, – сказал Чарли, – и «рандеву» подходит как нельзя лучше.

– Звучит неплохо, – сказала мама.

– Эту краску непросто достать, но я посмотрю, что тут можно сделать, а потом можешь позвать своего мастера-идиота, чтобы он намазал ее на стены, – сказал Чарли.

И вот явился мистер Ломакс, а с ним две большие белые банки с надписью «рандеву» на крышке. И не успели гостиную замазать самой темной краской, какую вы только можете себе представить, как Чарли объявил:

– Теперь лишь большого ковра не хватает.

На это мама, ненавидевшая ковры, согласиться не могла, но позволила маленький нарядный коврик, который Чарли и предоставил немедленно за пятьдесят пять фунтов. И большие мягкие подушки еще за двадцатку.

Вскоре Крошку Джека стали одолевать тревоги и сомнения, он часто смотрел в окно, хмурился, стал больше заикаться на буквах «к» и «м» и постоянно повторял: «Чарли делает наш мир таким мрачным».

Меня, конечно, тоже одолевали сомнения по поводу Чарли. Но тревоги Крошки Джека произвели на мою сестру большее впечатление. Она беспокоилась, когда беспокоился Джек, потому что, несмотря на то что ему никогда ничего не рассказывали, он будто чувствовал тайную подоплеку событий.

Жить с Крошкой Джеком – все равно что жить с двумя братьями. Один мальчик все знал и замечал и с тревогой смотрел в окно, а другой, обычный маленький мальчик, отказывался снимать пальто, а на абажуре в его спальне был изображен футболист Джордж Бест.

Сестра, которая в целом все еще поддерживала Чарли, поручила Крошке Джеку проект, призванный помочь разрешить его сомнения и не дать тревогам вырваться из-под контроля, а также показать ему цель в жизни. Она процитировала Джеку старую поговорку «Знай своего врага», хотя она четко и не понимала, при чем тут поговорка, более того, сомневалась, что Чарли вообще наш враг. Джек обрадовался личному и самостоятельному проекту и принялся узнавать Чарли, закидывая его вопросами.

Вскоре Джек выяснил самую разнообразную информацию касательно Чарли. На войне Чарли лишился полутора пальцев не по вине бомбы или винтовки, а по собственной глупости, зацепившись за ржавый дверной засов. Он не мог есть спагетти из-за чего-то, что случилось в Италии. Он никогда в жизни не ел бананов, и у него аллергия на какое-то дерево, ель или сосну, точно он сказать не мог, но при определенной погоде вблизи определенного дерева его обсыпает крапивница. Он не верил в Бога, что Джека тут же обеспокоило, но еще больше его встревожило, что Чарли тошнит от космоса и поэтому он никогда не смотрит передачу «Ночное небо». Чарли не любил немцев, но другие народы ему нравились, в особенности американцы.

Все это помогало нам лучше узнать Чарли, да и Джек чувствовал себя при деле. Однако мне было интереснее, что же в Чарли нашла мама, поэтому я адресовала свои вопросы ей.

Его главное достоинство, по словам мамы, заключалось в том, что он привязался к нам.

– За что ты так любишь Чарли? – спросила я ее.

– Ну, он привязался к вам, – ответила она, – а это главное.

Это было совсем не главное, но остальное было правдой: Чарли на свой грубоватый манер действительно привязался к нам. Он считал нас забавными, и ему нравилось нас забавлять, и я даже не могу описать, как же это было приятно. И хотя симпатия одного человека не могла компенсировать антипатии целой деревни, это было очень приятно и, наверное, объясняет, почему мы так старались его полюбить.

12

Последние новости ужасно расстроили всех детей в школе, они мрачно ходили кругами, не веря своим ушам. Последние новости заключались в том, что ярмарку О’Доннелла отменили в связи с покушением на убийство.

Нас с сестрой отмена ярмарки совсем не расстроила, а вот покушение на убийство, напротив, порадовало. Во-первых, мы никогда не бывали на ярмарке О’Доннелла и, следовательно, не знали, что мы упускаем, а потом, нам и в самом деле нравилось, когда в деревне случалось что-нибудь плохое, если это плохое не имело к нам никакого отношения (и никого на самом деле не убивали). Пожалуйста, простите нас за то, что мы желали немножко зла своим ближним, в конце концов, в деревне нас не любили. Они первые начали.

Причина, по которой отменили ярмарку, заключалась в том, что мистер Клегг, на земле которого ярмарка всегда проводилась, совершил покушение на убийство. Он выстрелил в жену, а потом побежал вдоль берега канала. Это чуть было не привело к двум смертям, потому что мистер Клегг бросился в воду, намереваясь утонуть, но в итоге никто не умер, потому что жену пуля едва задела, а мистера Клегга, прежде чем он успел утонуть, вытащили из воды четыре члена орнитологического клуба, которые в камышах разыскивали цапель. И даже если бы орнитологов под рукой не оказалось, то его выудила бы группа инженеров, которые строили очень длинный канал, примыкающий к точке погружения мистера Клегга, вот только орнитологи добрались до него первыми. Также поблизости находились мужчина, выгуливавший собаку, и фермер.

Уж такая была у этой деревни особенность: ничего нельзя сделать без того, чтобы об этом не узнала целая пропасть народу. Даже утопиться в канаве и то нельзя спокойно, тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти.

Это происшествие разъярило деревенских жителей не только потому, что ярмарку отменили, но и потому, что о нем рассказали в девятичасовых новостях, которые вел Ричард Бейкер, и это выставило деревню в дурном свете. Все обвиняли жену в том, что она спровоцировала мужа, требуя от него ненормально много материальных благ, тогда как бедный муж, хоть и обитал на ферме, трудился на ткацкой фабрике и зарплату получал соответствующую.

И раз уж я завела эту тему, скажу, что приблизительно в это же время произошли и прочие нехорошие события, в том числе украли несколько калиток, сняв их с петель, и тут уж деревня впала в неистовство и снова угодила в новости, а ведь после несмертельного выстрела деревня еще не оправилась. Миссис С. Борода сказала, что во время рецессии ничего другого ждать не приходится, однако приняла меры предосторожности, сковав цепью обе свои калитки, так что любому вору, снявшему одну калитку, пришлось бы еще помериться силами со второй.

Жителям деревни очень не нравилось, когда о них рассказывали в новостях, если только речь не шла о выставках собак и тому подобных событиях. И жителям деревни очень не нравилось все, что происходило ночью, а калитки всегда воровали ночью. Однажды ночью украли и нашу калитку, и мы пришли в восторг, а мама отказалась звонить констеблю, считая, что у него должны быть дела поинтереснее, чем искать калитки, а если нет, то почему бы ему не написать пьесу. Нашу калитку и в самом деле похитили. Остальные же просто сняли с петель и оставили на земле. Наша же была из чистого дерева, и ее наверняка пустили на растопку. Из-за Дебби требовалось незамедлительно обзавестись новой калиткой, и нам поставили ее – из металлического профиля, ужасно холодного на ощупь, да еще липнувшего к коже.

Если у вас есть братья или сестры, они легко могут увлечь вас за собой и вам передаются их тревоги и предрассудки, которые часто кажутся более осмысленными, чем ваши собственные, особенно если вы в чем-то не уверены. Так и случилось с моей умной, сознательной старшей сестрой.

На нее детские подозрения и тревоги Крошки Джека часто оказывали сильное влияние. А мне от Крошки Джека обычно с легкостью удавалось отговориться. Вот мы по кругу и тревожились, манипулировали друг другом и уверяли, что все будет хорошо.

И чаще всего тревоги наши были связаны с Чарли Бэйтсом, нам случалось поменять мнение о нем за одну ночь, а потом обратно на следующий день, причем возглавляла атаку сестра, я тащилась за ней, думая более или менее то же, что и она, а Крошка Джек убегал то вперед, то назад.

Бывало, что мы неделю не любили Чарли, а потом он показывал нам, как подкрадываться к кому-то сзади, например к солдату, которого хочешь убить, или просто к кому-то, кого хочешь здорово напугать. И как открыть дверь читательским билетом, или лопаткой для рыбы, или любым другим твердым и плоским предметом. И после этого сестра говорила: «Не бывает только плохих или только хороших людей, в каждом есть и то и другое».

А неделю спустя он учил нас, как заварить приличный чай, что не так просто, как кажется, потому что молоко надо добавлять после того, как заваришь пакетик, а не одновременно с ним, иначе не оценить цвет/крепость чая. И как приготовить приличный «Виски Мак» с помощью бутылочных крышечек, что оказалось в точности так же просто, как мы себе это представляли (4 части имбирного вина на одну часть виски). И тут сестра говорила: «Он не годится. Авантюрист и темная личность, а темной личности уже не отмыться, и как волка ни корми, он все равно в лес смотрит».

И мы давали друг дружке клятвенное обещание избавиться от него, а через минуту Чарли снова нам нравился. А потом он вдруг исчезал, и мы переживали, что все кончено. Но он снова появлялся и просил денег, и если бы я не соблюдала осторожность, то напомнила бы, что он враль, а его ящик с инструментами на три четверти пуст, и что его лишили сертификата газопроводчика, и вообще он косноязычный. Даже косноязычнее мистера Ломакса, а уж мистера Ломакса едва ли можно назвать оратором. Но, поддерживая сестру, я гнала прочь подобные мысли.

От мамы толку не было. Она влюбилась в него всецело, и его сомнительное поведение никак не влияло на ее чувства. Мы предлагали ей других претендентов, но, как сказала моя сестра, «трудно свергнуть действующего лидера» – эту фразу она слышала по телевизору, вроде бы в новостях.

А потом произошло кое-что важное. И связано это событие было с перенесенной ярмаркой О’Доннелла, которую все-таки провели на земле мистера Клегга, потому что его жена не стала подавать заявление в полицию, а адвокат сумел показать, что когда мистера Клегга не провоцируют, он премилый человек, к тому же он глубоко раскаивается (даже пытался утопиться).

Мы спросили маму, можно ли нам пойти на перенесенную ярмарку. Она писала пьесу и слушала «Пасторальную симфонию» Бетховена – снова и снова. Чарли уже некоторое время не появлялся, и пьеса была на двух языках и рассказывала о женщине с разбитым сердцем, которая бежала в Голландию, чтобы выращивать съедобные мини-овощи.

Адель. I geen Nederlands spreken[10].

Мужчина. А вы попробуйте.

Адель. Я вырастила сотню маленьких кочанчиков салата.

Мужчина. Но все без толку.

Адель. Ik ben gegroeid 100 stuks[11].

Мужчина. Laat me tellen[12].

Мы снова спросили маму, можно ли нам пойти на ярмарку, и она ошибочно приняла наши слова за приглашение пойти с нами и сказала, что от фанфар ее тошнит, – став взрослой, я поняла, что унаследовала это свойство, – и она переставила иголку на начало, чтобы еще раз послушать, как нарастает мощь музыки Бетховена. Когда оркестр успокоился, мы под звуки струнных изменили характер нашей просьбы и попросили денег. Мама все еще не могла сосредоточиться, и мы сами достали десять фунтов из ее кошелька, который она держала в вазе для фруктов.

Мы с сестрой думали, что сохранили ярмарку в тайне от Крошки Джека. Мы не хотели, чтобы он тащился за нами, – он еще совсем маленький, и пришлось бы присматривать. Мы удрали без него.

Вскоре Крошка Джек, выкрикая слово из своего младенчества, которое означало сразу «да», «нет», «пока», «привет», «подожди» и «помоги», – что-то вроде «нур», – бежал за нами. Это его «нур» ввергло нас в раздражение. К тому времени ему уже исполнилось семь, но он прибегнул к слову «нур», желая напомнить нам, что он самый младший и неразумный. Но мы не попались на его удочку и в жестокости своей были тверды.

«Тебе с нами нельзя», – сказали мы Крошке Джеку.

– Мы просто хотим погулять на ярмарке вдвоем, только девочки, – сказала я, будто ничего естественнее не было, примерно как «мы просто хотим дышать».

Но Джеку было все равно, он просто хотел на ярмарку, как это бывает в его возрасте, и увязался за нами.

К выставке мы подошли ровно на закате, и вскоре в сумерках замерцали сотни цветных лампочек, и это было чудесно. От Крошки Джека мы избавились почти сразу. Что-то привлекло его внимание, и мы быстро пошли вперед. А потом мы ели сахарную вату, и до тошноты катались на карусели, и гуляли под руку, и смеялись, и потратили все наши десять фунтов. Но вскоре нам надоел запах вытоптанной травы и вареного лука.

Дом стоял погруженный в темноту. Не было никого, кроме Дебби, она гремела своей миской по каменному полу, намекая, что не ужинала. Мама куда-то ушла. Бетховен все еще играл на повторе, а Крошка Джек отсутствовал. Мы снова потащились на поле Клегга – искать Джека. Мы даже поссорились, вечер был испорчен.

Теперь ярмарка показалась зловещей. Цветные лампочки наполовину погасли. Ноги наши проваливались в ямы и цеплялись за кочки. На сестру упал смеющийся Элвис, она расплакалась, из окружающей тьмы доносились голоса. Мы везде искали Крошку Джека. Мы звали «Джек, Джек», и нам чудилось, что все над нами смеются. И мы снова потащились домой, надеясь и молясь, что найдем его там.

Мама была дома. Расстроенная, потому что она забыла налить в кофейник воды, а когда сняла его с плиты, то обожгла руку и поставила его на коврик у камина, и в новом коврике образовалась большая восьмиугольная дыра. А еще она опалила волосы. От запаха паленых волос и пережженного кофе мы еще острее ощутили неладное.

– Крошка Джек дома? – спросили мы.

– Он же был с вами на ярмарке! – завопила мама.

Мы посмотрели наверху, а потом в корзинке Дебби в прихожей и во всех местах, где Джека и быть не могло, – например, в хлебопечке, куда бы он не поместился. Его нигде не было. Уже опустилась ночь, и мы предположили, что он, должно быть, умер, и если мы вернемся на ярмарку, то обнаружим его бездыханное тельце поперек одной из этих машинок, что вечно сталкиваются и вращаются, а вокруг будут хохотать люди и болтаться неуклюжие Элвисы.

Ужасные были минуты. Меня замутило. Это мы во всем виноваты, как тогда, с морской свинкой, убежавшей в крысиную нору, и я начала воображать, как проведу остаток жизни с осознанием, что бросила своего братика в ярмарочные лапы смерти, только бы не присматривать за ним. И последним воспоминанием будет это глупое слово «нур». Как мы с сестрой сможем когда-нибудь еще быть счастливы, зная, что мы натворили?

В отчаянии и против воли сестры я позвонила Чарли. «Мы потеряли Крошку Джека на ярмарке у Клегга», – сказала я.

Чарли встретил нас у ворот Клегга, и мы принялись снова искать нашего братика. Чарли, облаченный в костюм, зажег потухшую сигару и, прищурившись, принялся обозревать окрестности. Он будто заблокировал все: и Элвисов, и шум, и мигающие огни. Внезапно он развернулся к ряду фургонов, отшвырнул сигару, опустился на четвереньки и заполз под фургон напротив игрового автомата с призами – мягкими игрушками, которые свисали с крыши. Мгновение спустя он вылез, а Крошка Джек был под ним, словно слоненок под слонихой.

Мы с сестрой кинулись к Крошке Джеку, а Чарли двинулся прочь. Мы бросились за ним, я тащила Крошку Джека за руку.

– Откуда ты знал, где его найти? – спросила я.

– Я поставил себя на его место, – сказал Чарли.

Тогда мы увидели, каким ценным может быть такое грубое животное, как Чарли, в редкие минуты чрезвычайной угрозы, и он вырвался вперед, обставив фаворита моей сестры мистера Олифанта.

Мы попытались поблагодарить Чарли Бэйтса за помощь и спасение Крошки Джека, но он велел нам уебывать домой. Мы намекнули, что неплохо бы подвезти нас, ведь до дома почти миля, но он вихрем умчался на своем белом «саабе».

Крошка Джек слишком устал, чтобы идти быстро. Его игрушка – матерчатая зверюшка – куда-то сгинула, и он боялся темноты. Всю дорогу до дома я несла его на спине – всю эту тяжесть в три стоуна семь фунтов, все эти острые Джековы локти и коленки. Но мне было все равно, так рада я была, что он снова с нами. Я поклялась вслух сестре, что больше никогда не подведу ее или Джека. Что сделаю все, дабы они были целы, невредимы и счастливы. Сестра сказала мне заткнуться и прибавить ходу. И убежала вперед.

Мы не хотели, чтобы мама проснулась посреди ночи, толком не зная, нашли мы Джека или нет, и я принялась писать ей записку.

Мамочка. Не беспокойся из-за Крошки Джека. Он не потерялся – он дома.

P. S. Теперь я тоже ненавижу ярмарки.

Пока я писала, мама наполовину проснулась и пробормотала:

– Вы нашли Буфо?

– Буфо? – прошептала я.

– Буфо, моего лягушонка.

И она снова заснула, поселив во мне чувство вины, испортившее счастливое окончание этого вечера. Я поверить не могла, что после того, как я по собственной инициативе позвонила Чарли, а потом всю дорогу несла Крошку Джека домой и тактично старалась не разбудить маму, – что после всего этого в качестве вознаграждения я получила удар не в бровь, а в глаз, а с ним и напоминание о невыполненных обязательствах в отношении чертова Буфо.

Вне себя от ярости я лежала в постели. Я поклялась себе вернуть лягушонка и ударить Миранду Лонглейди по лицу. Не то чтобы я и в самом деле могла ударить ее по лицу, но в этом возрасте, устав, начинаешь предаваться подобным фантазиям.

Внезапно все обратилось против меня. Я знала, что мне нужно вернуть Буфо, ибо трехнедельный максимальный срок, установленный моей сестрой, давно миновал, да и мама вспомнила про лягушонка. Но когда кому-то что-то одолжишь, потом чувствуешь себя последней эгоисткой, прося вернуть вещь.

От сестры не было совершенно никакого проку. Она сказала:

– О, Лиззи, не говори, что ты еще не забрала Буфо.

После этих слов я снова задумалась о том, каково это – не иметь сестры.

И я сказала:

– Ты же знаешь, что я его не забрала.

И она сказала:

– Ну ты лучше разберись с этим.

И я сказала:

– Ты поможешь?

И она сказала:

– Просто попроси Миранду Лонглейди вернуть его. Господи, да что с тобой такое?

Потому, увидев Миранду, я прямо попросила ее вернуть лягушонка, и она ответила: «Лягушонка? Какого лягушонка? О, того лягушонка, твою игрушку, да-да, я тотчас верну его тебе».

И после каждый раз, встречая меня, она выставляла палец и говорила «лягушонок». Но так и не вернула. И я решила, что если мы хотим когда-нибудь снова увидеть Буфо, мне придется залезть в дом Лонглейди и забрать его.

Я разработала план по спасению Буфо. Я специально пойду домой с Мелоди в тот день, когда ее запирали на замок, то есть во вторник, ее мама по вторникам посещала Lecciones Espanioles[13], папа ездил в Колледж Чарлза Кина на продвинутый курс бухгалтерии, а Миранда занималась в спортивном клубе. И по дороге я спрошу, можно ли взглянуть на модный дом Синди, о котором Мелоди мне рассказывала.

Мелоди, конечно, была милой, но у нее имелись кой-какие мелкие недостатки. И главный заключался в том, что в свои одиннадцать лет она вела себя как взрослая. Например, без конца рассуждала о том, сколько что стоит, а если ей случалось капнуть на себя за обедом, принималась как сумасшедшая промокать пятно салфеткой. Кроме того, она постоянно сплетничала о своих родных, рассказывая всякие глупости, как будто они меня интересовали. Например, что ее папа всегда держит зонтик на заднем сиденье автомобиля на случай внезапного ливня. А также более необычные вещи – например, что ее мама подстригает волосы на лобке, чтобы в постели ей не казалось, будто между ног у нее скопились насекомые.

Настал подходящий для моих планов вторник, мы с Мелоди дошли до «Орхидейного уголка» – так назывался дом Лонглейди, потому что он стоял на углу, вокруг, правда, росли фруктовые деревья, а не орхидеи, – и я спросила, можно ли мне зайти. И Мелоди сказала: «Конечно».

Дополнительным бонусом стало то, что я смогла понаблюдать за Мелоди в режиме «ребенок с ключом», что мне всегда нравилось. Она огляделась по сторонам, удостоверяясь, что ее никто не видит, потом нащупала под воротником ключ от входной двери, висевший на шнурке под майкой. Но шнурок был чуть-чуть коротковат, и, чтобы открыть дверь, ей приходилось пригибаться до уровня замочной скважины. Мне всегда было интересно, почему она просто не снимет шнурок с ключом.

– А не проще снять его? – как-то спросила я.

– Никогда и ни за что не снимай ключ от входной двери, – сказала она важным тоном, – это правило номер один, если у тебя есть ключ от двери.

Оказавшись дома, Мелоди сказала, что умирает от голода. Она сняла пальто и, взяв какой-то предмет с деревянного блюда, положила его на буфет и театрально располовинила тесаком. В другой истории этот образ мог бы вызвать тревогу.

Это был гранат, и он не столько вызывал тревогу, сколько сбивал с толку: человек сначала заявляет, что умирает с голоду, а потом ест зерна граната, скрупулезно выковыривая их шпилькой. Вторую половинку граната она подтолкнула в мою сторону. Я сказала «нет, спасибо», считая, что гранат более подходит для украшения интерьера, чем для еды.

Потом она показала мне модный дом Синди. В картонной коробке стояла Синди в водолазке и шортах, а рядом на крошечных самодельных плечиках висела еще одежда. На самом деле это было жалкое зрелище, но я, понятное дело, сказала, что выглядит все роскошно.

– Это коробка из-под новой плитки для душевой, – объяснила она.

– О, – сказала я.

– Мы делаем душевую, – сказала она.

И потом я выслушала рассказ о душевой миссис Лонглейди, которую делали на месте четвертой спальни. Мелоди уже вовсю излагала интимные причины, по которым ее устанавливали, но мне пора было приниматься за поиски Буфо, прежде чем вернутся прочие Лонглейди.

– Ей нельзя принимать ванну… бедняга, – сказала Мелоди, скорчив гримасу.

– Я бы хотела осмотреть дом, – сказала я, – почему бы тебе быстренько не провести для меня экскурсию, пока мы болтаем.

Так что Мелоди водила меня по дому, рассказывая о миссис Лонглейди и интимных причинах установки душа.

Я внимательно смотрела по сторонам, но так, чтобы не вызывать подозрений. Нигде не было никаких следов Буфо. Потому я покинула Орхидейный Уголок без него.

Но я ушла не с пустыми руками – я узнала, что миссис Лонглейди не может принимать ванну, потому что невольно всасывает воду, а потом эта вода весь день понемногу изливается наружу, от чего намокают трусы и т. д. И что она пыталась принимать ванну ночью, но дело шло ненамного лучше, и ей приходилось использовать урологическую прокладку.

Дома я сказала сестре, что попыталась спасти Буфо, но впустую, а она ответила, что зря я из этого устроила целую историю, потому что интерес мамы к Буфо равен нулю. Я напомнила ей, что Буфо – последнее, что осталось у нее от горячо любимого отца.

– У нее есть прядь дедушкиных волос, – возразила сестра. – И стихотворение в рамке.

Я забыла об этой жуткой пряди волос, которую мама нашей мамы срезала с дедушкиной мертвой головы и завернула в папиросную бумагу. Мама тогда пришла в ужас. Но все равно взяла эту прядь и дома положила ее в стеклянное блюдце. Мы все посмотрели на нее и решили, что есть в этих волосах нечто мрачное. Мама тоже задумчиво посмотрела на прядь, налила себе виски и, разумеется, села писать стихотворение, особо обратив внимание на то, что папиросная бумага сделалась прозрачной от помады для волос.

Это стихотворение называлось «Лучшая помада Мюррея», и теперь-то я увидела, что в нем упоминается Буфо.

Помада Мюррея в оранжевой банке,

Ты вещи свои держал в порядке,

Твой завтрак: соль, сельдерей и джин,

Ты квакшу и спаниелей любил.

Всегда расчесаны аккуратно,

Они терпеливо лежали опрятно.

Не видела их без помады я,

Но, может быть, кудри скрывала она.

В стихотворении вроде бы шла речь о том, что дедушкины волосы всегда были аккуратно причесанными и послушными. Сестра сказала, что эти определения относятся к щенкам, а не к волосам. Как бы то ни было, стихотворение было написано коричневыми чернилами на желтой бумаге, красивым почерком, проиллюстрировано и вместе с волосами заключено под стекло.

Несмотря на слова сестры и стихотворение, я решила, что пора рассказать маме о потере Буфо, особенно теперь, когда я могла скрыть эту новость среди забавных историй о лобковых волосах миссис Лонглейди и сочащейся из нее воде.

13

Мама сообщила нам, что беременна. Мне эта новость принесла огромное облегчение, потому что теперь я могла не признаваться в потере Буфо, по крайней мере не сейчас, и, возможно, – с учетом появления младенца – у меня целый год в запасе, прежде чем придется предпринять еще одну попытку спасти его. По опыту я знала, что ради младенца прочая жизнь замирает.

Мама выглядела и напряженной, и радостно взбудораженной, и даже счастливой. Собственно, насколько мне было известно, никогда она еще не выглядела такой счастливой, так же считала и сестра, и мое решение на некоторое время отложить спасение Буфо казалось оправданным.

Мама точно не знала, поняли ли мы, что они с Чарли настолько близки. Мы, разумеется, поняли – мы же с сестрой видели их вдвоем. Чарли с его волосатой задницей, которая поднималась и опускалась, и маму под ним, заснувшую прямо на коврике у камина.

Все было так же, как с учителем Крошки Джека, мистером Доддом (как уже упоминалось), – то же самое происходило на все том же прикаминном коврике, только в тот раз сна у мамы не было ни в одном глазу.

– Мы должны держать это в секрете, нам не следует говорить об этом, – сказала мама, имея в виду младенца, и немедленно принялась выбирать ему имя.

– Наверное, назову его Джеком.

И мой братишка сказал:

– Н-но это же меня так зовут.

И мама ответила:

– Нет. На самом деле тебя зовут Джеймс, но мы называем тебя Джеком, потому что имя Джек мне нравится больше, чем имя Джеймс. Тебе придется вернуться к имени Джеймс, или мы станем тебя звать Джимом или Джимми.

Но Джеку не нравились имена Джим и Джимми, так что он перестал разговаривать.

– А если это девочка? – спросила сестра.

– Фиби, – ответила мама, – но это точно мальчик.

– А отец – Чарли? – спросила я, и мама ответила: «Ну конечно». Но тон ее скорее означал «вероятно», или «возможно», или «я не знаю», или даже «нет».

Мы должны были держать ее беременность в абсолютном секрете. Нам не разрешалось говорить об этом, если вдруг кто-нибудь окажется рядом. Между собой мы использовали тайный шифр. Будущего младенца мы называли «осленок Колокольчик». Какая глупость (мне грустно писать об этом) – осленок Колокольчик.

Мы говорили: «Когда Колокольчик родится, я свяжу ему кофточку». А Крошка Джек при этом хмурился. Ему совсем не улыбалось появление осленка Колокольчика, ведь тогда бы его переименовали в Джимми или Джима.

– Мама, – как-то сказала сестра, – может быть, нам стоит уже сейчас начать называть Крошку Джека «Джимми», чтобы мы привыкли к этому имени до появления осленка Колокольчика?

Она сказала это, чтобы еще больше расстроить Крошку Джека. Ну разве не странно, что братья и сестры так себя ведут друг с другом? На самом деле сердце моей сестры разрывалось от того, что Крошке Джеку придется отдать свое имя Колокольчику, и все же она не могла не сыпать соль на его раны.

Но беременность была чудесная – если не брать в расчет проблемы Крошки Джека. Как я уже сказала, мы не видели маму такой счастливой, с тех пор как… в общем, никогда. И она призналась нам, что от заката до рассвета у нее в области таза порхают бабочки, а это по шкале радости на целую ступень круче, чем бабочки в животе, и доступно только женщинам.

Мне очень хотелось кому-то рассказать об этом, например Мелоди. Но делать этого не стоило, потому что какой бы милой Мелоди ни была, по-настоящему ее интересовала только собственная семья, и если бы я рассказала ей о тайной беременности, она бы непременно поведала мне какой-нибудь собственный тошнотворный секрет. Однажды я поделилась с ней тайной, имеющей касательство к маме, а Мелоди тут же сообщила, что ее мама теперь не носит под свободным халатом трусов и пьет яблочный уксус, дабы побороть повышенную влажность гениталий. Вспомнив все это, я решила не говорить ничего такого, что могло бы привести к рассказу о чьих-то гениталиях, в особенности гениталиях моей мамы, которые я всегда считала ее личным делом.

А потом, когда мама была беременна уже несколько месяцев, посреди ночи у нее начался выкидыш, при этом Чарли находился у себя дома. Крови и боли не было ни конца ни края, они длились и длились. Сестра вызвала «скорую», и маму унесли на носилках.

Когда ее выносили из дома, я сказала:

– Не уроните ее.

Чтобы мама поняла, как я забочусь о ней.

И фельдшер сказал:

– Не беспокойся, милая, мы по средам людей не роняем. – И ободряюще мне улыбнулся.

Позже, осознав, что время заполночь и уже никакая не среда, а вовсе четверг, и, значит, санитары могли уронить маму, я запаниковала. И позволила себе поплакать, притворяясь, будто это просто глупые страхи, хотя испытывала самый настоящий ужас.

В пять часов утра мы с сестрой решили приготовить тарталетки с вареньем по рецепту миссис Лант, чтобы взбодриться, но это оказалось труднее, чем мы думали, так что мы сдались, прежде чем тесто собралось в «мягкий шар», и выбросили его в мусорное ведро. Вместо возни с тарталетками мы принялись звонить разным людям, чьи номера были в нашей телефонной книжке. Мы набирали номер и бросали трубку, как только нам отвечали. Сначала шли гудки и гудки, потом сонный голос говорил «алло?» с вопросительным знаком на конце. От этих сонных «алло» мы катались по полу со смеху. Чуть не описались. Мы даже позвонили папе, и его сонное «алло» оказалось самым смешным. Так что мы снова набрали его номер, но во второй раз нам стало только грустно. Так что мы решили позвонить Чарли, но не вешать трубку.

Ответила какая-то женщина, она сказала, что Чарли спит, и спросила, по срочному ли вопросу мы звоним. Я сказала, что маму увезли в Королевскую больницу. Наступила пауза, во время которой и я, и женщина поняли, с кем имеют дело.

– Извините, я ошиблась номером, – сказала я.

– Надеюсь, все будет хорошо, дорогуша, – сказала женщина.

А потом сестра собрала ужасное постельное белье и пропитанные кровью полотенца и даже не попросила меня помочь – она позволила мне лежать на диванчике рядом с Дебби. Она прибралась на кухне, и покормила Дебби, и в 8:00 мы собрали Крошку Джека и отправились в школу. Джек тянул резину, и плакал, и знал, что что-то случилось.

– Колокольчик уже здесь? – спросил он, пока мы стояли у пешеходного перехода.

– Колокольчик, может, все-таки не прибудет, – сказала сестра.

– Но мы точно не знаем, – сказала я.

– Колокольчик определенно не прибудет, – сказала сестра (мне).

Ноздри защипало, будто в нос попал перец, – верный признак, что я сейчас заплачу. Я так ждала Колокольчика, он был для меня реальным, и, услышав, что он определенно не прибудет, – что он умер, – я почувствовала, как мое сердце разбилось, по-настоящему. Что в нем образовалась маленькая, но явственная трещина. Но я несколько раз покашляла, и мы двинулись через дорогу, держась за руки.

В то утро я расстроила учительницу. Она сказала, что я выгляжу «особенно неряшливо», а я ответила:

– Извините, но от нас ушла домработница.

– А что, твоя мама не может поднять зад с дивана? – пробормотала она.

– Вообще-то нет, – довольно грубо отрезала я.

– Почему это? – спросила учительница.

– Она по складу характера не приспособлена к стирке белья, – сказала я.

После этого был урок шитья, и что-то с моими вышивальными стежками пошло не так. Учительница, которая и так на меня сердилась, заметила, что нет ничего удивительного в моих кривых стежках, учитывая всю безответственность моей мамы. «Какое совпадение», – подумала я, ведь мама в это утро находилась в Королевской больнице Лестера, у нее произошел выкидыш, и неизвестно, от кого она забеременела. Может, даже от мистера Додда. А сам мистер Додд сейчас в соседнем кабинете учил класс Крошки Джека рисовать листья восковыми карандашами.

Ближе к вечеру мама вернулась домой. Измученная, с синеватыми кругами под глазами, она держалась скованно. Да мы все держались скованно.

Она лежала на кровати и стонала сквозь стиснутые зубы. Она не плакала, просто испускала стоны, будто беспомощное животное. И мы с сестрой поняли, что нам придется потрудиться.

Какой смысл в слезах?

Никакого. Если, конечно, вы не готовы оглушительно рыдать на публике. А мы были не готовы.

Окей, нет никакого Колокольчика, но есть и хорошая новость: чтобы приободриться, мама купила щенка, мини-пуделя по кличке Медок. Медок отвлекла наши мысли от Колокольчика и делала все то, что обычно делают щенки, то есть трепала игрушечного мишку и ластилась к Дебби. Медок сыграла свою роль в нашей кампании по достижению счастья, но положительный эффект от ее появления продлился недолго, потому что вскоре щенок маме надоел и она больше не считала его восхитительным. Во-первых, Медок скулила и шумно ела, словно оголодавшая крыса, а во-вторых, одна лапа у нее была вывихнута и периодически выскакивала из сустава, отчего маме становилось дурно. Но нам она нравилась (Медок): покладистая, дружелюбная и совсем не такая замкнутая, как другая известная нам пуделиха (Кейти).

Вторая хорошая новость заключалась в том, что объявился Чарли и вел себя крайне романтично. Мама спросила, почему его так долго не было, и Чарли объяснил, что у него такой напряг с деньгами, что он не мог позволить себе нанять штукатуров для двух домиков, отделкой которых он занимался, и потому штукатурил сам каждый божий день от заката до рассвета. Мама пришла в ужас от того, что такая глупость не давала им соединиться, и навязала ему триста фунтов, чтобы он немедленно кого-нибудь нанял.

Позже я спросила маму, не женат ли Чарли случайно. Не то чтобы это имело для меня значение, просто такие вещи лучше знать.

– Мужчины вроде него всегда женаты, – сказала мама.

– И что, он так и не разведется? – спросила я.

Мама объяснила, что Чарли увяз в болоте семейной жизни. Он очень хотел бы развестись, но в 1969 году начал капитальный ремонт кухни, который еще и наполовину не завершен, а потому Чарли не может оставить жену, пока не доведет ремонт до конца.

– А что, миссис Бэйтс сама не может сделать ремонт? – спросила я.

– После несчастного случая с дверью поезда она не вполне в здравом уме, – сказала мама, – и вцепилась в него клешнями.

– А не может Чарли просто покончить с этим и выбраться из болота? – спросила я, имея в виду кухню.

Мама напомнила мне, что Чарли и так уже занимается отделкой двух домиков и у него нет и минуты свободного времени. Но он делает все, что может.

Мне так хотелось найти выход из этой запутанной ситуации, и недальновидность ее участников меня раздражала.

– Но разве ты не можешь попросить отремонтировать кухню мистера Ломакса, кандидата от Либеральной партии? – спросила я.

Сначала мама ничего не говорила, но потом все же ответила:

– На самом деле некоторое время назад я одолжила Чарли денег на ремонт, но он так занят.

Однажды мама попросила меня пойти к дому Бэйтсов и украдкой посмотреть, как продвигается ремонт кухни. Странная просьба, но я ее исполнила.

– Улица Брэдшоу, дом 12, – сказала мама, – и не попадайся никому на глаза.

Я поехала на велосипеде. К тому времени я уже научилась кататься без рук (больше никто из девочек этого не умел). Поэтому я подчеркивала свою ловкость, складывая руки на груди. У этого жеста было еще одно преимущество: так казалось, будто у меня есть цель, а мне это всегда нравилось.

Я приехала на улицу Брэдшоу и пару раз прокатилась мимо дома номер 12. Это был симпатичный одноэтажный домик с крылечком, превращенным в теплицу, там теснились старые горшки с торчащей рассадой.

Я обошла домик и заглянула в окно. Ну и кухня! Ни одного шкафчика, одни шлакоблоки, все в пятнах цемента. Тележка с чайником и коробкой печенья. В углу я увидела наш старый бойлер, узнала его по характерным признакам. В соседней комнате я увидела ее, жену Чарли, – коротко стриженная женщина улыбалась телевизору, а может, и беседовала с ним.

– Ну, ты видела кухню? – спросила мама, когда я вернулась домой.

– Там работы невпроворот, – сказала я.

– Обрисуй ее, – попросила мама. – Мне нужны детали.

– Зачем?

– Для мистера Ломакса, – сказала она.

Разговаривая с Чарли о недозаконченном ремонте кухни, мама начала терять терпение.

– Я уже думаю заплатить кому-нибудь, чтобы они доделали ремонт, – сказала она, зондируя ситуацию.

– Я думал, ты уже с этим разобралась, – сказал Чарли.

На следующий день мама велела мне надеть платье с листьями сирени (они выглядели как сердечки, но это были листья), хорошенько расчесать волосы и повязать Медок бантик.

– Куда это вы собрались такие нарядные? – спросила сестра.

– Мы скоро вернемся и привезем чоп-суэй, присмотри за Джеком, – сказала мама.

И мы сели в машину и погнали. Мама сказала мне, что намеревается встретиться с миссис Бэйтс лицом к лицу и попросить ее сжалиться над ней и Чарли, ведь они так любят друг друга. Сказав это, мама чуть-чуть всплакнула. И я от нее тоже заразилась.

– Вау! – сказала я, полная гордости.

– Я предложу ей денег, чтобы она от него отвязалась, – добавила мама. – Интересно, как она выглядит.

По правде говоря, выглядела она хорошо. У нее было милое круглое лицо и счастливая улыбка, хотя она была дома одна, так что улыбаться ей, кроме телевизора, было некому.

– Жуткая уродина, – сказала я.

– А ты откуда знаешь? – спросила мама.

– Я видела ее в тот день, когда шпионила за кухней.

– Почему же ты ничего не сказала? Господи! – воскликнула мама, взглянув на меня. – Волосы короткие или длинные?

– Короткие.

– Хорошо, – сказала мама. Она вела машину одной рукой, а второй поправляла свои собственные волосы (длинные).

Мы припарковались за домиком, и там уже был мистер Ломакс (кандидат от Либеральной партии) в своем фургоне. Мама открыла окно, чтобы поговорить с ним.

Пуделиха Медок вырвалась из моих рук и поскакала по саду, поросшему иберисом, время от времени останавливаясь, чтобы передними лапами потрепать бантик в кудряшках. Мама постучала в дверь, и миссис Бэйтс после долгой паузы открыла. Мама начала без обиняков:

– Можно зайти, миссис Бэйтс? Мне нужно с вами поговорить.

Мы вошли, и нас проводили в гостиную.

– Проходите через вестибюль, – сказала миссис Бэйтс.

При этом слове (вестибюль) мама моргнула, и мы все сели. Миссис Бэйтс сразу же понравилась Медок, и она ей тоже, и хотя я уверена, что миссис Бэйтс понимала, что этот визит ничего хорошего ей не сулит, она погладила Медок и даже дала ей кусочек рулета с инжиром, лежавшего на тарелке в форме цветка.

Миссис Бэйтс подробно рассказала нам все-все о полосатой кошке по кличке Хильда, которая жила у нее семь лет. Поначалу дело шло хорошо, но последние пять лет Хильда не обращала на нее никакого внимания, пожаловалась миссис Бэйтс, а потом ушла жить к мужчине на другом конце улицы. Мне стало интересно, не возникло ли у мамы сомнений насчет цели своего визита после этой истории.

– Собаки более компанийные, – сказала миссис Бэйтс.

– Компанийные? – спросила мама. – Разве есть такое слово?

– Думаю, да, оно означает, что они любят компанию, – сказала миссис Бэйтс.

– О, да, понятно, и в самом деле, – сказала мама.

Она предложила миссис Бэйтс сигареты. Та взяла одну, и мама щелкнула зажигалкой в ее сторону. Когда миссис Бэйтс наклонила голову, чтобы прикурить, мама сказала: «Мы с Чарли хотим жить вместе, он хочет вас оставить».

Миссис Бэйтс, похоже, не удивилась.

И мама рассказала, что случайно вышла замуж за гомосексуала и что хотя она всецело уважает людей любого типа, в том числе гомосексуалов, она не могла оставаться за ним замужем, когда он влюбился в инженера фирмы «Вогел» из Эшби-де-ла-Зух. Тут миссис Бэйтс нахмурилась, а Медок сглотнула.

Дальше мама сказала, что, оставшись с тремя детьми, она погрузилась в пучину отчаяния и чрезмерно увлеклась виски, а также таблетками, до того, что не знала, какой день. А потом она встретила Чарли и влюбилась в него. И жизнь изменилась, и теперь она пьет виски только в те дни, когда не видит его. Ну, не так много.

– А как насчет таблеток? – спросила практичная миссис Бэйтс.

– Я каждый день снижаю дозу, – сказала мама, глянув на меня.

Я знала, что это правда, потому что вместе с ней ходила к доктору Кауфману и подслушала их разговор.

– Я не хочу причинять вам зла, Чарли не хочет причинять вам зла, меньше всего на свете мы этого хотим, но мы на самом деле влюблены друг в друга, – сказала мама своим милым голосом.

Тут в дверь позвонили, и миссис Бэйтс пошла открывать.

– Ну, как тебе? – прошипела мама.

Но миссис Бэйтс вернулась прежде, чем я смогла успокоить маму словами «все отлично». А ответила бы я именно так.

– Так что вы говорили? – сказала миссис Бэйтс, плюхаясь обратно в кресло. Она потрепала себя по коленям, приглашая Медок.

Мама тут же ухватилась за нить своего повествования:

– Чарли объяснил мне, в каком состоянии находится кухня, и сказал, что он считает себя обязанным привести ее в порядок, прежде чем покинет вас.

– Да, он там все порушил несколько лет назад и не отремонтировал, как обещал, – сказала миссис Бэйтс и ткнула пальцем в разномастные дверные створки на петлях, словно тут был салун Дикого Запада.

– Ну да, я предполагаю, вы знаете, что я в состоянии помочь оплатить расходы по ремонту. С этой целью я привела с собой мастера, – сказала мама, словно героиня собственной пьесы. – Мистер Ломакс сейчас слушает «Радио 2» в фургоне возле вашего дома, он с удовольствием зайдет и оценит объем работ, необходимых для устройства новехонькой кухни.

Тут мама сделала паузу, дабы прощупать, на какую почву пали семена. Я подумала, что она, наверное, слегка перестаралась.

– То есть вы хотите откупиться от меня, – сказала миссис Бэйтс, накручивая на указательный палец кудряшки пуделя.

– Миссис Бэйтс, Лилиан, будьте, пожалуйста, реалисткой, вы знаете, что когда-нибудь Чарли вас бросит, если не сейчас, ради меня, то ради какой-нибудь другой женщины. Будьте же умничкой и сделайте ремонт в кухне.

Мне очень не понравилось выражение «будьте же умничкой», совсем оно было не к месту. Но мама старалась как могла, и ее не учили произносить подобные фразы.

– И избавить вас от угрызений совести за то, что вы заграбастали, – сказала миссис Бэйтс, поглаживая Медок.

– Это жизнь, Лилиан. Что-то находишь, что-то теряешь, а что-то просто заграбастываешь, – сказала мама, – так что давайте пригласим мастера, и вы что-то на этом выиграете, блин.

– Ну хорошо, – сказала миссис Бэйтс, и меня попросили пригласить мистера Ломакса.

Мистер Ломакс вошел, поздоровался с миссис Бэйтс и занялся замерами на кухне. Пока он работал, я играла в солитер зелеными шариками на гладкой деревянной доске, а мама тревожилась и то брала в руки «Лестер меркьюри», то клала газету обратно. Миссис Бэйтс сидела, ритмично поглаживая пуделя, которая заснула с открытой пастью. Вскоре мистер Ломакс снова появился в гостиной, и атмосфера изменилась. Он заставил миссис Бэйтс перелистывать увесистые проспекты, выбирая отделку под сосну и дверные ручки. Сказал, что сделает новые шкафчики в своей мастерской и установит их с кучей современных прибамбасов в следующую среду. В следующую среду! Миссис Бэйтс, похоже, это обрадовало. И, если все будет хорошо, он закончит всю работу за один день.

Некоторые дальнейшие описания мистера Ломакса вызвали у миссис Бэйтс вспышки истинного восторга. Например, вращающаяся подставка для сковородок, или полка для специй на все буквы алфавита, или каскадная стеклянная раздвижная дверь, – миссис Бэйтс то и дело прикрывала рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Но все читалось по ее глазам.

Затем мистер Ломакс откланялся, и тут же лицо миссис Бэйтс снова приняло безжизненное выражение.

– Ну мы тогда тоже пойдем, – сказала мама. – Вас все устраивает?

– Да, все хорошо, – сказала миссис Бэйтс, не глядя на нас. Она приласкала Медок, поцеловала ее в нос, а потом протянула ее маме.

– Почему бы вам не оставить ее себе? – спросила мама.

– Щеночка! – воскликнула миссис Бэйтс. – Но разве дети не будут по нему скучать?

– У них есть Дебби, – сказала мама. – И видно, что вы очень понравились Медок.

По дороге домой мы заехали в китайский ресторан.

– Знаешь, что меня поразило? – спросила мама.

– Что? – сказала я.

– Она же старуха, – сказала мама.

Она улыбнулась этой приятной мысли и принялась постукивать по рулю в такт воображаемой мелодии. Мамина идея встретиться с миссис Бэйтс лицом к лицу оказалась удачной, и было приятно видеть ее счастливой после потери Колокольчика. Весь этот проект оказался продуманным и имел ясную цель. И никогда еще я не видела маму такой довольной.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказала мама, имея в виду, что ей удалось и ремонт на кухне миссис Бэйтс организовать, и от Медок избавиться.

– Отлично, мама, – сказала я, – ты гений.

– Спасибо, Лиззи.

– А что, папа гомосексуал? – спросила я, пока мы ждали наш заказ навынос в китайском ресторане.

– Все они такие, стоит отвернуться, – сказала мама, – в этом-то и вызов.

Остальные чрезвычайно нам обрадовались. Сестра, Крошка Джек и Дебби стояли на крыльце. А я увидела, до чего же это грустно – возвращаться домой, на крыльце которого стоят дети и скорбно глядят на дорогу. Я их сразу возненавидела и поклялась больше никогда вот так не стоять на крылечке.

14

Наступил четверг, день, следующий за средой, в которую мистер Ломакс, мастер и кандидат от Либеральной партии, установил кухонные шкафчики и всякие финтифлюшки в домике миссис Бэйтс. И мы ожидали следующего шага: предположительно, Чарли Бэйтс должен был освободиться от семейных уз и переехать жить к нам.

Мама и сестра сильно нервничали и никак не могли успокоиться. Маму переполнял непривычный для нее оптимизм, а сестру – привычное для нее беспокойство.

На горизонте маячили кое-какие сомнения, но, думаю, мы все и вправду верили, что как только кухня засверкает новизной, Чарли Бэйтс, согласно договору, явится на своем «саабе» по прозвищу «Шепот» с кучей чемоданов и чучелом волка (или каким-нибудь другим мужественным и необычным предметом) и, возможно, подарками для нас. И дабы отпраздновать это событие, мы закажем «Семь звезд вокруг Луны» – китайское праздничное меню на четырех человек из «Красного рикши», но только попросим заменить свиные тефтельки на простые куриные ножки, поскольку Чарли иностранная еда была не по вкусу, а свиные тефтельки представляли собой куски сала в кляре.

Мама смотрела на дорогу, выглядывая «Шепот», – ей очень хотелось, чтобы Чарли потрепал ее по спине, похвалил за то, что она так решительно расправилась со всеми проблемами, а потом начал бы рассказ в духе «ну я такой говорю, а она такая говорит…».

Как бы то ни было, к десяти часам четверга даже мои сомнения сгустились, и я поняла, что описанная выше картина вряд ли воплотится в жизнь.

Как правило, мама сидела в своей личной гостиной, где царила особая атмосфера, пылали дрова в камине и играла музыка, но в этот четверг и два последующих дня она болталась в детской, нервно тараторила и строила нелепые планы.

– Как только Чарли переедет, мы поставим новый забор вокруг выгула, как будто на беговом треке, а под куриц подложим утиные яйца и выведем утят.

Мы с сестрой упорно складывали оригами и изо всех сил не обращали на маму внимания. До тех пор, пока у меня случайно не вышла бумажная уточка.

– Смотрите, утка! – вскричала мама. – А я как раз говорю об утиных яйцах. Это знак.

Маме хватало ума, чтобы не думать всерьез о знаках, но смесь из надежды, страха и, возможно, голода сбила ее с толку.

– Это треуголка, – сказала я, спуская ее с небес на землю.

По крайней мере, мы знали, что кухня миссис Бэйтс отремонтирована. В течение рабочего дня мама дважды проезжала мимо дома Бэйтсов, а концу дня отправила меня туда на велосипеде. Все три раза у дома стоял фургон мистера Ломакса, а внутри дома жужжала дрель. После пяти часов мама позвонила мистеру Ломаксу, и он сообщил, что работы завершены, осталось только установить пару заглушек на дверные петли. И что он принесет счет.

Итак, промелькнул четверг, а за ним пятница и суббота, но от Чарли Бэйтса не поступало никаких вестей. Я не буду даже описывать эти дни, скажу только, что мама некоторое время просидела в своем гардеробе, где она выделила место для костюмов Чарли и т. д.

А потом, утром в воскресенье, в паузе посреди чудовищного звона колоколов тревожно прозвучал дверной звонок. Открыв дверь, я увидела, что возле декоративного бочонка стоит Медок, экс-пудель нашей мамы. Стоит на трех лапах, а четвертая вывернута под углом – бедренная кость выскочила из сустава.

Я подняла ее, вставила лапу на место, уворачиваясь, чтобы Медок меня не облизала. От нее пахло духами миссис Бэйтс, Tweed от Lentheric.

– Что это значит, Лиззи? – спросила мама и, прежде чем я успела ответить, повторила: – Что это значит?

Она взяла у меня Медок и принялась ее осматривать, поворачивая в разные стороны и все время спрашивая: «Что это значит?»

Появилась сестра.

– О боже, Медок вернулась, что это значит? – сказала мама. Легче от этого не стало.

– Может, миссис Бэйтс не нравятся пудели, – предположила сестра.

– Конечно же, они ей нравятся, это ее любимая порода, она всегда мечтала о пуделе абрикосового цвета. – В голосе мамы появились нотки ужасного страдания. – Только поэтому я и завела ее.

– Ты хочешь сказать, что собиралась обменять Медок на Чарли? – спросила сестра с легкой грустью в голосе.

– А зачем же еще я бы купила этого блядского пуделя? – резко ответила мама.

Мы втроем сидели перед нашим последним коллажем (из рекламы сигарет Rothmans, Silk Cut и Gauloise).

Сестра сказала:

– Ну, похоже, Чарли вернул Медок.

– Но почему? – сказала я. – Ведь она явно так понравилась миссис Бэйтс.

Мама слушала наш бессодержательный и уклончивый разговор.

– А ты что думаешь? – спросила сестра, имея в виду «не заставляй меня объяснять».

Когда я уже больше не могла переносить молчание, то сказала:

– Это знак – знак того, что он не хочет следовать плану.

Мама закатила глаза и судорожно сглотнула.

– Он говорит: забирайте своего пуделя, все кончено. Вот как я это вижу, – сказала я.

– Думаете, он это имеет в виду? – спросила мама, а Медок спрыгнула на диван, и мама ее прогнала.

– Да, честно говоря, я так думаю, – услышала я свой ответ. Раньше я никогда так смело не высказывалась, но отвечать честно и прямо мне понравилось.

– Позвоните ему, – сказала мама. – Пожалуйста, позвоните ему кто-нибудь.

Сестра позвонила, что было очень благородно с ее стороны. Но она была старшей, и это самое меньшее, что она могла сделать, учитывая, что до тех пор все, что касалось Чарли Бэйтса, делала я. Без конца разъезжала на велосипеде, шпионила и говорила.

– Я звоню узнать, почему вы вернули Медок, – сказала сестра в телефонную трубку. – Да, такое случается, да, но не очень часто, я не знаю, возможно, это недостаток породы.

Сестра все говорила и говорила в том же духе, чем озадачила нас с мамой, мы все время смотрели друг на друга и хмурились.

Потом она сказала: «Понятно, хорошо. Хорошо. Я ей скажу».

Сестра повесила трубку и сказала, что Чарли вернул Медок из-за дефекта тазобедренного сустава. Медок снова прыгнула на маму, и на этот раз она ее осторожно погладила.

– И ему не понравилось, что либеральный кандидат навел лоск на кухне без его разрешения, и – сказала она без паузы, – похоже, что он с тобой порвал.

Мама не заплакала, но уставилась в одну точку и усиленно моргала и сглатывала.

Стыдно признаться, но я все-таки пролила несколько слез, не из-за нас или мамы, но из-за установленной кухни, и крутящейся стойки для сковородок, и всего хорошо продуманного предприятия, которое не принесло никаких плодов. И из-за Медок, которую вернули нам за ненадобностью, а маме даже не нравились пудели, она вообще считала их дурацкими собаками, но все-таки купила одного в рамках своей кампании. И из-за миссис Бэйтс, которая всегда мечтала о пуделе.

– Теперь мне ясно, – сказала мама, – задним умом все крепки, не нужно было поручать мистеру Ломаксу ремонт кухни, это было глупо, глупо, но в то время казалось правильным.

Она зажгла сигарету, выдохнула дым сквозь ноздри и, все еще глядя на точку на стене (там была тоненькая трещина в форме гогочущего гуся), сказала:

– В следующий раз буду знать.

Моя умная сестра произнесла одну из своих самых мудрых фраз:

– Мама, я рада, что ты наняла мистера Ломакса для ремонта кухни. Теперь ты знаешь, какой счет.

Но каким бы ни был счет, мама проиграла. И все же она не стала плакать и стонать, как она плакала и стонала по мистеру Додду, или нашему гомосексуальному отцу, или когда она потеряла Колокольчика. Она довольно много выпила, и пролила виски с имбирным пивом на мой рисунок (натюрморт с собачьей миской), и вспоминала, каким Чарли был замечательным и что он никогда не садился, чтобы пописать, как делают другие мужчины (хоть принято считать обратное). Только щедро одаренный природой мужчина может писать стоя, как угольщик, и давать мощную струю. И, рассказав нам все это, мама принялась за историческую пьесу.

КОРОЛЬ (Джек). Моя дочь выберет своего принца.

ПРИНЦ (мама). Ни один принц не может п́исать стоя.

ПРИНЦЕССА (я). Прошу вас, объяснитесь.

ПРИНЦ. Он забрызгает свои шелковые чулки.

ПРИНЦЕССА. Я хочу принца, который может п́исать стоя, не забрызгивая своего одеяния.

ПРИНЦ. В нашей земле нет такого принца.

КОРОЛЬ. И в чужеземных королевствах тоже.

ПРИНЦЕССА. Тогда я не хочу принца.

Новая учительница Крошки Джека (она сменила мистера Додда, который уволился из-за стресса), мисс Бенедикт, позвонила, чтобы обсудить поведение Крошки Джека, так она сказала. Мама была слишком занята, чтобы разговаривать с ней, поэтому по дороге домой новая учительница заглянула лично. Мы с сестрой подслушивали под окном.

– В последнее время Джек ведет себя очень возбужденно, и я хотела ввести вас в курс дела, – сказала мисс Бенедикт.

Мама очень не любила, когда люди использовали выражения вроде «ввести в курс дела».

– Какого дела? – спросила мама.

– Это насчет ослика, – сказала учительница.

– Ослика? – спросила мама.

– Колокольчика, – пояснила учительница.

– О, ослика Колокольчика, – с грустью сказала мама.

– Да, – сказала учительница, – неизбежное появление Колокольчика очень беспокоит Джека.

– У нас все-таки не будет Колокольчика, – сказала мама.

– О, понятно, – сказала мисс, тряхнув головой (театрально и саркастично), – а Джек в курсе, что планы поменялись?

– Я предполагала, что да, но я поговорю с ним и полностью введу его в курс дела, – сказала мама слегка дрогнувшим голосом.

– У вас все в порядке, миссис Вогел? – спросила мисс.

– Да, извините, просто, – тут ее голос снова дрогнул, – просто мне немного грустно из-за этого.

– Из-за того, что у вас не будет ослика? – спросила учительница.

– Я знаю, это звучит по-дурацки, правда?

– Нет, вовсе нет, думаю, я бы тоже расстроилась, – сказала мисс Бенедикт, вдруг проявив сочувствие.

– Вы очень добры.

– Возможно, Джек заразился грустью от вас, – сказала учительница.

– Возможно, – ответила мама.

Мисс Бенедикт сказала, чтобы мама без стеснения заходила в школу и рассказывала ей обо всем, что, по ее мнению, может оказать влияние на Джека. Например, о любых изменениях семейных планов (как если вы почти завели ослика, а потом все-таки не завели).

Мама несколько секунд подумала, а потом рассказала мисс Бенедикт правдивую историю о своей маме, нашей бабушке (с которой мы почти никогда не встречались, потому что они с мамой испытывали друг к другу сильную неприязнь, а когда все-таки встречались, нам ничего не нравилось, кроме тортов). История заключалась в том, что бабушка потратилась на пару красных боксерских перчаток для Крошки Джека, повесила в гараже грушу и подначивала его бить по ней, надеясь, что это поможет ему побороть возможную склонность к гомосексуализму. От этой истории мисс Бенедикт стало не по себе. Она помолчала и сказала:

– Ну правда, заходите в школу в любое время.

– Спасибо, что заглянули, – любезно сказала мама.

Мисс Бенедикт уехала на своем крошечном «воксхолле», и Джек вышел из шкафа.

– Джек, – сказала мама, – ты же знаешь, что Колокольчик не придет, правда?

Крошка Джек кивнул.

Тогда мама погладила Крошку Джека по волосам, и он ненадолго положил ей голову на плечо.

Мы немного смутились, но Джеку это вроде понравилось.

15

Идея воссоединения семьи пришла сестре в голову на одном семейном празднике. Мы редко на них бывали – отчасти потому, что нас редко приглашали, а отчасти потому, что мы их терпеть не могли. Но по какой-то причине в тот раз мы на праздник приехали.

После всей этой истории с Чарли мама была очень несчастна, и, похоже, ничто не могло это изменить. Она сходила в «Стайнер» на Хорсфэар-стрит, и Джеральдо отрезал ей три дюйма волос. Она попробовала собирать волосы в хвост и красить ногти белым лаком, пожертвовала в библиотеку кое-какие книги, включая сценарий по «Отрубленной голове» с автографом, но все без толку.[14]

Мы знали, что еще рановато пытаться представить ей мистера Олифанта. Слишком мало времени прошло после неразберихи с Чарли/Лилиан/мистером Ломаксом, и мы пока отложили Список.

Мы явно буксовали на одном месте, не зная, что делать, как вдруг взяли и отправились на семейный праздник. Мы сильно опоздали и пропустили торжественную часть (крестины маленького кузена?), но успели на домашнюю вечеринку с выпивкой, и ломтиками хлеба с лососиной, и слоеной выпечкой, и орешками.

Честно говоря, в тот день мы с сестрой поменялись ролями. Я чувствовала, что родственники относятся к маме враждебно, отчего ощущала я себя не в своей тарелке. Сестра, напротив, очень хотела вернуть маму в лоно семьи.

Мы стояли в сторонке и тихонько разговаривали. Сестра напомнила, что я всегда воспринимала родственников как готовых друзей, которые в глубине души определенно питают к маме любовь, и «эти сокровища надо откопать». Видимо, однажды я произнесла эту фразу, хотя она совсем не в моем стиле.

Я же сомневалась в таком подходе.

– Оглянись по сторонам, – сказала я. – Кому из них она хотя бы нравится?

Две женщины рядом беседовали об овощах. Одна рассказывала, что у нее весь огород зарос стручковой фасолью, а другая спрашивала, нужно ли ее бланшировать перед заморозкой, и первая ответить не сумела. Это были невестки нашей мамы.

– Вот им нравится, – сказала сестра и напомнила о двух случаях исключительной доброты, проявленной каждой из невесток.

Одна приехала к нам с ночевкой, когда в полночь мама (случайно) съехала с моста. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что тетушка проявила такую доброту, что мы даже забеспокоились. Она отмыла дом сверху донизу, и вычесала Дебби щеткой для обуви, и осыпала нас милыми успокаивающими словами. Когда мама вернулась, со шрамом в форме буквы «J» на лбу, тетушка сказала ей: «Не представляю, как ты одна справляешься, Элизабет». А никто никогда не говорил маме таких добрых слов поддержки, так что она даже сглотнула и поспешно отвернулась, чтобы не расплакаться от благодарности. Жаль, потому что выглядело это очень грубо.

Другая невестка примчалась в Ширсби-Бат на своем «хиллмане», когда сестра свалилась с пони. Она запросто могла бы и не обеспокоиться, но все-таки обеспокоилась, хотя ехать было далеко и бензин так вздорожал, а у нее имелись и собственные маленькие дети. Она же была очень мила и нисколько не жаловалась. Я вроде бы помню, что она всем тогда купила шоколадные батончики с воздушным рисом и карамелью.

Сестра решительно объявила, что укоренившееся нежелание наших родственников общаться с нами связано с тем, что мы выпали из их круга в связи с разводом, а не с тем, что мы лично им не нравимся.

– Им просто не нравится, что мы без мужчины совсем одичали, – сказала она.

И добавила, что это порочный круг – круг, из которого нам надо вырваться.

У одной из невесток имелся холостой брат, крайне практичный мужчина, любитель книг. Возможно, он годился для Списка.

Я согласилась попробовать, но мы все же договорились, что будем обходить стороной нашу бабушку по материнской линии – очень противную, как я уже упоминала, – ей нравилось указывать людям на их недостатки, а в мамином случае это было особенно легко, ибо брак ее развалился, она перенесла два аборта и выкидыш, злоупотребляла алкоголем, пребывала в зависимости от таблеток и по какой-то необъяснимой причине хранила стаканы в шкафу перевернутыми, а такое хорошо воспитанных людей всегда приводит в ярость.

И вот только мы договорились, как дядюшка или тетушка в группе дядюшек и тетушек заговорил о предстоящем отпуске и сказал:

– Мы все едем в Дорсет.

Сестра тут же влезла в разговор:

– О, Дорсет, чудесно, а куда именно?

И:

– Когда?

И:

– А как называется дом?

И так далее, и подвыпившая тетушка или дядюшка или кто-то еще выдал ей все очаровательные детали.

По дороге мама сказала, что все они уебки. Сестра возразила. Мама твердо держалась на своих позициях и приводила примеры. Крошка Джек поддержал маму и сказал, что один дядюшка говорил о папе всякие гадости.

– Что он сказал? – спросила мама.

– Он сказал, что папа опозорил семью, – ответил Крошка Джек.

Мама пришла в ярость и выжала газ.

– Вот мудак, как он посмел! – бушевала она, пока мы летели по тому же мосту, с которого она съехала год назад, когда и заработала порез в форме буквы «J».

Дома сестра поставила маму в известность о том, что нас пригласили отдохнуть вместе с дядюшками, тетушками и маленькими кузенами. На самом деле она не ждала, что мама поверит или тут же сорвется и помчится в Дорсет, а просто хотела, чтоб мама стала относиться к родственникам чуточку лучше.

Но мама поверила и даже согласилась поехать, так что, представьте себе, мы отправились в Дорсет. Женщину из булочной «Рингроуз» (единственного милого человека в округе, если не считать доктора и миссис С. Бороду) мы попросили кормить пони, и она пришла в восторг. И миссис С. Бороду мы попросили взять Дебби, но она не пришла в восторг, поэтому мы вернулись к женщине, которая пришла в восторг по поводу пони, и попросили ее еще и Дебби взять, и, глядите-ка, это ее тоже привело в восторг.

– Мамины родственники в последний момент пригласили нас отдохнуть в своем летнем доме, – сказали мы ей, – в Дорсете.

– Обязательно поезжайте, – сказала милая женщина из «Рингроуз», – родственников обижать нельзя.

Нас переполняло возбуждение, и мы почти верили, что нас пригласили, и это было чудесное чувство – причастности, – и мы все очень радовались. Мама взволнованно паковала вещи и по дороге купила нам новые полосатые полотенца, и я впервые в жизни воспользовалась дезодорантом. «Лесной папоротник», чудесный свежий аромат, я снова и снова брызгалась им, когда запах выветривался, пока мои подмышки не сделались белыми.

Сестре не нравилась холодная странность аэрозоля, она предпочитала роликовый дезодорант Mum, голубого цвета, как у мамы. Мне бы хотелось, чтобы мы все втроем пользовались одинаковым дезодорантом, но роликовый дезодорант был липкий и не такой бодрящий.

Сестра упаковала фотоаппарат, который она обнаружила в гараже (возможно, он принадлежал Чарли), а Крошка Джек – несколько банок шотландского супа с перловкой, который ему в то время нравился.

Мама поговорила с мистером Ломаксом, который заглянул кое-что отремонтировать, и он помог ей разобраться с дорожным атласом. Мистер Ломакс был членом Института продвинутых водителей (это означало, что он может сделать пируэт вокруг шестипенсовика и припарковаться в обувной коробке) и потому дал ей тьму советов по вождению автомобиля во время долгой поездки. Надо часто останавливаться попить кофе и, если заметишь, что клюешь носом, энергично раскачиваться взад-вперед и открыть окно, а в самом крайнем случае попросить одного из детей стучать тебя по голове.

На полпути нас с сестрой охватила тревога. Что, если дядюшки и тетушки не обрадуются, увидев нас? Что, если в доме не окажется места? Но мы себя уговорили. Сказали, что как только мы приедем и разместимся, они увидят, какие мы забавные и находчивые, как мы хорошо играем в разные игры и т. д., и в наших отношениях случится прорыв, и мы все вместе приготовим ужин, а потом заснем на мягчайших диванах в гостиной, пока в камине будет догорать огонь.

Добравшись до Дорсета, мы свернули на заросшую мхом гравиевую дорожку – заросший мхом гравий походил на губку, – которая привела нас к квадратному дому в георгианском стиле, стоявшему посреди парка (тогда я очень любила такие дома и до сих пор люблю). Мы быстро прониклись обаянием этого места, а мама столь же быстро выяснила, что никто нас не приглашал, мы просто все не так поняли, как ни жаль, и, глянув на озадаченные и смущенные лица, мы развернулись и поехали домой, от которого нас отделяли сотни миль. Все молчали, кроме Крошки Джека, но его невнятные жалобы были вроде раздражающей мелодии, которую вскоре перестаешь слышать.

Это было хуже и мистера Додда, и Чарли, и викария, и кухонной эскапады, и всего прочего. Нам было очень стыдно, и сестра первый раз в жизни почувствовала себя виноватой. Настолько виноватой, что согласилась с моим давним убеждением, что периодически ей следует участвовать в пьесе, и не нехотя, а с энтузиазмом – просто чтобы облегчить мамины страдания.

ТЕТУШКА В. Боже! Это Адель с детьми.

ДЯДЮШКА Г. Какого черта они здесь делают?

ТЕТУШКА Д. Как снег на голову свалились.

ДЯДЮШКА Б. Эта угроза общественному порядку со своим отродьем?

ДЯДЮШКА Г. Все быстро пригнулись и притворились мертвыми.

На следующее утро после возвращения из Дорсета пришлось объяснять милой женщине из булочной «Рингроуз», что ей все-таки не придется смотреть за Дебби и пони. Мы во всем обвинили дядюшкину ангину, и женщина из булочной проявила искреннее сочувствие и высказала предположение, что, возможно, дядюшке следует отрезать гланды.

Сестра хотела сделать что-нибудь хорошее, чтобы помочь маме пережить унижение и долгую дорогу. Для начала мы приготовили булочки из большого куска плотного теста, который дала нам милая женщина из «Рингроуз», она сказала, что ничто так не поднимает настроение, как только что испеченные булочки. Это напомнило нам о миссис Лант, которая то же самое говорила о тарталетках с вареньем.

Мы разделили тесто на четыре части, положили их в духовку и подождали, пока они приготовятся. От вкусного хлебного запаха нам и в самом деле стало лучше, и пока булочки охлаждались, мы пошли к маме и сели у нее на кровати. Сестра почитала нам вслух какие-то смешные мемуары и уже хотела предложить снова разыграть пьесу, как Крошка Джек бегом спустился по лестнице, а потом вернулся с письмом и листовкой, которые положили в почтовый ящик.

В письме оказался счет из магазина мисс Вудс, а листовка рекламировала Летнюю садовую вечеринку.

– Не надо больше счетов, – сказала мама, поглядев на письмо мисс Вудс, а потом, поглядев на листовку, добавила: – Не надо больше праздников.

И мы все почувствовали, что нам нужны булочки. Сестра предложила заскочить в магазин напротив за малиновым джемом, но мама попросила обойтись без джема, потому что у нее не было наличных денег оплатить счет. И вообще попросила нас в ближайшее время держаться подальше от магазина мисс Вудс.

Мы съели булочки без джема и обсудили Летнюю садовую вечеринку. Она должна была пройти в июле, в первую субботу после начала летних каникул.

Все там должно быть как в 1945 году, когда впервые состоялась такая вечеринка. Планировались конкурсы для собак, забег терьеров, палатки с едой, выставка цветов, белый слон и палатки с подержанной одеждой, а ближе к вечеру танцы. Организаторы даже собирались выдавать в качестве призов ириски из сгущенного молока, как в 1945 году («Победители получат денежные призы в подобающем размере, а также ириски, приготовленные по рецепту военного времени, в вощеной бумаге прошлых лет»).

Крошке Джеку пришлось по душе выражение «прошлых лет», но он сказал, что оно должно означать предыдущее лето, а не стародавние времена, которые, как мы настаивали, оно означает.

Садовая вечеринка укрепила мою сестру в убеждении, что следует бросить Чарли Бэйтса раз и навсегда, поскольку эта вечеринка давала нам возможность подбить клинья к куда более предпочтительному – с ее точки зрения – мистеру Филу Олифанту. Сестра решила записать Дебби на один из собачьих конкурсов, чтобы укрепить знакомство с мистером Олифантом, поскольку он будет среди судей на всех собачьих мероприятиях, за исключением забега терьеров. Сестра поставила цель: мистер Олифант должен пожать руку нашей маме, когда она будет стоять рядом со мной слева от центральной площадки. Мужчина попросту не может не влюбиться в маму, пожимая ее руку, – во всяком случае, папа так говорил. Мне отводилась важная роль: я должна была правильно поставить маму, пока сестра направляет к нам мистера Олифанта.

Сестра была уверена, что мистер Олифант – то, что нужно, и беспрестанно напоминала о его достоинствах. И в целом я была с ней согласна. Мистер Олифант и в самом деле приятный человек, пользующийся уважением. Нужно быть очень уважаемой личностью, чтобы стать судьей на Садовой вечеринке. А благодаря тому, что моя сестра заглянула к нему в гости, когда искала пони, мы с ним вроде как друзья. Во всяком случае, знакомые. И, кроме того, он красивый как хорошо одетый фермер, а не как Чарли, который похож на героя стародавнего фильма: вечно курит со зловещим видом, будто замышляет что-то и вот-вот достанет пистолет и кого-нибудь убьет.

В день праздника пришлось постараться, чтобы хотя бы убедить маму пойти на выставку, не то что поставить ее в позицию, пригодную для обмена рукопожатием с собачьим судьей.

– Я не желаю иметь с этим ничего общего, – сказала мама, ну точь-в-точь как наша бывшая домработница миссис Лант.

– Там соберется вся деревня, нет, весь приход, – сказала я.

Мама застонала.

– Вечеринка в старомодном стиле, как в былые военные годы, – сказала я и снова промахнулась.

– Только совсем чуть-чуть по-военному, – сказала сестра, – а так выставка цветов, и мистер Гаммо покажет свой сладкий горошек и редкие альпийские растения.

Мама тепло относилась к мистеру Гаммо из-за того, что он прикрыл канализационный люк и не обращал внимания на сплетни, и сестра удачно извлекла его из памяти.

В конце концов маме понравилась идея показать Дебби на выставке собак, она удалилась в свою комнату и вернулась в легком платье, на котором был то ли узор, изображающий танцующие на ветру тени от дерева, то ли замысловатое пятно от кофе. В последнее время мама завела обыкновение появляться на публике в шляпе, и в тот день она надела легкую, под стать платью, шляпку и такие легкие сандалии, как будто сандалий и вовсе не было, лишь тонкая полоска кожи обхватывала ее большой палец и пятку. Не женщина, а мечта. Или куча старых тряпок.

Я не врала, когда сказала, что на Летней садовой вечеринке соберется весь приход, состоящий из четырех деревень. Она проводилась каждый год на территории больницы «Коленный коттедж», расположенной за пределами деревни, в больнице этой удаляли исключительно варикозные вены и аппендицит. Коленные чашечки там не удаляли, других сложных и потенциально фатальных операций тоже не проводили. Из окна больницы как-то выпрыгнул одинокий подолог, других летальных исходов за двадцать лет не случалось.

Выставку собак проводили веселья ради, это не было серьезное соревнование, где лапы собакам протирают спиртом, а шерсть завивают на бигуди. Конкурсы были разные, один, к примеру, назывался «Собака, больше всего похожая на своего хозяина», и Шарлотта, дочь миссис С. Бороды, заняла первое место вместе со своим боксером Минни. Миссис С. Борода, похоже, очень обрадовалась, но Шарлотта не особо, она не захотела есть заслуженные ириски прошлых лет.

Сестра записала Дебби на конкурс всесторонне одаренных собак, куда допускались все собаки, а красота и послушание оценивались одинаково высоко. Когда всех собак выстроили в шеренгу, Дебби укусила коричневую собачку по кличке Ворсянка. Обычно Дебби не кусалась, и сестра так и сказала мистеру Филу Олифанту.

– Обычно Дебби не кусается, – сказала она достаточно громко, чтобы и публика ее услышала.

Мистер Олифант предположил, что, возможно, всему виной стресс, вызванный конкурсом, и заметил, что Дебби – славная сука, несмотря на этот нехарактерный для себя поступок. Потом он осмотрел Ворсянку и сказал, что Ворсянка похожа на ворсянку. А затем повернулся к сестре и спросил: «Правда же, эта собачка выглядит в точности как ворсянка?»

Сестра подтвердила, что Ворсянка выглядит в точности как ворсянка, как будто это ужас как смешно.

Мистер Олифант нашел добрые слова для каждой из собак, участвующих в конкурсе, и, конечно же, Ворсянка заняла первое место.

Сестра не расстроилась и не удивилась, что Дебби не выиграла, особенно с учетом того, что пуделиха покусала собаку-победительницу.

Мы стояли за веревочным ограждением, наблюдая за последним из собачьих конкурсов, гонкой с препятствиями, где оценивалось послушание. Сестра с радостью сообщила, что мистер Олифант ее не забыл и поинтересовался, нашла ли она уже себе пони.

– И что ты ответила? – спросила я.

– Я сказала, что да, я нашла себе пони по имени Саша, но моя сестра, то есть ты, сейчас ищет пони себе, – сказала она, сияя.

– Но я не ищу пони, – возразила я.

– Я знаю, но я сказала, что ты ищешь, и он сказал, что навострит уши. – И сестра закивала, слегка выпучив глаза. – И с радостью оценит любого пони, которого мы захотим приобрести.

– Но я не хочу пони, – сказала я.

– Он и мама… ты знаешь, – раздраженно сказала она. – Просто притворись, что хочешь.

Моя вера в мистера Олифанта начинала таять. Во-первых, он слишком уж милый, а кроме того, разгуливает в своей соломенной шляпе и со своим судейским бейджиком под ручку с какой-то женщиной. И, словно этого недостаточно, он еще и высказывается, будто собака похожа на ворсянку, хотя никто эту ворсянку в глаза не видел. Сестра предположила, что, возможно, он имел в виду вязанку, но я считала, что он просто кичится своим знанием слова «ворсянка». Не сомневаюсь, даже хозяин этой Ворсянки понятия не имеет, как выглядит ворсянка.

– Я видела, как он гуляет под ручку с какой-то женщиной, – сказала я.

– Это просто его жена, – сказала сестра. – Их брак на грани краха.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Просто знаю. Кроме того, кто станет прогуливаться под ручку с женой, если брак не на грани краха. Это знак, очень явный знак.

– Зачем же тогда ходить под ручку? – спросила я.

– Не спрашивай меня, так принято, это от отчаяния. Инициируется более слабым партнером, – сказала сестра, – мы это изучали на естествознании. Животные инстинкты.

Тут подошли мама с Крошкой Джеком, и мы принялись смотреть, как последние собаки преодолевают туннель из парусины. Эта чертова Ворсянка снова выиграла, чем вызвала у меня немалое раздражение. Потом собаки и их хозяева потянулись с ринга, за ними последовал мистер Олифант, и сестра его перехватила.

– Мистер Олифант, – закричала она, – позвольте представить мою маму.

И он отклонился от курса.

– Здравствуйте, миссис Вогел, очень рад с вами познакомиться, – сказал мистер Олифант и нежно пожал ее руку.

Волны мягких волос падали на обнаженные плечи мамы, она была такой красивой. Ее большие сонные зеленые глаза выглядели такими необычными. Она с большим отрывом была самой красивой женщиной на выставке, а одурманенность таблетками и расплывчатые узоры на платье, двигавшиеся словно пушистые облачка на летнем небе, только усиливали впечатление.

– Это судья на конкурсе собак, мистер Олифант, – громко и отчетливо произнесла сестра. – Он предложил свою помощь в поисках идеального пони для Лиззи.

– Боже, какой добрый судья, – сказала мама.

Мистер Олифант засмеялся, словно она пошутила, но я не поняла, в чем заключалась шутка.

Итак, мистер Олифант пожал мамину руку, и в целом мама произвела на него несколько гипнотический эффект, мне даже показалось – хотя их встреча продлилась совсем недолго, – что он в нее влюбился, но потом женщина, под ручку с которой я его видела, подошла к нам переваливающейся походкой и потребовала его назад. Я поняла, что имеет в виду сестра. Похоже, их брак и в самом деле на грани краха.

Эта женщина разогнала волшебную атмосферу, навеянную маминой красотой и ее сонной чувственностью, словно плеснули чистящим средством на грязную лестницу.

– Фил, – сказала она, – тебя ждут в палатке жюри.

– Правда? – грустно сказал Фил Олифант.

Мы с сестрой пошли к морским свинкам и хомячкам, а Джек – в палатку, где продавались пироги со свининой, там, по слухам, имелись пироги с секретом, у которых под корочкой прятался слой из чатни, – Джек вычитал об этом в листовке. Вскоре миссис Фринк из магазина «Охота» объявила, что требуется помощь, чтобы поднять пианино на сцену, вот-вот должен был начаться конкурс талантов.

Все повалили к сцене, чтобы занять хорошие места. Шезлонги быстро разобрали, сестра расстелила коврик, мы устроились на нем, Дебби втиснулась между нами. Мама и Крошка Джек с другого края сцены не видели, как мы им машем, и наблюдали за происходящим из-за стола на козлах, на котором громоздились кучи подержанной одежды. Крошка Джек обкусывал тесто с верхушки своего пирога.

Начался конкурс, и две девочки исполнили танец «Гусиный пруд», якобы в стиле «Лебединого озера». Смотреть было очень скучно, так что танец и в самом деле был в стиле «Лебединого озера», зрители ерзали. Потом мальчик быстро-быстро спел «Синие замшевые туфли», что было чуть получше балета. После этого девочка прочитала стихотворение о реке, впадающей в море, которое[15] она сама написала. Вне всякого сомнения, этот номер был худшим из трех.

Потом очень маленькая девочка станцевала чечетку и заплакала, что я не стала засчитывать, а еще две девочки исполнили приличный гимнастический номер: ходили колесом и садились на шпагат. Публике нравилось, но в финале одна из девочек не смогла сесть на шпагат, и это выглядело неловко, и никто не захлопал. Но в целом это, возможно, был лучший номер. Из показанных.

Последней по порядку, но не по значению на сцену вышла Миранда Лонглейди. Увидев ее, мы с сестрой пришли в возбуждение. Она улыбалась улыбкой эстрадной артистки (безумной, но профессиональной), на ней было желтое платье и цилиндр. Она не спешила начинать, дожидаясь нужной атмосферы. Как будто солнце выглянуло – отчасти потому, что Мелоди, однояйцевый близнец Миранды, светила на нее ярким фонариком, а отчасти потому, что солнце и в самом деле выглянуло.

Миранда поприветствовала публику и вытащила из коробочки Буфо, маминого лягушонка. Сначала Буфо стеснялся и прятался у Миранды под мышкой. Вокруг его шеи она повязала желтую ленточку под цвет платью и вокруг шляпы тоже повязала ленточку. Я ее ненавидела.

Она начала: «Дамы и господа, позвольте представить вам лягушонка Фредди».

Я поглядела на маму через стол на козлах. Она смотрела во все глаза, приоткрыв рот. Мне было не по себе и неловко за Буфо, точно он был моим ребенком, или братом, или кем-то еще, и мне было стыдно, что мама его видит. Она не в том состоянии, чтобы наблюдать позор лягушки из своего детства, которую я отдала, не спросив ее.

Лягушонок Фредди вскоре набрался уверенности в себе и раскланялся. Потом они вдвоем исполнили смешной до истерики номер под аккомпанемент миссис Фринк (она также аккомпанировала девочкам с «Гусиным прудом» и гимнасткам). Закончили они коротким смешным разговором, полным флирта. Миранда здорово навострилась манипулировать лягушонком, и когда номер закончился, публика смеялась, и хлопала, и кричала «браво!».

Миссис Грэм-Голдинг вышла на сцену, тоже смеясь и хлопая. Ей пришлось опереться на стул и отдышаться, чтобы прийти в себя.

– О боже мой. Вот это да, – сказала она, задыхаясь, – это было здорово, правда, дамы и господа? Спасибо вам, Миранда и Фредди.

Миранда сделала реверанс, а Фредди помахал лапкой. И все снова захлопали.

Мы с мамой посмотрели друг на друга – долго, широко раскрыв глаза. Потом миссис Грэм-Голдинг появилась на сцене со второй судьей, миссис Фринк из магазина «Охота», и они объявили победителя конкурса. Конечно, это была Миранда, и ее с Буфо вызвали на сцену, чтобы вручить небольшой приз и пакетик с ирисками военного времени.

Я не знала, что и думать. Сестра явно считала, что это хороший результат. Меня переполняли глубокая обида, и гнев, и ревность, и желание (не опять, а снова) ударить Миранду по лицу.

Я огляделась по сторонам и увидела, что мама отошла от стола и увлекла миссис Грэм-Голдинг в сторону так же, как сестра увлекла в сторону мистера Олифанта, – решительно и немного резко. Я вскочила с коврика, но когда подобралась достаточно близко, чтобы услышать разговор, он уже заканчивался.

– Понятно, что же, очень жаль, ситуация непростая, – говорила миссис Грэм-Голдинг, – давайте посмотрим, что можно сделать.

Вскоре после этого судья снова появилась на сцене. Она извинилась перед публикой и попросила еще минуточку внимания.

– Перед тем как начнутся танцы, я хотела бы объявить, что лягушонок Фредди, который выиграл в конкурсе талантов вместе с Мирандой, выступал с любезного разрешения мисс Лиззи Вогел, и жюри решило вручить Лиззи ириски.

Раздались жидкие аплодисменты, и я поднялась на сцену и взяла бумажный кулечек из рук улыбающейся судьи.

Миранда стояла рядом со сценой.

– Ну и придурки эти Вогелы. Сначала всучили мне эту дурацкую лягушку, правда же, Мел, – сказала она, повернувшись к Мелоди, – а теперь хотят урвать моей славы для этой мелкой идиотки Лиззи.

Мелоди энергично кивала, пока Миранда не шлепнула ее по макушке. И когда я слезла со сцены, Миранда швырнула мне Буфо:

– Забирай свою лягушатину.

Никогда я не чувствовала себя такой счастливой. Дело было не в справедливости, не в ирисках и даже не в возвращении лягушонка. А в том, что мама заступилась за меня, за нас. В ее взгляде, обращенном на меня через козлы с подержанной одеждой и истоптанную лужайку. И в том, что мы обе думали одно и то же.

Позже я сказала маме:

– Правда же, у нее подлая душонка?

Мама сама могла выразиться в этом духе, потому что воспитывалась в 1950-е годы.

Мама кивнула. Но мне этого было недостаточно.

– Я ее ненавижу, а ты, мама? – спросила я.

– Нет. Я ее не ненавижу, – сказала мама. – Но у нее подлая душонка.

16

Вынуждена признать, что пока мы ждали, что из мистера Олифанта выйдет что-нибудь путное, у нас возникли разногласия относительно контроля над Списком мужчин. Я всегда знала, что сестра тут главная, но считала само собой разумеющимся, что мы должны согласовывать включение в Список новых кандидатов.

Мистер Несбит, немолодой мужчина с окладистой бородой, похоже, раньше жил в одном из домиков, составивших наш коттедж. Он часто сидел на лавочке почти напротив, сосал мятные леденцы, что-то кричал про Суэцкий канал и предлагал детям постучать по его деревянной ноге.

Однажды, заглянув в Список, я с удивлением обнаружила там мистера Несбита, пусть и с вопросительным знаком. Я прекрасно знала, что мужчин в деревне дефицит, а маму нужно подбодрить после чудовищной попытки воссоединиться с родственниками, но я на 100 % выступала против мистера Несбита. Идея включить мистера Несбита в Список была столь смехотворной, что ее не стоило даже обсуждать, но его имя уже было вписано синей ручкой, так что обсуждать пришлось.

– Почему ты добавила мистера Несбита? – спросила я, надеясь, что это совсем другой мистер Несбит, доктор из соседней деревни или кто-то в этом роде.

– А почему нет? – отозвалась сестра.

– Ты имеешь в виду, что это тот самый мистер Несбит, – сказала я, – но он же фактически бродяга.

– Он ветеран войны, Лиззи, – сказала сестра.

– Он не в своем уме, – сказала я.

– Он многое пережил, – сказала сестра.

– Мама ни за что не привыкнет к деревянной ноге, – сказала я.

– Черт возьми, придется ей привыкнуть, – очень сердито сказала сестра.

– Это будет кошмар, – сказала я.

– Мы решили никого не исключать, – напомнила сестра.

– Я исключаю мистера Несбита, – сказала я.

– Ну а я говорю, дай ему шанс, – сказала сестра.

– Нет, – сказала я, – он по складу характера не приспособлен встать у руля.

И пусть я была недоброй, зато разумной, ведь мы не могли включить в Список человека, который имеет привычку покрикивать «слезь и подои ее» каждый раз, когда мы проезжали мимо него на пони. И главное, о каком сотрудничестве с сестрой может идти речь, если она действует в одностороннем порядке? Не то чтобы в то время я использовала подобную формулировку. Ясное дело.

– А как бы тебе понравилось, если бы я добавила кого-нибудь без спроса? – спросила я.

– Можешь добавлять кого хочешь, – сказала она.

Так я и поступила. Я добавила в Список в равной степени нежелательного мужчину – я знала, что сестра точно не хочет, чтобы он встал у руля. Он находился на одной ступени с мистером Несбитом.

Мистер Терри, мясник, был одним из тех жизнерадостных, вовлеченных в жизнь деревни типов, которые собирают деньги для комитета по рождественским украшениям и жертвуют мясо и премиальные сосиски на Летнюю садовую вечеринку.

– Ты добавила в Список мистера Терри, – сказала сестра.

– Да, я знаю, он симпатичный. Рыжий. Мама любит рыжих, – сказала я.

– Он мясник, Лиззи, – сказала сестра.

– А это плохо? – спросила я.

– Я вегетарианка, – сказала сестра.

– Ты не можешь исключить его только потому, что ты вегетарианка, – сказала я. – Он рыжий.

– Мама вегетарианка, – сказала сестра, хватаясь за соломинку.

– Нет, она не вегетарианка, – сказала я.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Я видела, как она на Новый год ела куриную ножку, – ответила я.

– Она напилась и забыла, что вегетарианка, – сказала сестра.

В конце концов мы договорились удалить и мистера Терри, и мистера Несбита.

На самом деле я бы тоже не хотела видеть мистера Терри в качестве человека у руля. Мама очень брезгливая, а он вечно ходит в кровавых фартуках, но лучше уж мясник, чем мистер Несбит, который выкрикивал бы лозунги и ставил деревянную ногу у двери ванной.

Таблетки, которые мама получала от доктора Кауфмана и доктора Джилби с Девоншир-плейс, ей помогали, но правда заключалась в том, что в основе своей мама оставалась несчастна и не было в ее жизни взрослых, с которыми можно было бы поболтать или заняться сексом. Я предложила ей подружиться с миссис С. Бородой, что жила напротив, и болтать с ней. Но мама не захотела, возможно, потому, что миссис С. Бороду волновали совсем не те вещи. Например, ее волновало одностороннее движение в деревне и то, как повлияет на пруд с утками увеличение разрешенной скорости.

Сестра предложила купить нового жеребенка и «обучить» его, но мама сказала, что пони с нее достаточно. Я думаю, ее отвратил от этой идеи Робби, наш шетлендский мерин, обладатель тьмы мелких хворей и одного большого недостатка.

Таблетки нас явно подвели, никаких очевидных перемен они не вызвали, разве что со стиркой стало совсем плохо, потому большая часть нашей одежды была безнадежно испорчена. Поэтому я отважилась сама отправиться к доктору Кауфману. Я подумала, что мы уже достаточно взрослые, чтобы обратиться за надлежащей консультацией и перестать барахтаться, как слепые котята, и договорилась о приеме, как следовало, по телефону. И когда девушка из приемной попросила меня кратко описать мое заболевание, я сказала: «Это личное», и девушка сказала: «Я сделаю соответствующую пометку». Тогда я сказала: «Я не больна, но меня кое-что беспокоит». И девушка сказала: «Все понятно, дорогая». Почти как Дик Эмери.

Я сразу поняла, что доктору Кауфману стало неловко, когда я одна вошла в его кабинет, потому что он кинулся к двери и позвал свою жену. Она примчалась незамедлительно и предложила мне две маленькие круглые конфетки, которые мне показались странными: конфетки были похожи на таблетки, а она как-никак была докторовой женой. Я отказалась – на случай, если это все-таки таблетки. Доктор и миссис Кауфман явно знали, как обстоят дела в нашем доме, и смотрели на меня, сдвинув брови.

Я объяснила, что мама одинока, потому что у нее нет никакой моральной поддержки, и спросила его и его жену, что нам делать, чтобы улучшить ситуацию, я старалась смотреть на них обоих по очереди, потому что мама учила нас во время разговора всегда смотреть на всех собеседников, а не только на мужчину, как обычно поступают люди.

Доктор Кауфман спросил, почему я именно сейчас обратилась к нему за советом. Я объяснила, что мы с сестрой немного беспокоимся, что нас передадут на попечение государства. Он сказал, что на самом деле все не так плохо. Нам не следует беспокоиться об абстрактных вещах, надо стараться помогать маме с повседневными делами.

– Это с какими? – спросила я.

– Следить за тем, чтобы семья каждый день полноценно питалась, – сказал он.

Похоже, он считал, что именно это, полноценная еда, ключ ко всему.

Доктор и миссис Кауфман были исключительно милыми, старались помочь, и после разговора с ними я почувствовала себя намного лучше и поняла, что мама – не единственный взрослый человек, который принимает таблетки от одиночества. И что даже семьи, у которых есть рулевой, не избавлены от проблем. От облегчения я едва не заплакала.

Я ни слова не сказала о дополнительных таблетках, тех, что мы доставляли от доктора Джилби с Девоншир-плейс. На мгновение я испытала искушение, зная, как рассердится доктор Кауфман, и не на маму, которая прибегает к лекарству под давлением обстоятельств, а на доктора Джилби, дипломированного врача, отягощенного огромной ответственностью.

Я представила, как доктор Кауфман садится с нами на поезд до Лондона и выясняет отношения с доктором Джилби. Как он, демонстрируя свой гнев, смахивает с подноса стаканы с апельсиновым соком и печеньки и клеймит доктора Джилби позорником – худшее, что можно сказать о человеке, если исключить сквернословие. Я не могла себе представить доктора Кауфмана сквернословящим.

Покинула доктора я куда менее обеспокоенной, сообщила о его рекомендациях сестре, и мы решили заделаться кулинарными маньяками. Я ведь давным-давно выдвинула эту идею (если вы не забыли) и почувствовала свое моральное превосходство.

– Я тебе уже несколько месяцев назад сказала, что мама слишком худая, – напомнила я сестре, – а ты только хотела покупать новых жеребят.

Сестра обиделась и напомнила мне, что ей понадобилось несколько месяцев, чтобы заставить меня хоть на йоту забеспокоиться о нашей бедной брошенной маме и ее душевном состоянии.

Мы заключили перемирие, решили, что кто старое помянет, тому и глаз вон, и сразу же выбрали несколько кулинарных книг, из которых можно было почерпнуть интересные идеи. Остановились на «Моей первой кулинарной книге» Урсулы Седжвик, потому что в ней были очень красивые иллюстрации яиц, пирогов и простых блюд, а дружелюбные кошечка и собачка очень понятно и подробно объясняли, как готовить. Рецепты выглядели вполне доступными, в отличие от рецептов в других книгах – те как будто были написаны на иностранном языке и к тому же проиллюстрированы фотографиями, которые не шли ни в какое сравнение с веселыми иллюстрациями Урсулы Седжвик.

Мы приготовили «быстрый киш лорен», фактически пирог с яйцами и беконом, только с добавлением тертого чеддера и молотого перца. Труднее всего пришлось с песочным тестом, но благодаря советам из «Моей первой кулинарной книги» получилось оно отменным.

За чаем, пожирая быстрый киш лорен, мама вспомнила былые дни своей кулинарной славы. Слава эта была прочно связана с историей маминого брака и его краха. Для нас это была новость.

Мама сказала, что в начале отношений они с папой были парой модных иконоборцев: один день ели в вегетарианском ресторане на Карнаби-стрит, прихватив с собой двух малышек (сестру и меня), а на следующий внезапно решали оставить нас с Джоан, доброй няней, и поужинать в «Савое», где папины родители всегда держали за собой номер. Они заказывали прямо в номер омлеты с водкой, но даже не трудились их съесть, а в последнюю минуту бежали в театр, где покупали мороженое. В те дни они были свободны от условностей, и маме это нравилось. Однако в середине 1960-х годов папу внезапно призвали в Лестер, где он унаследовал семейный бизнес. Вполне логично, ему было уже лет тридцать пять, и пора было начинать работать.

Впечатляющим образом папа быстро стал человеком, которым он и должен был стать, а вот маме пришлось нелегко. С ней что-то было не так. Она сказала, что все дело в том, что она была очень молода, всего 20 с небольшим, и она никогда не стремилась обрести серьезность и стать правильной, ей это было не нужно, но я подозреваю, что, скорее, ей просто не понравился человек, в которого превратился папа, – настоящий, правильный, образованный папа. Она же влюбилась в другую версию папы – в человека, которого на самом деле не было, в определенную фазу его развития. И это несколько обескуражило ее.

Страшно подумать, что можно случайно выйти замуж за человека, который просто проходит определенную стадию развития.

Мама делала все, что могла, поддерживая его как жена, и в известной степени у нее это получалось: благодаря своим кулинарным умениям она неплохо принимала гостей. С основами кулинарии мама познакомилась в пансионе, где девочек учили всему необходимому, чтобы из них вышли приличные жены для преуспевающих мужчин (со знанием латыни и математики). А потом она оттачивала свои навыки дома вместе с Гвен, изобретательной кухаркой, которая интересовалась итальянской и французской кухней, а в те времена это была редкость. За пределами Италии и Франции.

Ужины, которые мама устраивала в те годы – между иконоборчеством и разводом, до того, как они с папой друг друга разлюбили, – были столь же приятны для глаза, сколь и для вкуса, и это очень ценили многочисленные партнеры по бизнесу, которых папе приходилось принимать, особенно американцы, ведь в вопросах еды они намного опередили британцев.

Часто это бывали тематические ужины, этому ее научила Гвен, изобретательная кухарка. Сделай еду интересной с виду, говорила она, и твой муж (или гость) решит, что ты интересная личность. И это напомнило мне о любимом совете нашего учителя физкультуры: у вас один гол в запасе, если все участницы команды соберут волосы в хвост средней высоты, а не явятся с разными прическами.

Мама следила за тем, чтобы все блюда, которые она подавала, очаровывали гостей. Например, нарезанные соломкой разноцветные овощи, приготовленные на пару и эффектно разложенные в форме радуги с жаренным на гриле мясом, назывались «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Я мысленно представила эту картину.

Я могла представить и другие блюда, например «Тропический аквариум» – заливное, в котором застыли крошечные фигурки в виде рыбок и водоросли из шпината. И пирог в виде картины в рамке, на расстоянии походивший на произведение Сезанна: абрикосовое желе в тесте, имитирующем резную деревянную раму. На создание последнего блюда маму вдохновил Джузеппе Арчимбольдо: тарелка с фруктами и орехами изображала раздувшееся лицо старика с щеками-яблоками, пятнистой желтой грушей сорта «Конференц» вместо носа пьяницы и глазами – полуприкрытыми бразильскими орехами.

Мамины сбивчивые рассказы звучали ужасно интересно, но, что важнее, это была прекрасная подводка к нашему предложению заделаться кулинарными маньяками, и, как только мама замолчала, мы стали умолять ее что-нибудь приготовить для нас, чем ее растрогали.

– Приготовь нам что-нибудь, – взмолились мы.

– Нет, не могу, – сказала мама с притворной скромностью. – По части готовки я растеряла уверенность в себе.

– Мы тебя очень просим!

– Не просите, – сказала мама.

– Это же только для нас, мама, неважно, как получится, мы же даже не взрослые, – сказала хитрая сестра, – и никто не узнает.

Пару дней спустя все эти разговоры и мольбы привели к ризотто.

Мама готовила ингредиенты и оборудование, сестра пошла чистить своего пони и учить его считать до трех, отбивая копытом, Крошка Джек читал, как римляне убивали другие народы и самих себя, а меня оставили контролировать производство ризотто, что меня раздражало.

Готовка сама по себе меня не интересовала, и в особенности мне не хотелось наблюдать, как кто-то другой готовит особый рис. Кроме того, я очень не любила оставаться наедине с мамой или папой (и до сих пор не люблю) и не знала, что говорить. Нужно ли мне подбадривать маму, задавать ей вопросы – или не обращать на нее внимания? Ведь у меня не было никакого опыта приготовления пищи или наблюдения за приготовлением пищи, кроме быстрого киша лорен.

Но должна сказать, что было забавно видеть маму у плиты, всю такую в фартуке и с низко завязанным хвостом. Казалось, она и в самом деле находится в своей стихии, что само по себе было странно, ибо никогда прежде я не видела ее в своей стихии, разве что в шезлонге.

Она заранее выложила на стол всю утварь и специальный рис, вроде для начала неплохо, но кулинарной книги не было, рецепт хранился у нее в голове, и это ничего хорошего не предвещало.

Мама разогрела на сковороде оливковое и сливочное масло, положила туда гору нарезанного лука и оставила его готовиться, а сама сварила кофе. Затем она высыпала рис в лук. Все шло хорошо, и вскоре по кухне разлился успокаивающий аромат пассерованного лука, а вместе с ним чувство довольства жизнью.

Должно быть, маме стало скучно, потому что она вдруг отошла от плиты и начала писать в тетрадке, которая лежала на кухонном столе, и пить кофе большими глотками. Кухня была просторной. Стол и плита находились в ее противоположных концах. Я заглянула в тетрадку, надеясь увидеть рецепт, но то, что я увидела, походило на начало пьесы.

АДЕЛЬ. Я думала, ты просишь солонку.

РОДЕРИК (раздраженно). Я попросил нарезать овощи соломкой.

АДЕЛЬ. Ты же знаешь, после произошедшего я боюсь овощерезки.

РОДЕРИК. Но с ней ты добьешься равномерной толщины нарезки.

Заметив это, я поняла, что мне следует спасать рис и лук, которые уже тихонько постанывали в сковородке и умоляли помешать их. Но я этого не сделала (не помешала). Я знала, даже в том юном возрасте, что какой бы отчаянной ни была ситуация, не следует мешать то, что жарится в чужой сковородке. И что люди, которые так поступают, возмутительно вмешиваются не в свое дело и нисколько не уважают человека, которому сковородка принадлежит. Гвен научила маму этому правилу много лет назад, а потом, когда моя сестра бездумно помешала на сковородке тертую картошку, которая должна была зажариться одним куском, мама объяснила правило нам.

Рис и лук меня слегка тревожили, было похоже, что они уже подгорают. От лука и масла почти ничего не осталось, и весь огонь пришелся на рис. Дело приняло скверный оборот, и со сковородки доносился новый звук, предсмертное шипение, и успокаивающий аромат пассерованного лука сменил тревожный запах раскаленного металла.

Я решила, что должна заговорить о своих опасениях, и хотя я знала, что мое вмешательство окажет на кулинарный проект негативное влияние (а мама меня возненавидит), я должна была попытаться спасти ризотто. Думаю, в этом и заключается дилемма тревожного человека. Заговори, и тебя все будут презирать, или живи среди пустоши разорения.

– А рис может гореть? – спросила я.

– В общем, нет, – ответила мама, не отрывая глаз от блокнота.

Я с трудом продолжила ужасно высоким голосом:

– А ты уверена?

– В чем? – спросила мама, на этот раз раздраженно подняв голову.

– В том, что рис не может сгореть, – сказала я, и мама вскочила и пересекла заполненную дымом кухню.

– Почему ты не сказала мне, что рис горит? – спросила мама.

– Я сказала, – ответила я.

– Боже, – сказала мама и швырнула сковороду в раковину. Кухня наполнилась шипением и дымом, как будто паровоз Стефенсона сошел с рельсов и врезался в стену. Тут появились остальные и спросили, что произошло, а сестра обвиняюще посмотрела на меня.

– Ты что, не мешала рис? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Я же не тупая.

Так ризотто пришел конец. Но, к счастью, это не совсем отвратило маму от готовки, и вскоре она вытащила огромный и довольно грязный глиняный горшок (подарок миссис Вандербас, которой больше не нужен был горшок такого размера) и приготовила в нем замороженные куриные крылышки. Получился суп из косточек, похожих на пальцы, и мягкой морковки, но он оказался вкусным, и дом наполнился успокаивающим ароматом не сгоревшей еды, а значит, предприятие можно было считать успешным.

И так она некоторое время готовила блюда, не требующие особых усилий, в основном тушила что-нибудь в глиняном горшке, а иногда запекала фрукты с коричневым сахаром и подавала их с заварным кремом, и мне очень хотелось, чтобы доктор Кауфман как-нибудь заглянул в окно, увидел сцены производства еды и отметил, как разумно я подошла к его совету. С грустью вынуждена признать, что мама сама почти ничего не ела, только пробовала, пока готовила, – кружочек моркови, ложечку того, ложечку сего. Но главное, она покупала и готовила еду, а это было очень хорошо для кампании по непопаданию в сиротский дом, то есть если кто-нибудь шпионил, собирая данные, а, по словам сестры, такое бывало, хотя, насколько нам известно, не в нашем случае.

17

Все это время Чарли Бэйтс не появлялся, нам с сестрой полагалось бы вздохнуть с облегчением, но через какое-то время мы осознали, что нам его не хватает. Чарли бы нам не помешал. Мы скучали по нему и по той маме, какой она становилась в его компании.

Повторялось то, что произошло, когда мы лишились отца, в котором вроде бы не было ничего хорошего – зануда и тиран по части манер за столом, – но его отсутствие постепенно выросло в настоящую катастрофу. Как будто вы с раздражением потянули за ниточку и случайно распустили всю манжету, а потом рукав, а потом весь свитер. Вскоре мы уже остро ощущали его отсутствие, но рядом с ним нам было неловко. Проблема заключалась в том, что мы больше его не знали. С каждым новым днем мы росли и менялись, и каждый раз, когда мы его видели, казалось, что он все более и более уютно устраивается в своей новой жизни. Он даже завел новую собаку.

Сестра сказала, что дело не в том, что с мужчиной хорошо, а в том, что без мужчины плохо. И что мужчины в любом случае вызывают раздражение, но лучше с ними, чем без них. И именно это – убежденность в том, что лучше плохонький, да свой, – объясняло всех неприятных, брюзжащих отцов в креслах гостиных и в автомобилях, которые имели приоритетное право на чтение газеты, прежде прочих домочадцев. Просто женщины и дети считали, что лучше иметь мужчин, чем не иметь, даже со всеми их дурными привычками и неприятным запахом изо рта, и это составляло основу повторяющейся модели поведения, которую и мы отчаянно пытались повторить.

Между тем мистер Фил Олифант не подавал никаких признаков, что он вот-вот явится с новостями о подходящем пони для меня. Но поскольку больше никаких мужских фигур на горизонте не появилось, а мы еще не чувствовали в себе готовность опустить планку и обратиться к механику на пенсии или садовнику, то решили, что надо восстановить отношения между Чарли и мамой.

Я знаю, что это нелогично, и мне стыдно, но, боюсь, такова жизнь.

Из прочитанного сестра сделала вывод, что любовь Чарли к маме «впала в спячку» и нужно только ее разбудить. Такое обычно случалось в отношениях давно женатых пар, когда один из партнеров запускал себя физически или умственно. Любовь, судя по всему, нельзя было разбудить, заботливо раздвинув шторы и принеся чашку чая в постель, любовь требовалось хорошенько встряхнуть – в переносном смысле вытащить из-под нее простыню и дать пинка под зад.

Сестра обмозговала ситуацию и придумала следующий план по пробуждению любви Чарли. Одна из нас (я) должна пойти в «Пиглет Инн» и как бы случайно сказать Чарли, что мама вступила в связь с другим. Новость эту нужно выпалить внезапно, дабы вызвать в Чарли дикую ревность и сожаления.

В значении выражения «вступила в связь» я уверена не была и на всякий случай уточнила.

– Просто упомяни в разговоре, что она встречается с мистером Ломаксом, – сказала сестра.

– С мистером Ломаксом, ты серьезно?

– С кем же еще, как не с мистером Ломаксом.

– Только не он опять, – сказала я.

– Ну почему бы и нет, это же очевидный выбор, – сказала сестра.

– Только не этот краб, – сказал Крошка Джек, который, как и все, кому скучно живется, прекрасно помнил события стародавнего прошлого. – Он мне не нравится.

– Ей же на самом деле не нужно с ним встречаться, Чарли просто должен подумать, будто мама с ним встречается. И кто-то просто должен упомянуть об этом в его присутствии. – И сестра воздела руки, как американцы. Этот жест означает «Соберитесь, ребята». – Нам просто надо как бы случайно проговориться, что у нее с кем-то роман. Тут сгодится любой… но Ломакс, наверное, лучше всех.

Уступая возражениям Джека, мы обсудили прочие кандидатуры в фальшивые любовники, но только укрепились во мнении, что для пробуждения любви Чарли мистер Ломакс лучше всех – уважаемый специалист, либерал, обладатель сертификата по установке газового оборудования; кроме того, он, по слухам, в случае необходимости способен высидеть до конца пьесу Шекспира, а Чарли – нет (однажды он сказал маме, что лучше вонзит себе булавку в глаз, чем пойдет смотреть «Гамлета» в «Хеймаркете»).

По плану мне нужно было пойти в «Пиглет Инн» и купить два пирога. И случайно столкнуться с Чарли. Я несколько раз порепетировала и в следующую субботу на велосипеде поехала в «Пиглет Инн». Чарли был на месте, что меня почему-то удивило; опершись на барную стойку, он читал газету о скачках. Я подергала его за локоть, он посмотрел на меня и кивнул.

– Что ты здесь делаешь? – проворчал он.

– Я пришла за двумя пирогами, – ответила я.

– Ну а я пришел напиться.

– Зачем? – спросила я.

– Я себе все время задаю этот вопрос, – сказал он.

– Постарайтесь пить поменьше, – сказала я.

Потом бармен спросил Чарли, что он будет, и Чарли сказал, чтобы он лучше сначала обслужил меня, прежде чем моя антиалкогольная кампания разорит «Пиглет».

– Два пирога со стейком с собой, – сказала я, и бармен ушел за пирогами, предоставив мне шанс выпалить ложь.

Но, несмотря на множество успешных репетиций, когда наступил нужный момент, я растерялась, подавленная вонью пропитанного пивом коврового покрытия и взглядами, – мне чудилось, будто все в зале уставились на меня, а в подобной обстановке сложно непринужденно выдать новость. Проболтаться легко, когда такого намерения у тебя нет, но когда оно есть, то так и кажется, что момент неподходящий, а потом получается, что идеальный момент прошел, а если ты все-таки не сдаешься и пробалтываешься, выглядит это так, словно ты это сделала на 100 % специально (как оно и есть).

Кроме того, можно случайно обронить что-то в разговоре, только если вы и в самом деле разговариваете, а с Чарли это никогда не получалось, потому что он разговаривать не любил.

Словом, не вышло у меня обронить новости про маму. Я заплатила за два пирога и сказала Чарли:

– Тогда пока.

И он посмотрел на меня своими сине-красными глазами и сказал:

– Бон аппетито.

Что было странно, учитывая, как он ненавидел Италию.

Выезжая с парковки «Пиглета» на велосипеде, я заметила мистера Ломакса, заходящего в бар. Я немного подождала, а затем вернулась и подобралась к окну со стороны дороги. Мистер Ломакс подошел к барной стойке. А потом они с Чарли сели вместе за круглый столик со своими пинтами и чем-то похожим на пироги.

Мне это показалось странным, потому что раньше, когда я заговаривала с Чарли о мистере Ломаксе, он говорил, что слышал о нем, но они не представлены друг другу.

Я поехала домой, и хотя ничего ужасного не произошло, меня беспокоила мысль, что мистер Ломакс мог зайти в тот момент, когда я как бы случайно рассказывала бы о его связи с мамой. И что Чарли мог бы, как раз сейчас, передавать эту ложь мистеру Ломаксу. Подступила паника, точно я по своей вине едва не попала в аварию. Дома я не могла заставить себя рассказать ни того, что я не сболтнула ложь о мистере Ломаксе, ни того, что Чарли и мистер Ломакс вместе пили пиво, как старые друзья, и, возможно, даже заедали его пирогом.

– Он там был? – наседала на меня сестра.

– Да, у барной стойки, – ответила я.

– Ну и что он сказал? – спросила она.

– Я просто сболтнула, что мистер Ломакс ухаживает за мамой, – соврала я.

– Ухаживает? – сказала сестра.

– Да.

– Ты так и сказала, «ухаживает»? – настаивала она.

– Нет, думаю, я сказала, что она встречается с мистером Ломаксом, – соврала я.

– Хорошо, «встречаться» звучит современнее и сексуальнее, – сказала сестра. – А что Чарли? – спросила она возбужденно.

– Он пришел в ярость, – соврала я, – и скосил глаза, как будто представлял их вместе.

А потом по какой-то причине сестра решила посвятить маму в происходящее.

– Лиззи сказала Чарли, что ты встречаешься с мистером Ломаксом, – сказала она.

– А зачем ты ему это сказала? – спросила мама.

– Чтобы он приревновал, – сказала я.

– Чтобы пробудить его любовь, – сказала сестра.

– О? – спросила мама. – И что он на это сказал?

– Он заревновал и пришел в ярость, – не совсем уверенно опять соврала я.

Мы с Джеком сели подкрепиться пирогами, и я задвинула свою тревогу поглубже. Но потом, около пяти часов вечера, к нам зашла миссис С. Борода и рассказала нечто такое, отчего моя тревога снова вышла на первый план. Взорвался фургон мистера Ломакса. Когда фургон, припаркованный на месте мистера Терри за магазином, вдруг без явной причины взорвался и загорелся, мистера Ломакса в нем не было, он переставлял батарею в квартире мистера Терри над мясной лавкой.

Сестра схватила меня за руки.

– Что? – спросила я.

– О боже! Чарли пытался убить мистера Ломакса, – сказала она, – из-за того, что ты ему рассказала.

– Не может быть. Вероятно, это случайное совпадение.

– Случайных совпадений не бывает, – сказала она. – Совпадение – это когда два события совпадают.

– Вот именно. События совпадают, но не связаны.

– Какие два события? – спросила мама.

– Лиззи рассказала Чарли, что ты встречаешься с Ломаксом, и фургон Ломакса разлетелся на мелкие кусочки, – сказала сестра.

– Вовсе не на мелкие кусочки, он вполне целый, – возразил Крошка Джек, уже сбегавший посмотреть.

– Похоже на невербальное сообщение, – сказала мама – кажется, ужасно довольная.

– Наверное, так, – сказала я. – А может, просто совпадение.

Я оглядела свою семейку: все улыбались, все радовались тому, что Чарли пытался покалечить, а то и убить мистера Ломакса – или хотя бы взорвать его фургон, – и тогда я поняла, что я среди них единственная нормальная.

И вот когда я прикидывала степени безумия, представленные в моей семье, на пороге возникли близняшки Лонглейди. Прежде они не заходили к нам в гости, и я испугалась, уж не случилось ли чего плохого. Может, их родители погибли при взрыве и сестры вынуждены переехать к нам.

Но дело было не в этом. Они прокололи уши в ювелирном магазине в Лестере и прибыли продемонстрировать маленькие золотые сережки-колечки, и хотя это было интересно и стоило обсуждения, я вдруг поняла, что сестра-близнец сильно размывает впечатление и обычная сестра – много лучше. Я пообещала себе, что если у меня когда-нибудь родятся близнецы, я сразу после рождения разделю их и позволю встречаться только во время еды и случайно, как бывает с обычными братьями и сестрами, а не буду их выводить в одинаковых передничках, с одинаковыми прическами, иначе у них будут одинаковые воспоминания.

Миранде вскоре пришлось вынуть сережки, у нее распухли мочки, хотя каждый вечер перед сном она макала уши в рюмку для яйца, наполненную солевым раствором. Не удовлетворившись новостью о распухших ушах, Миранда объявила, что ее кожа склонна к образованию келоидных рубцов, а это звучало тревожнее и интереснее, чем новости про беспроблемные уши Мелоди.

Немного погодя, слегка оправившись от новостей про взорвавшийся фургон и проколотые уши, я вышла в деревню. Стоило мне уронить фантик от шоколадного батончика, как из своего дома вылетела миссис С. Борода и велела поднять фантик и выбросить в урну. Ветер подгонял фантик по дороге, я бежала за ним, а миссис С. Борода терпеливо ждала, а затем прочла мне короткую лекцию о том, как выглядел бы мир, если бы все бросали фантики от батончиков на землю, а затем спросила, слышала ли я новости о домике Бэйтсов.

Я ничего не слышала о домике Бэйтсов и уже готова была предположить, что его взорвали, но миссис С. Борода сообщила, что мистер и миссис Бэйтс переехали из своего домика по адресу Брэдшоу-стрит, 12 в один из других объектов Чарли (видимо, в один из домиков без отделки). И что пожилая пара купила дом по адресу Брэдшоу-стрит, 12 по сниженной цене, под ремонт.

Мне нравилась миссис С. Борода, и я не злилась на нее за то, что она нас вечно отчитывала. Но новость о доме Бэйтсов мне совсем не понравилась – особенно то, что его купили под ремонт, – и я решила, что будет лучше, если мама пока ничего не узнает.

Но сестре я рассказала, и она впала в ярость, особенно взбесило ее то, что дом купили под ремонт.

– Знаешь, что это значит, Лиззи?

– Думаю, да, – ответила я, думая, что она подразумевает, что мистер Ломакс на самом деле кухню не отремонтировал. Мне трудно было сжиться с этой мыслью, я не могла понять, почему он так поступил.

– Этот кандидат от Либеральной партии так и не отремонтировал кухню, вот что я думаю, – сказала она.

Мы запрыгнули на велосипеды и погнали на Брэдшоу-стрит, 12, чтобы лично убедиться в услышанном, прокрались на задний двор и, заглянув в окно, увидели кухню – все тот же бардак, сплошной цемент, который я уже видела. Черный вход заколочен досками, и ни каскадной стеклянной раздвижной двери, ни крутящейся подставки для сковородок, ни полочки для специй на все буквы алфавита. Во второй раз мне стало горько из-за этой кухни, и я пообещала себе больше не вовлекаться эмоционально в отношения с жилыми помещениями, и в особенности с чужими кухнями.

Маме мы решили до поры до времени ничего не рассказывать. Но на следующий день аптекарь мистер Блайт сказал:

– Я смотрю, ваш друг продал свой домик.

– Какой домик? – удивилась мама.

– Номер 12, – сказал аптекарь, а потом добавил ожидаемое: – Молодой парочке, по сниженной цене, под ремонт.

– Под ремонт? – спросила мама. – Но…

– Пойдемте уже, – прервала сестра.

Мы направились домой, мамины мысли бегали по кругу, руку она нежно держала на горле, как бы защищаясь, и, я думаю, сердце медленно опускалось у нее в пятки.

Дома мама села выпить кофе.

– Молодой паре под ремонт? – сказала она. – Но что там ремонтировать, мистер Ломакс отремонтировал все, что нужно было отремонтировать.

– Миссис С. Борода сказала Лиззи, что эта парочка пожилая, – сказала сестра.

– Миссис С. Борода? Она-то тут при чем?

Позднее она позвонила Чарли, чего давно уже не делала, – ну, может быть, один раз. Ответила какая-то женщина, она сказала, что Бэйтсы переехали и их нового номера у нее нет.

Мама позвонила мистеру Ломаксу, задала несколько прямых вопросов, несколько раз произнесла «понятно», а потом сказала: «Ну хорошо, пока-пока» – и повесила трубку.

– Что случилось? – спросила сестра. – Почему он не отремонтировал кухню миссис Бэйтс?

– Все в порядке, – сказала мама, – мистер Ломакс все сделал, как мы обсуждали, но на другом объекте.

– Что? – сказала сестра. – А на каком тогда объекте?

– В одном из домиков под отделку. Логично, – сказала мама. Вроде бы ее это удовлетворило.

Конечно, теперь мы с сестрой были на 100 % против Чарли Бэйтса за то, что он взорвал фургон мистера Ломакса, и за то, что отремонтировали не ту кухню.

Хотя сестра была в шоке от его подлости, она испытывала удовлетворение от того, что ее кампания по пробуждению любви Чарли имела такой успех.

Мне же было сложно и обсуждать эту ситуацию, и высказывать свои взгляды по данному вопросу – я будто невнимательно прочла книгу, в которой один из персонажей соврал, по ошибке распечатал чужое письмо или что-то не так понял. Я не могла вспомнить, что правда, а что нет, мог Чарли взорвать фургон мистера Ломакса или нет.

От всего этого у меня разыгралась мигрень, и я пообещала себе в будущем говорить только правду, чистую правду и ничего, кроме правды, ведь управляться с ложью – сущий кошмар. Ну да ладно. Несмотря на мое вранье, на наше непонимание, у нас вдруг объявился Чарли.

Хотя взорванный фургон и впечатлил сестру, увидев Чарли во плоти, она повела себя с ним в высшей степени негостеприимно.

– Эй! Чего надо?

– Я пришел выпить чашечку чая с вашей мамой, – сказал он и ввалился в дом, швырнув окурок за дверь.

Велев нам поставить чайник, он сам скрылся в маминой гостиной. Сестра отправила меня подслушивать под окном, пока она заваривает чай.

Голос Чарли звучал приглушенно, однако я разобрала, что он просит взаймы какую-то сумму денег. Думаю, тысячу фунтов. Либо тысячу, либо сотню, но, судя по тому, как долго он говорил, больше сотни.

– Это много, я знаю, и мне очень не хочется просить тебя об этом, но… я попал в затруднительную ситуацию.

– Я постараюсь, – сказала мама, – посмотрю, что смогу сделать… Когда они тебе нужны?

– Да прям щас, – сказал он, – самое позднее – завтра.

Они, наверное, поцеловались, потому что стало тихо, а потом сестра постучалась в дверь и вошла с чаем. Она дала ему мою кружку, которую мы получили за покупку кукурузных хлопьев «Келлогг», и я честно не думаю, что он ее заслужил.

– Что они говорили? – спросила сестра.

– Лучше бы ты не давала ему мою кружку, – сказала я.

Не позднее чем через пятнадцать минут мама позвала нас в гостиную. Они с Чарли слегка ссорились.

– Нет, послушай, – сказала она Чарли, – ш-ш-ш, Лиззи не будет возражать, правда, Лиззи?

Чарли вскочил и сказал, что пойдет за сигаретами в магазин напротив.

– Возражать против чего? – спросила я.

– Посидеть с миссис Бэйтс час-другой, – сказала мама.

– Зачем? – спросила я.

– Чарли хотел бы расслабиться здесь и ненадолго отвлечься от проблем, но ему не хочется оставлять миссис Бэйтс одну, он слишком мягкосердечный.

– От каких проблем? – спросила я.

– Ему никак не удается заработать на домиках и отделке помещений, и жена донимает, – сказала мама и добавила: – Лиззи, где твое сочувствие к людям?

– Но почему я?

– Вы с ней уже знакомы, и ты ей очень понравилась, – сказала мама.

– Это обязательно? – заскулила я.

– Мы, как семья, должны что-то дать взамен, – сказала она.

– Взамен? За что? – спросила я.

– За то, что Чарли немного побудет с нами, – сказала мама.

Конечно, я согласилась, и тут как раз Чарли вернулся в ритме вальса с табаком для самокруток и газетой.

– Спасибо, Лиззи, чудесная моя девочка, – сказала мама и крепко обняла меня. – Лиззи сказала, что завтра она составит компанию Лилиан, пока ты будешь здесь.

Чарли посмотрел на меня. С некоторым отвращением.

– Жду не дождусь нашей встречи, – сказала я и тоже посмотрела на него с отвращением.

На следующий день Чарли завтракал с нами, и это значило, что и ночевал он у нас. Я спросила его совета, как мне развлечь миссис Бэйтс.

– Чем она любит заниматься? – спросила я.

– Мне-то откуда знать? В основном трепаться.

И он перешел через дорогу и вернулся с другой газетой.

Несколько часов с миссис Бэйтс пролетели незаметно. В новом домике вещи лежали в коробках, но на окнах висели красивые занавески. Она отправила меня в магазин за чипсами и лимонадом в дополнение к салату с ветчиной, который нам предстояло съесть на обед.

Потом принесли газету, и миссис Бэйтс очень долго играла в «найди мяч», прочерчивая пальцем возможную траекторию мяча, после того как его пнул игрок с поднятой ногой. После чего соединила плавной дугой крестики, начерченные ручкой.

Когда мы ели салат с ветчиной, она рассказала мне о документальном фильме, она смотрела этот фильм по Би-би-си-2 накануне вечером, в нем шла речь о человеке, который совершил убийство, но обладал необычайными способностями к математике. Этот человек всегда знал, что он способен на насилие, потому что с двухлетнего возраста малейший пустяк приводил его в ярость, к тому же он складывал в уме трехзначные числа.

После еды миссис Бэйтс накромсала партию того, что она называла салфетками (но я поняла, что это прокладки), из телепрограммы за прошлую неделю и бумажных полотенец. На одной из прокладок сквозь бумажное полотенце просвечивало лицо Джона Пертви. Миссис Бэйтс[16] повторяла «ну и ситуевина» и называла преступника «бедняга», как будто не могла выкинуть его из головы.

Она спросила, какими прокладками пользуется моя мама. Я сказала, что «Котексом» и «Тампаксом», и миссис Бэйтс охнула: «Такими дорогими!» Мне стало неловко, что мама пользуется такими прокладками, относительно роскошными по сравнению с самоделками миссис Бэйтс.

Миссис Бэйтс очень хотела показать мне свой набор для каллиграфии. Я сказала, что горжусь своим почерком, и она попросила меня что-нибудь написать. Я написала свое имя и адрес, и она так и уставилась на меня.

– Ты живешь здесь, во Флэтстоуне, в том доме? – удивленно спросила она.

– Да, – сказала я.

– Вижу. Вогел, Флэтстоун, – сказала она.

Затем она открыла страницы своего набора для каллиграфии. Она переписала слова религиозного гимна. Почерк был красивым, но немного старомодным. Она снова посмотрела на мой почерк и поджала губы.

Почему-то никто никогда не хвалил меня за красивый почерк. На миссис Бэйтс он явно не произвел впечатления, да и учителя, которые требовали от нас писать красиво, словно не замечали его. А ведь почерк у меня был одним из самых аккуратных в классе. Не хочу хвастаться, но он был красивым. Я практиковалась, выписывая красивые петли (но без излишеств), и добивалась идеального наклона. Написание собственного имени в самом деле казалось мне сложной задачей, потому что мне нелегко давались две буквы «з» подряд, и меня раздражало, что единственное слово, которое я не могла написать одним росчерком, – это «Лиззи». Приходилось писать медленно, и результат не впечатлял. Чтобы избежать двух «з», я начала подписываться «Э. Вогел».

У моей сестры почерк непривлекательный. Ужасная мешанина из заглавных и строчных букв, я даже вычитала, что это свидетельствует о шизофрении. Я сообщила об этом сестре, но она сказала, что ей плевать, потому что важно то, что ты пишешь, а не как, и начала использовать еще больше заглавных букв. Я подумала, что подобная реакция, возможно, подтверждает диагноз, но свое мнение оставила при себе. Ничего этого я миссис Бэйтс не сказала, но не преминула восхититься ее каллиграфией и поглядела на специальные перышки разной толщины.

Наконец, когда оставался примерно час, мы быстренько приготовили два сливовых пирога. Чтобы тесто не прилипало, миссис Бэйтс всегда держала скалку в холодильнике и знала особый способ так защипывать края, чтобы начинка не протекала. И когда пироги достаточно остыли, я с ней попрощалась и пошла домой с пирогом в сумке из кооперативного магазина, которую я повесила на руль, а форму пообещала вернуть, как только мы с ним разделаемся.

Дома я обнаружила сестру перед телевизором.

– Я вернулась.

Сестра кивнула и продолжила смотреть телевизор.

– А где остальные? – спросила я.

– Крошка Джек впал в немилость, а Чарли пошел в «Пиглет Инн» за пирогом, – сказала она скучающим тоном.

При мысли о том, что Чарли поедал пироги в «Пиглет Инн», в то время как я развлекала его жену и помогала ей с пирогами, я почувствовала легкое раздражение. Мама в кухне набрасывала сцену.

– Я вернулась, – сказала я, и она кивнула.

– Ну и как все прошло?

– Миссис Бэйтс испекла для нас пирог, – сказала я, как будто бы это все объясняло.

Тут появилась сестра, и они обе уставились на пирог, словно я шмякнула на стол какой-то инопланетный объект, и скорчили гримасы.

– Кто-нибудь хочет попробовать? – спросила я.

Мама точно в трансе глядела на пирог. Она хмурилась, почесывала одну ногу другой, а потом зажгла сигарету.

– Миссис Бэйтс готовила, а я помогала.

Я упала духом. Меня отправили на задание, и, честно говоря, я рассчитывала, что по возвращении меня встретят как героя, тем более что вернулась я с добычей.

Мама еще мгновение глядела на пирог, а потом отправила его в мусорное ведро вместе с формой.

– Зачем ты это сделала? – вскричала я.

– Я не хочу, чтобы ты приносила сюда еду миссис Бэйтс, – решительно сказала она.

– Почему?

– Она может быть отравлена, – сказала мама.

– Да что ты говоришь! Миссис Бэйтс не отравит и мухи!

– Но Чарли она вполне может отравить, – сказала мама.

Я вытащила пирог из мусорного ведра, схватила сумку из кооперативного магазина, вылетела из дома и на велосипеде поехала к миссис Бэйтс.

– Они не хотят пирога, – сказала я, задыхаясь, и протянула ей сумку.

Миссис Бэйтс растерянно поглядела на меня, как будто не могла понять, что я говорю, словно француженка или морская свинка. Она только слабо покачала головой и приняла пирог обеими руками.

– Извините, – сказала я и вдруг почувствовала себя как мистер Гаммо, который сообщал дурные новости, вовсе не желая никого расстроить.

18

Как-то раз, уже после моего визита к миссис Бэйтс, Чарли с мамой затеяли перепалку. Чек, который она ему дала, не приняли к оплате, что создало неловкую ситуацию и вызвало большие сложности. Чарли предполагал расплатиться им за материалы для отделки второго домика, и отсутствие оплаты породило кризис ликвидности и привело к приостановке работ.

– Придется тебе попросить денег у своего бывшего мужа, – говорил Чарли.

– Я не могу просить еще больше денег, – отвечала мама.

– Скажи, что тебе нужны деньги на что-нибудь для детей, – говорил он.

И все в таком же духе.

В конце концов мама позвонила папе и попросила денег, чтобы отвезти нас на море. Папа, видимо, был в не очень-то щедром расположении духа. Мы не слышали, что он говорит, но, судя по всему, – что не может больше присылать нам деньги для поездок на море, потому что на самом деле мы никуда не ездим. И, похоже, он хотел знать, какого черта она делает со всеми этими деньгами.

– Это повседневные расходы, дети чертовски дорого обходятся, – сказала мама и принялась в отчаянии хвататься за соломинки: – Лиззи ездила в Порлок вместе с классом, на это ушла куча денег, и ветеринар прислал счет за лечение пони, и мы купили новую хлебницу.

Но эта перебранка между нашими разведенными родителями не показалась нам проблемой. И когда через несколько дней после телефонного звонка нам вместо денег на отпуск доставили дом на колесах и мама ужас как разозлилась, мы подумали, что это очень забавно, и втайне обрадовались, что Чарли не получит денег.

Кроме того, этот автодом марки «Экклес Топаз» просто очаровал сестру, Джека и меня. Он был не новый, но в идеальном состоянии и полон сюрпризов внутри, всяких хитроумных приспособлений, и потайных шкафчиков, и складывающейся мебели. Мама обошла автодом, сказала «мелочный ублюдок» и несколько раз пнула его.

«Экклес Топаз» очень выделялся на нашей улочке и вызвал огромный интерес у соседей. Все, проходя мимо, неприкрыто им восхищались, говорили: «О, у вас дом на колесах» и так далее. Они так восхищались, что мама даже подумала замаскировать автодом с помощью сетки и листьев. А потом, еще сильнее все испортив (для мамы), мастер из автомастерской у моста Бэгшоу явился установить на ее машину зеркало заднего вида и кронштейны для боковых зеркал.

Мама вышла из себя и приказала убрать руки прочь от ее машины, и он сказал «дело ваше», бросил оплаченные детали на дорожке и свалил.

А потом появился мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии, и принялся рассматривать «Экклес Топаз». Он восхищался его линиями и даже поглаживал его.

– Прекрасная машина, – сказал он. – Что планируете с ней делать?

– Я этот автодом не покупала. Отец детей прислал его вместо денег на отпуск, – сказала мама.

– Что ж, весь мир – твоя раковина, когда у тебя есть дом на колесах, – сказал мистер Ломакс. Он вроде тоже углядел юмористическую сторону в ситуации.

Мистер Ломакс ушел, и вскоре после него появился Чарли и осмотрел «Экклес Топаз» с каменным выражением лица. Не прошло и недели, как дом на колесах снова исчез, а вместе с ним и зеркало заднего вида, и кронштейны для боковых зеркал, и мы предположили, что Чарли все-таки получил деньги, которые ему так срочно понадобились.

Мама очень беспокоилась, мы это видели. Она курила, и оставляла горящие сигареты в пепельницах, и зажигала новые, но не делала ни одной затяжки. В конце концов она написала акт пьесы об этой ситуации.

РОДЕРИК. Извини, Адель, я не могу дать тебе больше денег.

АДЕЛЬ. И что же, дети не поедут на море?

РОДЕРИК. Я выделил акции в твою пользу, и ты должна жить на дивиденды.

АДЕЛЬ. А как насчет спонтанных каникул?

РОДЕРИК. Я распорядился, чтобы фирма «Дон Амотт», король домов на колесах, доставила тебе почти новый «Экклес Топаз».

АДЕЛЬ. Что ж, я подарю дом на колесах своему любовнику, а он его продаст.

Снова явилась мисс Бенедикт и сказала маме, что в последнее время Крошка Джек отказывается снимать в классе пальто. Она, похоже, хотела поскорее разделаться с разговором, опасаясь, что он примет нежелательный оборот. Они сидели за кухонным столом.

– Я просто хотела, чтобы вы знали, – сказала мисс Бенедикт.

– О чем? – спросила мама.

– Об этом факте.

– О каком факте?

– О том, что Джек отказывается снимать пальто, – сказала мисс Бенедикт.

– А это важно? – спросила мама.

– Ну да, если его просят снять пальто, он и правда должен его снять, – сказала мисс Бенедикт.

– Может, вам лучше не просить его снять пальто, тогда он сможет оставаться в нем, не нарушая ваших требований? – сказала хитрая мама.

– Но дети должны снимать верхнюю одежду в классе, – объяснила мисс Бенедикт.

– О, понятно, – сказала мама. – Я поговорю с Джеком об этом.

– Спасибо, это мне очень поможет. А вы случайно не решили все-таки завести осленка? – спросила мисс Бенедикт.

Этого мама не ожидала и, пока ее голова расшифровывала вопрос, молчала.

– Нет, не решила и не решу, – наконец ответила она.

Тут вошел Джек в пальто и сказал «здравствуйте».

– Здравствуй, Джек, – сказала мисс Бенедикт.

– Здравствуйте, – сказал Джек.

Мисс Бенедикт попрощалась и ушла.

– Что она здесь делала? – спросил Джек.

– Она вводила меня в курс дела, – ответила мама.

– Она сняла пальто? – спросил Джек.

– Нет, вообще-то нет, – ответила мама.

Мы бы предпочли, чтобы мисс Бенедикт не заходила к нам и не заговаривала об ослике Колокольчике. Крошке Джеку от ее слов не было никакого проку, они только напомнили маме о ее недавнем приступе несчастья. Мы еще раз увидели, что люди, которые суют нос не в свои дела, часто в душе эгоисты и вовсе не помогают тому, кому якобы пытаются помочь. А поскольку этот разговор произошел после случая с «Экклес Топаз» и папиного отказа сотрудничать, мама написала ужасную пьесу, основанную на несчастных годах, которые она провела в дешевом пансионе.

Мисс Брюс. Адель Бенсон, вас видели в вестибюле, одетой в плащ.

Адель. Извините, мисс Брюс.

Мисс Брюс. И больше никогда не показывайтесь в верхней одежде в вестибюле, в классе или других школьных помещениях.

Адель. Да, мисс.

Мисс Брюс. Только официантка может позволить себе зайти в помещение в плаще.

Адель. Да, мисс.

Мисс Брюс. Вы планируете работать в пабе, Бенсон?

Адель. Не думаю, мисс.

Мисс Брюс. Ну это мы еще посмотрим, правда?

После того как связь с Чарли Бэйтсом почила, нам все труднее и труднее было понять, как принудить маму к счастью. Я говорю «принудить», потому что она, подобно овце, как будто не понимала направления, в котором ей следует двигаться. И своенравно убегала от пастухов и не давалась, когда ее подталкивали к хорошему и веселому.

Она не любила еду – сам процесс употребления пищи – и перестала готовить, а телевизор терпеть не могла. На самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать. И тут мы такие, две девочки, обе ненавидим поэзию и не склонны к употреблению алкоголя.

Я творчески обдумала все то, что, как я знала, она любит, и нашла, по моему мнению, блестящее решение: турнир по игре в «Скрэбл». Она и Крошка Джек против меня с сестрой – я подумала, что это отчасти похоже на сочинение стихов. Сестра идею поддержала, и я рассказала о ней маме. Но та не пришла в восторг, только сказала «фу!».

Как бы она ни старалась – а она очень сильно старалась – оправиться от истории с Чарли Бэйтсом, у нее просто не получалось.

– Ты все еще грустишь из-за Чарли? – спросила сестра.

– Очень, – сказала мама. – Дело в том, что никто меня не любит, и я уже занималась сексом с двумя женатыми мужчинами из этой деревни.

– И с учителем, – подсказала сестра.

– Я посчитала его как одного из женатых мужчин, – сказала мама.

И тогда сестра принялась пересчитывать, желая получить правдивый отчет о мужьях, и мне пришлось толкнуть ее локтем в бок.

Мы с сестрой решили, что пора предпринять еще одно, более слаженное наступление на мистера Олифанта. Он уже несколько раз всплывал, я знаю. Так уж с ним обстояли дела. Кратко повторю, почему он нам нравился. Он любил лошадей, и он был милым. Носил матерчатую кепку, как простой рабочий, но при этом хорошо одевался, пиджаки у него были красивыми, хотя и в фермерском стиле, а брюки обрисовывали приятную округлость, что, как объяснила сестра, означает, что у него хорошее белье, а половые органы подобраны по-английски, а не болтаются вкривь и вкось в одной из штанин, как у дикарей с континента. Кроме того, указала сестра, это позволяет скрыть нежелательную возбужденность.

Нам нравилась и финансовая стабильность мистера Олифанта. В те дни наш почтовый ящик ломился от счетов, а мама запускала руки в волосы и громко материлась.

Позвольте мне кое-что прояснить, прежде чем мы начнем эпизод о мистере Олифанте. Я никогда не хотела собственного пони. Вот сестра была истинной лошадницей, она умела разговаривать с лошадью, меняя положение в седле, управляла ею голосом, а я знала, что никогда так не сумею, я всегда буду голосом только разговаривать, а управлять только поводьями, но лошади хотят другого.

У нас в загончике жила пара маленьких пони, которых звали Робби и Бильбо. Очень жирный Робби страдал воспалением копыта, и хотя бегать быстро он не мог, его нужно было ежедневно выгуливать, чтобы снять напряжение в ногах. А Бильбо маялся кишечником, после недиагностированного колита у него приключился заворот кишок, а потом его спас приют для лошадей, а уже из приюта его спасла моя сестра.

Кроме этих двух инвалидов, у моей сестры, любительницы лошадей, имелся еще и личный пони, о котором можно было не только заботиться, но еще и ездить на нем. Это был пони породы нью-форест, официально его звали Звездочка, но сестра старательно звала его Саша, в честь французского певца, который пел «Капли дождя падают на мою голову».[17]

Она хотела изменить кличку, поскольку на самом деле у пони на лбу не было звездочки, и еще потому, что называть пони Звездочкой это все равно что называть собаку Жучкой, а сестре было всего одиннадцать, и она еще не достигла иронической стадии. Мы все очень старались называть его Сашей, а не Звездочкой.

Сестра сама купила Звездочку. Она просматривала журнал «Лошадь и собака» еженедельно, а газету «Лестер меркьюри» ежедневно. Тогда-то она впервые и встретила известного местного лошадника Фила Олифанта, о котором вы уже слышали. Мистер Ф. Олифант жил на краю деревни, и она заглянула посмотреть, не продает ли он подходящих для нее пони. В то время Фил Олифант не продавал никаких пони, но он сказал, что навострит уши и будет искать. Сестра обрадовалась, что Фил Олифант навострит уши и будет искать, потому что хотя он и был фермером, он был не фермером в комбинезоне, а фермером, которому принадлежит куча полей, и располагающим личным доходом, доставшимся от старого дядюшки, и ему не приходилось на самом деле работать на земле, разве что строить препятствия для лошадей и придумывать веселые затеи для охотников. Мы все знали, что принц Чарлз охотился на полях мистера Олифанта и попался в западню, вот как все сложно у него было устроено.

Впоследствии, но без всякой помощи Фила Олифанта, сестра нашла себе пони за 60 фунтов в неухоженном мелком хозяйстве в Энсти-Хайтс, проворную живую четырехлетку по кличке Звездочка. Если честно, она поторопилась, Звездочка ей не слишком подходила – всего тринадцать ладоней в высоту и немного тонкокостная. Но это же сестра. Она всегда спешила достичь цели, в особенности если речь шла о приобретении животных.

А потом, как обычно, она пожелала, чтобы я тоже завела пони и мы могли разделить это увлечение. И хотя мне не нравилось проезжать мимо ветерана войны мистера Несбита, чьи замечания так меня смущали, я любила медленной трусцой покататься на наших семейных пони, и я даже не отказывалась вносить свой вклад в уход за ними, но вот собственного пони не хотела. Я видела, какой это труд, и не хотела брать на себя ответственность.

Сестра донимала меня, чтобы я «захотела» пони, и побуждала меня подыскивать его, а когда я не стала этого делать, сама принялась искать для меня пони. Правда, вполсилы, потому что была занята уже имеющимися животными, а потом, как вы уже знаете, на Летней ярмарке она возобновила знакомство с милым мистером Олифантом – в надежде, что он снова навострит уши, на этот раз подыскивая пони для меня. А также в надежде, что он, возможно, займется сексом с мамой и т. д.

Минули месяцы с тех пор, как он, по его словам, навострил уши, и мы решили, что пора подтолкнуть дело. По мнению сестры, нам очень не повезло, что его зовут Фил. Мы уже знали одного Фила, Фила Смита, папиного любовника из компании «Вогел», – то был мужчина совсем другого типа, но сестра беспокоилась, что мама увидит в этом знак. Меня куда больше беспокоило то, что в результате у меня таки появится собственный пони. Но мы обе согласились, что из мистера Олифанта, учитывая, сколько у него земли, как он любит собак и лошадей и все прочие обстоятельства, получится чудесный человек у руля (или «рулевой», как в последнее время стала говорить сестра). Словом, мы надумали нанести ему визит.

Мистер Олифант нас не забыл, и мы напомнили ему, что он собирался помочь нам найти пони, и тогда он вспомнил и это обещание. Сестра предложила вместе посетить аукцион лошадей и пони, чтобы он делал за нас ставки. Наверное, она представила себе, как мистер Олифант вступит в сражение с жестокосердным фермером и тайным жестом – поднеся руку к кепке – даст нам знать, что нашел идеального пони. Я подумала, что стратегия уж очень рискованная, и я в самом деле могу обзавестись личным пони. Я видела подобное в фильме с Лорелом и Харди и в других шоу: люди на аукционе случайно чихали, а в результате становились собственниками картины маслом или дедушкиных часов, которые им на самом деле совсем не сдались. К счастью, Фил Олифант подумал то же самое и сказал, что это незаконно и может получиться так, что он будет обязан купить чертова пони.

– Но моей сестре нужен пони, – не сдавалась сестра, – а у мамы не такой большой опыт в выборе лошадей, как у вас… нам и в самом деле нужен опытный лошадник.

А лесть, она такая: люди перестают мыслить рационально, стоит сказать, как они хорошо выглядят или каким большим опытом обладают.

Фил Олифант повторил, что не сможет делать за нас ставки на аукционе, но с радостью выскажет свое профессиональное мнение по поводу пони, которых мы будем рассматривать, но только если наша мама не возражает.

Мы сказали, что найдем кучу пони по объявлениям, назначим встречи, чтобы лично посмотреть самых подходящих, и вдруг он сможет сопровождать нас на некоторые просмотры.

В тот же день мы позвонили более двадцати понивладельцам и назначили два просмотра на следующую субботу. А потом пригласили мистера Олифанта к себе, и он ответил, что с радостью нанесет нам визит. Но когда он пришел, мама заявила, что она не в настроении встречаться ни с каким лошадником и что нам следует попросить его зайти попозже. Нам было неловко перед мистером Олифантом, и мы сказали, что у нее женская проблема, и попросили зайти через полчаса, когда она помоется. Он снова к нам зашел, и мама была уже в настроении, даже переоделась в шелковую рубашку. Они поздоровались, и выглядело все так, будто они уже до смерти влюблены друг в дружку, глаза Фила Олифанта так и метались между прекрасными затуманенными глазами мамы и ее сосками, пока она не скрестила руки на груди, дабы прикрыться.

Так начались длинные и скрупулезные поиски пони для меня.

Я несколько раз напомнила сестре, что не хочу пони, что я следую ее плану только ради маминого счастья, что как только у нее сложатся серьезные отношения с Филом Олифантом или она с ним обручится, мы должны прекратить поиски и позволить мне не заводить пони.

Сестра ответила:

– Конечно, план именно такой, у нее все равно кончились деньги, перестань волноваться.

И по глупости своей я волноваться перестала.

Фил Олифант определенно увлекся мамой, а она им, и мы перезнакомились практически со всеми пони в нашей округе, после чего прочесали не только наше графство, но и Дербишир, Ноттингемшир и Кембриджшир. Мы посмотрели еще двух Звездочек, Каштана, Руби, Робина, Рубена и Живчика. Мы посмотрели двух очень симпатичных кобыл, обеих звали Данами. И мы посмотрели Элизу, Розу и Петулу, но мама предпочитала меринов.

Мы посмотрели нескольких еще не объезженных годовичков. Ролло, серый в яблоках, нам понравился, а Марта нет. Сестра хотела, чтобы я взяла Уильяма, светло-гнедого эксмурского пони, но мистеру Олифанту больше понравился Снежок, вот только он, похоже, прикусывал. Мы познакомились с Дэнни-боем, Гарри, Санни-боем и Артуром (всех их было легко оседлать, но они были слишком старые), а еще с Чернышом, который оказался гнедым и страдал от паразитов, а Бинг – от шпата, в то время как у Мики были и накостники, и впалая спина. Одни пони были слишком медлительные, другие слишком резвые, и ни одного подходящего. Но нам того и нужно было.

Забавно было видеть, как мама, которая не особенно разбиралась в лошадях и обладала весьма скромным опытом по части покупки пони, проявляла такую разборчивость и интерес и притворялась, что разглядывает копыта и шерсть.

Дело продвигалось, под конец я даже не трудилась ездить вместе с ними, отговариваясь, что доверяю суждению сестры, а потом и она перестала ездить, и только Фил Олифант с мамой выгуливали пони вдоль обочин, смотрели им в зубы и спрашивали деревенских жителей, какая их последняя цена.

Некоторое время они казались вполне счастливыми и часто возвращались домой как будто в тумане. Но в конце концов, видимо, между Филом Олифантом и мамой что-то произошло (сестра сказала, что у него зубные коронки, а зубной нитью он не пользуется, но я-то думаю, что он просто был слишком милым). Как бы то ни было, он вдруг отошел от дела, и мама, даже толком со мной не посоветовавшись, договорилась по телефону по поводу шестилетнего мерина из школы верховой езды, расположенной в нескольких милях от нас. Я попыталась возразить, но она объяснила, что избавиться от Фила Олифанта можно, только если по-быстрому прикупить пони, а ей вдруг очень загорелось от него избавиться. Она даже не выслушала моих жалоб.

Мы подъехали к конюшне и сразу же увидели нечесаного гнедого пони, который рылся в мусорных баках. Мы зашли в амуничник и сказали хозяину, что приехали посмотреть на пони ростом в тринадцать ладоней. Хозяин сказал:

– О, Максвелл, он где-то тут бродит.

И, встав в дверях, засвистел, а потом закричал: «Подь сюды, подь сюды» – и застучал металлической крышкой по стене. Гнедой пони тут же примчался и бросился к хозяину – он был больше похож на собаку, чем на пони, – и хозяин сказал:

– Познакомьтесь с Максвеллом.

– А почему он не вместе с другими пони? – спросила я.

– Максвелл гуляет сам по себе, – сказал хозяин.

Максвелл нас обнюхал и ухватил зубами упаковку фруктовых конфеток, которая лежала у меня в кармане. Он потянул за упаковку. Хозяин шлепнул его по морде и сказал:

– Когда Максвелл рядом, в карманах ничего не утаишь.

Он засмеялся и показал нам свой безобразно отвисший карман.

Хозяин сказал, что Максвелл – яркая личность, харизматичный, веселый парниша, всегда готов пошалить. Я от таких слов не особо обрадовалась. Харизма и яркая личность в пони не приветствуются. Хочется, чтобы пони был спокойным, надежным и умел маневрировать между столбами.

Бросая на маму и сестру умоляющие взгляды, я сказала, что совсем не уверена, что Максвелл мне подходит, учитывая его харизматичность и то, что я в общем-то не хочу заводить личного пони. Но и мама, и сестра, преисполненные отчаяния, каждая по своей причине, желали приобрести этого чудн́ого пони, и не успела я оглянуться, как мама протянула чек на пятьдесят пять гиней, и на следующий день Максвелл прибыл в трейлере вместе с седлом, уздечкой и оголовком. Он был дешевле всех остальных пони, которых мы смотрели, причем намного.

Итак, вдобавок ко всем остальным моим тревогам мне теперь нужно было изо дня в день ухаживать за харизматичным валлийским горным пони, семь дней в неделю, летом, зимой и весной (и осенью). За Максвеллом.

Ростом он был 12 ладоней и три дюйма в холке. Пони делили (и делят) на категории по росту в ладонях и половинах ладони, поэтому-то он и был таким дешевым, а еще из-за своей харизмы. Максвелл не мог выступать ни в каких конкурсах в классе пони ростом 12 ладоней и два дюйма. Из-за этого он оказывался в категории пони ростом 13 ладоней и два дюйма вместе с пони, подобными пони Саше, а на таких пони ездят не дети, а чокнутые любители верховой езды.

Это меня не особо беспокоило, я была рада, что мне не придется ничего выигрывать. Куда больше меня беспокоила повседневность. Нужно сохранить этому пони жизнь, не дать ему умереть, или покалечиться, или кого-нибудь прикончить. Наверное, это сродни материнскому инстинкту.

Хотя сестра ужасно расстроилась, что мы позволили любителю лошадей Филу Олифанту выскользнуть из наших лап, утешало ее появление Максвелла и то, что отныне забот у меня столько же, сколько у нее (почти).

И хотя меня тоже огорчило, что с мистером Олифантом ничего не вышло, куда больше меня беспокоило то, что я восприняла исход предприятия как катастрофу. В первые дни понивладения я, лишившись привычного хладнокровия, напомнила сестре, что никогда не хотела пони и согласилась начать поиски только для того, чтобы мама занялась сексом с Филом Олифантом. А теперь Фил Олифант исчез, а на меня свалилось бремя. Харизматичное бремя.

Сестра же спросила, не добавить ли нам в Список хозяина школы верховой езды, учитывая, что он любит лошадей и красивый, вроде Хитклиффа. А я буквально заорала на нее, что теперь ей самой придется искать рулевого, так как я буду слишком занята. И что если этот ее Хитклифф из школы верховой езды окажется поблизости, я сначала заставлю его забрать Максвелла и только потом позволю подойти к маме.

19

Дебби чем-то заболела, и ее пришлось отвести к ветеринару. Ветеринара звали мистер Свифт. Сестра добавила его в Список, хотя, беспокоясь о Дебби, мы не обсудили все за и против должным образом, но сестра настаивала, что он наверняка подходящий кандидат, потому что учился то ли в Оксфорде, то ли в Кембридже и зарплата у него хорошая. К тому времени к экономическому фактору она относилась уже серьезно, и от этого почему-то стало еще интереснее.

И хотя нам было жалко Дебби, мы поразились, как быстро после мистера Олифанта появился еще один возможный человек у руля. Особенно памятуя обо всех этих месяцах без достойных мужчин.

Выяснилось, что у Дебби подозрение на кишечную непроходимость. Диагноз ей поставили потому, что ее либо рвало, либо она пыталась что-нибудь вырвать и часто была вялой. Я точно не знала, что такое подозрение на кишечную непроходимость, знала только, что Дебби либо плохо, либо очень плохо.

Мистер Свифт сочувственно сказал, что Дебби, может быть, плохо, а может быть, и нет (не догадываясь, что выражение «может быть» включает и «да» и «нет»), и еще сказал, что мы не должны винить себя. До этих его слов я себя не винила, потому спросила, почему он думает, что мы можем винить себя.

– Я имею в виду, что вы не должны думать, будто виноваты в том, что Дебби, возможно, съела нечто, способное вызвать непроходимость.

– Мы себя не виним, – сказала я.

Расстроенная, я хотела прояснить ситуацию на случай летального исхода и попыталась представить, как я живу с осознанием, что, возможно, виновата в смерти Дебби, хотя, скорее всего, в ней не виновата.

– Я имею в виду, что лабрадоры – жадные попрошайки, склонные хватать всякую гадость, что и может послужить причиной подобных расстройств. И вы не должны думать, что это ваша вина, – продолжал ветеринар.

Мистер Свифт дал Дебби дозу какого-то лекарства, погладил ее по горлу, чтобы она его проглотила, и сказал нам очень внимательно за ней наблюдать. Через пару часов на газоне лежала куча чайных пакетиков в какой-то травянистой пене. Мы забыли, что за Дебби нужно было наблюдать, но согласились, что пакетики, видимо, и вызвали непроходимость, которую подозревал ветеринар.

Мама позвонила мистеру Свифту, и вечером он зашел и посмотрел на чайные пакетики, которые мы оставили на газоне, где Дебби пронесло. Он потыкал в них палочкой и, согласившись с нашим предположением, сказал: «Похоже, они частично переварены». Он имел в виду, что Дебби съела пакетики, а потом их выкакала.

Он поздравил Дебби, которая почти пришла в норму, энергично потрепав ее по холке, и выпил с мамой в ее гостиной, и не уходил, пока мы все не пошли спать, и, возможно, занялся с мамой сексом. Определенно так, если верить сестре, которая сказала, что слышала доказательства, в том числе стоны мистера Свифта и его слова «невероятно».

Сестра не давала мне спать, гадая, что же такое мистер Свифт мог счесть невероятным.

– Как ты думаешь, он имеет в виду, что секс невероятный или сам факт того, что они занялись сексом?

– Ты это о чем? – спросила я.

– Это это – или только идея этого? – размышляла она.

Она все время задавалась подобными вопросами, с тех пор как перешла в среднюю школу и готовила проект по теме «Познание». Она будто откатилась назад и постоянно задавала вопросы и размышляла о вещах, с которыми раньше разобралась бы с легкостью.

– А для тебя бы что это было? – спросила я.

– О, для меня идея этого, но это только для меня, – сказала сестра, – у меня философский склад ума.

После этого Дебби еще не раз посетила ветеринара. У нее удалили прибылые пальцы, она сдала всяческие анализы, ей даже почистили зубы. Мама выглядела вполне счастливой и купила нам двух кроликов, которых звали Бенджамин и Берти, и они тоже несколько раз сходили к ветеринару.

Однажды мама вызвала мистера Свифта к одному из пони, но забыла, кто из них предположительно занемог, поэтому нам пришлось с ходу что-то придумывать. Сестра – как человек с хорошим воображением – сказала, что видела, как Саша хромает. Мистер Свифт попросил сестру провести Сашу по дорожке, пощупал его бабки, а потом зашел выпить чашечку кофе, и мама дала ему пощечину, и он умчался в своем «вольво».

Мы обратились к маме с вопросами, и она сказала, что все очень плохо, но никаких подробностей не сообщила. Она говорила не о Сашиной ноге – это-то мы знали.

Время от времени этот ужасный фермер Тернер, который застрелил застрявшую в плуге корову, орал на нас из своего выпачканного в грязи «лендровера», что Дебби бегает возле поля, где пасутся его овцы. Дебби и в самом деле имела привычку бродить по деревне, но мы и представить себе не могли, что она склонна тревожить овец. Она была такой милой собакой. Фермер Тернер кричал что-то вроде:

– Тут эта ваша черная сука, бля, ходит возле моего верхнего поля, бля, предупреждаю, если она туда заберется, бля, пристрелю без вопросов, бля.

И фермер Тернер сделался нашим заклятым врагом. Странно, что когда-то мы считали его идеальным кандидатом, и сестра заметила, что любовь, она такая. Он врал, стрелял по собакам, был жирным, и по вечерам мы частенько слышали, как из «Головы быка» доносится его громкий голос: он говорил всякие агрессивные вещи и ржал. Я представляла, как он откидывается назад на барном табурете, и желала ему свалиться с него.

Когда Дебби не было дома, мы, все трое, впадали в беспокойство из-за того, что она может случайно оказаться возле овечьего пастбища, и тогда фермер Тернер ее пристрелит. Наша разумная мама спросила, почему же мы никогда не запираем блядские ворота, коли так беспокоимся.

Пристрелить Дебби не пристрелили, но однажды ее сбила машина, а ее израненное тело швырнули в придорожную канаву. Мы решили, что это фермер Тернер. И когда то, чего мы так боялись, произошло, мы едва ли не почувствовали облегчение.

Женщина по имени Дорис, которая всегда носила шлепанцы не по размеру, шаркая, подошла к нам на улице. Она вечно гуляла, еле волоча ноги, в окрестностях нашего дома, и мы даже посмеивались над ее черепашьими шажками. Без шлепанцев она передвигалась бы вполне бойко – она шаркала ногами, чтобы шлепанцы не свалились.

Дорис, судя по всему, как и мистер Несбит, жила в одном из коттеджей, которые раньше стояли на месте нашего дома, и, по-видимому, ее выселили против воли. Над подрагивающей верхней губой у Дорис росли усики, волосы у нее были темные, и потому было очевидно, что ее бледно-голубые глаза когда-то имели карий цвет.

Когда в тот день она подшаркала к нам, мы сразу догадались, что она собирается с нами заговорить, так что прекратили играть и вслушались в ее шепот. Она увидела в канаве сбитую собаку.

– Вродь как ваша, – прошептала она и подняла дрожащую руку, – вон тама у выгула, в канаве при дороге, кто-то ее сбил и бросил.

Мы рванули туда, я уже вовсю ревела, а сестра на бегу разрабатывала план действий. Дебби лежала в канаве, наполовину погрузившись в воду, ее мокрые бока тяжело ходили, она смотрела испуганно, но нам явно обрадовалась. Сестра опустилась рядом с Дебби, приподняла ее морду над водой и начала отдавать распоряжения:

– Лиззи, приведи маму. Пусть она едет сюда на машине, а ты позови ветеринара, мистера Свифта, его номер записан в телефонной книге на букву «С». Джек, ты иди с Лиззи, возьми дома большое полотенце и сразу назад, как можно быстрее, ясно?

Мы смотрели, как сестра рукавом вытирает морду Дебби.

– Да скорей же! – крикнула она.

Мчась домой, я обдумывала формулировку. Маме нужно объяснять четко и ясно. Необходимо избегать двусмысленностей и иррациональных суждений, поскольку мама обожает задавать нетривиальные вопросы, ниспровергать авторитеты и доказывать, что гипотезы ошибочны. Но сейчас на это нет времени.

Я ворвалась в ее гостиную. Мама писала в блокноте на спирали. Я увидела слова «совершенно необходимо», и они меня приободрили, буквально спрыгнули со страницы мне на язык.

– Мама, Дебби серьезно ранена. Нам совершенно необходимо отвезти ее к ветеринару!

В окно я увидела, как Крошка Джек споткнулся об огромное полотенце песочного цвета – самое большое, так называемое банное, из дорогого набора, который мама купила в Лестере в универмаге «Фенуик» взамен тех, что пропали, когда в день переезда мы потеряли ящик с большей частью нашего белья, тогда еще грузовик сбил ветку дерева, отчего треснула арка, считающаяся памятником архитектуры, и т. д.

– Она лежит в канаве при дороге у выгула, серьезно раненная.

– Что с ней случилось?

– Я не знаю, но, похоже, дело плохо, нужно отвезти ее к доктору Свифту.

– Нет. Не к доктору Свифту, к нему я не пойду, – сказала мама, уставившись на меня, как будто я сказала что-то возмутительное.

– Но мы обычно обращаемся к доктору Свифту. Он знает Дебби, он видел чайные пакетики на газоне, помнишь?

– К доктору Свифту я не пойду, – отрезала мама. – Придется тебе найти альтернативу.

Я в отчаянии полистала раздел ветеринаров в телефонной книге (при этом с удивлением узнала, как пишется слово «ветеринар») и нашла мистера Найтингейла из Уигстона.

– Мистер Найтингейл из Уигстона? – справилась я у мамы.

– Господи, – вздохнула она. – Адрес какой?

– Улица Парейд, дом 24, Уигстон.

Мама захлопнула блокнот:

– Ну пошли.

– Может, лучше позвонить и предупредить?

– Никогда не делай ничего такого, – сказала мама.

Сначала мы поехали к канаве. Дебби была завернута в дорогое банное полотенце песочного цвета, сестра сидела в канаве, на три дюйма заполненной водой, и что-то шептала в мокрое и обвисшее ухо Дебби.

Мама тоже влезла в канаву.

– Ох, крошка, – сказала она Дебби, – что же с тобой стряслось?

И она осторожно взяла сверток песочного цвета. Я подала сестре руку и вытащила ее. Потом мы все вместе помогли маме выбраться из канавы.

– Ладно, Принцесса Дебби Рейнольдс, – сказала мама, обращаясь к Дебби полным именем, которое ей дали в питомнике, – сейчас отвезем тебе на улицу Парейд, дом 25, Уигстон.

Я не стала поправлять маму, потому что главное – внимание.

Сестра устроилась на заднем сиденье рядом с Крошкой Джеком и держала Дебби на коленях, а я – впереди, но всю дорогу просидела, повернувшись к ним лицом.

– Вы видели рану? – спросила мама.

– У нее левый бок в крови, и мне кажется, что ее немного расплющило, возможно, ребра… – Голос у сестры сорвался, и Крошка Джек заплакал.

Тут сестра обратила внимание на дорогу.

– Почему ты едешь через Блейби?

– Доктор Свифт сегодня не сможет нас принять, поэтому мы едем к мистеру Найтингейлу, – ответила мама.

Вскоре мы приехали на улицу Парейд, дом 24. Я открыла дверь, и мама внесла Дебби.

– Нам нужно попасть на прием к мистеру Найтингейлу, это срочно, думаю, ее сбила машина, – сказала мама в приемной ветеринара.

– Конечно, – сказала девушка, – идите за мной.

Мама пошла за девушкой, положила Дебби в неглубокий контейнер на столе и погладила ее по носу.

– Сегодня принимает мистер Свифт, я его сейчас позову.

Мама тихонько выругалась.

Медсестра услышала и сочувственно поглядела на нее.

– Не беспокойтесь, он чудесный ветеринар, – сказала она.

Мистер Свифт вел себя очень мило и заботливо и ничем не намекнул на то невероятное, что произошло между ним и мамой. И мама тоже хорошо держалась. Он хотел, чтобы мы на некоторое время оставили Дебби с ним, и попросил нас подождать в приемной. Мы подождали. Никто из нас не листал журналы, потому что всем было слишком грустно, но через плечо еще одной пациентки я прочитала статью, в которой молочника задавил его же фургон, но при этом женщина весом всего в пятьдесят килограммов нашла в себе силы сдвинуть грузовик, который придавил заодно и ее юного сына. Мне это показалось ужасно несправедливым (по отношению к молочнику). Минут через пятнадцать мистер Свифт появился в дверях.

– Миссис Вогел, прошу вас, – сказал он и жестом пригласил ее войти в кабинет.

Мы пошли за мамой.

Мистер Свифт спросил, не лучше ли нам подождать в приемной, но мама сказала, что Дебби – наша собака, и если мы достаточно взрослые, чтобы завести собаку, то мы достаточно взрослые, чтобы услышать то, что он собирается сказать.

– Дебби получила серьезные и комплексные повреждения, скорее всего, как вы и предположили, в результате дорожного столкновения. Травмированы грудная клетка и левая задняя лапа.

– Вы сможете ее спасти? – спросила мама.

– Я могу попытаться, с лапой вроде бы все просто, и при должном покое ребра заживут, но есть кое-что еще. Она лежала в воде? – спросил мистер Свифт.

– Да, ее нашли в неглубокой канаве, – ответила мама.

– Хм, я так и подумал. Ее дыхание свидетельствует о начальной стадии пневмонии, и это несколько усложняет дело.

– Вы можете ее спасти? – спросила мама.

– Я могу попытаться, если вы хотите, – сказал мистер Свифт. – Другой вариант – усыпить ее.

– Что лучше для Дебби? – спросила мама.

– Трудно сказать, но я бы хотел попытаться спасти вашу собаку.

– Очень хорошо, – сказала мама.

И потом мы поговорили о различных вариантах лечения, операциях и так далее и поехали домой, оставив Дебби на улице Парейд, дом 24, в критическом состоянии.

В тот вечер мы с сестрой прилипли к телевизору. А Крошка Джек написал совсем взрослое письмо, и мы были им очень горды. Он даже спросил, как пишется «определенно».

Уважаемый человек, который переехал нашу собаку.

Вы жестокий человек. Сначала вы переехали нашу собаку, а потом бросили ее в канаву умирать. Или, может быть, вы думали, что она уже умерла. Я бы хотел переехать вас на машине. Я бы не бросил вас в канаву, потому что вы слишком жирный и вас не поднять. Поэтому я бы просто переезжал и переезжал вас на машине, пока не убедился бы, что вы определенно мертвы. Все в нашем доме вас ненавидят. И готов поспорить, не только в нашем доме. Мне жаль ваших детей и собак.

Джек Вогел

На следующее утро ровно в восемь мы позвонили в ветеринарный кабинет и узнали, что Дебби пережила ночь и даже завиляла хвостом при виде медсестры. Нам сказали, что это почти невероятно, и мы все заплакали, а мама сказала:

– Давайте все пообещаем стать лучше.

Тогда никто из нас толком не понял этой фразы. Но теперь я понимаю.

Дебби выздоравливала медленно, и после этого случая ее всегда немного пошатывало, и один глаз выглядел чуть-чуть выпученно, и прожила она не так долго, как могла бы, если бы ее не бросили в канаву, но она выжила, и это главное. То, что Дебби тогда выжила против всех ожиданий, по-настоящему воодушевило нас, как и бывает в таких случаях, если только они не приводят к депрессии, и мы чувствовали себя совершенно счастливыми.

Ну и чтобы закончить с этим, скажу, что к нам зашел фермер Тернер и показал письмо, которое Крошка Джек подложил ему под дверь наутро после несчастного случая.

– Я вашу суку не сбивал. Если бы я хотел, чтоб она сдохла, она бы сдохла. Я не хочу, чтоб она сдохла. Лучше не выпускайте ее с участка. Она, бля, почему не сдохла? Потому что я ее не видел рядом с овцами. Но если, бля, она к ним подойдет, я ее пристрелю, и все тут.

Так что мы уже не были так уверены, что Дебби сбил фермер Тернер, и подозревали, что это и вправду несчастный случай, и это тоже способствовало счастью. После происшествия Дебби больше не удалялась от дома. Предпочитала не покидать наш участок. Возможно, она поняла, что сказал фермер. И мы снова добавили его в Список, но совсем ненадолго, поскольку решили, что мужчина, который ходит в жилетке и с ружьем, нам не нужен.

Мы написали мистеру Свифту, ветеринару, и поблагодарили его за спасение Дебби. Мама горячо ратовала за это, даже настаивала на формулировке «вы проявили большую чуткость». Я считала, что это необязательно, в конце концов, он просто делал свою работу. Никто из нас не подумал написать письмо с благодарностью Дорис, усатой женщине в шлепанцах, которая сыграла в спасении Дебби не меньшую роль, чем ветеринар, а она, возможно, обрадовалась бы такому письму.

Никто не знал, что сталось с нашим дорогим банным полотенцем. По мнению сестры, его забрала медсестра в качестве бонуса. Оно же роскошное и почти новое.

Случай с Дебби стал еще одним свидетельством того, как хорошо себя проявляла мама, когда случалось что-нибудь плохое. Это всегда нас удивляло, ведь с повседневными делами она совершенно не справлялась. Особенно хороша она была, когда случалось что-то по-настоящему плохое или кто-то умирал, причем не столько в практическом отношении, сколько в том, чего люди обычно чураются, – например, навестить родственников умершего. Она знала главное – не нужно избегать случившегося, притворяться, будто ничего не произошло. Она знала, что в горе нужно погрузиться.

Когда ее бабушку задушили агатовые бусы с подвеской в виде черного кота, приносящего удачу, она бросилась к матери и излила на нее свою любовь. И хотя ей не нравилась ни мама, ни бабушка, она приехала в Килмингтон, где разливала виски со льдом, зажигала две сигареты одновременно и рассказывала, с каким вкусом бабушка подбирала шарфы. Потом у подруги семьи вдруг однажды ночью муж умер без всяких на то причин, вот взял и не спустился к завтраку, и она примчалась к подруге на автомобиле и сказала о покойном такое, чего больше никто бы и не подумал сказать. Он был таким добрым. Таким внимательным на дороге. Так тонко чувствовал Бетховена – и прочее в том же высосанном из пальца духе, но подруга не возражала, потому что человек умер и ей требовалась поддержка.

К сожалению, когда ее собственный отец с земли в полночный час ушел без боли, способность стоически переносить трагедию маму покинула. Она была словно бесполезный камушек на дне реки. Мама не ждала его смерти, и в ней пробудились недобрые чувства. Она вбила себе в голову, что ее мать и семейный доктор слишком поторопились помочь отцу отойти в мир иной. Очень жаль, потому что она, знавшая, как себя вести в таких ситуациях, вдруг обрушила на родных самые ужасные слова, показав им, какую угрозу для них она представляет. Мы с сестрой пытались вернуть ее в нормальное русло, повторяя «ну что ты, мама, не говори так», но она стряхнула нас (в переносном смысле) и проорала в трубку: «Если он был так болен, почему вы не позвонили мне и не сказали, чтобы я приехала попрощаться?» На что ее мать ответила: «Я подумала, что ты будешь слишком пьяна».

20

Я заранее знала, что от пони Максвелла будут одни неприятности. Так оно и оказалось. Я не хочу писать о нем слишком много, потому что планирую целую книгу, посвященную ему, а в этой он сыграет только эпизодическую роль.

Вначале он вел себя так странно, что я со страхом гадала, что все это значит. Позер, иллюзионист, способный сбежать из запертого помещения, вор и само воплощение эгоизма. Пони Максвелл был необыкновенным пони, и, разумеется, свалился он на меня – мое вечное везение.

Если я садилась на Максвелла верхом, когда ему этого не хотелось, он старался скинуть меня, когда трусил мимо дерева или стены. Когда же я научилась держать равновесие, он поменял тактику: резко наклонялся вперед, будто споткнулся, рассчитывая, что я перелечу через его голову, когда же я научилась вовремя пригибаться, он взял за обыкновение вставать на дыбы. Правда, проделывал это только в тех случаях, когда ему не хотелось гулять. А, честно говоря, гулять он любил. Но если ему вдруг приспичило домой, он просто разворачивался, и все тут.

Если же на него садилась сестра, он вел себя гораздо покладистей, потому что она была опытной наездницей и не стеснялась использовать стек. Я же была из тех, кто не распускает плеток, и Максвелл это понял сразу. Дошло до того, что я не могла выезжать вместе с сестрой, потому что Максвелл так ее доводил, что она хлестала его прутиком бузины. И если он видел, что сестра намерена составить нам компанию, то отказывался следовать за ней, предчувствуя побои.

В истории, которую я хочу поведать, речь идет о том, как мы завели Максвелла на второй этаж, и о том, какие неприятности это повлекло. Мамы тогда дома не было. И хотя позже мы не сказали ей, что именно произошло, она сама догадалась. А узнав подробности, повела себя как обычная вредная мама и заставила нас в качестве наказания вычистить курятник (обычно этим занимался мистер Гаммо), после чего во мне пробудилась неприязнь к курам. Наказание показалось мне несправедливым, потому что мы ведь не затаскивали Максвелла на второй этаж силком, он сам пришел, а мы его просто позвали – никто же не думал, что он и в самом деле поднимется. Он совладал с лестницей, поскольку был воистину необыкновенным пони. Необыкновенным пони, которого мы купили по настоянию мамы и которого я вообще не хотела.

Я попыталась разъяснить это маме, но она терпеть не могла длинные предложения и мнение свое составляла по первым словам.

– Мы не совсем завели Максвелла на второй этаж, – начала я, но, прежде чем успела продолжить, мама обвинила меня в том, что я пытаюсь выдать черное за белое.

День тот начался неплохо. Мама уехала в больницу на такси – «форде зодиаке» Дениса, механика на пенсии. Она не хотела сама вести машину, потому что целью ее поездки был аборт. Отцом являлся мистер Олифант (и, по моему убеждению, ему и следовало ее отвезти), и, похоже, он пришел в ужас, услышав о беременности, потому как у него уже имелось шестеро детей от жены, ужасно прилипчивой женщины, которую мы видели на Летней ярмарке, она тогда все норовила пройтись с ним под ручку, и это несмотря на терпящий крушение брак.

Мама сказала, что в результате расстроилась в два раза сильнее – из-за того, что мы повели себя так по-дурацки, когда она была на ужасной процедуре и чувствовала себя совершенно несчастной.

А произошло вот что.

Мама уехала в «форде зодиаке» механика на пенсии, а мы пошли играть на ее кровати под балдахином – мы любили там играть, но нам редко представлялась такая возможность, потому что обычно кровать была занята мамой.

С кровати через открытые балконные двери мы увидели, что Максвелл вырвался из загона и нюхает в саду все подряд – любимое его развлечение. Мы позвали Максвелла в стиле его бывшего владельца из школы верховой езды («подь сюды, подь сюды») и, к нашему невероятному удивлению и восторгу, вскоре услышали цоканье копыт по интересной лестнице. И вот Максвелл возник в дверях маминой спальни и ловко процокал по полированному деревянному полу, его большие карие глаза в обрамлении каштановых с черными кончиками ресниц с удивлением взирали на неведомое место. На краткий миг я даже ощутила симпатию к нему. Не стану отрицать, он был красивым пони. Куда красивее серого, несколько невыразительного Саши.

К сожалению, Максвелл ступил на ковер, споткнулся и забеспокоился. В следующий миг он зацепился за ниспадающий на пол полог, сорвал его с латунных колечек, и ткань накрыла его. Максвелл яростно замотал головой, задел изящную мамину табуретку из грецкого ореха, она отлетела в сторону и с треском переломилась пополам.

Затем Максвелл процокал обратно на лестничную площадку, и там-то он обнаружил окно. Максвелл громко заржал и ткнулся мордой в сводчатое окно. Стекло задребезжало, взвизгнуло и чудом не разбилось. В этот момент на улице мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии, расклеивал плакаты со своей политической программой, он посмотрел наверх, и лицо его сделалось невероятно обиженным.

Мы с сестрой сбежали вниз по ступенькам, крикнув Максвеллу следовать за нами. Но он торчал наверху широкой лестницы, трясся всем телом и бил копытом, словно не пони, а психованный бык.

– Пошли, Макс, пошли! – закричала сестра.

Но он не пошел. Только ржал и бил копытом.

– Подь сюды, гаденыш! – закричала я, вся во власти отчаяния, и ответственности, и досады, и понимания, что так и знала, что произойдет нечто подобное (учитывая, какой он необыкновенный и харизматичный пони).

Сестра сказала:

– Руганью делу не поможешь.

Она ушла, вернулась с ведерком орешков и потрясла им.

– Сюда, Макс, сюда, – принялась умасливать она пони.

Вдруг в прихожей рядом с нами оказался мистер Ломакс в своих светло-коричневых сапогах.

– Отойдите назад, – велел он, – а то вдруг он неожиданно прыгнет.

– Он не прыгнет, он спокойный пони, – возразила сестра.

– Это горный валлийский пони, – добавила я, – он может открыть кран копытом.

Тут выяснилось, что мистер Ломакс кто-то навроде эксперта по психологии пони.

– В непривычной обстановке пони могут совершать самые несвойственные им поступки, – сказал мистер Ломакс. – Сомневаюсь, что в его теперешнем состоянии он сообразил бы, как открыть кран, он едва не обезумел от того, что вы позволили ему выглянуть из окна второго этажа.

– Это плохо? – спросили мы.

– Чертовски плохо. Никогда не позволяйте лошади смотреть из окна второго этажа, это мой совет всем, кто любит заводить их в дом, – сказал мистер Ломакс. – Если уж вам нужно завести лошадь в дом, сначала задерните шторы.

Мистер Ломакс сказал, что ситуация очень сложная и в идеальном мире Максвелла свели бы вниз хвостом вперед четверо мужчин, наложив ему губную закрутку, а если бы попытка не удалась, ему бы пришлось дать успокоительное. Сестра заявила, что она против закруток, а мистер Ломакс заметил, что губные закрутки вполне гуманны, в отличие от ушных, которые никогда не следует применять. Они поспорили по поводу закруток, а потом мистер Ломакс попросил сестру принести что-нибудь, что можно использовать в качестве шор, если она не возражает против шор. Сестра принесла верх от бикини – на ее взгляд, он как раз нужного покроя. Мистер Ломакс направил нас в более безопасную зону прихожей, и мы все посмотрели на Максвелла, который стоял и потел наверху. Мистер Ломакс ползком взобрался по лестнице и хотел уже напялить лифчик Максвеллу на глаза, но не успел он завязать бретельки, как Максвелл перепрыгнул через пролет, проломил перила, рухнул на паркет внизу, где и остался лежать, а брюхо у него при этом ходило ходуном. Ни я, ни сестра не осмеливались приблизиться к нему. Мы просто смотрели на него – не дыша, как накануне, когда нашли подбитого дикого голубя.

Перед моими глазами промелькнуло, как мы за копыто выволакиваем тело Максвелла через переднюю дверь, – другого варианта просто нет. Но только я представила себе, как миссис С. Борода бежит через улицу, чтобы нас отчитать, как Максвелл встал. Он огляделся по сторонам, встряхнулся, медленно проследовал через кухню, толкнул заднюю дверь, вышел и принялся щипать траву своими шестилетними зубами.

– Боже, – сказала сестра.

Она поблагодарила мистера Ломакса за помощь, и он дал ей пару плакатов Либеральной партии, чтобы она вывесила их в окне второго этажа.

Маме пришлось остаться в клинике на ночь, и к нам приехала бабушка. Увидев разрушенные перила, она спросила, что случилось, и мы ответили, что это сделал Максвелл. Бабушка впала в замешательство, ибо она не знала, кто такой Максвелл, но не хотела признаваться в этом и спрашивать, кто это такой.

А мама, вернувшись, позвонила мистеру Ломаксу и попросила его отремонтировать перила, и, конечно же, он знал, кто виновник, и вся правда вышла наружу. И как часто случалось, мы с сестрой не продумали, что сказать маме.

– Мистер Ломакс сказал, что вы затащили одного из пони вверх по блядской лестнице, – сказала измученная мама.

– Не совсем, – начала я.

Вот тут-то мама и рассердилась, а нам пришлось чистить курятник. Я боялась, что мистер Ломакс в красках распишет, как все было, но, к счастью, он позвонил и оскорбил маму, попросив ее выписать чек авансом, чтобы он получил деньги до начала работ. Либо так, либо наличными. И мама сказала, что не стоит ему беспокоиться, она позовет кого-нибудь еще.

Ни я, ни сестра не забыли правило о лошадях и окнах второго этажа, и с тех пор я ни разу не приглашала лошадь в дом. И то, что при прерывании беременности иногда приходится остаться в больнице на ночь, я тоже не забыла.

21

Лонглейди уезжали в Америку на целых две недели – этот отпуск был мечтой всей их жизни. И еще они должны были встретиться с серьезно больной родственницей миссис Лонглейди, которая жила в Бостоне. Мелоди прыгала от радости – она мечтала увидеть Бостон осенью.

Мистер Лонглейди в отпуск ехать не собирался, потому что, по словам Мелоди, он посмотрел американский фильм о водителе-психопате, после которого ему снятся кошмары, кроме того, так можно было купить на один билет меньше, и кто-то же должен сторожить дом и кормить пчел.

Поездка Лонглейди в Америку была уже близко, когда мама решила обрисовать нам, как обстоят дела в финансовом смысле (весьма плохо). В 1970 году компания «Вогел» получила Королевскую премию в области промышленности, рассматривалась как пример успешного бизнеса и спонсировала открытие нового факультета в университете. Но к 1972 году у нее начались серьезные проблемы, и, к сожалению для нашей мамы, самые большие проблемы возникли у подразделения «Детали машин Вогел», акциями которого она владела. Настолько серьезные, что выплата дивидендов не планировалась. Кроме того, ее сбережения почти полностью ушли на оплату счетов, о которых она даже не знала. Таких как огромный счет из магазина мисс Вудс.

Счет из магазина мисс Вудс оказался в десять раз больше, чем мама предполагала. И мама сделала то, что делают люди, получая подобные счета, – она попросила прислать все детали. Увидев разбивку по позициям, мама резко вобрала в грудь воздух, при этом раздался такой звук, как будто машину занесло.

– Холодная нарезка? – сказала она. – Да тут фунты и фунты холодной нарезки.

– Что такое «холодная нарезка»? – спросила я.

Сестра взяла у нее детализированный счет, посмотрела и спросила:

– Что такое «холодная нарезка»?

– Ветчина, – сказала мама, – фунты и фунты ветчины.

– И куча вот этого, смотри, – показала сестра, – что это такое?

– Табак, – сказала мама. – Я сердиться не буду, – сказала мама, – но кто-нибудь из вас брал ветчину и табак в магазине мисс Вудс?

Мы ответили, что определенно не брали. Но она знала, что это не мы, еще до того, как задала вопрос.

– Как он мог съесть столько ветчины? – громогласно вопросила она.

– Он и в самом деле любил ветчину, – сказала сестра.

– Но фунты и фунты ветчины? – Мама в ужасе покачала головой.

Мы уже давно прекратили есть все, что походило на ветчину. Сестра как-то пообщалась с молоденькой продавщицей, и та сказала, что если вы не видите, к какой части тела относится мясо – например, ножка или крылышко, – то, скорее всего, это всякие измельченные жилы, и ноздри, и губы, и т. д.

Но мы и раньше не жаловали ветчину. Она бывала трех типов: традиционный окорок в хлебных крошках с имбирем, который словно прибыл из «Сказки о двух вредных мышках»; ливерная ветчина выглядела простецки, и ее явно без всякого смущения делали из обрезков губ и сухожилий, подсыпав овсянки; наконец, худший сорт – язык, целый язык, выдернутый из горла и выглядевший ужасающе гротескно. Стоя между холодильником и резательной машинкой, мисс Вудс прижимала эти страшные куски мяса к своей груди, словно больших жирных младенцев.

Помимо обычных причин не любить ветчину (вид, запах и смерть свиньи), мне не нравилось влияние, которая ветчина, похоже, оказывала на жителей нашего прихода. Старушки пешком ковыляли из дальних деревушек за ливерной ветчиной, покупали кусочек и возвращались на следующий же день за новым. Домохозяйки покупали разную ветчину – на сэндвичи для всей семьи в течение недели.

Магазин мисс Вудс никогда не пустовал. Не было такого, чтобы, зайдя в магазин, вы ждали, когда она появится из служебного помещения. Там вечно стояла очередь за ветчиной. И мисс Вудс даже не коптила ее сама. Она покупала ее у того же мясника, что и хозяева кооперативного и сетевого продуктового магазинов. Но людям нравилось стоять в очереди за ветчиной и смотреть, как мисс Вудс сражается с ней, кромсая на ломти.

Меня раздражала популярность ветчины, ведь не было в ней ничего особенного, а еще меня раздражало, что она заполонила наш счет, хотя мы терпеть ее не могли.

Сестра напомнила маме, что ей следует обратиться за советом по поводу счетов и прочего к бухгалтеру. Сестра знала нужную лексику, потому что мы уже разыграли небольшую, насыщенную информацией сценку из пьесы по этой теме, над которой сейчас работала мама.

Я играла маму, а мама играла папу (точнее, его голос по телефону).

Родерик (по телефону). Тебе выделены акции, ты должна управлять ими и жить на дивиденды.

Адель. Я не разбираюсь в финансах и инвестициях, не мучай меня.

Родерик. Ты должна управлять своими делами.

Адель. Похоже, что выплата дивидендов не планируется, я в отчаянном положении.

Родерик. Тебе нужно встретиться с твоим бухгалтером, мистером Боксом, и после этого, я надеюсь, ты обретешь уверенность в финансовых делах.

В следующей сцене моя сестра играла бухгалтера, мистера Бокса.

Мистер Бокс. Вы не читаете мои рекомендации, миссис Берд?

Адель. Читаю, мистер Бокс, но не всегда ухватываю их смысл.

Мистер Бокс. Тратить деньги легко, миссис Берд, но необходимо понимать свои ресурсы и управлять ими.

Мама, выступая в качестве режиссера, сказала: «Мистер Бокс куда менее радостный, чем ты изображаешь, играй его так, как будто он меня укоряет».

Итак, из пьесы стало ясно, что дела не только обстоят плохо, но и что мама не имеет четкого представления об акциях, боится бухгалтера и, следовательно, точно не знает, насколько отчаянно ее положение. Ничто из этого не оказалось для нас шоком. Просто теперь нужно было думать и об этом.

Я и в самом деле стала думать об этом, и, точно как Шерлока Холмса, меня посетило четкое воспоминание об обыске в доме Лонглейди, что я провела в поисках Буфо, лягушонка. Тогда я заметила кое-что такое, что тогда меня не заинтересовало, неважную деталь, и зарегистрировала ее в своем мозгу на потом.

И вот что это было – я заметила, что мистер Лонглейди работал за буфетом, который также выполнял роль письменного стола, хотя и узкого, находившегося в коридоре, потому что на месте его кабинета устроили душевую для миссис Лонглейди. Мистер Лонглейди работал, справляясь с потрепанным старым учебником, который назывался то ли «Бухгалтерский учет по методу “Дюпон”», то ли «Возврат на инвестиции по методу “Дюпон”», что-то в этом роде.

Я рассказала сестре об этом воспоминании и предложила добавить мистера Лонглейди в Список. Я не имела в виду, что он должен встать у руля, или вести с мамой взрослые разговоры, или заняться с ней сексом, но благодаря своему бухгалтерскому образованию он мог помочь ей разобраться в финансах, научить управлять ими и так вывести ее из финансовых затруднений, в которых она, вне всякого сомнения, находилась. Тем более что миссис Лонглейди не будет маячить, поскольку отправится в отпуск своей мечты смотреть на Бостон осенью.

Сестра напомнила, что мистер Лонглейди был включен в Список уже на ранней его стадии, и как раз для таких случаев. Это действительно было так, я просто не замечала этого имени – вот каким мистер Лонглейди был незаметным, хотя в Списке его имя было вписано синей ручкой. Как бы то ни было, мы составили следующее письмо:

Уважаемый мистер Лонглейди,

Я буду бесконечно признательна Вам, если Вы сможете уделить мне несколько минут, чтобы обсудить акции, которые бывший муж передал мне вместо содержания. Мне очень нужен бухгалтер, и я бы предпочла бухгалтера, который изучал метод «Дюпон». Даже если бухгалтер не особенно разбирается в методе «Дюпон», на меня и поверхностные знания произведут впечатление. Пожалуйста, заходите как-нибудь выпить и закусить, желательно завтра, когда дети будут в школе, а Ваша жена в отпуске.

Совершенно необходимо, чтобы Вы не рассказывали об этом жене, я подозреваю, что Ваше посещение будет воспринято как государственная измена, несмотря на то что, когда мы только переехали в деревню, она предложила Ваши услуги.

С уважением, и т. д.

Потом, когда трое из четырех Лонглейди благополучно отбыли на встречу с Бостоном, а мы ждали, покажется ли мистер Лонглейди, взволнованная мама вошла в детскую, держа письмо, которое мы ему направили.

– Что это? – спросила сестра, прекрасно зная, что это.

– Это письмо от меня мистеру Лонглейди, – сказала мама.

– А зачем же ты ему пишешь? – спросила сестра.

– Я ему не пишу, я никогда не писала мистеру Лонглейди, но он только что зашел и показал мне это письмо. Кто-то написал ему от моего имени, – сказала мама и добавила, что некто, она даже вообразить не в силах, кто именно, написал мистеру Лонглейди о наших сугубо частных семейных делах.

– А что там говорится? – спросила я.

Сестра прочитала письмо озадаченным тоном с озадаченным выражением лица.

– Я не понимаю, – сказала она.

Мама приготовила себе кофе и попыталась сообразить, кто мог написать письмо и зачем. Она достала дополнительную чашку для мистера Лонглейди, который отлучился покормить пчел и должен был вернуться с минуты на минуту.

– Стиль действительно похож на мой, – сказала мама, имея в виду письмо, – но как будто я старше и более официальна.

В дверях появился мистер Лонглейди, и они сели выпить кофе.

– Извините, – сказала мама, – я так смущена и представить себе не могу, кто мог это сделать.

– Вам не за что извиняться, – сказал мистер Лонглейди, – все это гнусная клевета.

– Ну, то, что в письме говорится об акциях, вполне справедливо. Да и в прочих отношениях там почти все верно. Не знаю почему, но денежные потоки как будто бы пересохли.

И они стали обсуждать ситуацию.

– Стыдно признаться, но во всех денежных вопросах я совершенно безнадежна, – сказала мама.

– Это может быть непросто, – согласился мистер Лонглейди, что было совсем непохоже на укоряющего мистера Бокса. – Если хотите, я посмотрю ваши бумаги и, если смогу, что-нибудь посоветую.

Мистер Лонглейди провел у нас весь день и пообедал с нами, а поскольку, как и все другие мужчины, с которыми я когда-либо была знакома, обожал омлеты, на обед мы ели омлет с сыром и хлебцами. Часть документов он прочитал, часть взял с собой и на следующий день пришел поделиться своими соображениями.

И речи не было о том, чтобы ему встать у руля. Во-первых, счета – это слишком важно, а во-вторых, он признался, что в последнее время страдает от язвочек во рту и грудного кашля.

Мамино финансовое положение в высшей степени встревожило мистера Лонглейди. Он сказал, что от маминых акций не приходится ждать вообще никаких денег, и предложил ей срочно переговорить с папой. Мама объяснила, что ей не хотелось бы просить еще денег, в особенности после в высшей степени унизительного случая с «Экклес Топаз». Мистер Лонглейди сказал, что она должна в срочном порядке прояснить финансовую ситуацию.

Мистер Лонглейди, прибывший в одной рубашке, уселся за кухонный стол, он изучал бумаги, постукивая пальцем по строкам с цифрами в банковских выписках. И поминутно вопрошал, куда же ушли все эти деньги.

Через некоторое время он сказал:

– Миссис Вогел, я думаю, вы мне не все документы показываете.

И мама признала его правоту.

– Все указывает на то, что вы заложили этот дом, чтобы выплатить часть долгов, – сказал он.

Так оно и было. Тут мама расплакалась, и мистер Лонглейди проявил большую доброту и сказал, что она не должна винить себя и т. д.

Проблема заключалась в следующем. Как-то так получилось, что у мамы было очень мало живых денег, только акции, с которых понемножку поступали деньги, и на них она и жила. Акции там и сям она продала, и другие акции она тоже продала, а акции «Деталей машин Вогел» она продать не могла, потому что получила их при разводе вместо алиментов. Но она получила акции того подразделения, которое долгие годы едва держалось на плаву, и они никогда особенно много не стоили, и теперь, когда другие подразделения страдали от рецессии и не могли помочь, ДМВ опустилось на дно и практически перестало существовать.

Несмотря на богатый опыт – мать ее не любила, школа-пансион, где не приветствовалось воображение, исключение оттуда за хорошее воображение, брак с иконоборцем, – мама оказалась не готова к такому необыкновенному повороту событий, ей, как и многим представителям ее класса, и в голову не приходило, что с ней вообще может произойти что-то плохое.

Она заложила наш дом, чтобы помочь Чарли закончить отделку домиков, и когда деньги ДМВ перестали поступать, мама вдруг в буквальном смысле осталась ни с чем.

Мистер Лонглейди заходил к нам всю следующую неделю и просматривал документы, папку за папкой, и даже поговорил с банком в качестве маминого представителя и рассказал ей о возможных вариантах. Мистер Лонглейди сказал, что один вариант – перезаложить дом, а другой – продать дом и купить менее дорогой. Мама кивнула. А потом вдруг ему потребовалось ехать в аэропорт – встречать жену и дочерей.

Мама поблагодарила его, она даже сказала, что он сделал все возможное и невозможное и она не знает, как его благодарить, и дала ему тюбик геля для лечения язвочек во рту, который она купила в аптеке, где ей выдавали лекарства по рецепту. После того как мистер Лонглейди ушел, мама некоторое время сидела, театрально обхватив голову руками.

– Ты перезаложишь дом? – спросила я, дабы напомнить о ключевой части рекомендаций мистера Лонглейди.

– Я уже это сделала, – сказала мама, – я просто не показала ему эти бумаги. Думаю, нам придется продать дом, это практически то же самое, только нам еще придется переехать.

Пока мистер Лонглейди разбирался со счетами, Крошка Джек несколько раз заявил, что ничего не слышит с закрытыми глазами, и слова его вызвали у нас серьезное беспокойство, и все ужасно занервничали. Это происходило уже не впервые. Например, когда мама читала нам из «Хоббита» и мы с сестрой засыпали, убаюканные ее заплетающимся от выпитого голосом (он даже ее убаюкивал), Крошка Джек внимательно смотрел на маму.

– Укройся одеялом, – говорила мама, – закрой глаза и представляй.

И он отвечал:

– Но с закрытыми глазами я ничего не слышу.

Поэтому, когда в сковородке, где жарился омлет, произошел небольшой пожар и мистер Лонглейди всполошился и закричал, что ради предосторожности нужно всем покинуть дом, и мы стали звать Джека, который лежал на диванчике и покачивал ногой, а значит, точно не спал, но ничего не слышал, мистер Лонглейди, сражавшийся с крошечным огнетушителем, спросил:

– Он что, глухой?

И в конце концов сестра вылила на Крошку Джека воду из стакана и Джек подпрыгнул.

– Я н-не слышал, – сказал он. – У меня глаза были закрыты.

На следующей неделе мама отправилась в магазин «Сокровища для кухни от Диггори», чтобы купить новую сковородку для омлетов, и смотрела на красивую стеклянную посуду, которую она вдруг не могла себя позволить (прозрачные бокалы с разноцветными ножками), и тут внезапно осознала всю серьезность заявлений Джека. Она выскочила из магазина и кинулась к доктору Кауфману, чтобы проконсультироваться.

По дороге сестра проводила с Джеком различные акустические эксперименты, пытаясь его подловить. Но нужно признать, Крошка Джек ни разу не прокололся. И, что важнее, он ничего не придумывал.

Нас пустили к доктору Кауфману на этот необычный прием только при условии, что мы поклянемся вести себя тихо, так как для проверки слуха могут понадобиться лабораторные условия.

Но мы провели у доктора Кауфмана всего минуту, потому что он просто выписал направление в Королевскую больницу Лестера. Он даже позвонил туда и записал Джека на следующую неделю.

Когда Мелоди Лонглейди вернулась в школу из своего путешествия в США, она подготовила небольшой доклад для класса под названием «Мое путешествие в США». Не чтобы повыпендриваться, просто миссис Кларк сказала, что она должна это сделать, после того как две недели шлялась по Америке, в то время как остальные «писали контрольную за контрольной и терпели тяготы обычной жизни».

Я была рада возвращению Мелоди, потому что мы были тайными подругами и с ней было очень удобно возвращаться из школы. И весь класс с нетерпением ждал доклада о США. Нас не так уж интересовал рассказ о чужих каникулах мечты, но когда наблюдаешь за мучениями несчастного, стоящего перед всем классом, это и зачаровывает, и вызывает сочувствие.

Миссис Кларк стала нашей учительницей в новом учебном году, и она была настолько же милой, насколько мисс Торн противной. Полная энтузиазма, но при этом строгая.

Мелоди очень стеснялась и просто зачитала вереницу фактов, которые никто не мог запомнить или хотя бы расслышать, о том, что Бостон и Нью-Йорк находятся на Восточном побережье США, а их население составляет столько-то человек. В конце миссис Кларк поблагодарила Мелоди и предложила нам задать ей вопросы, чтобы узнать о ее личных впечатлениях. Со стороны миссис Кларк это было очень прозорливо, потому что Мелоди перестала стесняться и рассказала кое-что интересное.

Я все еще помню первый вопрос и ответ, они произвели на меня глубокое впечатление.

Миссис Кларк: «Мелоди, скажи, что больше всего впечатлило тебя в Америке?»

Мелоди: «Дружелюбие американцев».

Мелоди развила тему и рассказала, что в начале путешествия семейство Лонглейди несколько тревожили все эти улыбки, и дружелюбие, и люди, которые здоровались и спрашивали «как ваши дела?». Непривычные к такой теплоте, первые несколько дней они не знали, куда от нее деваться, и все боялись, что вот-вот их застрелят.

За все путешествие им встретился только один раздраженный тип, это был коротышка, который сказал что-то неприятное о Северной Ирландии, и мама Мелоди в ответ напомнила ему о Вьетнаме, и им пришлось удирать, пока не случилось чего. Они вскоре привыкли к бесконечной доброте и любезности, и им даже стало нравиться, а когда они вернулись в Великобританию, все тут показались им ужасно холодными и грубыми.

– Кто-нибудь еще хочет задать Мелоди вопрос об Америке? – спросила миссис Кларк.

Я подняла руку.

– Да, Лиззи.

– А еда вкусная была? – спросила я.

Мелоди, кажется, пришла в восторг от моего вопроса и принялась перечислять всю ту вкуснейшую еду, которую они ели.

В самый первый день они приехали в отель очень уставшими – или, как говорят американцы, ухайдокавшись, – но не особо голодными и решили не идти на ужин, а заказать еду в номер. Они заказали сэндвичи с говядиной и чай, намереваясь поесть перед телевизором, где показывали выступление комиков Эбботта и Костелло.

Они думали, что им принесут несколько сухих треугольничков хлеба и блюдечко горчицы – возможно, с салатом. Но получили они по полкоровы (каждый) сочных ломтиков ростбифа, корзинку с солеными чипсами, какие-то экзотические листья, крошечные помидорки, кусочки авокадо и расплавленный сыр, все это на серебряном подносе с разнообразными майонезами и горчицами. И чай тоже был не простой чай в чашке, а пинтовые бокалы, полные сладкой оранжевой жидкости, налитой поверх колотого льда, листьев мяты и ломтиков лимона. Описание напомнило мне мамины ужины до того, как они с папой охладели друг к другу.

Класс охнул, услышав, что каждому досталось по полкоровы, и Мелоди продолжила рассказ об американских блюдах, которые каждый раз оказывались куда больше и вкуснее, чем они рассчитывали.

После школы я пошла домой с Мелоди. Я спросила – из вежливости, – как ее умирающая тетушка, умерла ли она или по-прежнему цепляется за жизнь, и выяснилось, что они с ней не встретились, потому что тетушка уехала на курс рисования акварелью, который совпал с их поездкой.

Я сказала Мелоди, что хотела бы эмигрировать в Нью-Йорк, где так вкусно готовят, все такие дружелюбные и вообще весело.

– Как бы я хотела, чтобы моя семья переехала жить в Америку, – сказала я.

– Не думаю, что твоя семья там бы вписалась, – сказала Мелоди.

– Почему? – спросила я.

– Там нужно быть абсолютно нормальным, нельзя вести себя странно или необычно, они этого не любят, за это могут застрелить.

Так что я отказалась от фантазии об эмиграции, да и к Мелоди немного охладела.

22

Несколькими месяцами ранее Крошка Джек участвовал в национальном конкурсе, где можно было выиграть велосипед. Он с легкостью ответил на несколько вопросов о безопасности при езде на велосипеде, написав, что нужно не забывать о тормозах и показывать жестами, что поворачиваешь, и так далее, но завис на придумывании рекламного слогана, потому что в рекламе Крошка Джек был не силен, и он обратился к маме.

И вот что придумала мама:

Хлеб, картошка, яйца, сок,

К чаю сладкий пирожок,

Если свежесть ищешь ты,

В «Кооператор» поспеши.

Мама выдала стишок не задумавшись. Но Джеку не понравилось:

– Это слишком длинно, это стихотворение, им нужен только слоган.

И Джек придумал сам: «“Кооператор” – твой свежий друг».

Это был хороший слоган, но он бы никогда до него не додумался, если бы мама не упомянула свежесть в своем стихе.

Мы совсем забыли о конкурсе, но оказалось, что свежесть и в самом деле вела к успеху, и на этой неделе (неделе бухгалтерских прозрений) мы узнали, что Крошка Джек выиграл приз. Джек сам не мог получить его, потому что участвовать в конкурсе можно было только лицам старше 18 лет, поэтому маме пришлось явиться на церемонию, где ей прилюдно должны были вручить один из трех возможных призов – велосипед или одну из двух корзин: первая с разнообразными сырами и светлым пивом, а вторая с чатни, джемами и консервами.

Люди, явившиеся на торжественную церемонию, где член местного совета раздавал призы, похоже, расстроились, когда маме присудили велосипед, а ее слоган похвалили за простоту и за упоминание свежести. Одна старушка даже закричала: «И хватило же у нее наглости претендовать на велосипед! Да она может десять таких купить».

И никто не хлопал, пока мама катила велосипед через толпу. Мужчина из «Геральд» и женщина из «Меркьюри» сфотографировали, как она спешно уезжает, и мне было очень неуютно. Лица собравшихся выражали скуку или отвращение. Когда мы оказались в безопасности садика за нашим домом, мама уронила «Рэйли Суперб», закрыла лицо трепещущими руками и некоторое время так стояла. Мы все замерли, как бы в знак уважения.

Потом, когда мама уже почти пришла в себя, к нам зашел мистер Лонглейди, чтобы поработать со счетами. Мама поставила кофейник, и они уселись за кухонный стол.

– Крошка Джек выиграл велосипед, – сказала она, – так что на нашем пути встречаются не только невзгоды.

И тут снова позвонили в дверь, это была миссис Лонглейди. Услышав ее голос, мистер Лонглейди шмыгнул в кладовку.

– Поздравляю, слышала, вам повезло, – произнесла миссис Лонглейди.

– Это не везение – мы не в лотерею играли, – ответила сестра, – мы победили в конкурсе.

– Что ж, поздравляю, вы молодцы, – сказала миссис Лонглейди.

Мы ждали, когда миссис Лонглейди снова заговорит, но она не заговорила, и некоторое время они с мамой молчали. Мама понимала силу молчания и знала, что отчаянное желание заполнить паузу словами может поставить человека в невыгодное положение. Но миссис Лонглейди, похоже, тоже знала о силе молчания, и, к нашей досаде, мама сдалась первой. Что объяснимо, она ведь только что прошла через унижение: выиграла велосипед, когда никто не хотел, чтобы она его выиграла, и увезла его прочь, сопровождаемая сотней злобных гримас.

– Так чем же мы можем вам помочь, миссис Лонглейди? – нехотя сказала мама, ставя себя в невыгодное положение.

– Я тут думала: что вы планируете делать с «Рэйли Суперб»? – сказала миссис Лонглейди, довольно хмыкнув.

– В каком отношении? – спросила мама.

– Ну, я предполагаю, что вам он не нужен, и подумала, что вы, возможно, захотите кому-нибудь его пожертвовать, – сказала миссис Лонглейди.

– Нет, я пока планирую оставить его у себя, – сказала мама.

– Меня это удивляет, – сказала миссис Лонглейди, – я-то думала, что вы захотите отдать велосипед тому, кому он нужнее.

– Вероятно, я и отдам его кому-нибудь, – сказала мама.

– Могу я поинтересоваться кому? – спросила миссис Лонглейди.

– Моему сыну Джеку, – сказала мама и показала на Крошку Джека.

– Но я имею в виду в благотворительных целях, – сказала миссис Лонглейди. – Вы знаете, в деревне думают, что с вашей стороны было дурно вообще участвовать в этом конкурсе.

– В самом деле? – спросила мама. – Почему же это?

– Потому что у вас и так столько всего, а тут кто-нибудь другой имел шанс что-то выиграть.

– Что же, спасибо, что зашли, – сказала мама.

Она проводила миссис Лонглейди и захлопнула за нею дверь.

Совершенно багровый мистер Лонглейди вышел из кладовки.

Другой человек мог бы заключить маму в объятия и поцеловать ее в губы. Но руки мистера Лонглейди дрожали, как мамины незадолго до этого, и было похоже, что его сейчас стошнит.

Настал день, когда слух Крошки Джека должны были проверить в Королевской больнице. Мама содрогалась при мысли о Королевской больнице Лестера из-за всех детей, мертвых и живых, которых она либо родила, либо не родила в этом месте, и она могла думать только о том, как держала ребенка на руках или не держала его, и отчаянно хотела закурить и кому-нибудь позвонить, но только не знала кому и понимала, что звонить некому. Воспоминания мешались у нее в голове, и она ничего не могла делать, кроме как писать пьесу. Что она и делала. Пьеса называлась «Синяя медсестра», и рассказывалось в ней о старшей медсестре, которая носила синее платье.

Сестра сказала:

– Я отвезу Джека в больницу, мама.

А я добавила:

– И я.

И мы втроем поехали в город на автобусе по сельским дорогам через деревушки, сидели сзади и ели из пакета вяленую рыбку, которую купили за наличные у мисс Вудс перед тем, как подошел автобус.

Нам казалось напрасной тратой времени просто проверять связь, возникшую у Крошки Джека между слухом и зрением, и день выдался до ужаса скучный, кроме той его части, когда Джеку велели надеть огромные наушники и нажимать кнопки, если он слышал звонок. Мы с сестрой не могли перестать смеяться, глядя на его серьезное личико и то, как он чуть вздрагивал всякий раз, когда в наушниках раздавался звонок, и как он старался все сделать правильно. Я даже слегка описалась, и сурдолог попросила нас подождать за дверью. Потом она вышла к нам и сказала, что напишет для мамы заключение. Она, похоже, немного на нас сердилась. Я очень не любила, когда обо мне плохо думали, поэтому сказала:

– Мне одиннадцать, а сестре двенадцать. Мы не безобразничали, мы просто стараемся не падать духом.

– Да хоть шесть, ваш брат проходил серьезную процедуру, а вы над ним смеялись, – сказала она и быстро удалилась по коридору.

Несколькими днями позже пришло заключение: слух у Джека оказался отличным, и мы, хоть и не удивились, почувствовали облегчение. Потом мама спросила, закрывал ли он глаза во время теста, и он по глупости сказал, что нет.

Мама позвонила доктору Кауфману и сказала ему, что у Джека проблемы со слухом, только когда он закрывает глаза, и нельзя ли Джека снова направить к врачу с учетом этого. И через несколько дней Крошку Джека пригласили на прием к детскому психотерапевту. Мама позвонила психотерапевту и потребовала объяснений.

– Но почему? – повторяла она. – Что вы предполагаете?

И мама с сестрой пошли к доктору Кауфману и потребовали объяснений от него. Он, по-видимому, отвечал без обиняков. И сказал что-то вроде того, что Крошка Джек, возможно, думает, что он не слышит с закрытыми глазами, и так сильно верит в это, что кажется, будто это так и есть, потому что он как бы выключает свой слух.

– И что, если это так? – спросила мама с глубокой обеспокоенностью.

– Это, возможно, значит, что Джека что-то тревожит, – сказал доктор.

– Может это быть из-за «Хоббита»? – спросила сестра.

– Его могут тревожить самые разные вещи, – сказал доктор, – и мы могли бы помочь Джеку, если бы знали причину. Если его вообще что-то тревожит.

Мама нехотя согласилась сходить с Джеком к психотерапевту, но так и не собралась. Джеку она сказала, чтобы он, блин, не закрывал глаза, а нам велела трясти его в случае пожара. И мы поехали за новой сковородкой для омлетов в магазин «Медный чайник». Цены там были в два раза выше, чем «У Диггори», но он располагался ближе, и парковка там была большая.

И тут, как неразменная монетка, появился Чарли. И попросил денег взаймы. Мама сказала, что денег у нее нет, сказала она это с усталостью и грустью в голосе. Грустью не столько из-за того, что у нее не было денег, сколько из-за того, что он снова пришел просить.

Мне так утомительно писать эту часть, думаю, потому, что мамина усталость перекинулась на меня. Чарли просил и умолял с большой энергией. Мама сказала, что и в самом деле не в состоянии помочь, она ждет лишь небольшого перевода, чтобы оплатить в банке налоги и просроченные проценты. Она даже повторила кое-что из того, что ей объяснил мистер Лонглейди.

Чарли предложил возможные варианты и способы высвободить деньги, но мама сказала – нет, она и в самом деле не может помочь, она в отчаянном положении с точки зрения финансов.

Она рассказала ему о сотруднике муниципалитета, который приходил к нам домой по поводу просроченных коммунальных платежей. Она рассказала ему о мисс Вудс из магазина, и о счете, и о том, что в счете была одна ветчина и табак для самокруток.

Она сказала выразительно, но спокойно, что больше денег ей взять неоткуда, потому что бизнес моего отца постепенно разоряется, и что хотя она всю жизнь не знала ничего, кроме богатства, теперь ей придется привыкать к бедности.

Она высказалась так категорично и убедительно, что мы с сестрой не могли поверить своим ушам, когда после всего этого Чарли продолжал просить и твердить, что если бы только она нашла способ ему помочь, он бы смог высвободиться из хватки миссис Бэйтс и соединиться с мамой раз и навсегда. Он взял ее за обе руки и сказал:

– Прошу тебя, любимая, пожалуйста.

Мама сказала, что нет, она не сможет помочь. Она даже повысила голос:

– Чарли, ты взял все, что у меня было, а Крошка Джек оглох от тревог. А теперь, пожалуйста, уходи.

Он ушел, хлопнув дверью, и мама расстроилась. Мы столпились вокруг нее и даже не стали притворяться, что не подслушивали.

Через день или два Чарли позвонил из телефона-автомата, и не знаю уж, что он ей сказал, но это повергло ее в панику.

– Я не могу достать эту сумму за один раз, у меня дневной лимит на снятие наличных, – сказала она, – но я привезу то, что смогу достать сегодня… Завтра будет больше… Ладно, где ты?

Нам всем пришлось тут же сесть в машину. Она как сумасшедшая влетела в город, припарковалась на Хорсфэар-стрит, где никто другой и не мечтал бы припарковаться, и бросилась к мужчине, который закрывал входные двери в «Мидлэнд Бэнк». Она умоляла впустить ее. И он впустил.

Мама вернулась в машину спустя несколько мгновений и понеслась в южном направлении к выезду из города, пока нас не затормозила очень медленная розовая машина. Розовая машина продолжала замедляться, как будто бы водитель искал номер дома или что-то в этом роде. Цвет у нее был необычным для машины, и сестра предположила, что это машина проститутки и она едет медленно, чтобы прохожие видели ее обнаженное тело. Маме так надоело ждать, что она стремительно обогнала машину с неправильной стороны, проехавшись по нескольким палисадникам и кустикам.

Сестра закричала «Боже, мама» или что-то в этом роде, и мама объяснила, что у нее не было других вариантов и что водитель розовой машины только что доказал широко известный факт, что слишком медленная езда опаснее слишком быстрой.

– Куда мы едем? – спросила сестра.

– На Уорф-уэй, – ответила мама.

Уорф-уэй – промышленная зона на окраине города, куда ездили за новой выхлопной трубой или когда хотели выбросить что-то ненужное в канал.

– А зачем? – спросила сестра.

– Потому что Чарли в опасности, его убьют, если он не вернет долги, – сказала мама, теряя самообладание, и сестра поняла, что лучше не продолжать.

Мы приехали, и мама припарковалась с видом на канал, и мы некоторое время сидели молча, пока она рылась в сумке. От вида неподвижной темной воды мне стало холодно. Оказалось, что для чего бы мы сюда ни приехали, мы приехали слишком рано.

– Черт, мы рано приехали, – сказала мама.

Машина заполнилась сигаретным дымом, и никто не соглашался открыть окно.

– На улице холодно, – сказал Джек.

– Но я не могу дышать, – сказала я.

– Ох, заткнитесь, пожалуйста, – сказала мама. Она посмотрела на часы. Потом разгладила бумажку, на который накорябала адрес. – О боже, думаю, мы не туда приехали… – Она посмотрела в окно, а потом на бумажку, а потом на часы. – Невис, Невис, Невис, – нараспев произнесла она и снова посмотрела на бумажку.

Я вылезла из машины и оперлась на капот. Было очень холодно и ветрено, я уже собиралась вернуться в машину, когда сестра присоединилась ко мне.

– Это безумие, – сказала она, и ветер дул так сильно, что мы встали против него и засмеялись.

– Залезайте, – крикнула мама.

– Нет, там слишком накурено, – крикнула сестра.

– Залезайте, надо ехать! – еще громче крикнула мама.

– Куда? – крикнула сестра. – Что мы здесь делаем?

Мы продолжали стоять против ветра, и я вдруг увидела слово «Невис», написанное сбоку здания, и собиралась указать на него маме, как машина вдруг уехала. А мы оставались стоять где стояли. Мы с сестрой переглянулись, не веря в происходящее. Мы находились в кошмарном месте, за нами темнела пугающая вода, и ветер трепал наши волосы. Я ударилась в настоящую панику. Показала сестре на слово «Невис», и мы побежали, борясь с ветром, к зданию.

Тут, я должна вас предупредить, дело принимает неприятный оборот.

Мы добежали до здания «Невис» и обошли его кругом. Ветер сорвал гигантское объявление «ПРОДАЕТСЯ» и носил его по пустой парковке, а потом на нас покатилась металлическая урна, и я почувствовала, что нас атакуют. Было разумно войти в здание через хлопающую на ветру дверь.

Мы очутились в огромном помещении. Внутри было пусто, только стояли несколько коробок да по углам валялся мусор. На крутом сводчатом потолке высотой не менее двадцати футов висели ряды люминесцентных ламп, но ни одна не горела. И кроме шума мусора, носимого ветром снаружи, слышалось лишь слабое гудение электричества. Как будто бы чайник кипел, только погромче. Я решила проверить, что там на лестнице, и поднялась на пол-этажа, сестра двинулась следом. Мы замерли, увидев какие-то силуэты.

На расстоянии пятидесяти ярдов от нас за низкой перегородкой в помещении вроде кухни стоял Чарли Бэйтс, чуть поодаль мистер Ломакс наливал в чашку кипяток из чайника.

Мы юркнули за коробки, что громоздились друг на дружке. Сейчас мы увидим драку. Другую драку в другой кухне. В сравнении с этой дракой в кухоньке на складе «Невис» разборка со швырянием яичницы и воды, датированная 1970-м годом, покажется почти милой в своей старомодности.

Чарли стоял, опершись на раковину, а мистер Ломакс попивал горячую воду из чашки с надписью «Дерби Каунти». Чарли ругал мистера Ломакса, но из-за ветра было не слышно, что тот ему отвечает.

– Мне пришлось все делать самому, – сказал Чарли. – Просто все, нахер!

Мистер Ломакс посмотрел в пол и произнес что-то неразборчивое.

– С самого начала все делал я! – орал Чарли. – Я должен был туда ходить, и врать, и врать, а ты, хмырь, пялился в карты и поглаживал лошадку. А я думал, ты все устроишь.

Мистеру Ломаксу, похоже, было стыдно.

– Ну, она здесь будет с минуты на минуту. Мне нужно выглядеть так, как будто на меня натравили бандитов, – сказал Чарли. – Так что ты лучше вмажь мне чуток.

Мистер Ломакс снова что-то сказал, но мы не услышали.

– Дай-ка мне в зубы.

Мистер Ломакс дал Чарли легкую пощечину.

– Это еще что за херня такая? – яростно выкрикнул Чарли.

Мистер Ломакс снова дал ему пощечину, на этот раз посильнее, и Чарли влепил ему пощечину в ответ.

– Да не ладонью бей, а кулаком, ну! – И Чарли снова влепил мистеру Ломаксу пощечину. – Ты должен вмазать мне (тут он показал на свой рот) в зубы.

Мистер Ломакс дал Чарли в зубы. Чарли пошатнулся и потрогал губу.

– Так-то лучше, – сказал он. – Давай еще.

Мистер Ломакс еще несколько раз слабо его ударил. Чарли посмотрел на часы, а потом оглядел свое отражение в зеркальном кухонном фартуке «Невис». Он растрепал волосы и привел одежду в беспорядок.

– Думаешь, сойдет? – спросил он.

Мистер Ломакс сказал что-то неслышное, и Чарли спросил:

– Достаточно я избитый с виду?

– Сгодится, – сказал мистер Ломакс.

Чарли еще несколько раз поглядел на свое отражение, театрально вздохнул и взял с сушилки металлическую лопатку. Он начал наносить себе удары по лицу и голове, снова и снова. При этом он хрюкал и орал, а потом схватил разделочную доску и стал бить себя по голове.

Мистер Ломакс отвернулся, засунул в рот кулак и заскулил. Чарли брал с сушилки разные предметы и бил себя ими, а потом бросал на пол. Наконец мистер Ломакс кинулся вперед, обхватил Чарли руками и закричал:

– Хватит!

И они вместе навалились на раковину, тяжело дыша. Мистер Ломакс осел на пол. Чарли снова погляделся в зеркальную плитку.

– Ха, так-то лучше, – прошамкал он, смеясь, и на его красивых губах запузырилась кровь.

Мистер Ломакс встал и привалился к стене.

– Иди к машине, я с тобой встречусь с той стороны.

Мистер Ломакс не сдвинулся с места.

Мы услышали машину, это была мамина машина, я узнала визг вентиляционного ремня. Чарли выглянул из окошечка.

– Окей, наш выход, индеец, – сказал он и застонал, взглянув на мистера Ломакса.

Чарли вышел через пожарный выход. Мистер Ломакс вытер лицо и шею тряпочкой и пошел за ним.

Пожарная дверь захлопнулась. Мы на цыпочках подбежали к ней, выглянули в щелку и увидели, как Чарли, хромая, идет по никому не нужному газону. Видно было плохо. Не знаю, как изменилось мамино лицо, когда она увидела, в каком он состоянии, а из-за порывистого ветра трудно было истолковать жесты. Но я разглядела, как она в ужасе закрыла лицо одной рукой, а другую запустила в сумочку.

Внезапно сестра схватила валявшийся на полу сломанный зонтик и выскочила за дверь. Я хотела побежать за ней, но дверь наподдала мне сзади, и я упала на колени. Я увидела, как мама нежно обнимает Чарли, как сестра внезапно набрасывается на него, выставив перед собой скелет зонтика. Мама завопила и ловким движением вывела Чарли из-под огня, но сестра прыгнула ему на спину. Мама схватила сестру и оттащила назад, но та с размаху лягнулась и угодила ему в висок. Чарли ухромал в темноту, точно раненое животное.

Мама хотела кинуться за ним, но сестра вцепилась в нее. Они рыдали, словно персонажи полицейской драмы, и их волосы переплетались на ветру.

– Нам нужно выбираться отсюда, – сказала я, но ветер унес мои слова, и никто меня не услышал. – Нам нужно выбираться отсюда, – попробовала я снова, но они так и продолжали стоять. – Садитесь в машину, нам нужно домой! – завопила я и, должно быть, произвела на них впечатление, потому что мы все сели в машину и мама завела мотор.

Крошка Джек безмятежно спал на заднем сиденье, мне пришлось его подвинуть.

– Ты вести-то сможешь? – спросила я маму.

– Да, – сказала она.

Утерла лицо рукавом и осторожно повезла нас домой.

Дома Джек рано ушел спать, прихватив чашку с горячим шоколадом, а сестра дважды спросила маму, не позвонить ли нам доктору Кауфману. И через некоторое время сама позвонила доктору Кауфману. Он пришел, проговорил с мамой семнадцать минут и удалился. Уходя, он сказал нам с сестрой:

– Очень тяжело, когда люди ведут себя недостойно, в особенности люди, которым мы доверяем. Будьте с ней очень добры.

И мы пообещали быть с ней очень добры.

Но на самом деле я не была очень добра. Я сердилась на маму, презирала ее, считала ее полной идиоткой. Поэтому я просто не замечала ее, брала деньги из ее кошелька во фруктовой вазе и бродила по улице, поедая конфеты, а если шел дождь, играла гаммы, чтобы приглушить все прочие звуки. Но через пару дней я почувствовала себя виноватой, раскаялась в своем поведении и снова стала нормальной.

Я пошла в мамину гостиную и плюхнулась на диван. Она сидела на полу, читая бумаги, губы у нее были белые, как у призрака, и сухие, она выглядела так, словно перележала в горячей ванне или умерла.

– Прости меня, – сказала я.

– Тебе не за что просить прощения, Лиззи, – сказала мама и погладила меня по голове.

А затем, поскольку я снова стала нормальной, пришел черед моей сестры плохо себя вести, и она бродила по улице, и неодобрительно встречала любую мамину реплику, и брала деньги из ее кошелька, и так далее, но, к счастью, это продолжалось всего один день. А потом, когда и она преодолела свою недоброту, мы втроем взяли большой пакет арахиса и все обговорили.

Хотя мама выглядела как героиня фильма ужасов, она казалась вполне спокойной и разумной.

– Ну, я совершенно все испортила. Я была так глупа и слепа… а теперь нам нужно подумать о будущем.

Только в этот момент, и не раньше, мне пришло в голову, что она сейчас скажет: «Мне очень жаль, но придется отдать вас на попечение государства». Сестру словно гром поразил, я поняла, что и она подумала о том же самом.

Но нет, мама беспокоилась о пони.

– Мы не можем содержать четырех пони, – сказала мама, – у нас нет денег.

Сестра закрыла лицо руками, но, как бы грустно ей ни было в тот момент, я поняла, что все будет хорошо. У нас нет денег. Это все. Это же обычное – ни у кого нет денег. В этом-то и весь смысл, правда? У нас были деньги, тогда как ни у кого их не было. А теперь мы будем как все. Или даже станем беднее всех. При этой мысли у меня с души словно камень свалился.

Сестра хотела узнать, не может ли мама написать на Чарли заявление в полицию. Мама сказала, что Чарли не совершил никакого преступления с точки зрения закона, только преступление сердца, а сердце для закона неважно, если речь не идет об убийстве.

– Я могла бы убить его, – сказала сестра.

Мы сделали перерыв на чай, а потом перешли к более практическим вещам, и мама сказала, что она очень постарается все разрешить, а сестра спросила, не может ли папа нам помочь.

– Нет, он не может помочь, – сказала мама, а потом она уже совсем не могла говорить, ей просто хотелось напиться и пойти спать.

– Почему бы тебе не написать пьесу? – предложила сестра.

– Мне нужно подумать о том, как подготовить дом к продаже, – сказала мама. – Завтра я позвоню мистеру Ломаксу и попрошу его починить перила.

Мы с сестрой вышли из комнаты.

– Она знает о Ломаксе? – спросила я.

– Нет, я ей не сказала, – ответила сестра.

– Может, скажем? – спросила я.

– Нет. Пусть она позовет его починить перила, – сказала хитроумная сестра, – и посмотрим, что будет.

Мистер Ломакс пришел и починил перила. Он появился на следующий день и прекрасно выполнил свою работу, а потом кое-что еще подремонтировал, когда же мама попросила его прислать счет, он сказал, чтобы она не беспокоилась, можно оплатить как-нибудь в другой раз.

Когда он ушел, мы принялись с восхищением рассматривать, как он отремонтировал перила, и как мастерски вправил вмятины на паркете, и как славно подновил шиферную плитку.

– Какой славный, – сказала мама и, почувствовав, что человечество не совсем безнадежно, пошла писать пьесу.

Тем же вечером нам выпало несчастье ее разыграть. Это было самое сложное драматическое произведение, за которое мы когда-либо брались, и оно нас совершенно вымотало. Сестра настояла на том, чтобы играть саму себя (потому что она повела себя как настоящая героиня и сэкономила нам пару сотен фунтов, если не больше), а поскольку мама играла Чарли, им пришлось разыграть сцену жестокой драки, в результате которой Чарли умирает от ушиба мозга. Они целую вечность репетировали финальный удар ногой, потому что у сестры никак не получалось задрать ногу так, чтобы угодить ему в «седеющий висок», и в конце концов пришлось заменить удар ногой на удар кулаком. Кроме того, мама постоянно меняла предсмертную реплику Чарли с «Прости меня, Элизабет» на «Я по-настоящему люблю тебя, просто я негодяй».

Я играла маму (как обычно) и, клянусь, впервые четко увидела всю гнусность ситуации, хотя и была ее непосредственным участником. Вот какие блестящие пьесы писала мама.

Через какое-то время после драки с Чарли мистер Гаммо расчищал сад, пострадавший от порывов ветра, и мама вышла, чтобы позвать его на чашечку кофе, и он ответил, как обычно:

– Нет, спасибо, миссис Ви, мне хватает моей фляжки.

Мама все равно вынесла чашку и сказала мистеру Гаммо, что ей придется отпустить его. Он был вынужден сесть на скамеечку, и он, похоже, заморгал, пытаясь сдержать слезы. Мама объяснила, что не властна что-либо изменить, денег и так в обрез, а будет еще меньше. До мистера Гаммо, конечно же, донеслись слухи. Слухи о маме, которые до него доносились, всегда касались только финансового положения, а не секса, как мы предполагали.

Мама излила ему душу и сказала, какой же дурой она была, а еще что она должна извиниться перед всеми за тот бардак, который она учинила.

– Я должна извиниться перед его женой, – сказала мама.

– Женой? – удивился мистер Гаммо. – Чарлз Бэйтс не женат.

– Женат, – сказала мама.

– Нет, – уверенно возразил мистер Гаммо, – он человек холостой.

– А как же Лилиан? – спросила мама.

– О, Лилиан, – хмыкнул мистер Гаммо, – это его мать.

Последовала короткая пауза, но мама приняла новость хорошо, она даже засмеялась. Однако мистер Гаммо не видел смешной стороны происходящего и сохранил серьезность.

– Как жесток наш мир, миссис Ви, – сказал он, – спасибо Господу за фауну и флору.

И они сделали по глотку кофе.

Мистер Гаммо сказал, что в ближайшие месяцы из земли полезет всякая всячина и ему будет очень грустно этого не увидеть, в особенности он жалел о некоторых луковичных и мелколепестниках, семена которых он посеял. С садами штука такая, что сад живет не настоящим, а будущим (его слова), и он спросил, нельзя ли ему будет иногда заходить и смотреть, как идут дела.

Мама сказала, что, конечно, можно и что она от всего сердца порекомендует его новым владельцам. Услышав, что она планирует продавать дом, мистер Гаммо поинтересовался, нельзя ли ему просто продолжать поддерживать сад в лучшем виде, пока она пытается продать дом, а когда новые владельцы заедут, он уже был бы на месте.

– Да, понимаю, – сказала мама, – вы имеете в виду, как арендатор, который остается при продаже дома?

И они согласились, что он будет следить за клумбами, и подстригать газоны, и приводить в порядок плетеную изгородь, и вообще активно маячить перед покупателями.

Часть третья

Приличная компания

23

Список мужчин оскудел, как вдруг в деревню приехали два новых доктора. Доктор Кауфман никуда уезжать не собирался, просто население деревни увеличилось в три раза благодаря тому, что к ней присоединились разные деревушки, которые раньше были совсем далеки от цивилизации, а по соседству построили два жилых комплекса. Чтобы лечить всех этих дополнительных больных и их хворых детей, деревне потребовались новые доктора.

Мы с сестрой услышали новость об этих двух новых докторах от миссис С. Бороды, рассказавшей нам, что один из докторов хорош собой и почти разведен, а другой – женщина, и к ней, наверное, лучше не обращаться, разве что возникнет какая женская проблема. Мы с сестрой сосредоточились на докторе Нормане (докторе-мужчине).

– Мужчина, разведенный, опытный и доктор, – прошептала я, пока мы шли домой от миссис С. Бороды.

– Посмотрим, – сказала сестра, со свойственной ей иррациональностью негодуя на новичка за то, что он внезапно появился в деревне, но отсутствовал в Списке.

Несмотря на положительные качества доктора, она отказывалась даже рассматривать его кандидатуру в качестве человека у руля, не подвергнув предварительному осмотру. Я же полагала, что это мелко и глупо, потому что на самом деле все указывало на то, что он идеальный человек у руля и, по-моему, должен немедленно возглавить Список, но сестра объявила, что она остается полноправной хозяйкой Списка, несмотря на то что после помутнения рассудка, когда она включила в Список мистера Несбита, слегка угомонилась на этот счет.

По прихоти судьбы мы стали первыми жителями деревни, которые встретились с новым доктором-мужчиной при исполнении им своих профессиональных обязанностей, что дало нам преимущество по сравнению со всеми остальными охотницами на мужей. Мы пошли показать доктору Кауфману неприятную ссадину на локте Крошки Джека, но доктор Кауфман срочно уехал (кто-то лишился пальца), и новому доктору, который буквально въезжал в этот день во временное жилище, пришлось срочно подменять его.

Доктор Норман явно еще не слышал о том, какая наша семья ужасная и безответственная, потому что был с нами чрезвычайно любезен и ничего не подозревал. Правда, не исключено, что он, как доктор Кауфман, решил не обращать внимания на нашу дурную репутацию и быть с нами любезным вопреки ей. Как бы то ни было, увидев, какой он новый и красивый, сестра кивнула и посмотрела на меня, и я поняла это так, что она внесла его в Список (мысленно), а поскольку Крошка Джек стоически переносил свои страдания, мы могли завести светскую беседу.

Поэтому, пока доктор Норман обрабатывал ссадину, я, не мешкая, приступила к делу.

– У вас есть дети? – спросила я.

– Да, – ответил он, – есть сын, ему девять лет.

– Вы часто с ним видитесь? – спросила я.

– Да, каждые вторые выходные, и как раз эти выходные он проведет со мной.

Последовала небольшая пауза, и сестра вздернула брови.

– Если хотите, приводите его к нам посмотреть на пони, – сказала она.

– И на наш домик на дереве, – сказала я, подумав, что любой нормальный девятилетний ребенок, пожалуй, предпочтет домик на дереве.

– И моих римлян, – сказал Крошка Джек.

Доктор Норман улыбнулся и сказал:

– Что же, это очень любезное предложение, вполне возможно, я и приду… если ваша мама не возражает.

Он посмотрел на маму, и она сказала:

– Это было бы великолепно.

– А как его зовут? – спросила я, имея в виду девятилетнего сына.

– Ну, я зову его Двухпенсовиком, – сказал доктор, хихикнув.

Мы пошли домой, у Джека локоть был перебинтован, и каждый высказал свое мнение по поводу имени Двухпенсовик.

– Двухпенсовик? – сказала сестра. – Ну и имечко.

– Это просто прозвище, видимо, папа мальчика его придумал, – сказала мама, выступая за справедливость.

– Да, как Креветка, Малышок и Веснушка, – сказала я, вспомнив имена трех милых американских братцев в книжке, которую я читала.

– Но это же такая жалкая сумма, – сказала сестра, – с финансовой точки зрения, ну, двухпенсовик, вот что на него купишь?

– Да, на мелочь ничего не купишь, – сказал Крошка Джек.

Брат и сестра говорили с таким цинизмом и были так критично настроены, как будто заразились от других жителей деревни. Неужели можно осуждать новенького за такую невинную вещь, как прозвище?

Доктор Норман поселился за домом доктора Кауфмана в одном из новых домиков, которые вообще-то спроектировали для стариков, поэтому вдоль дорожки в садике тянулись перила и споткнуться там было не обо что. Он арендовал дом номер 10, но тот был не совсем готов, поэтому доктор расположился в доме номер 16, который до того предназначался одной даме (но она сама была не совсем готова).

Миссис С. Борода услышала, что мы посетили доктора Нормана, перешла через дорогу и сообщила нам дополнительную информацию – все, что ей удалось узнать. Во-первых, после того как доктор Норман и его жена перестали вести себя друг с другом как разумные люди, доктору Норману пришлось покинуть дом, где он раньше проживал с супругой, в некоторой спешке. Кроме того, новая должность требовала от него выезжать на вызовы. А еще у него есть девушка, раньше она была его пациенткой или, может быть, медсестрой, в любом случае что-то тут было не совсем чисто. А во-вторых, доктора-женщину очень удобно звали доктор Гёрли.

Тем же днем сестра написала доктору Норману.

Дражайший доктор Норман!

Приглашаю Вас на чашку кофе или чая (или любого другого напитка по Вашему вкусу), чтобы мы могли толком отметить Ваше новоселье. Не стесняйтесь приводить с собой своего девятилетнего сына.

С уважением, и т. д.

Я выступила против письма, заявив, что доктор Норман, возможно, и так собирался прийти в субботу вместе с девятилетним сыном.

– Он наверняка не придет, – сказала сестра, – он даже не собирался и никаких обещаний не давал.

– Нет, он сказал, что придет, – возразила я.

Сестра поправила меня:

– Он сказал «Вполне возможно, я и приду», а это значит, что, скорее всего, не придет.

С тех пор, как сестра перешла в среднюю школу, она постоянно все анализировала, пыталась понять, что люди на самом деле имеют в виду, и в поисках истинного смысла слов она все больше делалась похожа на маму. В общем, сестра теперь относилась к жизни более скептически, она больше не верила словам, если только люди не выражались предельно четко и не трогали себя за лицо во время разговора.

Доктор Норман действительно отменил субботний визит, или, точнее, он просто не пришел, как сестра и полагала. И мы решили подождать несколько недель, а потом направить приглашение, упомянув и девятилетнего ребенка.

Однако новое письмо не понадобилось, поскольку вскоре после нашей первой встречи с доктором Норманом он снял у нас комнату на шесть недель, пока его домик не приведут в порядок. План этот предложил доктор Кауфман.

Маму порадовало, что появятся деньги на еду и сигареты (уже дошло до этого), но за неделю до появления квартиранта она начала переживать, как оно все будет. Мама попросила нас, пока она борется с пьесой и счетами, привести дом в состояние, приличествующее жильцу-доктору. Сказала, что, вероятно, для него важна чистота.

Сестра включила пылесос в удлинитель и прошлась по дому, причем пылесосила она так рьяно, что мешок дважды наполнился собачьей шерстью и прочим мусором. Я прибрала на кухне, в том числе вычистила ящик со столовыми приборами, где царил хаос. Там было полно всякой всячины, которой там быть не полагалось, – обломки макаронин, птичьи перья и всякие штуки для лошадей. Крошка Джек привел в порядок комнату доктора и выставил на комоде фигурки футболистов из настольного футбола. Я пожертвовала ночник, а ванную комнату мы украсили развесистым паучником в горшке. Еще мы положили кастильское мыло и соль для ванн – на случай, если доктор любил поотмокать в ванне после тяжелого трудового дня.

В первый вечер мы в качестве приветственного жеста пригласили доктора Нормана на ужин, хотя это условиями договора не предусматривалось. Договор предусматривал спальню, ванную, возможность пользоваться телевизором в гостиной, садом, стиральной машиной и одной полкой в холодильнике.

На приветственный ужин мы подали макароны с сыром и салат из редиски и огурцов с французской заправкой. Мы кое-что перепутали, поэтому французская заправка на 90 % состояла из уксуса и салат промариновался, но казалось, что так и задумано, а главное – макароны нам удались. Мы поискали в «Моей первой кулинарной книге» рецепт какого-нибудь вкусного блюда, но у нас хватило бы времени приготовить самим только яйца пашот, а это было не совсем то, что надо. Для макарон в ход пошел соус из пакета, но мы добавили к нему сыра, чтобы соус получился сырным и никто бы не догадался, что он из пакетика.

Увидев стол, накрытый на четверых, доктор Норман решил, что мы забыли о приветственном ужине, так что мы объяснили, что мама не ужинает. Не слишком осмотрительно с нашей стороны, ведь мы знали, что доктора очень ратуют за регулярное питание, но слова сами сорвались с языка, и, к сожалению, доктор Норман решил прояснить это у мамы.

– А что это у нас мамочки не кушают? – спросил он.

– А что это у нас жильцы суют нос не в свое дело? – ответила мама вопросом на вопрос.

В общем, дело не задалось с самого начала, и я не уверена, что доктор прочувствовал наше радушие, потому как при первой же возможности поднялся к себе.

В следующую субботу доктор Норман ушел с утра пораньше и вернулся с Двухпенсовиком. Двухпенсовик был маленьким для своего возраста и казался младше девяти лет, и карманы у него были набиты драже.

– Привет, Двухпенсовик, – сказала я, и лицо у него сделалось свирепым.

– Поздоровайся, – сказал доктор Норман Двухпенсовику и представил нас всех по имени.

– Я не Двухпенсовик! – сказал Двухпенсовик. – Я теперь Трехпенсовик.

– О, теперь ты на пенни больше, – сказала сестра, и доктор Норман потрепал Двухпенсовика по голове.

– Да, теперь он на пенни больше, правда, Трехпенсовик?

И Двухпенсовик сказал: «Да, правда». И топнул ножкой, как пятилетка, и мы все возненавидели его и понятия не имели, как к нему обращаться.

В целом доктор Норман, похоже, испытывал к маме сексуальный интерес, либо у него просто была привычка флиртовать и пялиться на женские соски. Недолгое время казалось, что она тоже им интересуется. Но и сексуальное поглядывание на соски, и флирт отдавали пустотой и холодом, будто доктор и мама не очень-то друг другу нравились. И к тому же нам с сестрой почему-то уже совсем не хотелось, чтобы доктор Норман стал у руля. Конечно, он доктор и обладал хорошими манерами, просто он был не нашего типа. Смеялся он тоненько и слишком часто. Рядом с пони нервно размахивал руками. Кроме того, если доктор Норман окажется у руля, то и Двухпенсовик (или Шиллинг, которым он, несомненно, станет) будет вечно торчать рядом, а этого, как думали мы, нам не вынести.

Так что энтузиазм после визита в клинику и возбуждение от мысли о том, что он поселится в нашем доме, сменила летаргия, и мы просто позволили Двухпенсовику играть с «Лего» и не обращали на него внимания, в то время как доктор Норман изучал мамины соски, пил кофе чашку за чашкой и тоненько смеялся. Выдалось и пять минут драмы – Двухпенсовик забрался на грушу, раскритиковал нашу площадку за то, что никакой это не домик на дереве, а потом сказал, что боится спускаться. На этом этапе доктор Норман мог бы вернуть себе часть нашего уважения, но он запаниковал и предложил вызвать пожарных. Тогда я надела беговые кроссовки сестры с шипами и вскарабкалась на дерево, чтобы помочь Двухпенсовику спуститься, но он закатил истерику, и тогда я легонечко его толкнула и он совершенно безопасно рухнул в траву.

Позже, поедая омлет, доктор Норман спросил, не возражаем ли мы, если он привезет свою девушку Пенни.

– Сделайте одолжение, вы видите, что здесь нет никаких правил, – сказала мама, – поступайте как вам угодно.

Несмотря на разумность этих слов, мама словно бы сердилась, она даже говорила в точности как ее мать.

Не успели мы доесть омлет, как доктора Нормана одолела икота, он прикрывал рот рукой и беспрестанно бормотал «извините». Икота все не прекращалась, и мы предложили несколько способов для ее преодоления. Доктор Норман отклонил все предложения, в том числе предложение напугать его до смерти, исходившее от сестры.

– Мы можем выключить свет и сделать что-нибудь ужасающее, – сказала она.

– Можно кинуть в него подушкой, – сказал Крошка Джек.

Тут на помощь пришел Двухпенсовик и объяснил, что это не икота, а редкий вид спазма, при стрессе в пищеводе застревает воздух, который выходит толчками, когда горло расслабляется, выглядит это как икота или даже отрыжка. Мама явно пришла в ужас и после этого испытывала к доктору Норману отвращение (она не желала иметь ничего общего с отрыжкой, рвотой, плевками и т. д.), ее затошнило, и мы даже порадовались приезду девушки доктора.

В течение шести недель, которые доктор Норман прожил с нами, мы много раз вскользь упоминали, что мама продает дом, а наш дом по-настоящему понравился доктору Норману, и он начал подумывать, что, возможно, это идеальное жилище для него, и Пенни, и детей, которые могут появиться у них в будущем. Я же подумала об этом еще до того, как к этой мысли пришел доктор Норман. И конечно же, когда мама наконец решила, что с долгами ей не справиться и единственный выход – продать дом, доктор Норман оказался первым в очереди покупателем и заявил, как здорово тут будет житься им с Пенни и будущими детками.

Как-то раз он привез Пенни. Она была совсем молодая, но волосы собраны в пучок, а одета в светло-желтый брючный костюм. Они обошли дом, включая те его части, куда в обычной ситуации никогда бы не проникли, – например, мамину спальню. Я следовала за ними тенью, желая знать, что они думают.

– За сколько, ты думаешь, она согласится продать? – спросила Пенни.

– Положение у нее отчаянное, – сказал доктор Норман.

Доктор Норман предложил цену куда ниже той, что мы запрашивали. Мама сказала, что маловато будет, но доктор Норман ответил, что решать ей, а он цену поднимать не станет.

В очереди сразу за ним стояла доктор Гёрли, женщина-врач, которая, как мы предположили, услышала о доме от доктора Нормана, потому что объявления «Продается» мы не вывесили. Доктор Гёрли прибыла осмотреть дом вместе с подругой по имени Шила и блокнотом-планшетом, в котором они делали подробные заметки. Они замерили высоту кухонных ящичков и спросили, можно ли менять высоту внутренних полок (можно): дело в том, что они обожали хлопья, а коробки, в которых их продавали, становились все выше и выше. Мама предложила им побродить по саду, подождала, пока они не сказали, какой у нас чудесный сад, и тогда рассказала про мистера Гаммо.

Доктор Гёрли и Шила вели себя очень дружелюбно и, закончив осмотр, сказали, что им очень понравился дом, а Шила спросила, счастливы ли мы были здесь.

Ну и вопрос. По правде говоря, мы были не очень-то счастливы, но несправедливо, если бы это плохо отразилось на доме. Дом, хотя и оказался менее чудесным, чем нас вначале убеждали, все же был вполне ничего и не требовал особого ремонта. Его достоинства не компенсировали то, что стоял он в центре нервной деревушки, а не в центре города. Но это был хороший, просторный дом, и все при нем тоже было хорошее: и выгул для пони, и сараи, и вид, и балки. Как сказал агент по недвижимости, «все галочки поставлены», а кроме того, дом удовлетворял трем главным требованиям – центральное отопление на газу, туалет на первом этаже и вид на церковный шпиль.

– По всей справедливости, дом показал себя как нельзя лучше, – сказала я, и Шила на мгновение загрустила.

Я оглянулась на сестру, которая, как всегда, не растерялась и исправила ситуацию:

– Конечно, нам грустно отсюда уезжать, но мы не сомневаемся, что вы будете здесь счастливы.

Эти слова восприняли очень хорошо, а потом Крошка Джек объяснил нашу финансовую ситуацию, хотя предполагалось, что он ничего о ней не знает, и это вышло немного неловко.

Затем доктор Гёрли и Шила сказали маме, что они сделают ей предложение, и вскоре так и поступили, через агента, и они предложили ей полную цену за дом, и мама приняла их предложение и напомнила им о мистере Гаммо.

– А как же доктор Норман, и Пенни, и их будущие дети? – спросила я позже.

– В округе полно других домов для них, – сказала мама.

– Но они не такие хорошие, как этот, они не удовлетворяют всем требованиям. – И вдруг я сообразила, что ляпнула что-то не то, поскольку нам самим, по-видимому, предстояло переехать в один из домов, которые не удовлетворяют всем требованиям, если удовлетворяют вообще хоть каким-нибудь.

Странно было то, что как только мама приняла предложение доктора Гёрли, агент из «Голберт и Блик» повесил объявление «Продается», хотя дом уже даже не продавался. Мама сказала, что это нормально, а сестра сказала:

– Чего вы хотите от конторы, где даже не знают, как пишется слово “просторный”?

Прасторное крыльцо с оригинальной плиткой и окошками из бутылочных донышек…

Увидев объявление о продаже, и другие люди захотели осмотреть дом. В том числе миссис Лонглейди и миссис С. Борода, они не имели ни малейшего намерения купить дом, им просто хотелось немного прогуляться. Видимо, это тоже было нормально, и пришлось просто стиснуть зубы, пока они пожирали глазами вашу спальню и заглядывали в ваш шкафчик в ванной.

Затем, как бы внезапно, хотя, скорее всего, нет, мама предложила купить дом с двумя спальнями в микрорайоне «Платаны». Мы знали, где находится микрорайон «Платаны», но никогда там не были. Мама нарисовала живую картину. Она объяснила, что микрорайон – это специально спроектированный жилой район, где на узких улочках стоят современные таунхаусы с гаражом или навесом для автомобиля, деревцами и небольшим газоном. Расположение удобное: рядом школа, куча магазинов и автобусная остановка. Мама в этом районе тоже никогда не была. По описанию он казался идеальным.

Доктор Гёрли и Шила очень хотели подготовиться к переезду в наш дом, и то одна, то другая часто заходила к нам между делом, чтобы измерить стены, окна и предметы мебели. Иногда замеряли то, что уже замеряли раньше, не доверяя своим первоначальным замерам. Они планировали разделить кухню перегородкой, чтобы получилась столовая с интимной атмосферой, там они собирались поставить огромный обеденный стол, а над ним повесить лампу на длинном шнуре. В кухонной части они тоже планировали поставить стол. А в столовой, за торжественным столом из темного дерева, хотели принимать своих друзей – врачей и медсестер.

Мама намеревалась предложить доктору Гёрли и Шиле купить некоторую особо крупную меблировку по сходной цене. Газонокосилку, кровать с балдахином (без матраса), гардероб из ореха, диван, который стоял в ее гостиной, и прочее.

Доктор Норман пришел к маме и спросил, не согласится ли она продать дом за б́ольшую сумму. Мама сказала, что доктор Гёрли предложила ей столько, сколько она просила, и они ударили по рукам. Доктор Норман как будто бы рассердился и предложил немного сверху. Мама сказала, что не может принять его предложение.

ДОКТОР МАНН. Почему вы продали дом другому доктору?

АДЕЛЬ. Женщина-врач предложила мне существенно большую сумму.

ДОКТОР МАНН. Но этот дом идеально подходит для меня и Пенни, моей девушки/пациентки.

АДЕЛЬ. И для женщины-врача он идеально подходит.

ДОКТОР МАНН. У нее не было никакого права предлагать б́ольшую сумму. Женщина-врач – всего лишь женщина-врач.

АДЕЛЬ. Их вообще-то две.

24

Мы переехали в пятницу с помощью мистера Ломакса. Помогал он нам безвозмездно.

Мистер Ломакс все еще присутствовал в нашей жизни, хотя и оказался с гнильцой. Сестра не сомневалась, что он не знает, что нам известно о его связи с Чарли Бэйтсом, и хотя ее, как человека добродетельного, так и подмывало ткнуть ему в лицо все его неблаговидные поступки и общую порочность, сестра решила, что польза Ломакса в качестве раскаивающегося мастера на все руки слишком велика, чтобы отказаться от нее во имя отмщения и торжества справедливости.

– Но почему же он тогда нам так помогает, если он не знает, что нам известно? – спросила я.

– Сам-то он знает, и этого достаточно, – сказала сестра.

Она меня не убедила, но я и не настаивала, поскольку не считала мистера Ломакса безнадежно испорченным. Однако должна сказать, мне казалось неправильным держать в неведении Крошку Джека, который сразу же почувствовал в мистере Ломаксе плохое. Было бы справедливо вознаградить его интуицию. Я поделилась этим соображением с сестрой, а она сказала, что людям навроде Джека не нужно признание их прозорливости. Если ты все знаешь, то ты все знаешь и не ждешь от людей постоянных подтверждений своей правоты.

День начался хорошо. Все было упаковано в коробки, в мешках возле мусорных баков лежала куча мусора. Мама постоянно напоминала нам, что на Уиллоу-роуд в «Платанах» мало места и нам следует взять только то, без чего мы никак не можем обойтись или с чем не можем расстаться. Я упаковала одежду, и «Монополию», и «Скрэбл», и мою коллекцию альбомов для скрапбукинга, и веер, который мне привезли из Испании. В день переезда мы восемь раз съездили туда и обратно в новехоньком фургоне мистера Ломакса.

Б́ольшая часть крупной мебели и в самом деле осталась в доме и перешла в собственность доктора Гёрли и Шилы – например, кухонный стол, потому что он был слишком велик, и другие вещи, слишком ценные, чтобы перевозить их на новое место.

Позвольте описать наш новый дом. На первом этаже располагались две комнаты. Кухня и зал. Мистер Ломакс отделил часть зала перегородкой из ДСП, чтобы у мамы получилась спальня. Оставшаяся часть зала соединилась с кухней и стала нашей игровой. Никогда раньше у нас не было зала, и мы точно не знали, зачем они нужны людям. Мама, которая раньше вздрагивала при слове «зал», сказала, что он навроде гостиной, только там сидят не чинно, а лениво развалясь, и еще обычно зал меньше. На втором этаже находились две спальни, и на одной из дверей висела розово-сиреневая табличка «Комната Лиззи». Вспоминая об этом (теперь-то это кажется смехотворным), я едва ли способна выразить в словах чувство, что меня посетило при виде таблички. Это был знак, что переезд сыграет в нашей жизни самую положительную роль, что именно это нам и нужно. Я извинилась перед сестрой за то, что ее имени на двери нет, ведь комнату нам предстояло делить с ней, и тут она сказала кое-что, потрясшее меня.

– Ну, тебе предстоит провести здесь существенно больше времени, чем мне, – сказала сестра.

И я на мгновение задумалась о жизни без сестры. Я почувствовала тошноту, которую, наверное, чувствовал Чарли, когда он размышлял о космосе и бесконечности, и меня это напугало. Я не хотела даже представлять себе такого, и глаза у меня защипало, и я ощутила запах перца. Оглядываясь назад, я вижу, что вела себя немного непоследовательно: сначала впала в эйфорию от дурацкой таблички с именем, а затем в отчаяние от простой констатации факта. Это была не реакция на новый дом, или комнату, или даже на мысль о том, что в будущем сестра покинет нас. Просто переезд всегда выбивает из равновесия и поселяет в душе сумятицу.

Но продолжим обход нового дома. Там имелась сыроватая ванная комната со стенами в бледно-розовой плитке и темными пятнами на ковровом покрытии у ванны и унитаза. Вот и весь дом. Массивные лестничные ступени шли так круто, что Дебби так и не отважилась забраться наверх, а остальные спускались и поднимались с предельной осторожностью, ухватившись за веревочные перила, чего Дебби, будучи лабрадором, сделать, конечно же, не могла.

Повсюду были встроенные шкафы и полки, имелся и угловой шкаф, треугольный и бесполезный. Садик за домом представлял собой лужайку, на краю которой был похоронен кролик. Мы знали об этом, потому что девочка Лиззи, которая жила здесь до нас, написала об этом в записке. О том, что он здесь похоронен и что его звали Зайка.

В тот первый вечер, до того как мы распаковали вещи, я услышала, как сестра говорит маме:

– У Лиззи глаза на мокром месте.

Вот прямо убила бы ее, потому что после этих ее слов я действительно заплакала и нырнула в мешок, притворившись, будто достаю одежду.

Мама сказала:

– Правда? Может, мне съездить за чоп-суэй?

А сестра добавила:

– Или картошкой фри?

Мама уехала и вернулась с картошкой фри, и мы устроились на полу. Дебби никак не могла успокоиться и бродила кругами. Места для нее было немного. Не было здесь ни кладовки для обуви, ни крылечка. Не было даже места для ее корзинки, и негде ей было вытянуться, как тюленю, негде побыть в одиночестве. Даже садик был крошечный. Не поносишься за пчелами.

Через несколько дней, когда Дебби так и не успокоилась, мы решили, что пора начать ее выгуливать, и это показалось нам странным. Необходимость выгуливать Дебби оказалась минусом. Дебби ненавидела, когда ее выводили гулять, думаю, она стеснялась. Мы тащили ее к прямоугольничку травы, она ее обнюхивала и делала свои дела, а пока мы ждали ее, появлялись другие собаки и делали то же самое, и все собаковладельцы улыбались и кивали головой.

Еще одним недостатком нового дома оказалось то, что к нему прилагалась лишь лужайка с кроличьей могилой. Это было проблемой для двух наших оставшихся пони, Саши и Максвелла (Бильбо и Робби мы продали, и потому они нас не беспокоили).

Нам следовало продать всех пони. Но мы не могли расстаться с Сашей и Максвеллом. Мама сказала, что лишних денег нет, поэтому либо нам нужно найти для них какое-то дешевое пастбище, либо их тоже придется продать.

– Когда есть желание, находятся и возможности, – сказала она.

Мы первым делом отправились к доктору Гёрли. Объяснили, в чем состоит наше затруднение: мы отчаянно хотим продолжать держать пони, но испытываем острую неприязнь к фермам, и нельзя ли держать наших пони в загоне у них, пока мы не найдем хорошую ферму с добрым фермером, который любит животных. Сестра рассказала доктору Гёрли о фермере, который застрелил корову, застрявшую в плуге, и доктор Гёрли сказала: «Боже, какой ужас». Я добавила, что фермеры вряд ли когда-нибудь гладят своих телят и поросят, но моя реплика пришлась не ко времени, потому что я перебила доктора Гёрли, которая сочувствовала застреленной корове, поэтому я рассказала еще о воронах с перьями, смазанными жиром, которых за ноги подвешивали к проволочному ограждению в качестве предостережения. И обо всех утопленных, кастрированных, заклейменных животных. И о мышатах. И доктор Гёрли засмеялась. Доктор Гёрли обладала той уверенностью в себе, которая позволяла ей смеяться над не то чтобы смешными, но, может быть, чуточку преувеличенными высказываниями.

Она, однако, извинилась и сказала, что не хотела смеяться, и все это совершенно ужасно, и мысль, что нам снова придется ступить на землю фермы, для нее невыносима. Она шутила, но не над нами, ей просто нравились наши рассказы, и она сказала, что она лично не возражает против того, чтобы мы держали двух пони в загоне, но не дольше восьми недель, а 50 пенсов в неделю платить не надо. Но сначала она хотела бы уточнить у Шилы. Что она и сделала, а потом позвонила нам и сказала, что хорошо, только не слишком долго, потому что они планируют купить карт. А карты и пони не сочетаются.

Оказалось, что микрорайон «Платаны» – волшебное место. Домики по обеим сторонам изогнутых улочек выглядели в точности как квадратики с треугольничками наверху, которые Джек размещал рядом со своей железной дорогой. И крошечные деревца он ставил, и заборчики. Микрорайон «Платаны» был чистым, уютным и маленьким. Дома были либо очень похожи друг на друга, либо совершенно одинаковые. Некоторые владельцы вносили изменения, чтобы придать дому изюминку, – например, выжигали название на куске дерева.

Наш дом находился по адресу Уиллоу-роуд, дом 28, и никаких изюминок у него не было.

Жильцы микрорайона «Платаны» принимали вещи такими, какие они есть. Если вы украсили дом декоративными ставнями в швейцарском стиле или оснастили дверь чугунной ручкой в средневековом стиле, это прекрасно. Но если дом ваш не совсем в порядке, скажем, окно в зале забито после какого-то происшествия или ссоры или на двери в гараж вмятина после удара, это тоже нормально. Никто не думал, что вам полагается своим домом или поведением украшать чужую жизнь.

Мы оказались в укромном уголке, и никто нас не видел, кроме других жителей Уиллоу-роуд. Никто сюда не приезжал, кроме тех, кто здесь жил, а тех, кто здесь жил, я не считаю, так что никто сюда не приезжал. Никто не слышал, что мы говорим, только жители микрорайона, а они не обращали внимания на нас, и мы не обращали внимания на них. Никто не проходил мимо по дороге в церковь, и никто не заглядывал в окна дома. Никто не парковался рядом, чтобы пойти в кооперативный магазин, или к доктору, или к мяснику, или прогуляться в поле. Как будто мы больше не жили в деревне.

Никто в «Платанах» не располагал деньгами больше, чем прочие, разве что несколько жителей, которые надстроили вторые этажи к своим гаражам, но этими людьми другие жители микрорайона восхищались за то, что у них водятся деньги, и никто не думал о них плохо, и обычно у них было четверо детей или они ждали четвертого, это и оправдывало их стремление обзавестись еще одной комнатой.

Как я уже сказала, кто-то повесил декоративные ставни в альпийском стиле, а кто-то оснастил двери средневековыми ручками. Входная дверь в паре домов была из пупырчатого стекла, а некоторые заасфальтировали газон перед домом, чтобы вместить еще одну машину. И собака мало у кого была.

И никто ни на кого не обращал никакого внимания.

Кое-что посчитав, сестра – которая вырастала чуть ли не в гения математики – показала маме, что даже в более дешевом доме и с новым отношением к жизни денег у нас все равно не хватит. Она сложила все деньги, необходимые для оплаты ипотеки, коммуналки, других счетов, ужинов, школьной формы, газет и прочего, а именно сладостей, вина, виски, сигарет и собачьей еды, и общая сумма, за вычетом прогнозируемого дохода от немногих акций, по которым выплачивали дивиденды, получилась изрядной.

– А что насчет денег от продажи дома? – спросила я. Не то чтобы я не знала ответ, просто я хотела прояснить ситуацию для мамы и напомнить ей, что эти деньги ушли.

– Те деньги ушли частично банку в счет ипотеки, а частично другим людям, которым нужно было заплатить, таким как мисс Вудс, которой мы были должны за всю эту ветчину и табак, а еще за коммуналку, имелись и другие долги, – сказала сестра.

Мамины родственники не особо пострадали от рецессии, в основном потому, что их профессии не имели ничего общего с бизнесом, а еще потому, что их пакеты акций были более сбалансированными, чем у мамы, которая никогда не трудилась поучиться, как инвестировать, и не думала обратиться за советом. Она могла бы попросить у них финансовой помощи (а может, она так и поступила, я не знаю), но с деньгами у нас было туго не время от времени, а всегда, если, конечно, не надеяться на нечто экстраординарное – например, мы выиграем на тотализаторе или в «Угадай, где мяч», но мама даже не играла ни во что такое. И даже если ее родственники и помогли бы с деньгами, им пришлось бы помогать, и помогать, и помогать, словно благотворительной организации, которая решает проблему не с того конца, и это было бы неправильно и неловко. Так что мама решила, что ничего другого не остается.

– Ничего другого не остается, – сказала она.

– Чего? – спросила сестра.

– Придется мне устроиться на работу, – сказала мама.

– На работу? – удивилась сестра. – Боже мой, кем же ты будешь по профессии?

– Профессии у меня никакой нет, – ответила мама, – я ничему не училась, придется мне заняться физическим трудом.

Джек заплакал при мысли о том, что она займется тем, чего он даже вообразить не в силах.

– Чем, мама? – всхлипывал он. – Чем же ты займешься?

– Я еще не знаю, Джек, – вздохнула мама, – посмотрим. Но есть одна мысль…

– Какая? – спросили мы хором.

Но она не ответила. Ее взгляд был устремлен на объявление о вакансии в «Меркьюри».

– Вот, – она постучала по газете, – «требуются водители», я умею водить, я хороший и опытный водитель без нарушений.

– А что за мысль у тебя была? – спросила я. Вдруг это что-то важное и даже лучше, чем работа водителем.

Но мама, увидев, что требуются водители, уже забыла о своих словах, и лицо ее озарилось улыбкой, даже глаза заулыбались.

Работать водителем маме бы понравилось, ну или ей так казалось (работать на заводе или помощницей медсестры – это уже слишком), и она обвела объявление карандашом и составила идеальное письмо в прачечную «Подснежник».

Вскоре с ней связались и назначили день собеседования, и мы порепетировали с мамой, потому что в последний раз она проходила собеседование в школе-пансионе, когда ей было одиннадцать лет.

– Устройте мне разминку, – сказала мама, – порепетируйте со мной.

– Что вам больше всего нравится в управлении автомобилем?

– Какой у вас водительский стаж?

– Вы когда-нибудь раньше водили фургон?

– Где вы работали до этого?

– Вы кого-нибудь сбивали или попадали в аварию?

И сестра, которая сама недавно проходила собеседование в газетном киоске, задала самый откровенный вопрос:

– Почему вы хотите устроиться на эту работу?

На что мама ответила:

– Потому что мне нужно содержать семью, и я по уши в долгах.

Сестра отсоветовала ей так отвечать и сказала, что маме нужно придумать причину получше, чтобы ее сочли идеальной кандидаткой для этой работы.

– Ты должна сказать, что хочешь новых задач, – сказала она, – иначе покажется, что ты делаешь это только ради денег.

Между подачей заявления и собеседованием нас пригласили на обед доктор Гёрли и Шила. Как-то вечером доктор Гёрли позвонила и спросила: «С кем я разговариваю?» – и я ответила, что это Лиззи Вогел, и она рассмеялась, и я сразу поняла, кто это, потому что она так же смеялась над ужасными фермерами.

– Привет, Лиззи, это Джилл Гёрли, – сказала доктор Гёрли.

И я сказала: «Привет, Джилл», и мы немного поболтали.

И она сказала:

– Я звоню узнать, не хотите ли вы поужинать со мной и Шилой в пятницу вечером, после того как вы покатаетесь на пони.

И я спросила: «Я?» – и доктор Гёрли снова засмеялась.

– Вы все, – сказала она.

Никогда-никогда раньше нас никуда не приглашали на ужин, или обед, или завтрак, если уж на то пошло. Не всех нас вместе, всех троих детей и маму, как семью. Никогда. Поэтому мы возбудились сверх всякой меры. Было похоже на тот раз, когда нас пригласили в Дорсет, только теперь приглашение было на 100 % настоящим, и внезапным, и определенно не ошибкой или обманом.

Как странно было находиться в нашем старом доме, который на самом деле все еще казался нашим домом, потому что был полон нашей мебели, и даже сбоку комода по-прежнему был прилеплен листок с ботинком, нарисованным Крошкой Джеком. Но нам было чрезвычайно хорошо. Все было хорошо.

Во-первых, доктор Гёрли была очень милой, а Шила, которая тоже оказалась доктором, но не в обычном смысле, очень доброй. После тарелки лукового супа, очень темного на вид и очень карамельного на вкус, мы съели большую сырную лепешку с оливками сверху и всякие овощи, которые были почти сырыми, но с обугленной корочкой. А еще большую деревянную миску листьев салата и шнитт-лука. И напоследок шоколадный мусс – одно из самых чудесных блюд, которые я когда-либо пробовала.

– Надеюсь, еда вам по вкусу, – сказала доктор Гёрли.

– Это лучший ужин в моей жизни, – сказала мама, что, возможно, было правдой, потому что все присутствующие были милы, никто не беспокоился о правилах поведения за столом, и мяса не было, и затейливых столовых приборов тоже не было. Кроме того, после развода мама вообще не так часто ела. Только орешки и фрукты.

– Сад начинает обретать свое лицо, – сказала доктор Гёрли.

И мама ответила:

– Подождите, скоро на клумбах расцветут луковичные мистера Гаммо, а вдоль дорожек и лестниц – мелколепестница.

Хорошо иметь возможность сказать такое, и все потому, что нас пригласили, а мама не забыла о цветах.

– Я хочу, чтобы он посадил черную смородину, – сказала доктор Гёрли.

– Да, и открыл доступ к канализационному люку, который за годы зарос, – сказала Шила.

Женщины выпили на троих пузатую бутылку розового вина, а потом еще одну и, захмелев, весело шутили, и мама сказала Шиле, что, возможно, выйдет работать водителем на полную ставку и поэтому отчаянно пытается снизить число препаратов, которые она принимает. Шила тут же протрезвела и заговорила как профессионал, что было правильно.

– Здорово, что вы пытаетесь снизить дозировку. Вы это делаете под контролем терапевта? – спросила Шила.

– Да, типа того, да, – сказала мама, а потом добавила: – Интересно, сколько нужно времени, чтобы я стала чувствовать себя нормально.

– Нормально? – спросила Шила. – Вы имеете в виду, без таблеток?

– Да, – сказала мама, – нормально.

– Я всегда говорю, что, по грубым прикидкам, чтобы прийти в нормальное состояние, потребуется столько же времени, сколько вы принимали лекарство, – сказала Шила, – то есть если вы принимали его год, вам потребуется год.

– Словно отражение горы в озере, – сказала мама.

– Ну да, если выражаться поэтически, – согласилась Шила.

– Как бы то ни было, – сказала доктор Гёрли, меняя тему разговора, – мы с Шилой хотели собрать вас всех здесь за ужином и сказать огромное спасибо за то, что вы позволили нам купить ваш прекрасный дом.

И она подняла свой бокал, и мы подняли наши бокалы.

Шила сказала:

– Приходите к нам когда захотите, мы вам всегда очень рады.

А доктор Гёрли сказала:

– Выпьем же за Максвелла.

Я не спросила, почему она так сказала, я знала, что он снова что-нибудь откаблучил, а подробности мне не требовались.

И я поняла, что лучшее, что мы сделали в своей жизни, – это то, что мы переехали из прекрасного дома. Мы переехали из этого дома, и теперь нас здесь рады видеть, так рады, как никогда раньше. Я думаю, это первый дом, где нас были рады видеть. И мусс был самым вкусным блюдом, которое я когда-либо ела, и Шила самым милым человеком, и мама года через два снова станет нормальной. Словно отражение горы в озере. Это был прекрасный вечер, и в темноте мы пошли в микрорайон «Платаны».

– Какой хороший вечер, – сказала мама.

– Они ливанки? – спросил Крошка Джек.

– Думаю, да, – сказала сестра.

Мы спрашивали себя, пригласят ли они нас снова, учитывая, что мы съели все подчистую и мама упомянула о своей зависимости от таблеток. Но они оказались еще лучше, чем мы о них думали, и примерно через две недели позвонили и сказали, что готовят карри и не хотим ли мы к ним в гости. Не буду подробно описывать этот вечер, потому что все опять прошло хорошо и в том же духе, и мы привыкали к тому, что нас рады видеть, и это само по себе было прекрасно.

Наступил день маминого собеседования в прачечной «Подснежник», и мама оделась скромно и практично, за вычетом сандалий. Сестра их покритиковала.

– Что такое? – спросила мама.

– Твоя обувь не подходит для водителя фургона, – сказала сестра.

И мама надела ботинки мистера Гаммо, которые были только на размер больше, чем надо, и случайно переехали с нами. На собеседование она пошла, с ног до головы одетая как водитель фургона.

Автопарк прачечной «Подснежник» располагался в промышленной зоне «Сор Бэнкс», милях в восьми от нашего дома. Мама ушла на собеседование к десяти утра и отсутствовала более двух часов. А когда вернулась домой, она уже больше не была той мамой, которую мы всегда знали, хотя я точно не могу сказать почему. Она изменилась, словно малыш, который впервые побывал в детском саду, или парень после привода в полицию.

– Как все прошло? – спросила сестра.

– Я не знаю, – сказала мама, снимая ботинки мистера Гаммо.

– В этом-то все и дело, – сказала сестра, – ты никогда не знаешь, если только собеседование не прошло плохо.

– Они со мной свяжутся, – сказала мама.

И потом, по нашему настоянию, мама подробно описала все собеседование, много раз повторяя «он говорит/я говорю».

Она двадцать минут беседовала с руководителем транспортного отдела по имени мистер Холт. Мистер Холт почти не смотрел на нее, и хотя он задал «несметное количество сложных вопросов» (в том числе по теме вождения), самый откровенный вопрос, «Почему вы хотите устроиться на эту работу», он не задал. Как будто и так было ясно, что ей нужны деньги.

Потом мистер Холт протянул маме дорожную карту и сказал:

– Пятница, день, вы находитесь в Оудби. Вам нужно в Маркфилд, как дотуда доехать меньше чем за час?

И поскольку мама хорошо разбиралась в картах и говорила прямо, то она сказала:

– Я бы обругала человека, который планировал маршрут, а потом поехала через Эндерби.

– В Лафборо у вас заканчивается бензин, а вам нужно в «Красный лев» в Росли, где заправляться будете?

– Понятия не имею, – сказала мама, – обычно я всегда заправляюсь с запасом.

После еще нескольких вопросов по карте и маршруту мистер Холт передал маму своей заместительнице, мисс Келлогг, которая попросила ее припарковать фургон «лейланд», а сама наблюдала, делая пометки в блокноте. Мама прекрасно припарковала его задом, но мисс Келлогг спросила ее: «И как вы предлагаете открывать задние двери?»

Мама не смогла дать другого ответа, кроме как «никак».

Мисс Келлогг объяснила, что для водителя фургона забота номер один – это задние двери. Ему без конца загружаться или выгружаться через задние двери, потому, пока работа не закончена, парковаться задом нельзя. Так она сказала.

После мисс Келлогг за дело снова взялся мистер Холт. Он попросил маму отвезти его в бар «Каунти Армс» и обратно в том же фургоне «лейланд». Когда они вернулись в парк, она припарковалась не задом, а передом.

– Почему вы не задом припарковались? – спросил мистер Холт.

– Я думала, что нужно оставить доступ к дверям, – сказала мама.

– Припаркуйтесь снова, задом, работа на сегодня окончена, – сказал мистер Холт.

Так она и сделала и при этом задела стену, потому что хотела поставить фургон плотненько и вровень с другими припаркованными фургонами. После этого мистер Холт снова заговорил, и говорил долго.

Он сказал, что во время пробного заезда она дважды нарушила правила: первый раз, когда повернула на Канэл-стрит, а на этом перекрестке направо поворачивать нельзя, а второй раз, когда проехала на желтый свет. Кроме того, на небольшом спуске при повороте к «Каунти Армс» она не выжала тормоз и вела фургон на педали сцепления.

Это была самая серьезная из трех ошибок. Пусть мама и не нарушила закон – в смысле Правила дорожного движения, – она нарушила золотое правило водителей фургонов, потому что мотор фургонов «лейланд» не выдержал бы такого жестокого с ним обращения на ежедневной основе.

– Вес этих грузовиков более двух тонн, ни в коем случае нельзя держать их на педали сцепления, – сказал он, – понимаете? – И добавил: – Если вы будете на меня работать и мне придется ремонтировать педаль сцепления на вашем грузовике, вам придется мне кое-что объяснить, понятно?

Мистер Холт описал должностные обязанности. Главное, похоже, было не сломать грузовик, в особенности по вине сцепления, и если это у водителя получится, то все остальное уже просто. Худшее, что могло случиться и чего нельзя было допустить – это разочаровать клиента до такой степени, что он ушел бы в другую прачечную, не дай бог, в «Современную службу стирки полотенец», которая была их основным конкурентом по полотенцам.

– А кто ваш основной конкурент по рабочим комбинезонам? – спросила мама, демонстрируя большой интерес.

– Здесь наш основной конкурент – это современные ткани, и стиральные машины, и люди, которые стирают сами.

Он рассказал, что работа заключается в том, чтобы разъезжать по всему графству, развозить полотенца по магазинам, пабам, клубам и отелям и менять их в туалетах. Рулонные полотенца для автоматических диспенсеров, кухонные полотенца, коврики и рабочие комбинезоны.

Имеются пять стандартных маршрутов на каждый день недели, и в каждом фургоне ездят водитель и помощник. Предполагалось, что в конце рабочего дня водитель и помощник выгружают грязное белье и загружают белье, предназначенное для доставки на следующий день.

В целом собеседование маму, похоже, вдохновило, и все это событие, и чудесные понятия, как, например, окончание трудового дня и остановки на перекус, грузоподъемность и функция ручного тормоза, который она раньше использовала, только когда парковалась, если не забывала о нем, а теперь знала, что есть у него и другая очень важная роль.

А потом, когда она подробно обо всем рассказала, зазвонил телефон, и это был мистер Холт. Он сказал, что если она хочет, то может выходить на работу при одном условии: она должна пообещать, что будет пользоваться тормозом.

Приступать к работе нужно было в понедельник в восемь утра. Мама согласилась и повесила трубку.

– Я водила фургона, – сказала мама, и мы сплясали вокруг нее радостный танец.

25

Просыпаться по утрам маме было очень-очень трудно, и чувствовала она себя больной и несчастной. В особенности когда было темно и холодно, ведь больше всего на свете она ненавидела темноту и холод. Мама ставила будильник на семь утра, чтобы у нее оставалось полчаса как следует проснуться и выпить кофе. Не то чтобы она никогда раньше не бодрствовала в этот час, просто ей никогда не приходилось в это время вставать.

В первое утро мы с сестрой заставили себя подняться на час раньше, и сестра спустилась в мамину комнату, чтобы она точно встала. Сначала мама лежала, но потом все-таки встала. Как только мы услышали, что мама бренчит посудой, мы пришли на кухню в ночнушках, чтобы оказать ей поддержку. Мы планировали приготовить ей гренки, чтобы она хорошо позавтракала, но мама была очень недовольна, увидев нас, и не хотела нашей поддержки, и вела себя с нами ужасно, куда хуже, чем обычно, и это было плохое начало, и мы расстроились.

– Кто поставил этот сраный чайник? – завопила мама, когда чайник засвистел, готовясь закипеть, что всегда занимало много времени.

– Я хотела приготовить тебе чашечку кофе, – сказала сестра.

– Свари его в этой штуке, – потребовала мама, имея в виду кофеварку, – я растворимый не переношу.

А потом, не успела эта штука сварить кофе, как мама налила себе чашку растворимого, и сестра сердито удалилась спать. А потом мама разозлилась из-за того, что расстроила сестру.

– Боже мой, да что вы ко мне лезете, даже в этот час, – сказала она.

– Мы подумали, что тебе будет приятна компания, – сказала я.

– Когда это мне была приятна компания? – сказала мама.

Так что я тоже удалилась спать. И вскоре мы услышали постепенно удаляющийся рев Глоксинии: так начинался первый рабочий день мамы в качестве водителя фургона в прачечной «Подснежник».

– Она уехала, – сказала я сестре.

Потом мы обсудили, как мы ее ненавидим и как надеемся, что ее уволят, и так далее. А потом мы заснули, а потом снова встали и позавтракали цельнозерновыми печеньками, и, что хуже того, Джеку пришлось есть свои печеньки с маргарином и каким-то джемом для диабетиков, который я украла из папиного дома, потому что молоко нам не привезли.

Когда мы вернулись из школы, сестра сказала, что нам нужно получше прибраться и все подготовить к возвращению мамы, потому что она наверняка будет с ног падать от усталости. Я согласилась, и сестра начала готовить макароны с сырным соусом, но оказалось, что молока нам так и не привезли. Поэтому она переключилась на макароны с помидорами и сыром, и Крошка Джек, милый Крошка Джек, один добежал аж до променада и купил бутылку молока.

Когда мы услышали, что Глоксиния подъезжает к дому, мы все выстроились, словно дети из «Звуков музыки», но мама застала нас врасплох, проникнув в дом через заднюю дверь. Мы пошли за ней в спальню.

– Ну как оно? – спросил Джек.

– Невыносимо, – сказала мама, сняла ботинки мистера Гаммо и рухнула на диван, который стоял в ее спальне и теперь заменил ей кровать.

– Почему? – спросила я.

– День все не кончался и не кончался, и нужно было сделать тысячу разных мелочей, – сказала она.

– Например? – захотели мы узнать, но мама слишком устала, чтобы разговаривать, она просто помахала рукой, чтобы мы убирались, и некоторое время лежала с закрытыми глазами.

Сестра налила ей кофе, и мама приняла ванну и пошла спать, и больше мы ее до конца недели не видели, разве что мельком, когда она возвращалась домой и доставала из сумки куриные ножки и капустный салат.

Она завела привычку покупать готовые куриные ножки в супермаркетах, что попадались ей по дороге, и выдавать их нам на ужин завернутыми в бумажные салфетки. Меня они вполне устраивали, но сестру, понятно, нет, потому что она придерживалась вегетарианства и считала, что мы, поедая курицу руками, ведем себя как пещерные люди, и предпочла бы, чтобы мы использовали столовые приборы, но мама велела не пачкать посуду, потому что у нее времени нет на домашнее хозяйство. Лекции нашего бывшего отца о том, как важно уметь вести себя за столом, отпечатались в голове сестры, и теперь она выражалась в его манере.

– Вы никогда не сделаете карьеры, если будете есть как обезьяны, – сказала она. Мы не очень-то знали, что такое карьера, хотя и слышали это ужасное предостережение много раз.

Мама проходила в прачечной «Подснежник» двухнедельный испытательный срок, ей было нужно являться точно вовремя и учиться основам у мисс Келлогг, заместительницы менеджера. Мисс Келлогг, которая проводила вторую часть собеседования, держалась вполне мило, но была очень внимательна к мелочам и имела привычку жевать свиные хрустяшки, и маме приходилось хуже, чем сестре, которая наблюдала, как мы грызем куриные ножки, потому что частенько между зубами мисс Келлогг застревала свиная щетинка и она выковыривала ее уголком сигаретной пачки.

Но когда двухнедельный период завершился, мама освободилась от мисс Келлогг и свиных хрустяшек и получила в свое распоряжение фургон и помощника – очень симпатичного и трудолюбивого Дино, – а еще смогла закинуть башмаки мистера Гаммо в шкаф и переключиться на собственную обувь.

Работа водителя фургона заключалась в том, чтобы объезжать различные заведения города и всего графства, как уже обсуждалось, и менять грязные рулонные полотенца в туалетах и раздевалках на чистые. Лучше всего было гнать фургон под радио или болтать о пьесах (на что Дино был в некоторой степени способен, потому что целый год проходил продвинутый курс английской литературы), а хуже всего было заходить в туалеты. В особенности мужские туалеты, они были худшим из худшего и несколько шокировали нашу маму, которую всю жизнь оберегали.

С мужскими туалетами опыт у мамы был небольшой, потому что она училась в школе-пансионе для девочек, а потом вышла замуж и толком знала только папу и Чарли Бэйтса, а они оба, конечно же, п́исали аккуратно, вне зависимости от того, делали это стоя или сидя, и никогда не оставляли никаких капель или брызг, а если такое и случалось, они их по-быстрому вытирали, чтобы никто не заметил. Теперь же ей начинало казаться, что такое поведение вовсе не норма, а норма – орошать весь туалет, забрызгивая сантехнику и пол, да еще и почесывать при этом паховую область, роняя волоски. Хуже того, непохоже было, что все эти брызги вытирали, и от этого они застывали густыми, точно сироп, оранжевыми каплями. Надевать сандалии на такую работу было нерационально (по словам мамы), и она решила вернуться к башмакам мистера Гаммо.

Но когда мама привыкла и вошла в колею, работа стала ей нравиться, несмотря на ранние подъемы, вечно недовольного зануду-начальника и всю эту мочу. Похоже, веселой болтовни с помощником во время поездок в фургоне и шуточек других водителей во время сортировки белья вполне хватало, чтобы примирить ее и с недостатками работы. Развозить белье по трем адресам в нашей деревне ей не очень-то нравилось, но она быстро привыкла, и мистер Терри, мясник, всегда был очень рад ее видеть, и я подумала, как смешно, что после того, как мы отвергли его в качестве кандидата на роль человека у руля из-за фартуков, перепачканных кровью, теперь каждый четверг мама на цыпочках проходит по полу, посыпанному опилками, и бросает в фургон семь кровавых фартуков, да еще и грязное рулонное полотенце и два кухонных полотенца в придачу.

Никто в прачечной «Подснежник» не возражал против того, что она такая пафосная, – они даже любили ее за это и находили очаровательной и забавной, и никто не делал обидных замечаний по поводу Вогелей – мол, как жаль, что они разорятся и столько людей потеряют работу.

Но мама терпеть не могла беспорядок, когда возвращалась домой, и по-прежнему ненавидела кухню. Из плюсов можно отметить, что теперь у нее не было ни времени, ни желания писать пьесу.

26

Жилось нам в микрорайоне «Платаны» неплохо, даже напряжение нас отпустило. В микрорайоне мы ничем не выделялись, нам не о чем было беспокоиться. Мы стали детьми с ключом на шее, хотя на самом деле ключей на веревочке мы не носили, потому что вообще никогда не запирали дверь, но когда мы возвращались из школы, дома никого не было, и это был важный фактор.

Но с моей стороны было бы неправильно не упомянуть, что если ничем не выделяться – это здорово, то жить без денег – совсем не здорово, безденежье стремительно и надолго привело к падению уровня жизни, а как результат, и к падению моей самооценки, потому что выяснилось, что мне не по душе ходить с грязной головой и ждать в прачечной самообслуживания.

Теперешний наш дом оказался непрочным и, хотя он был относительно новым, разваливался на части, все в нем ломалось, и никто ничего не чинил. Ручки, двери и окна пошли трещинами, и некоторые детали оставались у вас в руках. Все в доме было холодным, и, несмотря на скромные размеры, нам не удавалось содержать его в чистоте, да и шланг пылесоса порвался.

Ситуация со стиркой белья в новом доме была такова, что все предыдущие сложности теперь выглядели очаровательными приключениями. На начальном этапе нашей жизни в микрорайоне «Платаны», поскольку развешивать белье было негде (кладовки нет, на лужайке веревку не натянешь, да и вообще места не найти) – мы грузили мусорные пакеты с мокрым бельем в старую коляску и везли в прачечную, там опускали в щелочку целый фунт десятипенсовиками и уходили, оставляя одежду крутиться, а когда возвращались, прачечная чаще всего уже была закрыта. И на следующее утро приходилось гнать туда перед школой за трусами и прочим.

А однажды стиральная машина задребезжала и заглохла, и мы перестали так беспокоиться о чистоте и просто стирали реже. Уж лучше было ходить неряхами, чем переживать, что нечего надеть. А когда бойлер капризничал, вода была еле теплая или заканчивалось мыло, мы просто реже мылись. Грязные волосы я прятала под шапкой с помпоном, от которой волосы становились еще грязнее, зато видно их не было. Сестра пользовалась сухим шампунем, когда ей удавалось его раздобыть, или, стиснув зубы, мыла голову холодной водой под краном на кухне. Вроде не так уж и ужасно, но мы с сестрой как раз вступали в трудный возраст.

Помимо походов в прачечную, нам еще нужно было заниматься пони (которые теперь пребывали на неудобном расстоянии в целую милю) и все время покупать то одно, то другое, а потом готовить, не располагая такой роскошью, как большая кухня, полная полезных ингредиентов, и мисс Вудс через дорогу, которая записывала покупки на наш счет. Мы не могли вспомнить, как все делалось раньше, но не сомневались, что как-то делалось. Мы пришли к заключению, что мама, видимо, делала куда больше, чем нам представлялось. А теперь она пропадала на работе с семи до семи, и после работы к ней нельзя было приставать ни с чем, кроме непринужденной беседы и хороших новостей, и ничего не делалось, если мы ничего не делали. А мы не делали.

Пришлось избавиться от домашних питомцев. Мама умоляла нас понять, что это совершенно необходимо. Кроликам, морским свинкам, кошкам и пуделю Медок следовало подыскать новых хозяев. Мы больше не могли их держать. Мама сказала, что у нас нет места, нет денег и нет времени. Дебби она, слава богу, в этот список не включила. Иначе мне бы пришлось сбежать из дома.

– Это первое разумное решение в моей жизни, и мне очень жаль, что оно такое грустное, – сказала мама. Стоя перед нами в коридоре, она добавила: – Я умоляю вас понять.

У сестры лицо побагровело и исказилось, из ее рта донесся какой-то скрип, и мама заорала. Я думаю, что она с самого начала планировала заорать. Это была такая ситуация, в которой кто-то обязательно должен заорать.

– Думаете, мне это нравится?! – орала мама. – Думаете, мое сердце не разрывается на части?!

Ну и т. д.

Нам пришлось смириться, а нашей бедной и – с недавних пор – разумной маме пришлось погрузить зверей в коробки и в несколько приемов (сначала грызуны, потом кошки, а затем Медок) отвезти их туда, куда отвозят животных, с которыми вы больше не желаете иметь дела, хотя они пребывают в добром здравии.

Вскоре после этого дня мы получили приглашение от организации герл-скаутов на открытый вечер с речами, экспозициями и разнообразными закусками. В письме говорилось, что если мы подумываем о вступлении в организацию, то просто ОБЯЗАНЫ прийти и послушать о герл-скаутах и обо всех приключениях и мероприятиях, поскольку организация ведет новый набор и может предоставить подержанную форму.

Письмо от герл-скаутов пришлось на черную полосу в нашей жизни. Папа, который для нас не существовал, если не считать редких неловких визитов, вдруг стал героем всех газет, которые писали о массовых увольнениях, семейных распрях и закрытии фабрик. Мы остались без домашних животных – слишком ужасная потеря, чтобы о ней думать, и мы были убиты горем, но притворялись, будто ничего не произошло. Мамы никогда не было дома, только поздними вечерами, и она была слишком измучена для разговоров. Из питомцев у нас осталась только Дебби, и она не могла подняться на второй этаж. Бога, по словам сестры, не существует, только идиоты верят в подобную чепуху. И б́ольшую часть времени сестра либо злилась, либо волновалась. Горячей воды не было, а входная дверь так покосилась, что почтальон просовывал счета между ней и дверной рамой. И Крошка Джек стал так сильно заикаться, что я впадала в ужас, когда он пытался заговорить. Внезапное приглашение от скаутского клуба должно было нас обрадовать, но мы сочли его злой шуткой.

И, в довершение всего, сломался телевизор. Мы включили его, и выключили, и покрутили ручки. Картинка не появилась, только желтоватый туман и рябь. Звук все еще работал, так что ясно было, что дело не в розетке. Поэтому мы сидели и слушали, надеясь услышать что-нибудь веселое, что могло бы приободрить нас после письма от скаутов. Ничего веселого не передавали. Только сказали, что умерла Чи-Чи, гигантская панда из Лондонского зоопарка.

Однажды я проснулась с каким-то странным чувством – словно на мне лежит кто-то или что-то и я не могу сдвинуть этот груз. Никто на мне не лежал, но я все равно не могла избавиться от тяжести.

В конце концов я встала и очень медленно занялась делами, но груз никуда не делся – будто я шла против сильного ветра. Я рассказала сестре, что на меня давит груз, и, должно быть, расплакалась.

Она сказала:

– Не беспокойся, Лиззи, у нас у всех время от времени возникает такое чувство, просто не обращай на него никакого внимания.

И я изо всех сил старалась не обращать на груз внимания, надеясь так избавиться от него. По дороге в школу на деньги, отложенные на ужин, я купила вишневые леденцы – на мой взгляд, верное средство, дабы укрепить силу духа. Леденцы помогли ненадолго, в школе ощущение тяжести вернулось, и по моим щекам потекли слезы. Хотя если не считать вялости, чувствовала я себя вполне сносно, да и расстроена ничем не была.

Мои слезы привели мисс Хилл в раздражение. Миссис Кларк повела бы себя по-другому, но миссис Кларк больше нас не учила, вместо нее пришла мисс Хилл.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего, – сказала я, – просто я какая-то вялая, как будто на мне лежит тяжелый груз.

– Наверняка дело не только в «вялости»… – И мисс Хилл прищурилась.

– Не думаю, – сказала я, утирая глаза.

– Должна же быть причина, – сказала она.

Этот неловкий разговор продолжался несколько минут.

– Ну, – сказала мисс Хилл, – тогда я предлагаю тебе выйти и подождать в раздевалке для девочек, пока ты либо перестанешь плакать, либо поймешь, в чем причина.

Я провела в раздевалке для девочек все утро. Перед большой переменой мисс Хилл отправила Мелоди Лонглейди посмотреть, как у меня дела.

– Мисс Хилл хочет узнать, продолжаешь ли ты плакать, – сказала Мелоди.

Я посмотрелась в зеркало.

– Да.

Мелоди скорчила сочувственную гримасу – опустила уголки губ и усиленно заморгала.

И тогда я спросила Мелоди, не может ли она тоже заплакать. Но она так не думала. Я спросила только потому, что когда она изобразила сочувствие, то было и вправду похоже, что она вот-вот заплачет. Но оказалось, что нет.

Несколько девочек пришли навестить меня во время большой перемены. Некоторые были очень добры. Позже снова зашла Мелоди и сказала, чтобы я отправлялась к директору. Я постучалась в дверь, и директриса сказала «войдите».

Она спросила, почему я здесь. Я ответила, что, наверное, потому, что плачу.

– А из-за чего ты плачешь? – спросила она и посмотрела на меня точно доктор.

– Я не знаю, – сказала я, – не из-за чего.

– Но должна же быть какая-то причина, никто не плачет без причины, – сказала она.

Я извинилась и ответила, что со мной все в порядке и что я даже думаю, что плакать так долго – это довольно смешно и немного неловко. Но никакой уважительной причины я не назвала, и, похоже, это вызвало у директрисы такое же раздражение, как у мисс Хилл.

– Послушай, Лиззи, пожалуйста, объясни мне, почему ты плачешь, чтобы я могла заняться своими важными делами, мммм.

– Я не то чтобы плачу, просто слезы сами собой текут, вот и все, может быть, у меня аллергия, – сказала я.

Я вернулась в раздевалку и провела там остаток дня, читая книгу, которую мне постоянно приходилось вытирать.

Дома слезы вдруг закончились. А вечером мама сообщила, что в прачечную «Подснежник» позвонили из школы и попросили ее связаться с ними. И как раз этого-то ей и не хватало. Ближе к вечеру она позвонила в школу и поговорила с директором.

– И что она сказала? – спросила я, сгорая от стыда.

– Она сказала, что ты весь день была расстроена и не говорила почему, – раздраженно ответила мама.

– Я не была расстроена, и я сказала им, что не расстроена.

Разговор продолжался в таком духе некоторое время. Не буду утомлять вас подробностями. Я поведала маме всю историю, начав с начала, то есть с груза, который на меня давит.

– Когда я проснулась, на меня давил какой-то груз.

– О, груз, – сказала мама, мигом все поняв, – это свинья.

– Свинья? – спросила я.

– Груз весом примерно со свинью, да?

– Да, молодую, – согласилась я, – молодую свинью.

– Свинья приходит, когда тебя все достало. Она приходит рано утром и приковывает тебя к постели.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы ты подумала, поплакала и раскрыла глаза; свинья приходит, чтобы помочь, так что встречай ее со всей душой, и тогда она уйдет.

– Но почему свинья? – спросила я.

– Свинья куда лучше, чем безликий мешок зерна, правда?

Мама рассказала о своих встречах со свиньей и о том, как свинья ей помогла, и добавила, что она очень гордится тем, как я обошлась со свиньей.

Как бы то ни было, с тех пор свинья навестила меня еще только раз. И я встретила ее со всей душой и носила ее на себе, пока она не засобиралась обратно в свой свинарник.

Следующим после дня свиньи утром мама сказала, что я могу не ходить в школу, дабы восстановиться, и провести день вместе с ней в фургоне. Это была приятная смесь восхитительного, отвратительного и раздражающего.

Мне пришлось делить переднее сиденье с маминым помощником Дино, от которого пахло кислым молоком, а на шее у него был противный прыщ. Мама никогда не закрывала до конца раздвижную дверь, Дино тоже, так они и катались по городу с приоткрытой дверью.

Они забегали то туда, то сюда, прижимая к себе рулоны полотенец, заскакивали во дворы, гаражи и пабы, проскальзывали в магазины, кинотеатры, клубы и офисы через черный вход вместе с рулонными полотенцами, ковриками и кухонными полотенцами. Они вежливо разговаривали с инспекторами дорожного движения и другими водителями фургонов. Они чинили покосившиеся раздатчики полотенец, на самых вонючих объектах натягивая на лицо свитер. И они подпевали радио, и ели кукурузные початки с сыром, и пили газировку из бутылки. Мама была просто чудо. Никогда я не видела ее такой. Такой занятой, и проворной, и вовлеченной.

У «Белой лошади» за Дино погналась собака, а у «Черной собаки» за мамой погналась лошадь. Потом в чайной «Грэнари», куда я протиснулась вместе с полотенцами, кухарка дала мне яйцо по-шотландски. И так оно все и шло, пока в «Рыбе и кварте» женщина не сказала маме, что транспортный отдел прачечной «Подснежник» просит ее немедленно связаться с ними, – тут волшебный пузырь лопнул.

Мы пошли в телефонную будку. Мама позвонила мистеру Холту. Он узнал, что она возит с собой несовершеннолетнего пассажира (меня), и потребовал объяснений.

– Это моя дочь Лиззи, – сказала мама.

– Одиннадцать с половиной, – сказала мама.

– Сегодня не пошла, – сказала мама.

– Она не больна, она просто несчастна, – сказала мама.

– Хорошо. Да, хорошо, я так и сделаю. Да. Я так и сделаю. Понимаю, да, – сказала мама и повесила трубку.

И пока они развозили оставшиеся полотенца, я сидела в «Бруччани» на Чёрч-гейт (совсем рядом с ювелирным магазином, где близняшкам Лонглейди прокололи уши), и пила горячий шоколад с пенкой, и ела булочки, и читала книгу, пока они не закончили работу и не приехали за мной.

У ворот автопарка нас встретила мисс Келлогг, которая сказала, что поможет Дино разгрузить фургон и так далее, а мне лучше не показываться. Маме она велела идти в офис мистера Холта.

По дороге домой я спросила маму, как все прошло с мистером Холтом.

– Он просто жалкий старый ублюдок, – сказала мама.

– Он тебя отчитал? – спросила я.

– Конечно. Господи, как я его ненавижу, – сказала мама, – это просто кошмар, черт бы его побрал.

Тогда мне пришло в голову, что мистера Холта можно включить в Список мужчин, но, поразмыслив, я решила, что в этом случае граница между любовью и ненавистью непреодолима, потому я даже не вынесла этот вопрос на обсуждение.

И пусть мистер Холт был кошмаром, а день мой в фургоне закончился неожиданно, но почувствовала я себя гораздо лучше. Я уже не так переживала из-за того, что мамы никогда нет дома, что наша одежда попахивает. Прачечная «Подснежник» меня взбодрила, и я не могла дождаться, когда Крошка Джек и сестра в свою очередь проедутся по маршруту и им тоже станет лучше.

А потом Глоксиния сдохла и ее продали на запчасти мастеру, который ремонтировал старые «мерседесы», и еще много недель люди спрашивали: «А где ваш красивый старый “мерс”?» – и мама отвечала: «Живет в потомках».

Маме нужно было купить новую машину, дешевую и надежную, и мама воспользовалась советом мисс Келлогг, заместительницы управляющего прачечной «Подснежник». Мисс Келлогг знала человека, который продавал подержанные, но надежные семейные автомобили, вот так к нам попал «хиллман хаски» из «Надежных автомобилей Рэя», который, безусловно, был дешевым, но, как оказалось, не особо надежным и учинил нам бесконечные проблемы на дорогах, потому что постоянно глох, не слушался руля, не тормозил и т. д.

Мисс Келлогг, чувствуя себя ответственной за ненадежность «хаски», замолвила словечко мистеру Холту, и маме в виде исключения разрешили по брать пятницам прачечный фургон и пользоваться им все выходные. Обычно такое не практиковалось, но тут руководство решило закрыть глаза, с учетом того, что их ключевой сотрудник мисс Келлогг дала плохой совет. И мама по пятницам подбрасывала своего помощника Дино домой, а потом ехала к нам на Софи (так она назвала свой прачечный фургон). Правда, из-за этого понедельник им с Дино приходилось начинать с разгрузки и выгрузки белья. И все же это было лучше, чем полагаться на непредсказуемого «хиллмана хаски».

Нам нравилось, когда у нашего дома был припаркован фургон «лейланд» по имени Софи, регистрационный номер SOY 731F, с нарисованными сбоку подснежниками: он четко указывал, что мы – часть приличной компании.

Как-то в субботу утром мама вдруг сказала, что ей нужно кое-куда сгонять и не хочет ли кто-нибудь поехать с ней. Поехал Крошка Джек, который уселся рядом с мамой на место помощника.

Через час они вернулись, и мы не могли поверить своим глазам.

Оба подстриглись и стали не похожи на самих себя. Джек подстригся «под ежик» и после всех этих лет с торчащими кудряшками и челкой, которая лезла ему в глаза, выглядел новым человеком. Он походил на Экшн-мена. Мама обрезала волосы по плечи, ровной линией, как будто бы топором. Они казались почему-то более темными, а с обрезанной челкой стали видны глаза и брови. Мама походила на очень занятую девушку с ранчо.

Они стояли перед нами, позволяя себя разглядывать.

– Это Джеральдо так вас подстриг? – спросила я.

– Я сейчас не могу позволить себе Джеральдо, – сказала мама, – мы пошли к Тони «Дюрексу».

Тони из соседней деревни стриг волосы в грязной комнатушке рядом с носочной фабрикой и продавал презервативы и сигареты, на стене у него висело изображение получеловека-полулошади, и, по слухам, на его теле красовалась татуировка, нарушающая все правила приличия. Крошка Джек заявил, что Тони «Дюрекс» дал ему покурить сигарету, пока стриг его машинкой. Но мама сказала, что это был леденец.

В субботу после полудня мы решили поехать в поля возле Уистоу, чтобы Дебби могла толком побегать. С тех пор как мы лишились собственного поля, Дебби почти никогда не удавалась побегать, таскаться по тротуарам на поводке она терпеть не могла, а без поводка имела склонность уматывать в самоволку.

К этому времени мама вполне прижилась в прачечной «Подснежник». Она не выносила свою работу, ранние подъемы и начальника-самодура, но выглядела вовсе не такой несчастной, как прежде.

– У тебя хорошее настроение, – заметила сестра.

– Это правда, – согласилась мама, и я внимательно на нее посмотрела.

Она вела борьбу с таблетками, и с тягой к ним, и с несчастностью, что одолевала ее без них, и с помощью доктора Гёрли уже случались дни, когда мама чувствовала себя сносно с минимумом таблеток. И в Лондоне мы с сестрой уже не были много месяцев.

Часа в четыре мы залезли в фургон «Подснежника», прихватив пакет миндаля и несколько бутылок колы. Сестра села на место маминого помощника, а Дебби легла у нее в ногах. Мы с Джеком устроились на тюках с грязным бельем, а мама села на высокое водительское место.

Честно скажу, по дороге в поля Уистоу я пережила едва ли не лучшие пятнадцать минут в своей жизни. Большой неуклюжий фургон с рычащим мотором – максимальная скорость не превышала 35 миль в час – каким-то образом объединил нашу маленькую семью (плюс Дебби). Мамина левая рука, обнаженная по плечо, ворочала массивный рычаг переключения передач, ее босые ноги управляли педалями, Джорджи Фейм пел «Я скажу да, да, да», а мы с Джеком подпрыгивали на грудах влажных, пахнущих мылом полотенец из семнадцати пабов, которые мама в пятницу положила в сетки.

Мы были счастливы, все мы, и когда машина свернула на поле возле Уистоу и воткнулась в ограждение для скота, я хотела, чтобы мы все ехали и ехали не останавливаясь, а в итоге приехали в какое-нибудь место получше, вроде Америки, где люди спрашивали бы нас, как наши дела, только поближе Америки. Но машина остановилась, мы вывалились из нее и для начала поносились туда-сюда.

Мама не выключила «Грюндик», и сестра поставила кассету с песнями из хит-парада, которую она сама записала, и вдруг заиграли The New Seekers, которых мы обычно терпеть не могли, но на этот раз стали им подпевать.

И так мы развлекались, распевая песни, которые нам обычно не нравились, и поедая миндаль, а Дебби перепачкалась в лисьем помете, и нам пришлось загнать ее в ручей, а мама лежала на грязных турецких рулонных полотенцах, и потягивала «швепс» из бутылки, и покуривала сигареты, и рассказывала смешные истории о людях, которые работали в прачечной «Подснежник». Как они друг друга поддерживали, и какие они все там забавные. Как у каждого из них случались удачи и неудачи. Мы снова услышали, как мисс Келлогг замолвила за нас словечко, чтобы нам разрешили пользоваться фургоном, и как она возложила на себя вину за «хаски» из «Надежных автомобилей Рэя». Мы также услышали историю о том, как в 1970-м запах бекона не дал мисс Келлогг покончить с собой.

– Как? – спросила сестра.

– Ну, она собиралась покончить с собой, и вдруг в окно ее комнатушки прокрался запах жареного бекона, и в последний момент она поняла, что больше хочет есть, чем умереть, – объяснила мама.

Нам всем очень понравилась история о том, как бекон спас жизнь мисс Келлогг. Мама сказала, что сама она никогда не хотела покончить с собой и даже вообразить такого не могла. Это было приятно слышать, и Крошка Джек сказал, что если ему когда-нибудь захочется покончить с собой, он просто будет бешено рисковать, пока не развеселится или не убьется.

Неожиданно откровение о мисс Келлогг и ее спасении посредством бекона опасно приблизило нас к теме ветчины, которую мы обычно обходили и огибали (она вела к теме Чарли). Забавно, что хотя у нас не было ни единой причины когда-либо поминать ветчину или колбасные изделия, они будто подкарауливали нас вместе с прочими нежелательными темами – домашние питомцы, пони и Дорсет, – но в ту субботу на поле Уистоу, когда солнце низко висело над горизонтом, а у нас над губами засохли усики из колы, тема ветчины нас не расстроила. Другими словами, мы выздоравливали.

Вскоре день пошел на убыль, кассету в «Грюндике» начало заедать, и мы уже подумывали поехать домой, как вдруг я заметила на мамином лице величайшее беспокойство. Я подумала, что она увидела по меньшей мере стадо разъяренных быков или что-то не менее опасное, но это был просто мужчина.

Сунув руки в карманы, к нам направлялся самый обыкновенный мужчина.

– Кто это? – спросила я.

– Блин, – сказала мама, – блин.

И она вскочила на ноги и пригладила волосы.

– Что здесь происходит? – спросил мужчина. Коричневые брюки, тонкий ремень, густые бакенбарды, закатанные рукава.

– Мы просто приехали сюда побегать, – сказала мама. Выглядела она помято.

– Поднимите полотенца, – сказал он, показывая на полотенца, валявшиеся на траве. Он хотел поднять бутылку «швепса», но мама его опередила.

Мужчина забрался в кузов фургона.

– Как вы сюда привезли всех этих детей? – крикнул он оттуда.

– Двое ехали в корзинах, – сказала мама.

Хотя мужчина не казался агрессивным или даже злым, мама ужасно нервничала. Он был холодным как лед и вообще походил на робота, и мы предположили, что это тот самый мистер Холт (начальник), и отошли в сторону, чтобы не слышать, как маму отчитывают.

Вскоре мама велела нам всем садиться в машину мистера Холта, «остин 1100» горчичного цвета, что мы и сделали, и он отвез нас домой. Всех четверых плюс Дебби.

После того как мистер Холт отвез нас домой, он проделал пешком весь путь до полей возле Уистоу, забрал фургон, доехал в нем до нашего дома, сел в свою машину и был таков.

– А из-за чего он так разозлился? – спросила я позже.

– Просто он жалкий ублюдок, – сказала мама и пнула дверь в свою комнату.

Пнула она не очень сильно, но ее нога (босая) проделала в двери дыру. Я должна сказать, что мама всего лишь немного разозлилась, но дыра выглядела так, будто произошло что-то ужасающее, и мне захотелось, чтобы она исчезла.

Весь остаток выходных мама провела в расстроенных чувствах, она боялась возвращаться в «Подснежник» в понедельник утром. Так что вся радость по поводу новых мужественных стрижек, и приятное чувство семейного единения во время поездки в фургоне, и наше безразличие к ветчине обернулись пшиком.

Я злилась на мистера Холта, а маму мне было жалко. Сестра испытывала прямо противоположные чувства и сказала, что мама безответственная, ей дали палец, а она откусила по локоть, но главная ее вина в том, что она управляла фургоном прачечной «Подснежник» в нетрезвом состоянии.

Наступило утро понедельника, и мама ушла на работу к семи. Я собиралась беспокоиться за нее весь день, но забыла и не беспокоилась до тех пор, пока не вернулась домой в 15:45 и не обнаружила там маму.

– Что случилось? – спросила я. – Тебя уволили?

– Нет, – сказала она, – но этот ублюдок сделал мне устное предупреждение.

Я подумала, что это, наверное, нечто очень плохое.

– Устное? – спросила я. – Это плохо?

– Не так плохо, как письменное, – сказала мама, но я не успокоилась.

– Почему ты дома в такую рань?

– Меня на день отстранили от работы и за сегодня не заплатят.

Она еще раз сказала, что мистер Холт ублюдок, и что ей стыдно, и что она не справляется с работой, и дальше несла всякий вздор. В основном, что мистер Холт превратил ее жизнь в ад, что он к ней придирается и вообще ужасный.

– Может, примешь таблеточку? – спросила я. – Может, она тебя развеселит?

– О, Лиззи, я не хочу и одновременно хочу. Хотя на самом деле не хочу.

И вместо таблетки она налила себе выпить.

Потом, слава богу, пришла сестра, и я больше не была с мамой одна.

– О боже, что случилось? – вскричала сестра. – Почему ты дома в такую рань? Тебя что, уволили?

27

Вскоре позвонил наш отец и сказал, что заберет нас к себе на день. Похоже, Кеннета уволили, потому что отец сам ездил за рулем «ситроена» с автоматической коробкой передач и интересным поведением подвески.

В дом он не зашел, но погудел с улицы, сидя за рулем и неуверенно глядя по сторонам. Мы почти ничего не говорили все сорок или около того минут, пока ехали в его часть графства. Папино кольцо с ониксом дребезжало о вибрирующий рычаг «автомата», этот звук одновременно зачаровывал и раздражал, и я думаю, что именно поэтому сестра дернула меня за волосы. Другой причины для этого не было.

Мы начали бороться на заднем сиденье и дергать друг друга за волосы. Обычно мы так не дрались, и я обиделась на нее. Мне казалось, что драка – это что-то слишком интимное, чего папа не должен видеть, тем не менее я дралась всерьез, так что сестра даже расплакалась, что было ужасно.

Удивительно было то, что папа не обращал на нас никакого внимания. Он не смотрел на нас и ничего не говорил, только повернулся к Крошке Джеку, который сидел рядом с ним, и еще раз сказал ему проследить за подвеской.

– Когда мы остановимся, ты почувствуешь, как машина опустится, – сказал он. Или что-то в этом роде.

Мы наконец прекратили драться, и папа спросил, как нам новый дом.

– Очень маленький, но хороший, – сказала сестра.

Когда мы подъехали к папиному дому, оказалось, что он тоже переехал. Он удивился, что мы этого не знали, но заключил, что забыл сказать нам или мама забыла сказать нам. Новый дом был значительно менее шикарным, чем прежний, но все-таки не таким маленьким, как наш, и все еще удовлетворял всем требованиям, к тому же папина домохозяйка все еще прохаживалась по дому с тряпочкой для пыли или развешивала белье на веревке.

– Я слышала, что фирма разорилась, – сказала сестра.

Я подивилась выбранной ею формулировке. Последовал воскресный обед, которого мы так боялись, но ели мы за кухонным столом, и младенец, который уже был не совсем младенец, вел себя далеко не так идеально и поэтому не вызывал в Джеке комплекс неполноценности, а самый новый младенец представлял для всех гораздо меньше интереса, потому что был вторым и девочкой.

Сестра подняла тему маминой работы и рассказала, как ей нравится целый день водить фургон «лейланд» и бегать по туалетам пабов пять дней в неделю, и начался ее рассказ довольно интересно, но потом подзатянулся, и мне показалось, что она хочет уязвить папу. Я сердилась на сестру. Сначала она дернула меня за волосы в «ситроене» с автоматической коробкой передач, хотя я ничем ее не провоцировала, потом рассказала о маминой работе – это был удар ниже пояса. Интересно, что с ней. Но потом, словно бы в ответ, я выпалила нечто и в самом деле ужасное. Я не планировала этого говорить, и вначале казалось, что я просто так болтаю что в голову придет, но как только эти слова вырвались из меня, я осознала, что они чудовищные.

– Люди говорят, что ты плохой и злой, – сказала я папе, прожевав кусок мяса.

Папа и глазом не моргнул, только сказал:

– Мне жаль, что вам приходится выслушивать подобное. Обстоятельства сложились не в нашу пользу. Мне в самом деле очень жаль.

Папина жена с грохотом уронила нож и вилку на стол и уставилась на стену.

– Но мне все равно, – сказала я, подумав, что исправлю этим ситуацию.

На этот раз я ничего не украла в папином доме. Обычно я прихватывала с собой банку варенья или консервированных мандаринов. Ассортимент продуктов стал меньше, и после банкротства воровать у папы мне не казалось справедливым и правильным. Но я все-таки покурила в спальне и допила бутылку лимонада, которая предназначалась для нас всех.

Дома, чтобы поднять маме настроение, сестра с преувеличениями рассказывала, какой у папы маленький и заурядный новый дом, но потом случайно упомянула миссис Пенроуз, и мама тут же вцепилась в это.

– Значит, они все еще могут позволить себе домработницу?

– Да, но, справедливости ради, шофера у него больше нет, – сказала сестра, но потом поняла, как это глупо прозвучало, и мы все засмеялись.

После устного предупреждения мамины дела в прачечной «Подснежник» наладились, и она снова вошла в рабочую колею. Мистера Холта она воспринимала как ложку дегтя в бочке меда. Если бы его не было, она бы легче каждое утро поднималась и шла на работу. Он был сущий педант и, похоже, замечал малейшие детали и повсюду выискивал ошибки и промахи. Если мама опаздывала на несколько минут, он встречал ее, постукивая по запястью, если она разгружалась не на том месте, он заставлял ее снова загрузить белье и передвинуть фургон. Если они с Дино рано заканчивали работу, он давал им новое поручение. Однажды клиент сообщил, что рулонное полотенце заклинило буквально через минуту после того, как мама установила чистое и уехала. Мистер Холт заставил ее вернуться и разобраться с полотенцем.

Однажды мама обнаружила в фургоне дюжину сложенных чистых кухонных полотенец и поняла, что они недодали полотенец клиенту. Они уже возвращались и решили завезти полотенца на следующий день. Но зоркие глаза мистера Холта углядели стопку полотенец, и он отправил маму обратно. Когда она разумно заметила, что можно завезти их на следующий день, мистер Холт просто помахал рукой и сказал: «Никаких поблажек».

Все выглядело так, будто мистер Холт особенно придирается к маме, это-то и раздражало. Однажды утром, когда мама выезжала из автопарка, он заступил дорогу фургону, жестом остановил ее и велел выйти из машины. А потом отправил домой переобуваться. Он настаивал на том, чтобы все водители и их помощники обедали в определенном месте, по какому бы маршруту они ни ехали, и проверял, останавливались они на обед или нет. Мама сказала, что так ведут себя только фашисты.

Никто из маминых коллег в «Подснежнике» на мистера Холта не жаловался. Никто не желал обсудить его мелочность и придирчивость, более того, мама находила, что остальные сотрудники считают его в высшей степени разумным начальником. Не то чтобы они с ним дружили, разве что после работы он мог посмеяться над анекдотом или отпустить ироничное замечание, но мистер Холт нравился людям, хотя и держал дистанцию.

По словам мамы, если бы она могла выговориться, поохать, пожаловаться или разнести его в пух и прах, ей, возможно, стало бы легче, но ничего такого она не могла и извинялась за то, что «тащит рабочие проблемы домой». Я не возражала, и Крошка Джек тоже, он предложил повесить фотографию мистера Холта на мишени для игры в дартс, но всем эта идея показалась слишком уж радикальной.

А вот сестра возражала. Заявила маме, что она является членом рабочего коллектива, а рабочему коллективу нужен руководитель. И для человека ее происхождения и воспитания, внезапно оказавшегося в роли подчиненного, естественно оказывать сопротивление, и ее нужно объездить как молодую лошадь. Возможно, именно этим мистер Холт и занимается, сказала сестра, а выглядит это придирками.

Однажды Дино заболел, и вместо него с мамой поехал мистер Холт. Это был худший день в ее жизни, хуже, чем все дни, когда она являлась в суд, хуже, чем кошмарные дни, которые она проводила в постели, наевшись таблеток, хуже, чем школа и все прочее. Мистер Холт сидел на месте пассажира в мертвой тишине, глядя на приборную панель, пока мама ехала по маршруту, стараясь при любой возможности использовать ручник. Вечером маме пришлось принять две таблетки аспирина и подогретый виски, чтобы разогнать головную боль, мучившую ее весь день. Этот день, сказала она, был длиннее недели, а мы заметили, что именно так мы себя чувствуем, когда посещаем папин дом, и что в этом нет вины мистера Холта (или папы), а виной всему напряженная ситуация, не позволяющая расслабиться.

Мы попросили в деталях рассказать, как прошел день. Мистер Холт настоял на том, чтобы они толком пообедали, и ей пришлось сесть с ним и сжевать початок кукурузы, да еще с сыром, причем мистер Холт жевал крайне медленно. Он заставил ее заправиться перед возвращением в автопарк. Он заставил ее оставить новые прайс-листы в каждом пункте и, хуже того, болтал со всеми клиентами, расспрашивал, устраивает ли их качество обслуживания.

– А друг с другом вы разговаривали? – спросила сестра.

– Чуть-чуть, – ответила мама. – Я сказала ему, почему пошла работать в «Подснежник».

– Надеюсь, ты не сказала, что из-за денег, – всполошилась сестра.

– Я сказала, что пошла работать в «Подснежник», потому что мы потерпели крушение, – сказала мама.

– Потерпели крушение? – спросили мы.

– Сошли с рельсов в результате катастрофы, но теперь я вернула контроль над ситуацией.

– Встала у руля, – подсказала я.

– Ну, так я не выразилась, но да, – согласилась мама и пошла звонить Дино.

К этому времени сестра уже знала о моей дружбе с Мелоди и относилась к ней вполне спокойно. Они питали друг к дружке взаимное, хотя и несимметричное уважение. Сестре нравилась Мелоди, но она чуточку презирала ее желание выглядеть лучше, чем есть, и ее попытки вести себя как истинная леди. А Мелоди восхищалась моей сестрой безусловно. Думаю, потому, что я восхищалась сестрой именно так (безусловно), а подобное отношение заразительно. Я вовсе не нахваливала постоянно добродетели сестры, но мои рассказы о ней восхищали Мелоди. Например, как сестра спасла жизнь утенку или как у нее хватило смелости пожаловаться на буфетчицу, которая обозвала девочку с «ленивым глазом» Наполеоном.

Но после переезда в микрорайон «Платаны» наша дружба вступила в пору испытаний. И причиной тому было не разделившее нас расстояние, а мое непонимание, зачем нужны модные аксессуары, у Мелоди же как раз началась модная фаза – она вечно носила дамскую сумочку и бусы, которые, как она заявляла, отвлекали внимание от проглядывающих вен на ее груди. Сумочки и бусы сигнализировали мне, что наша дружба под угрозой. Последней каплей (в переносном смысле) стало матерчатое ведерко с бамбуковыми кольцами вместо ручек, которое Мелоди вдруг стала повсюду таскать с собой. Больше всего меня раздражала ее привычка то и дело просить: «Не могла бы ты взять на минутку мою сумку?»

Дело в том, что с этим ведерком у нее не получалось сделать ничего, что требовало двух рук, поскольку ручки-кольца были слишком маленькие и не влезали на локоть. И вот я снова и снова держала ведерко, пока она завязывала шнурки или открывала калитку. И не то чтобы внутри лежало что-то ценное, вроде шоколадки или перочинного ножика, ведерко ничего не весило, было легкое как перышко. Сумочка эта, как и многие предметы женского гардероба, напоминала неудобный маскарадный реквизит.

Тогда-то я поняла, что если при выборе сумки, обуви, брюк (даже книг и хобби) ты руководствуешься практическими соображениями, то тебя считают пацанкой, пусть даже на мальчика ты совсем не похожа, и взрослые этому умиляются, а сверстники – нет. Другие пацанки могут даже восхищаться тобой, но рано или поздно решат посоревноваться по части мальчуковости, и тебе придется драться, или прыгать с крыши, или смотреть, как они отрывают лапки осе.

Истинные же девочки никакого восхищения по твоему поводу не испытывают, они просто считают, что ты свернула не на ту дорожку и либо ты лесбиянка, либо просто ленивая корова, не желающая работать над своей женственностью. Думаю, они вынуждены были так думать, чтобы оправдать неудобства и тяготы, которые терпели. Но тогда это все казалось западней.

Как бы то ни было, Мелоди носила женственные сумки, и, несмотря на ее детскую одежду и вены, просвечивающие сквозь кожу на груди, прочие подрастающие женщины на нее равнялись, и это наполняло ее счастьем.

Однажды ситуация достигла апогея, когда Мелоди, как обычно, сказала:

– Не могла бы ты подержать мою сумочку одну секундочку, у меня бусы перекрутились.

И я ответила:

– Нет, блин, не могла бы… какого черта ты ее повсюду таскаешь?

– Там мое вязание, – ответила Мелоди с изумлением и обидой.

Я сказала, что сомневаюсь, что в сумке вязание, просто Мелоди таскает ее повсюду, чтобы смотреться женственно. Мелоди поправила бусы, зажав сумку между коленями, и быстро пошла прочь, а я разозлилась на себя, как происходило всегда, если я вела себя столь постыдно неподобающе. И решила, что это конец.

Покупка продуктов была еще одним испытанием. Маму устраивало, что мы бегаем в магазин то за одним, то за другим, как было в старом нашем доме, когда мы перебегали дорогу в магазин мисс Вудс, но в супермаркете она теряла самообладание и сваливала в тележку горы продуктов и туалетной бумаги, поучая нас, что в покупках надо знать меру. Но теперь, когда мама работала с утра до ночи, было разумно закупаться раз в неделю.

Мама прижилась в «Подснежнике» и преодолела большую часть горы, отраженной в озере, я оправилась после эпизода со свиньей, а сестра – от письма из клуба скаутов, и даже Крошка Джек вроде бы стал меньше заикаться. Мы с сестрой иногда обсуждали Список и спрашивали себя, не настало ли время возобновить поиски человека у руля.

И вот одним субботним днем, когда мы плыли по A50 на ненадежном «хиллмане хаски», мама сказала:

– Поехали в «Вулко», закупимся как следует?

Учитывая сказанное выше, мы подумали, что, наверное, это будет кстати. И согласились. Потому что хотя неудачный поход в большой магазин всегда вгонял нас в депрессию и выводил из равновесия, то удачный означал, что мы сможем есть на завтрак яичницу с тостами и целую неделю нам не придется жевать галеты с маргарином, а Дебби будет наслаждаться кормом для активных собак.

Мы поехали в магазин и загрузили тележку необходимыми продуктами и кое-какими вкусностями. Все вроде бы шло хорошо, и похоже было, что нам удастся довести дело до конца, как вдруг мама сказала:

– Нет, я на это неспособна, для меня это слишком, пошли отсюда.

И сестра, как обычно, запротестовала:

– Нам нужны продукты!

– Я не могу, – сказала мама, – мне нужно срочно выйти.

– Но, мама, мы уже почти у кассы.

Они немного поспорили, но в конце концов мы бросили тележку возле стеллажей со стиральными порошками и поехали домой с остановкой в «Красном рикше», где заказали «острый сет для двоих без говядины», как всегда в таких случаях. По дороге домой сестра сделала меткое замечание:

– Когда мы уезжаем из магазина, ничего не купив, мы всегда берем китайскую еду навынос.

– Это потому, что дело идет к ужину, а еды нет, – сказал Джек.

– Вот и я о том же, это всегда происходит в одно и то же время.

– И что? – спросила я.

– В это время у женщин средних лет и душевнобольных всегда падает настроение, это же классика, – сказала сестра.

Вы, возможно, подумаете, что маме было приятно услышать такое и она развеселилась, но нет, она велела сестре прекратить нести чушь. А потом мы подъехали к дому и увидели невероятное и прекрасное зрелище: кучу пакетов возле нашей двери. Семейная упаковка туалетной бумаги, корм для активных собак и большая упаковка порошка для стиральной машины-автомата. Это были наши покупки, те самые покупки, которые мы только что бросили в «Вулко».

Мама выбралась из машины и потрясенно уставилась на пакеты. Затем она посмотрела налево, а потом направо. На мгновение я подумала, что она рассердится. Но она просто не могла прийти в себя от изумления.

– Как ты думаешь, Лиззи, что это значит? – спросила она.

– Я думаю, это значит, что кто-то увидел, как мы бросили тележку, – сказал Джек.

– Наверное, – согласилась мама.

– И они отвезли тележку на кассу, расплатились и доставили покупки сюда, – сказала я.

– Это значит, что они знают, где мы живем, – сказала сестра.

– Но они не могли следовать за нами, мы же заезжали к китайцам, – сказала мама.

– Они знают нас, – сказала я.

– Прямо как в «Детях железной дороги», – сказала сестра.[18]

– О боже мой, и правда, – сказала мама.

И тут у всех на глаза навернулись слезы.

Мы разгрузили пакеты с нашими прекрасными покупками, как только доели китайскую еду. Нам уже так давно не доводилось разгружать столько сумок сразу – это была забытая роскошь, – что Крошка Джек перечислял все вслух: «Кукурузные хлопья, блинчики, “Мистер Фреш”, шампунь от перхоти, “Якобс”, кастильское мыло…»

И ни разу не заикнулся.

– «Робинсонс», «Бердс», «Фэйри Бентос»… – пел он.

– «Фэйри Бентос»? – спросила сестра. – Это что такое? – И она взяла коробку из рук Джека.

Это была круглая жестяная коробка, в которой лежал слоеный пирог с говядиной в подливе. Но мы не клали его в тележку. Наверное, пирог добавил наш благодетель в качестве специального угощения. И если бы мы только что не съели «острый сет для двоих без говядины» из «Красного рикши», мы бы расправились с пирогом.

Мы пытались представить, кто бы это мог быть. Папа? Бабушка? Викарий? Чарли? Мистер Ломакс? Мистер Олифант? Мистер Лонглейди?

На следующий день я с крайним изумлением увидела у двери Мелоди Лонглейди. Без сумки. Мы теперь уже совсем не были соседками (а после ссоры из-за сумки даже подругами), и то, что она стояла у нашей двери, означало, что она дошла до самого края деревни, а потом рискнула углубиться в микрорайон «Платаны» и отыскать дом. И она была в бордовом спортивном костюме, и никаких бус.

– Привет, Мелоди, – сказала я.

– Привет, – сказала Мелоди.

– Ты что, бегала? – спросила я.

– Нет, а что? – ответила она.

Такой странноватый и официальный разговор продолжался до тех пор, пока я не пригласила ее в дом и мы не прошли в нашу часть гостиной. Мы так и не разобрались с диваном, но был у нас небольшой упругий матрас, на котором мы все сидели, когда смотрели телевизор. Я плюхнулась на него, и Мелоди плюхнулась рядом со мной. Телевизор я включить не могла, потому что экран так и показывал лишь мельтешение крапинок.

– Как вам новый дом? – спросила Мелоди.

– Замечательно, – ответила я.

Мелоди выглядела так, словно принесла мне по-настоящему плохие новости. Кто-нибудь умер, или она увидела своего отца голым. Но на самом деле она просто удивлялась увиденному и услышанному – про то, что случилось с нашими питомцами. Я не хотела рассказывать ей про них, но когда она вышла на задний двор, чтобы посмотреть на морских свинок, и увидела в клетке всего лишь несколько уховерток, выбора у меня не оставалось. Я спросила, все ли у нее в порядке.

– Просто я увидела тебя здесь, и зверюшек больше нет. – И она начала перечислять все минусы.

Конечно, я вполне понимала, что Мелоди имеет в виду и что у нее легкий шок, а потому заверила, что всем животным нашли новых хозяев и они никогда не были так счастливы, ведь теперь их пичкают вкусностями скучающие пенсионеры или же они на ферме охотятся на крыс. И что мы тоже вполне счастливы.

– Здесь близко аптека, – сказала я.

Тут я вспомнила, что после недавнего чуда с покупками у нас на кухне полно еды, и, чтобы приободрить Мелоди, предложила ей стакан какао и шоколадку с апельсиновой начинкой, и она согласилась.

– Вы когда-нибудь вернете себе прежний статус? – спросила она.

– Скорее всего, нет, – сказала я, – мама ничему не училась, кроме как жить, как мы жили, поэтому она работает водителем фургона в прачечной.

– Я знаю, мы видели ее в фургоне, – сказала Мелоди, – она, должно быть, до смерти ненавидит эту работу.

– Она ее не ненавидит, но это работа, а на работе никогда особо хорошо не бывает, – сказала я.

– Она и сейчас в фургоне? – спросила Мелоди.

– Нет, – я указала на перегородку из ДСП, – она там спит.

Мелоди нахмурилась, а потом произнесла нечто такое, чего я никогда не слышала и что произвело на меня глубочайшее впечатление, мне пришлось приложить большие усилия, чтобы не уткнуться в подушку и не расплакаться.

– Мой папа, – прошептала она, – думает, что твоя мама – самая замечательная женщина из тех, что он когда-либо встречал, все потому, что она продала дом и устроилась на эту ужасную работу, водить фургон.

Я поступила так, как поступают люди, когда они хотят услышать прекрасные слова еще раз.

– Что он сказал? – спросила я и устроилась на матрасе поудобнее, рассчитывая, что Мелоди слово в слово повторит сказанное, но она удивила меня, развив мысль, и так вышло даже лучше.

– Он сказал, что женщины, готовые схватить быка за рога и работать с утра до ночи, а не ждать подачек, – редкость, – прошептала она.

Я смущенно молчала. Я вечно жаловалась на деревню, и всех ее жителей, и их сумочки, и вот передо мной Мелоди в своем спортивном костюме. Пришла в гости, расстроилась из-за того, что мы попали из князи в грязи, передала чудесные слова, и вообще ничего, кроме хорошего, я от нее не знала. Словно наша дружба и впрямь настоящая, и я ей за это безмерно благодарна и поныне.

Когда она уходила, я сказала:

– Спасибо, что пришла к нам в такую даль.

А Мелоди ответила:

– Вчера я тоже приходила, но вас не застала.

С полминуты поразмышляв, я пришла к выводу, что наши покупки в магазине оплатил мистер Лонглейди, и чуть расстроилась.

– О, так это вы привезли наши покупки? – спросила я.

– Нет, но я видела, кто их привез, – сказала Мелоди.

– Правда? И как он выглядел? – Я ухватила ее за локоть: – Как выглядел этот человек?

– У него русые волосы и очки, – ответила Мелоди, будто этого было достаточно.

– Он ведь приехал на машине?

– На желтой.

– Может, горчичного цвета? – спросила я тоненьким голоском.

– Да, горчичного цвета, – согласилась Мелоди.

И тут я все поняла. Это был мистер Холт.

– У него были густые бакенбарды?

– По-моему, да.

Мелоди порылась в кармане и протянула мне какой-то шерстяной комок. Это была вязаная шапочка, зеленая, с выпуклым желтым солнышком.

– Я связала для тебя, – сказала Мелоди.

Я тут же натянула шапку на голову, чтобы скрыть смущение.

– Вау, спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответила Мелоди.

– Ты ее вязала до того, как мы поссорились, или после? – спросила я.

– И до, и после.

И Мелоди ушла. А я, стоя в дверях, прокричала:

– Спасибо за шапку и за то, что навестила, Мелоди!

И она прокричала в ответ:

– О, кстати, я хочу, чтобы меня называли Мел!

– Хорошо, Мел! – крикнула я и подумала, что имя ей идет.

Когда вернулась сестра, я все ей выложила. О том, что покупки привез мистер Холт.

– Мистер Холт! – воскликнула сестра, и завращала глазами, и энергично заработала челюстями, перемалывая жевательную резинку, что свидетельствовало об умственной активности. – Маме не надо рассказывать, – сказала она.

– Почему?

– Он сделал это тайком, и я думаю, он знает, что лучше.

– Лучше, чем что? – спросила я.

– Лиззи, – проговорила сестра очень серьезно. – Возможно, это он.

– Он? Боже, – сказала я, не зная, что и думать.

И я рассказала остальные новости о Мелоди. Какой она была милой, какой замечательный комплимент от мистера Лонглейди передала, а еще связала мне шапку и пришла в такую даль, а еще расстроилась из-за наших зверушек и вообще переживает, что мы переехали сюда.

– Вернее друга не имел никто, – сказала сестра. В такой формулировке ее замечание прозвучало поэтично, но, возможно, крылся в ней и легкий сарказм.

Тем вечером мы долго болтали, лежа в кроватях. Условились ничего не рассказывать маме о мистере Холте, решив, что просто позволим природе взять свое. Мы говорили и говорили, но заснули прежде, чем наш разговор иссяк.

Однажды рано утром, когда я еще лежала в кровати, послышался удивленный мамин вскрик. Я подумала, что она, возможно, проделала еще одну дыру еще в одной двери или ручка отвалилась. Но поняла, что она разговаривает по телефону.

– Я опоздаю, – сказала мама. – Может, вообще не смогу сегодня прийти.

И потом добавила еще что-то, бессвязно и всхлипывая, и мне стало ясно: случилось нечто ужасное. И так оно и было.

Я боялась спускаться на первый этаж, представляя, что могу там увидеть, но все-таки преодолела себя. На улице было совсем темно, а лампочка в прихожей перегорела, и мама в ночной рубашке сидела на полу, поджав ноги по-турецки, в руках ее моргал велосипедный фонарь. Я подумала, что с ней случился нервный срыв, и уже решала, что же делать – позвонить в полицию или сварить кофе, – как в дверь тихонько постучали. И вдруг перед нами возник мистер Холт в своем большом пальто. За его спиной занимался рассвет, а в молодых изгородях свиристели птицы. Это было похоже на сцену из «Белоснежки».

Мама отступила, впуская его, а потом увидела меня на лестнице и охнула. И сказала мне, что Дебби умерла. Я не поверила, подумала, что мне это все снится. Это же было весьма вероятным, с учетом появления мистера Холта в его огроменном пальто, да еще после того, как мы с сестрой решили, что он-то и есть будущий человек у руля, плюс все эти щебечущие птицы и чудовищная новость про Дебби. Как-то слишком много странного сразу, чтобы быть правдой. Поэтому я села на ступеньку, обхватила руками коленки и стала ждать, что будет дальше.

– Что вы планируете делать? – спросил мистер Холт.

– В таких случаях не планируют, – сказала мама.

Мистер Холт все стоял у двери.

– Я уверена, вы понимаете, насколько это для нас печальная новость, – сказала мама.

Мистер Холт взглянул на меня и кивнул:

– Я понимаю.

Затем добавил, что сейчас поедет, откроет гараж, а через час вернется.

– Я хочу вам с этим помочь, – сказал он.

А потом он ушел, и мама посмотрела на меня и спросила:

– Что он сейчас сказал?

А я просто кивнула, имея в виду, что он сказал именно то, что ей показалось.

Потом нам пришлось пережить несколько ужасных минут, когда остальные спустились и им пришлось выслушать новости. Дебби умерла на подушке в своем уголке и выглядела очень мирно. Никто из нас не слышал, как она лаяла, поэтому мы пришли к заключению, что она мирно умерла во сне. Нам было слишком грустно, чтобы демонстрировать скорбь. Поэтому мы съели по кусочку кекса «Баттенберг» и выпили по чашке чаю, а потом вернулся мистер Холт, и в его присутствии мы не могли упиваться горем, потому что должны были вести себя образцово-показательно.

– Хотите чашечку кофе? – спросила сестра.

– Нет, спасибо, милая, – сказал мистер Холт.

Мистер Холт спросил, как мы намерены поступить с Дебби. Мы все сказали, что хотим похоронить ее на лужайке и поставить каменное надгробие, но мистер Холт сказал, что это невозможно, потому что лужайка слишком маленькая. Он предложил кремировать ее у ветеринара и продолжать жить дальше.

Мы согласились, на самом деле никто из нас не хотел, чтобы Дебби лежала рядом со старым кроликом по кличке Зайка. Мистер Холт положил завернутую в одеяло Дебби в багажник своей машины, и мы все поехали к ветеринару. У ветеринара мистер Холт положил Дебби на стол, и все. Потом мистер Холт отвез нас домой и уехал.

Несколько дней спустя он принес камень. Размером камень был с два кирпича, бежевого цвета, – могильный камень Дебби, хотя никакой могилы не было.

– Какую надпись хотите сделать? – спросил мистер Холт.

Джек, который обычно очень хорошо формулировал мысли, предложил «Деббака», что не соответствовало его обычному уровню и звучало по-идиотски.

– «Дебби, лучшая собака в мире»? – попыталась я.

– Слишком длинно, – сказала сестра.

– «Дебби, собака», – сказал Джек.

– Слишком по-детски, – сказала я.

– Как насчет «Принцесса Дебби Рейнольдс»? – предложила мама. – Это ее официальное имя.

Но официальное имя настолько не подходило Дебби, что мы все растерялись и не знали, что ответить. Тут мистер Холт сказал:

– «ПДР» выйдет дешевле, а означает то же самое.

– Да, – сказали мы с сестрой, – «ПДР».

– Идеальная собака, покойся с миром, – сказал Джек, но это прозвучало как-то странно, и слова его оставили без внимания.

И когда через несколько дней мы снова увидели камень, на нем большими буквами было выбито «ПДР». Вырезанные в камне буквы были словно наполнены тенью и казались выпуклыми. Наверное, оптическая иллюзия или намеренный прием резчика по камню. Выглядело это мрачно и красиво, а значит, идеально подходило, чтобы увековечить память о нашей чудесной Дебби.

Мы провели церемонию возложения камня в саду, как всегда делают с надгробными памятниками, и с виду это был полный отстой – как будто кто-то бросил большой кирпич на лужайке, проходя мимо, – но никто ничего не сказал. Каждый из нас прошептал Дебби что-то тайное. Я поблагодарила ее за поддержку и извинилась за то, что однажды посадила ее в тачку.

Мистер Холт не стал к нам присоединяться. Это касалось только нас, и он не захотел видеть все наши рыдания и прочую чепуху, и, кроме того, он сказал, что и так уже потратил достаточно времени впустую.

Ужасность смерти Дебби невозможно описать. Нам ничего не помогало.

28

Когда мы добавили имя мистера Холта в Список, он уже завел привычку заглядывать к нам два-три раза в неделю и вместе с нами смотрел шоу на портативном «Филипсе», который нам одолжил. И ужинал, сидя на матрасе, пирогом или чем-то в этом роде и банкой мозгового горошка, а потом что-нибудь ремонтировал и уезжал в свою городскую квартиру.

Как-то в субботу он заехал разобраться с покосившейся передней дверью и спросил, за каким лешим мы все время ходим в прачечную, если у нас дома стоит стиральная машинка-автомат. Мы сказали ему, что она сломана. Он в этом усомнился. Какое-то время он разглядывал стиралку, а потом продемонстрировал логический подход.

– Правило первое: хорошенько посмотрите на машину, – сказал он, включая и выключая ее из розетки.

– Ладно, – сказали мы.

– И попытайтесь понять, что с ней не так, – сказал он, пытаясь вращать барабан по часовой стрелке.

– Ладно, – сказали мы. Нам уже стало скучно.

– Тогда вы, возможно, решите проблему, – сказал он, пытаясь вращать барабан против часовой стрелки.

Он объяснил, что при правильной эксплуатации машины обычно не ломаются. Но в маловероятном случае, если что-нибудь действительно пошло не так, немного здравого смысла плюс рациональное мышление будут ключом к решению проблемы, и с этими словами он нырнул в «Электролюкс» и вытащил из барабана заколку для волос.

Мы с сестрой были согласны, что мистер Холт в целом хороший, а его невероятная доброта, когда умерла Дебби, и одолженный телевизор дали ему право не проходить полную процедуру одобрения. Могильный камень доказывал, что он любит животных (в рамках разумного), и уж конечно, он любил телевизор, в особенности интеллектуальные игры вроде «Властелина ума», которая тогда еще была свежачком, и нам всем очень нравилось, как Магнус Магнуссон говорит: «Я начал, я и закончу». И он более чем устраивал Крошку Джека благодаря своему интересу к «Миру фактов».

Философия мистера Холта заключалась в том, что вот мир, а вот ты, и тебе нужно найти свое место в мире и не сходить с выбранного курса и себя уважать («Ни за что не поверю, что ты хочешь, чтобы тебя увидели в нечищеной обуви»).

Поначалу нам казалось, будто он говорит загадками или вообще на другом языке.

«Дайте мне с вашей мамой переночевать с этой мыслью; посмотрим, возможно, я не уверен; вы узнаете, что мы решили, не ваше дело; выспитесь хорошенько и сделайте еще раз правильно». Но нет, просто он был дисциплинированным и добросовестным, а еще скромным и не любил преувеличивать, не приукрашивал, не сгущал краски и не халтурил. Такой уж он был, а мы к такому поведению не привыкли.

И хотя мы вскоре поняли, что он лучше всех мужчин, которых мы когда-либо включали в Список, даже лучше милого мистера Олифанта, иногда все-таки казалось, что по образу мыслей он находится на расстоянии миллиона миль от нас, и мы спрашивали себя, не разочаруем ли мы друг друга в конечном итоге. У сестры, например, было ужасное чувство, что он, вероятно, из тех людей, что всегда стремятся решить проблему, вместо того чтобы поговорить о ней и вдоволь пожаловаться. Таких людей (отцов, решающих проблемы) мы уже видели и полагали, что это то единственное качество, с которым просто невозможно смириться.

Поэтому мы решили, что ему нужно будет пройти одно простое испытание. Я должна была рассказать ему даже не о проблеме, а о дилемме, ведь дилеммы чуть-чуть посложнее проблем, и посмотреть, как он отреагирует. Моя дилемма (настоящая) касалась моей подруги по переписке.

Вот какая была дилемма, и вот как я ее представила. У многих моих одноклассников были интересные друзья по переписке из Испании и Франции (переписку организовала школа) по имени Ольга или Мария, которые жили в горных районах или в Париже, но мою подругу по переписке звали Ребекка Беллами-Бриггс, и жила она на севере Англии, а познакомилась я с ней через журнал «Пони». Дело в том, что Ребекка написала мне, что она больше не хочет быть моей подругой по переписке. Меня это устраивало, потому что я уже думала о том же и хотела завести себе новую подругу из Испании или Франции с перспективой в будущем поехать в гости. Дилемма/проблема заключалась в том, что Ребекка вложила в письмо, которым разрывала со мной отношения, письмо от Джорджины Беллами-Бриггс, своей старшей сестры и любительницы лошадей, в котором та представлялась моей новой подругой по переписке.

Джорджина Беллами-Бриггс написала, что хотя у Ребекки уже в печенках сидят повторяющиеся истории о моей чудно́й жизни, она, Джорджина, находит мои письма очень забавными и поэтому займет место Ребекки в качестве моей подруги по переписке. И тут же переключилась и написала все то, что могла бы написать подруга по переписке. Рассказала мне о своей красивой кобыле Дайдо, и козе, и двух козлятах, которых звали Хепзибар и Нэнси. В этом-то и заключалась дилемма: соглашаться ли мне на замену Ребекки на Джорджину? Или мне следует отказаться от предложения и со спокойной душой искать испанскую (или французскую) подругу?

Я рассказала мистеру Холту всю историю, и он, слушая меня, отложил газету, чтобы ненароком не заглянуть в нее. Закончив, я попросила его совета. Он был сбит с толку и даже почесал голову, что доказывало его растерянность. Он так долго молчал, что я подумала, что он уже забыл мою историю.

– Как вы думаете? – спросила я и повторила суть проблемы: – Переписываться мне с Джорджиной или нет?

– Не знаю, милая, думаю, что тебе нужно самой решить, – сказал он и снова принялся читать газету.

И такой ответ мне очень даже помог.

Мистер Холт и мама медленно обменивались историями своей жизни, а нам она передавала обрывки из его рассказов. Он был уроженцем Восточной Англии. Ему было 33 года, но он казался старше из-за своих начальственных манер и любви к дисциплине и порядку. Как единственный ребенок пожилых родителей, он вырос эмоционально самодостаточным и поднимал шум, лишь когда видел, что кто-то ленится.

Нам с сестрой было ужасно интересно, что же мама рассказала ему о себе. Только вообразите: трудолюбивый сторонник дисциплины и она. Но что бы мама ему ни рассказала, их отношения крепли.

Одним субботним утром сестра подняла эту тему.

– А мистер Холт знает о тебе, и всех твоих таблетках, и т. д.? – спросила она.

– Да, знает, – ответила мама. – Я ему рассказала.

– И он ко всему этому нормально отнесся?

– Да, и в перспективе мы вдвоем с этим разберемся, – сказала мама.

– То есть вы пара? – спросила сестра.

И как-то так получилось, что да. Хотя у них было так мало общего – только любовь к крикету и абсурдистскому юмору, – вскоре мистер Холт переехал из своей квартиры в наш порушенный домик. Вещей с собой он привез совсем немного, только кое-какую одежду, книги, инструменты, матрас и баллончик средства от коррозии WD40.

Мама обсудила с нами перемены. Она предупредила, что, возможно, нам понадобится некоторое время, чтобы притереться друг к другу, и что иногда мистер Холт будет стремиться к одиночеству, но нам не следует принимать это на свой счет, просто ему нужно побыть одному и послушать радио в спальне. Она также указала, что мистер Холт нетерпим к небрежности и что лучше нам поберечь время и энергию и сразу все делать аккуратно.

Мистер Холт тоже обсудил с нами перемены.

– Вы, вероятно, заметили, что я довольно часто бываю здесь, – сказал он.

Мы ответили, что заметили.

– Это вы подобрали наши покупки в «Вулко» и привезли их нам? – спросила я, желая раскрыть эту тайну, раз уж он уделил нам внимание.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Мы так подумали из-за пирога в жестянке, которого точно не было в тележке, когда мы ее бросили, – сказала сестра.

– Да, – сказал Джек, – а мы заметили, что вы любите такие пироги.

– О, – удивленно сказал мистер Холт, чем себя и выдал. И продолжил речь о переменах: – Итак, вы, должно быть, уже заметили, что я довольно часто здесь бываю, и хотя я полагаю, что это не ваше дело, но скажу, что мы с вашей мамой вроде как хотим вести совместную жизнь вместе с вами, и я надеюсь, что вы не возражаете.

Мы кивнули и стали ждать продолжения. И он сказал, что если это так (если мы не возражаем), то он хотел бы вверить нам свою судьбу и посмотреть, не получится ли у нас поднапрячься и переехать в дом чуть побольше, ничего особенного, просто с дополнительной спальней.

– Что-что вы хотите нам вверить? – мужественно спросил Джек.

– Мои накопления, мое средство от ржавчины, – сказал мистер Холт, в этот момент державший в руке баллончик WD40, – и, конечно же, самого себя.

– А на что вы копите? – спросил Крошка Джек.

– Наверное, копил на новую машину, – ответил мистер Холт, – но передумал.

Итак, мистер Холт стал человеком у руля. И вначале он вел себя именно так, как он вел себя с мамой в первые месяцы ее работы в «Подснежнике», – сущий кошмар, педант, зануда, стоглазый брюзга. Вместе с ним в доме появились совок и веник, и мистер Холт сказал: «Ну вот, теперь вам придется подметать пол, никаких оправданий». И он спрашивал, почему у нас всегда столько грязного белья (мы знали, что лучше не говорить, что от стирки воздерживаемся по сугубо личным причинам); он настаивал на необходимости начищать обувь до блеска хотя бы раз в неделю, повторяя, что умер бы от стыда, выйдя из дома в грязных башмаках, – никаких оправданий этому нет (в отличие от истрепавшихся воротничков или сбитых каблуков, с которыми уже ничего не поделаешь). В доме завелся крем для обуви в баночке с изображением цветущей вишни и две пушистые обувные щетки, поскольку философия и самоуважение мистера Холта основывались на сверкающих башмаках.

Я не буду притворяться, что мама была счастлива, но она была в порядке. Я также не буду притворяться, что мистер Холт был чрезвычайно милым, он таким совсем не был, но он жил с нами и открывал дверь, если кто-нибудь звонил, – вроде невелико дело, но для нас оно многое значило. Он ограждал нас от забот, которые нас не касались, но рассказывал нам то, что нам следовало знать, и хотя характер у него был непростой, он обычно вспоминал о своем достоинстве, прежде чем дело принимало совсем неприятный оборот.

Он заботился о нас и заботился о будущем, и ради него он сумел породить в нас самоуважение, о котором сестра упоминала давным-давно, когда я с излишним энтузиазмом относилась к таблеткам. И теперь я признаю, что самоуважение куда выигрышнее таблеток.

Я хотела бы закончить эту книгу словами, что человек у руля нам оказался не нужен.

Какой бы это был мощный финал: мама сама встала у руля и прекрасно справлялась с жизнью без посторонней помощи! Но дело в том, что никто не может справиться с жизнью один, – если он по-настоящему один. За всеми этими смельчаками, которые справляются сами по себе, на самом деле стоит целая толпа людей, которые их любят, которым они нравятся, которые желают им добра и беспокоятся за них, которые говорят им добрые слова, и подбадривают их, и постоянно помогают. А маме, пока не появился мистер Холт, такой поддержки явно не хватало.

Мистер Холт стал членом нашей семьи, и нам бы хотелось, чтобы он был повеселее и чтобы иногда снимал свои ежовые рукавицы, а также пореже делал устные предупреждения. Но теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, что эта линия поведения была совершенно необходима и мистеру Холту не оставалось ничего иного, как требовать от нас уважения, опрятности и соблюдения приличий, а иначе мы бы не стали его слушаться и, возможно, ничего бы так и не получилось.

Много воды утекло с тех пор, и много чего еще можно рассказать, но, думаю, вы будете рады услышать, что мистер Холт по-прежнему живет с мамой – хотя и в другом месте, куда мы все переехали, – он по-прежнему стоит у руля, и в доме образцовый порядок.

Я не знаю, отблагодарил ли кто-нибудь из нас его толком за то, что он сделал, за этот баллончик WD40, за то, что он отказался от новой машины и своей склонности к одиночеству.

Вы можете сказать, что мистер Холт скрывался у всех на виду. Он присутствовал в маминой жизни и все делал правильно с того дня, как они встретились на собеседовании. Но, не привыкшие к такому типу мужчин, мы ошибочно решили, что он плохой и придирается к ней, и так же решила мама.

Страшно подумать, как легко мы могли бы его не заметить. И если бы Дебби не умерла, мы, возможно, так никогда и не включили бы его в Список. Мы выбрали для него не ту роль и продержали бы его в этой роли, продолжая с ним бодаться.

А еще мама могла не пойти на работу водителем или пошла бы работать водителем, но не в прачечную «Подснежник». И это было бы ужасно, ведь что бы там ни говорили о нас и о том, что такие, как мы, неизбежно оказались бы в нашей ситуации, мистер Холт уникален, на свете таких людей больше нет.

Я все спрашивала себя, когда именно мама в него влюбилась? Наверное, это произошло в тот день, когда она позвонила ему из телефона-автомата у паба и он встревожился из-за того, что она взяла меня в фургон. Мама вернулась в парк, и он поговорил с ней. И был очень добр, и беспокоился о маме и обо мне. Тогда она ничего не рассказала, поскольку никакой доброты в той беседе не увидела, а увидела одни упреки да критику.

И заявила тогда:

– А что еще мне с ней было делать?

И он ответил:

– Вы могли бы взять выходной.

И мама сказала:

– В моей ситуации выходные невозможны.

И эти ее слова произвели на него такое впечатление, что он посмотрел ей в глаза и сказал:

– Хотел бы я знать, как вам помочь.

И дело было сделано.

Когда он в нее влюбился? Ну это просто. В ту минуту, когда она вошла в дверь его кабинета. А догадался он об этом, когда на вопрос «А вы раньше когда-нибудь работали?» мама ответила: «Я две недели трудилась портнихой – в пьесе». Тут-то мистер Холт и понял, что нашел свою вторую половинку.

Послесловие

Мистер Холт

Доктор Норман

Мистер Свифт – ветеринар

Мистер Ломакс – кандидат от Либеральной партии

Мистер Додд – учитель – по возм. избегать

Угольщик – слишком далеко?

Мистер Лонглейди – бухгалтер и пчеловод

Мистер Олифант – типа фермер

Доктор Кауфман – доктор

Денис из гаража – слишком старый?

Кеннет – шофер

Папа

Викарий

Фермер Тернер

Мистер Гаммо – садовник

Чарли Бэйтс – муж

Примечания

1

Деревня (лат.).

2

«Шоу Дика Эмери» – британский комедийный сериал (1963–1981), в котором Дик Эмери представал в самых разных гротескных ипостасях. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

3

Теренс Рэттиган (1911–1977) – английский драматург, автор знаменитой пьесы «Глубокое синее море» об одном дне из жизни молодой женщины, поставившей все на карту во имя любви.

4

Денежная реформа, осуществленная в Великобритании в 1971 году, при которой произошел переход на десятичную систему исчисления.

5

Девочка из английской детской песенки, потерявшая овечек, которых пасла.

6

Повсеместное сокращение от английского Christmas (Рождество).

7

Джон Китс. «Ода соловью».

8

The Beautifull Cassandra – ранняя повесть Джейн Остин, пародирующая сентиментальные романы и повествующая о приключениях юной девушки.

9

Героиня детской песенки, которая сидит на пуфике: Little Miss Muffet / Sat on a tuffet…

10

Я не говорю по-нидерландски (нидерл.).

11

Я вырастила 100 штук (нидерл.).

12

Дайте посчитать (нидерл.).

13

Уроки испанского (исп.).

14

Роман Айрис Мёрдок (1961).

15

Легендарный рок-н-ролл Карла Перкинса (1955).

16

Английский актер, комик, наиболее известный по роли Третьего Доктора в сериале «Доктор Кто», где он играл с 1970 по 1974 год.

17

Имеется в виду Саша Дистель (1933–2004), в 1970 году он выпустил кавер-версию на французском языке популярной песни «Капли дождя падают на мою голову» (1969, Б. Бакарак и Х. Дэвид), которая впервые прозвучала в кинохите «Бутч Кэссиди и Санденс Кид». Он был одним из немногих не англоязычных исполнителей, покоривших чарты Британии.

18

Роман Эдит Несбит.

Content

Нина Стиббе
Человек у руля

Часть первая Пьяная и опасная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая Чарли Бэйтс

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья Приличная компания

23

24

25

26

27

28

Послесловие

Примечания