Сергей Синякин

Монах на краю Земли

(сборник)

Благодарю друзей-товарищей

по жизни и литературному ремеслу

Евгения Лукина, Сергея Васильева,

Юрия Брехова, Андрея Тужилкина,

Игоря Шахина, Михаила Малышева

и Александра Горохова, без споров

с которыми не родилась бы эта книга.

© ГБУК «Издатель», 2013

© Синякин С. Н., 2013

* * *

Монах на краю Земли

Посвящается моему отцу Синякину Николаю Васильевичу, жившему в трудное время, но не менявшему убеждений

Ленинград, октябрь 1937 года

Все осталось позади — и мучительные допросы, и наигранный гнев следователя Федюкова, и тоска полутемной мрачной камеры, где в дневное время по дурацкой тюремной инструкции нельзя было лежать или ходить из угла в угол, как этого требовали взвинченные неопределенностью нервы. Напоследок энкавэдэшник долго и мрачно размышлял, рисуя на чистом листе бумаги концентрические круги и непонятные зигзаги, потом вздохнул и хмуро спросил:

— Честно скажи, Аркаша, прямо выкладывай: как будешь вести себя на суде?

— Без утайки, гражданин следователь!

Следователь посопел.

— Так кто ты? — снова спросил он.

— Кадет, гражданин следователь! — без запинки отозвался Штерн.

— Это для меня ты кадет, — хмуро заметил следователь. — А для суда?

— Кадет, конечно, — удивился Аркадий Наумович Штерн, бывший аэронавт ОСОАВИАХИМа, а ныне подследственный из Лефортовской спецтюрьмы. — Что же я, враг самому себе?

— Молодец, — Федюков поиграл карандашом, подвигал бровями, скучающе полистал пухлое дело. — А за что арестован?

— За распространение клеветнических измышлений, льющих воду на мельницу попов и религиозных фанатиков, — без запинки доложил Штерн.

— Точно?

— Как в аптеке!

Следователь сжал мохнатую лапу, и карандаш с треском переломился на две неровные половинки. Штерн завороженно смотрел на обломки карандаша. Следователь усмехнулся.

— Вот так, Аркаша, — удовлетворенно сказал он. — И не дай Бог, если мне твое дело вернут на доследование.

— Вы же в Бога не верите! — не удержался подследственный. — Тоже, значит, льете воду на мельницу религиозного фанатизма?

Федюков ухмыльнулся.

— Гад ты, Аркаша! — убежденно сказал он. — Классовый враг, пригревшийся на груди нашей молодой советской науки!

Следователь был в прекрасном настроении. Как говорится, кончил дело и гуляет, соответственным образом, смело.

— Чай пить будешь? — спросил он.

— Буду, — дерзко согласился Штерн. — С лимоном и бутербродами.

— Вот сволота! — грустно констатировал следователь. — Ты читал, что Ленин о таких, как ты, мракобесах писал?

— Никак нет! — отрапортовал Штерн, уже понявший за месяцы своего заключения, что со следователями не спорят и ничего им не доказывают. Следователи просто выполняют указания свыше, и любое противоречие задевает их нежную душу настолько, что они тут же пускают в ход свои пудовые кулаки. Штерн уже прошел через все испытания. Для следователя главное, чтобы все шло, как по писаному. Разумеется, писанному ими самими.

Посидев в камере и пообщавшись с такими же бедолагами, ощутив мощь следственной машины на своих боках, Штерн понял, что правило не плевать против ветра было придумано умными людьми. Находились, правда, ретивые, которые пытались найти закон и справедливость. Однако уже через неделю и они покорно подписывали протоколы с самыми бредовыми показаниями, а в камере смущенно оправдывались стечением обстоятельств, застенчиво пряча в тень синяки и кровоподтеки на скулах. Штерн быстро усвоил правила игры, в которую оказался втянут против воли и в которой был бессилен изменить установленные кем-то правила; осознав это, протоколы он подписывал сразу, следя, однако, за тем, чтобы написанное Федюковым не могло повредить другим.

Поведение подследственного пришлось Федюкову по душе. Не выделывается, гаденыш, адвоката не требует, в протоколах расписывается без нажима. Правильный подследственный. Экономит дорогое время работника госбезопасности. И на товарищей зря не клепает. Сам виноват, мол, сам и отвечу. Такому в мелочах и навстречу пойти не грех. Он пододвинул Аркадию Наумовичу обвинительное заключение, и Штерн, не читая и не выпендриваясь по поводу орфографических ошибок, без раздумий написал, что ознакомился с этим заключением и целиком с ним согласен. Следователь шумно вздохнул, спрятал дело в сейф и широким жестом пригласил Аркадия Наумовича к столу.

— Садись, — сказал он. — Чай будем пить… с бутербродами. А ты мне расскажешь про эту… про аэронавтику свою.

— А не боитесь, гражданин следователь? — усмехнулся Штерн.

Федюков поднял брови, долго и подозрительно взирал на непонятно чему веселящегося подследственного, потом буркнул, тайно ожидая подвоха:

— Чего мне бояться?

— Меня же за эту самую аэронавтику арестовали, — сказал Штерн. — Выходит, вредная наука. Вдруг и вас за ненужное любопытство привлекут?

Такого оборота Федюков не ожидал — он побагровел, надулся, но тут же багровость лица сменила мертвенная бледность, словно за спиной своего подследственного Федюков увидел саму Смерть или ее заместителя по исполнению приговоров.

— Вот и пои такую сволоту чаем, — буркнул Федюков. — Шуточки у тебя, как у Николая Ивановича Ежова. Садись, подлец, и про Усыскина рассказывай! Это правда, что вам Блюхер именные часы вручал?..

Суда Аркадий Наумович ждал с особым нетерпением. Ночами он разучивал свою оправдательную речь, которая, как ему казалось, камня на камне не должна была оставить от доводов обвинения. В конце концов, есть неоспоримые научные данные, добытые героями науки! А против доказанных научных фактов, по его мнению, идти было невозможно. Факты, уважаемый гражданин следователь, они и в Африке факты. Придется вам, товарищ Федюков, ответить за провокационное избиение научных кадров молодой Советской республики. Да, Аркадий Штерн не академик Павлов, но и его вклад в науку не менее ценен, чем труды академика! И считаться с этим придется всем, а в первую очередь вашему вонючему ведомству. При социализме никому не позволено человека безвинного в тюрьму сажать, не царское беззаконное время! И славное имя Алексея Усыскина научная общественность вам марать не позволит. Нет, не позволит! Пусть он, Штерн, молод, но как член ВЛКСМ он тоже верен заветам вождя мирового пролетариата и будет отстаивать свою научную правоту в самых высоких инстанциях, вплоть до Центрального Комитета партии. Да! Вплоть до Центрального Комитета!

Только напрасно Штерн разучивал эту самую свою речь. Не было никакого суда! Зря он готовился к схватке с государственными обвинителями, которых оставили в заблуждении отдельные нечестные научные руководители типа Мымрина и Авдея Поликарповича Гудименко. Штерна долго держали с группой таких же унылых бедолаг в темном облупленном предбаннике. Каждый побывавший в зале, где отправлялось правосудие, выходил оттуда бледный и растерянный, и обозначенный ему срок в десять лет без права переписки или семь лет лагерей усиленного режима с последующим поражением в правах на пять лет вгонял оставшихся в предбаннике в животный страх и сомнения в собственной судьбе. Наконец пришло время и Аркадия Штерна.

За столом, покрытым зеленым сукном, под большим портретом Сталина сидели трое. В центре был невысокий лысый судья в полувоенном френче, по бокам его располагались двое военных, судя по звездам в петлицах, в немалых чинах. Судья обладал тихим, тонким и оттого противным голосом. Ворот френча был тесен судье, и он то и дело пытался оттянуть его пальцами, чтобы дышалось легче.

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — с одышкой спросил судья.

— Штерн Аркадий Наумович, восемнадцатого мая одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, — сказал Штерн.

— Вы признаете себя виновным? — спросил судья, бегло проглядывая обвинительное заключение.

— Видите ли, гражданин судья… — промямлил Штерн.

— Достаточно, — махнул рукой судья и поочередно наклонился в обе стороны, совещаясь с военными. Совещание было кратким, после обмена мнениями троица пришла к согласию, и судья в гражданском встал, держа обеими руками листок синей бумаги, похожей на оберточную.

— Штерн Аркадий Наумович, — сказал он. — Вы признаны виновным в измышлении и распространении слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку. На основании статьи пятьдесят седьмой прим. десять трибунал приговаривает вас к пятнадцати годам лишения свободы с последующим поражением в правах сроком на три года. Вам ясен приговор?

— Но, гражданин судья… — Штерн был изумлен и сломлен. Скорый суд так потряс бывшего аэронавта, что он не находил слов. Впрочем, его оправдания не требовались никому. Военные проглядывали какие-то бумаги и на подсудимого внимания не обращали, в глазах гражданского были скука и пустота.

— Вам ясен приговор? — тонко переспросил судья, и голос его отрезвил Аркадия. Говорить и спорить было бесполезно, механизм правосудия с лязгом провернулся, перемалывая его судьбу; решение, принятое сидящей за столом тройкой, было окончательным и бесповоротным. С большим успехом можно было оспаривать смену времен года. И Штерн смирился.

— Приговор мне ясен, гражданин судья, — потухшим голосом произнес он.

— Распишитесь, — сказал судья. — Здесь и еще вот здесь.

И Аркадий Штерн расписался за путевку в новую жизнь, которой ему предстояло жить пятнадцать лет, кажущихся отныне бесконечными и бессмысленными.

Экибастузский лагерь. Декабрь 1946 года

У «кума» было тепло и уютно. Лучше, чем в бараке. Опер Лагутин был опытным сотрудником, прошел не одну зону, заключенных знал, как знает скрипач свой инструмент, поэтому на струнах нервов Аркадия Штерна играть не торопился — давал заключенному разомлеть в тепле и отвлечься от бытовых неурядиц. Чаю он не предлагал, да это и к лучшему было, подлянки, значит, за душой не держал и в стукачи вербовать не собирался. Да зачем ему было нужно вербовать зэка, девять лет отсидевшего по разным зонам и оттого образованного по тюремным меркам не хуже политкаторжанина царских времен. У него и без Штерна было кому стучать. И не простые зэки постукивали, работали на него авторитетные в зоне люди. Воры и те не гнушались отдать через «кума» свой долг Родине. И не потому, что патриотизм их заедал, как барачная вошь, а потому, что отказ работать на опера был чреват крупными неприятностями, приходящими к отказнику сразу после отказа. Но все-таки вызов к «куму» всегда грозит неприятностями, поэтому, даже разомлев от тепла, заключенный Аркадий Штерн ушки свои отмороженные держал на макушке и бдительности не терял. Капитан Лагутин неторопливо листал бумаги, и Штерн понял, что это его личное дело, за время отсидки обросшее лагерными подробностями.

— Мне тут, понимаешь, дело твое на глаза попало, — задумчиво сказал «кум». — Я не понял, за что ж тебя все-таки посадили.

— В обвинительном заключении все сказано, — вздохнул Штерн.

«Кум» даже не рассердился на неуставное обращение.

— Нет в твоем деле обвинительного заключения, — сказал он. — Только постановление большой тройки и все. Но не зря же тебе сам Ульрих срок отмерил… Ты кем до ареста был?

Аркадий грустно усмехнулся.

— Да я уж и подзабыл за девять-то лет, гражданин капитан, — сказал он. — Вроде аэронавтикой занимался.

— На самолетах, значит, летал? — уточнил «кум».

— Летал… — Штерн уставился на жаркое алое нутро печки. Рассказывать о себе ему не хотелось. Да и не стоило, пожалуй. Он вспомнил мордатого следователя Федюкова и его слова: «Ты для себя главное запомни! Ты, подлюга, живешь, пока молчишь. А как хавало свое разинешь, так тебе сразу капец и настанет». Мудр был следователь Федюков, а не сообразил, что даже причастность к делу о клеветнических измышлениях аэронавта Штерна путем расследования этого дела чревата была бедой. Не сообразил и сгинул в этом же Экибастузском лагере, зарезан был уголовником, якобы за хромовые свои сапоги. Да на хрен урке были нужны его стоптанные хромачи, дали команду завалить, он и завалил без излишних размышлений.

— Летал, гражданин капитан. Только не на самолетах, а на воздушных шарах.

— Эге, — сказал «кум». — Это как у Жюль Верна? «Пять недель на воздушном шаре», да?

Оперуполномоченному Лагутину было лет двадцать семь, на четыре года меньше, чем в апреле исполнилось самому Штерну. Не знал Лагутин или по молодости помнить не хотел одного из основных зоновских законов: меньше знаешь — дольше живешь. «Пять недель на воздушном шаре»… А девять лет не хочешь? Девять лет, не опускаясь на материки. И еще предстоит шесть лет лететь. В неизвестность.

— В постановлении непонятно написано, — сказал «кум». — Сказано, что осудили тебя за клеветнические измышления и распространение слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку, значит. Это какую хренотень ты порол, что тебя в лагерь упекли?

— Я за эту самую хренотень уже девять лет отсидел, — ответил Штерн. — И еще шесть сидеть. Вам простое любопытство удовлетворить, гражданин уполномоченный, а мне очередной довесок.

— Не будет тебе довеска, — веско сказал Лагутин. — Я здесь решаю, кто досидит, а кто на новый срок пойдет.

— Был у меня такой следователь — Федюков, — вслух подумал заключенный Штерн. — Он на меня дело оформлял. И что же? В этом лагере я его и встретил. В прошлом году с заточкой в боку помер. В причине смерти туберкулез проставили.

— Ты меня не пугай, — сказал Лагутин. — Говори, за что тебя в зону посадили? Какой сказкой народ пугал?

— Никого я не пугал. Сказал, что сам видел, что товарищи видели, своего ничего не придумывал. Только партия сказала: вреден ты, Аркадий, молодой советской науке, опасен нашей стране. Дали пятнадцать лет для исправления и понимания своих политических ошибок.

— Исправился? — усмехнулся оперуполномоченный.

— На полную катушку, — подтвердил заключенный. — До того исправился, что прошлого и поминать не хочу. Не было ничего. Померещилось.

— Значит, не желаешь со мной говорить по душам, — подвел итог оперуполномоченный Лагутин и желваками на румяных литых скулах задумчиво поиграл. — Ну смотри, Штерн! Запомни: судьи твои далеко, а я — вот он. Ты со мной в молчанку играешь, так ведь я ж и обидеться могу. Скажем, еще на червончик.

Штерн вздохнул.

— Эх, гражданин капитан, — сказал он горько. — Что мне червончик, если самые лучшие годы я за колючей проволокой повстречал?

— Ничего, — оперуполномоченный наклонился над бумагами. — Ты и сейчас не стар. Тридцать три — возраст, как говорится, Христа. Самый расцвет человеческий. А ты помоложе Христа будешь.

— Отстал я от поезда, — сказал Штерн. — И от науки отстал. Теперь мне на воле только уголь кайлом рубить или бетон мешать.

— У нас все профессии почетны.

— Это точно, — согласно качнул головой Аркадий Штерн. — Так я пойду, гражданин капитан?

— Погоди, — Лагутин, скрипя хромовыми сапожками, подошел к нему, и Штерн увидел блестящие от любопытства и близости неразгаданной тайны глаза. — Ты хоть намекни, в чем дело! Я понимаю — военная тайна, но ты намекни, я сам дойду до истины!

— Ладно, — сказал Штерн. — Я намекну. Только вы меня больше не вызывайте. Честное слово, вам самому спокойнее будет.

Оперуполномоченный кивнул.

— В старом учебнике географии картинка была, — задумчиво сказал Штерн. — Монах добрался до края земли, разбил небесную твердь и смотрит, что там внизу. Вот и вся военная тайна.

Глаза Лагутина сверкнули.

— Я так понял, что вы с высоты что-то запретное увидели, — сказал он. — Дирижабли там военные или технику какую секретную, да болтать лишнее стали. Это я понимаю. Религиозная пропаганда-то здесь при чем?

— Вы приказали, я вам намекнул, — устало пожал плечами Штерн. — Можно я в барак пойду, гражданин капитан? У вас в оперчасти долго сидеть нельзя, за ссученного принять могут.

— Иди, — разрешил оперуполномоченный и задумчиво проводил Штерна взглядом. Капитан Лагутин так и остался в неведении об обстоятельствах, отправивших аэронавта Штерна в лагерь на долгие пятнадцать лет. Туман был в намеках Штерна, густой непроглядный туман. Может быть, это было и к лучшему — начнешь вглядываться, такое увидишь, что самому жить не захочется, а если и захочется — так не дадут.

Идти от теплого домика оперчасти до теплого вонючего барака через пронизываемый морозными ветрами пустырь — дело безрадостное и тяжелое. Зона была пустынна, только часовые на вышках, завязав шнурки шапок-ушанок под подбородками, бодро притопывали и время от времени освобождали из тепла ухо — не идет ли смена, не ползут ли по скрипучему снегу к колючей проволоке беглецы? В бараке было шумно. Прибыли новенькие, и их разместили в бараке, где жил Штерн. К их койкам началось сущее паломничество — не земляки ли, нет ли среди вновь прибывших знакомых, а то и — упаси Боже! — близких родственников. У буржуйки сидел высокий плечистый грузин и рассказывал любопытствующим, среди которых крутились и те, кого подозревали в стукачестве, свою нехитрую историю. Грузин был мастером на буровой, и бурили они в Чечне сверхглубокую скважину. Только вот беда — достигли запланированной отметки, а из скважины вместо нефти ударил фонтан обычной соленой воды. «Тут нас обвинили во вредительстве, — горячо закончил грузин. — Всю смену в одну ночь взяли, геологов арестовали. Полгода допрашивали. Все главарей заговора искали. Какой заговор? Нет, ты скажи, какой тут заговор может быть?! Ну, я понимаю, геологов арестовали. Это, может, и правильно, не знаешь науки, нечего нефть искать! А нас-то за что? Нас зачем? Все спрашивали, кого я из летчиков знаю, с кем разговоры вел, про каких-то аэронавтов расспрашивали… — грузин безнадежно махнул рукой. — Я сказал, никого не знаю. Чкалова знаю. Леваневского знаю. Байдукова с Громовым знаю. Больше никого не знаю. Мне в небеса смотреть некогда, я в землю смотрю. На небе нефти нет. Так они мне написали в постановлении — „за распространение религиозных слухов, порочащих социалистический строй, наносящих вред социалистической экономике и в целом всей советской стране“! Какие религиозные слухи? У нас в семье после деда никто в Бога не верил!»

— Вот за это и посадили! — строго сказал один из слушателей. — Верил бы в Бога, глядишь, он бы тебе и пособил!

Услышав последние слова грузина, Аркадий Штерн подобрался ближе.

— А на какую глубину бурили? — спросил он.

Грузин встретился глазами со Штерном, долго откашливался, потом спросил:

— Что, дорогой, тоже геологоразведчик?

— Да нет, — отвел глаза Штерн. — У меня профессия иная была, я вглубь не рвался, я наоборот — в выси…

— Летчик, значит? — нахмурился грузин.

— Почти, — кивнул Штерн.

Экибастузский лагерь. Октябрь 1949 года

Блатные пришли в барак неожиданно. По-хозяйски усевшись на корточки у стены, они некоторое время разводили рамсы со старостой, потом «шестерка», худой мужичок золотушного вида, подошел к нарам, на которых лежал вернувшийся со смены Штерн, небрежно ткнул Аркадия в бок:

— Слышь, фраер, тебя пахан кличет!

Штерн сел, чувствуя, как ломит все тело. Лицо покрывала испарина. «Заболел я, что ли?» — тупо подумал он.

В углу сидел старик в темно-синем гражданском костюме. Рядом с ним корячились на корточках два мордоворота, шеям которых было тесно в рубахах. Пальцы всех троих синели наколками. Лицо у старика было удивительно интеллигентным. Аркадий Наумович не удивился бы, встреть он этого человека в своем институте. Впрочем, в зоне он тоже ничему старался не удивляться. Здесь можно было увидеть бывшего профессора, тискающего ночами романы и охотно чешущего пятки уголовному авторитету, у которого имелась лишь одна извилина, да и та блатарю была нужна лишь для того, чтобы пистолет при грабеже не выронить. И наоборот, порой зона являла странные типы гордых людей, которых не могли сломить ни издевки тюремщиков, ни многодневное содержание в БУРах.

— Присаживайся, — мирно предложил старик. — Поговорить надо.

Штерн понимал, что старичок держит масть. С такими надо говорить без выпендрежа, обидится старичок, и всхрапнуть не удастся, в любой камере достанут. Поэтому он покорно опустился на корточки, внимательно глядя на старика. Тому поведение «политического» пришлось по душе, даже усмешка легкая тронула его тонкие синие губы.

— Аркадий Наумович Штерн, — сказал старик. — Я правильно излагаю?

— Все верно, — отозвался Штерн. — Как у опера в анкете. А как мне к вам обращаться?

Блатаря он знал. Это был знаменитый Седой, питерский законник, согласно воровскому обычаю инспектирующий зону по приговору ленинградского суда, отвалившего вору три года за заказную кражу. Седой был из правильных бродяг, против установленных правил не шел. Если вору положено время от времени садиться на зону, то он делал все, как предписывает воровской закон.

— Андреем Георгиевичем меня от рождения кличут, — сказал Седой. — А базар у меня к тебе будет вот какой, Аркадий Наумович. Ты на месте аварии стратостата «Север» был?

— Был, — ответил Штерн, чувствуя, что его опять лихорадит.

— Должок с тебя, — сказал вор.

— За что? — Штерна качнуло. — Я, что ли, в той аварии виноват был?

— Это мне без нужды, — сказал Седой. — Здесь ты со своими начальниками определяйся. А вот платиновую звездочку, что ты с этого самого стратостата заныкал, придется отдать.

— Какую звездочку? — недоуменно спросил Аркадий. — Андрей Георгиевич, побойтесь Бога! Откуда на стратостате платина? Вы хоть представляете, как он устроен?

— Ты мне марку не гони, — процедил уголовник. — Сказал, значит, знаю! Это ты гапонам можешь гнать дуру, я в легавке не работаю, у меня подсчеты другие.

— Не было там никакой платины, — с отчаянием выпалил Штерн. — Честное слово!

— Я ведь тебя на понт не беру, — продолжал Седой. — Тебе еще долго чалиться, потому я тебя не гоню, пораскинь мозгами, можно ведь до звонка и не досидеть. А чтобы тебе лучше думалось… Митяй!

Один из громил торопливо вскочил на ноги, и прежде, чем Штерн привстал, тяжелый удар опрокинул его на пол барака. Аркадий привычно скрючился под ударами, защищая уязвимые места, и не отбивался — понимал, что бьют для острастки.

— Будя, — совсем по-домашнему сказал старик. Сильные руки подняли Штерна на ноги. Ноги разъезжались, Аркадия Наумовича покачивало. Ему было больно, стыдно и обидно. Заключенные издалека наблюдали за происходящим. Никто не вмешивался.

— Вот так, Аркаша, — снова скривил в усмешке губы Седой. — Сроку тебе на раздумья пока даю два дня. А там посмотрим.

— Да если бы она и была, — не сдавался Штерн. — Что же я ее с собой в зону бы приволок? Кто бы мне это позволил?

Седой, казалось, обрадовался.

— У меня с волей связь имеется. Нарисуешь схемку, ребята твою заначку найдут и мне брякнут. Тут у нас с тобой полное согласие и наступит. Но сразу скажу, не надейся мне динаму крутить. Я с тебя за все спрошу. Правильно, Митяй?

Громила поставленным ударом послал Аркадия на пол.

— Все в масть, Седой! — льстиво сказал он. — Тебя наколоть глухой номер.

— Два дня! — сказал Седой, и троица вразвалочку пошла к выходу.

Штерн умылся, нервно громыхая носиком рукомойника. Били его умело. Тело ныло от ударов, но заметных синяков не осталось. Провожаемый взглядами других заключенных, Аркадий вернулся на свое место и лег, глядя в потолок. Только этого ему не хватало! Похоже, что уголовнички слышали звон, да не знали, где он. Платиновая звезда! Не поверят ведь сволочи, поставят на нож! Пойти и рассказать все оперу? Нет, это не выход. Тот, кто на Седого настучит, на этом свете не задержится. Неожиданная мысль испугала Штерна: а что если Седой пришел не от себя? Вдруг его прислали оперативники? Господи! Из этой ситуации выхода вообще не было! Аркадий сел, обхватив руками голову, и застонал.

— Больно? — осторожно спросил сосед по нарам Дустан Кербабаев, туркмен из Богом забытого горного селения, осужденный за подготовку государственного контрреволюционного переворота. — Очень больно, Аркадий?

Штерн отрицательно помотал головой.

— Это ерунда, Дустан. Это просто семечки. Вот в тридцать седьмом меня мутузили, до сих пор вспоминать страшно. У Николая Ивановича были мастера, эти по сравнению с ними просто щенки.

— Что им от тебя надо? — спросил Кербабаев. — Ты их чем-нибудь обидел?

— Нет, — тоскливо отозвался Штерн. — Ты не поймешь, Дустан.

Кербабаев не настаивал. На зоне в душу не лезут, у каждого хватает своих забот.

Штерн не спал всю ночь, но так ничего и не придумал. К утру он уверился в том, что если хочет остаться в живых, у него есть только один выход — побег.

Первый день из отпущенных ему Седым выдался мрачным и серым. Облака были низкими и грозили вдавить обитателей зоны в землю. Норму Аркадий в этот день не выполнил. Когда клеть подняла смену на поверхность, Штерн сразу же обратил внимание на необычное поведение охраны. Ежедневный обыск, который всегда проводился охранниками формально, сегодня был на редкость тщательным. Режимники, шмонавшие заключенных, ругались нещадно. Еще больше суетились шныри из комитета общественной самообороны заключенных. Одного из них Штерн немного знал, поэтому, оказавшись рядом, негромко спросил:

— Что случилась, Вася? Побег?

Тот, опасливо глянув по сторонам, буркнул:

— Куда здесь бежать? Седого с его жиганами пришили.

Седого и его громил убили ночью прямо в бараке. Били заточкой и били беспощадно. Тем удивительнее, что никто из обитателей барака ничего не слышал. Даже дневальные, поддерживавшие огонь в печках. Оперативники несколько дней таскали на допросы зэков. Десятка полтора особо непокорных отправили в барак усиленного режима, но поиски ничего не дали. Врагов у Седого хватало, у многих имелись веские причины для того, чтобы пустить в ход заточки. Розыск, проведенный блатными, был более тщательным и жестким, но и он ничего не дал. Странное дело! О том, что Седой что-то предъявлял накануне убийства «политическому» Штерну, знали многие. Но в своих розысках его обошли и оперативники, и блатные. Даже вопросов никто не задавал. Видимо, и тем, и другим он казался мелкой сошкой, недостойной внимания, лагерной вошью, которая не может оказать сопротивления сильным мира сего.

В одну из бессонных ночей Аркадий Наумович рассказал все католическому священнику Олесю Войтыле, осужденному по делу карпатских националистов к двадцати пяти годам лишения свободы. Священнику повезло, его осудили, именно когда смертная казнь в Союзе была отменена. Сам ксендз видел в этом обстоятельстве знамение Божье, по его мнению, Бог хранил своих верных слуг. Штерн рассказал ему все без утайки. Священник слушал, хмуря густые брови, потом осенил его крестным знамением и изрек:

— То Бог вам посылает испытание, пан Штерн. Не зря сказано: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются. Истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес». Терпите, пан Штерн, вы один из знающих истину. Гонения пребудут, а вы приняли Его закон и положили слово Его в сердце свое. Придет час и востребовано будет.

Ленинград. Май 1954 года

На стене висел большой черный динамик. По радио дребезжали марши — праздновали девятую годовщину Победы. По улицам ходили толпы бывших фронтовиков. В этот день Штерн старался не выходить из дому. Не дай Бог, встретишь знакомого, начнутся вопросы: в каких войсках служил, на каком фронте воевал, где войну закончил? Не объяснишь же каждому, что всю войну вкалывал на победу в Экибастузском исправительном лагере. Уголек для домн рубил, чтобы броня у наших танков крепче была. Знакомый промолчит, только вот смотреть косо станет — мол, пока мы крови своей не жалели, ты, вражина, в лагере отсиживался, жизнь свою драгоценную берег. Объясни ему, что писал заявление за заявлением, на фронт просился, кровью, так сказать, вину, которой не чувствовал, искупить. И не твоя вина, что лагерное начальство на каждом заявлении отказ красным карандашом писало.

— Аркадий Наумович! — в комнату постучали.

— Войдите! — крикнул Штерн.

И в комнату вошла активистка домового комитета Клавдия Васильевна, пережившая в Ленинграде блокаду, лично знакомая с академиком Орбели и поэтессой Ольгой Берггольц, похоронившая в дни блокады всю свою многочисленную родню и чудом выжившая сама. Сколько лет уже прошло, а лицо ее все еще хранило острые сухие следы блокадного голода, и сама Клавдия Васильевна казалась невесомой; она была похожа на грача или скворца, прилетевшего по весне обживать скворечник и еще не оправившегося от тягот перелета.

— Аркадий Наумович, — снова сказала она, по-птичьи наклонив голову и глядя на соседа по коммунальной квартире с нескрываемым подозрением. — Вас вызывают!

О соседе она знала мало. Знала, что он не воевал (и это было уже само по себе подозрительно), знала, что во время войны он находился в лагере для политических (и это было подозрительно вдвойне: по ее мнению, в трудное для страны время сидеть в лагере за политические убеждения мог только заклятый враг советской власти). Знала, что друзей и товарищей у Штерна почти не водилось (это также вызывало подозрения, а приходившие к нему редкие знакомые вызывали у соседки приступы политической бдительности). Поэтому, получив сегодня от почтальона повестку, приглашающую соседа на Большой Литейный в известное учреждение, Клавдия Васильевна вновь преисполнилась привычным недоверием к нему.

— Вам повестка. Надеюсь, вы догадываетесь куда? — сказала она. — На завтра, к одиннадцати часам.

На свободе Аркадий Штерн был около полугода. Может быть, и не вышел бы из лагеря, только ему повезло. В начале пятидесятых случился процесс над врачами-вредителями, а у оперуполномоченного Лагутина, как на грех, жена работала кардиологом в лагерной больничке, а дядя ее вообще, оказывается, служил в кремлевке и был чуть ли не правой рукой главного врача-вредителя Виноградова. Лагутина вместе с женой арестовали, полгода шло следствие, потом умер Сталин, и всех вредителей в одночасье выпустили. Но, как в органах водится, Лагутин к прежнему месту службы уже не вернулся. Поэтому, когда срок Аркадия Наумовича Штерна истек, вредить ему было некому, и в начале декабря пятьдесят третьего он вышел на свободу с небольшим фибровым чемоданчиком, в котором легко уместились все его пожитки.

В Москве Штерна не прописали, но неожиданно легко позволили обосноваться в Ленинграде, где на Васильевском острове в коммунальной квартире жила его тетя Эсфирь Николаевна Северцева, вдова знаменитого полярника, пережившая и мужа, убитого немецкой пулей под Синявино, и ленинградскую блокаду, и первые не менее голодные послевоенные годы. Эсфирь Наумовна племянника любила, но, к сожалению, умерла в начале пятьдесят четвертого, оставив Аркадию большую и просторную комнату, вещи из которой большей частью были проданы еще в блокаду. В коммунальной квартире было три комнаты, принадлежавших разным хозяевам. В одной жил отставной армейский подполковник Николай Гаврилович Челюбеев, в другой — Клавдия Васильевна. Некоторое время они объединенными силами принимали все мыслимые и немыслимые попытки избавиться от нежелательного наследника соседки.

От повестки Штерн ничего хорошего не ждал. Выходит, вспомнили о нем в этом учреждении! Когда Аркадий освобождался из лагеря, его вызвал в оперчасть высокий чин, причем не местный, а приезжий, явно москвич. В отличие от местных тюремщиков с делом Штерна он был знаком не понаслышке, поэтому сразу же взял, как говорится, быка за рога.

— Вы Усыскина хорошо знали? — сразу спросил он. — А Минтеева? Урядченко? Николаева?

За пятнадцать лет Штерн эти фамилии и забывать стал, а тут — на тебе! — напомнили. Он словно опять увидел изорванный стратостат и изуродованную гондолу, в иллюминаторах которой блестели толстые темные стекла. Полный Минтеев в свитере и длинной черной кожаной куртке стоял на коленях, заглядывая в гондолу, а Урядченко с Николаевым торопливо откручивали гайки заклиненной двери кабины, чтобы вынести тела погибших.

— Ну? — снова требовательно спросил чин. Был он сыт, откормлен и чисто выбрит. Пахло от него «Шипром» и хорошим коньяком.

— Знал, — сказал Аркадий Штерн. — Как не знать, работали когда-то вместе.

— По Осоавиахиму, значит? — уточнил чин. — И кто из вас на месте аварии был?

— Все четверо были, — хмуро сказал Штерн. — Все вместе подъехали. Одновременно. Вологодские власти нам тогда, если помните, полуторку выделили для поисковых мероприятий.

— Ну-ну, — кивнул чин. — Но ведь известную вам вещь с места аварии забрал кто-то один, так? И кто это был? Минтеев? Урядченко? Николаев? Или ее забрали вы?

— Я не забирал, — отказался Штерн. — Я в это время наружные датчики снимал. Сами знаете, как у нас бывает — наедет местное начальство, натопчут, из любопытства все захватывают, потом и смотреть нечего будет.

— А Урядченко с Николаевым что делали? — нетерпеливо мотнул головой чин.

— Люк раскручивали. Ребята в гондоле мертвые лежали, а покойника через узкую дырку не вытащишь.

— А Минтеев? — продолжал москвич.

— Да не помню я! — вспыхнул Штерн. — Пятнадцать лет назад это было, гражданин следователь! И все эти годы я не мемуары писал, уголь рубил!

— Значит, Минтеев? — задумчиво протянул тип.

— Не знаю, — сказал Штерн. — И не желаю знать.

— Темните, — не отставал москвич. — А с Палеем вы откровеннее были!

— Господи, — простонал Штерн. — С каким еще Палеем?

— С Абрамом Рувимовичем, — напомнил гость из столицы. — С писателем, который вас в первый день расспрашивал обо всем.

— Господи-и, — вздохнул Штерн. — Да с нами тогда разве что школьные учителя не беседовали! Разве всех упомнишь!

Московский чин встал из-за стола, заложив руки за спину, обошел сидящего на стуле заключенного, стал у Штерна за спиной и сказал:

— Дальнейшее содержание вас под стражей признано нецелесообразным, — он сделал паузу, давая Штерну осознать произнесенное, потом наклонился к его уху и, брезгливо морщась, прошипел: — Но если ты болтать не по делу будешь, мы тебя так упрячем, что ты сам себя не найдешь! Так что здоровье побереги!

— Какое здоровье? — печально усмехнулся Штерн. — Что оставалось, шахта отняла да зона прибрала, гражданин начальник… Вы мне одно скажите: неужели никто после нас не летал? Пусть в военных целях, пусть тайно, но ведь летали же, не могли не летать! На что мы вам сдались? Ведь наши знания устарели чуть ли не на два десятилетия, и то, что вы ищете, вон же оно все, над головой!

Высокий чин хотел что-то сказать, но передумал.

— Уголь, говоришь, рубил? — ухмыльнулся он неприятно. — Вот и руби. Остальное не твоего ума дело. Твое дело отвечать, когда спрашивают!

Через неделю его освободили. К тому времени Лаврентий Павлович Берия был уже арестован, а по слухам, и расстрелян. В колониях шли чистки, лагерному начальству в этой суматохе до заключенного Штерна дела не было.

А обо всей этой истории, вследствие которой запретили аэронавтику и ее самых ярых последователей рассадили по лагерям, знали, видимо, только в Москве. В столице же вовсю шли аресты среди гэбистов. Взяли Абакумова, Рюмину ласты сплели; в такой обстановке о родственниках не вспомнишь, не то что о судьбе арестованных пятнадцать лет назад воздухоплавателей! И вот, оказалось, вспомнили.

Клавдия Васильевна еще шипела на кухне о некоторых, что приходят на все готовенькое и ни в грош не ставят заслуженных людей, что военный голод пережили, против партии и правительства черных замыслов не держали и любимого всем народом вождя не хаяли. Вот выпустили преступников из тюрем, они сразу власть набрали, вождей не ценят, товарища Сталина оплевали своей вредительской слюной и вообще стараются опять всячески гадить пережившему войну народу. Аркадий Наумович посидел, задумчиво разглядывая повестку, потом встал, отломил кусок мякиша и принялся разминать его до густоты и вязкости пластилина. Достав из серванта спичечный коробок с изображением аэроплана на этикетке, Аркадий Наумович вытряхнул его содержимое на ладонь, и комната тут же осветилась нестерпимым голубым светом. Вмяв источник свечения в хлебный мякиш, Штерн спрятал шарик в ту же спичечную коробку и накрыл сверху спичками. И вовремя — из кухни уже приближались шаркающие шаги, дверь без стука отворилась, и заглянувшая в комнату Клавдия Васильевна испуганно спросила:

— Вы чего хулиганите, гражданин Штерн? Хотите квартиру спалить?

Аркадий Наумович спрятал спичечную коробку среди нехитрых запасов во вместительном ящике серванта, повернулся к старухе и примирительно сказал:

— Да это не я, Клавдия Васильевна, это внизу «Аннушка» прошла. Погода сегодня влажная, провода и искрят!

Ленинград. Апрель 1955 года

В тот субботний день Аркадий Наумович долго бродил по аллеям Центрального парка, что на Елагином острове. Было уже довольно тепло, и почки на деревьях набухли, обещая в скором времени выбросить острые стрелы листьев.

Стоял редкий для Ленинграда ясный день, полный пронзительной синевы. Со взморья веяло соленой свежестью, которая заставляла Штерна кутаться в плащ. Господи! В парке было так хорошо, что совершенно не хотелось возвращаться в душную коммуналку.

Говорят, что некоторые люди предчувствуют неприятности. Это сберегает им массу нервных клеток, а иногда и жизнь. Годы, проведенные в зоне, где человеческая жизнь порой стоит не дороже пачки чая, а иногда отнимается просто из-за неудачной игры в карты, научили Штерна ощущать приближение этих самых неприятностей шкурой. Может быть, потому он, сам того не сознавая, сегодня никуда не спешил.

И только когда сумерки стали осязаемы и бурыми размытыми струйками поплыли над землей, а деревья начали сливаться в неровную зубчатую полосу, забором отделяющую землю от небес, он нехотя направился в сторону дома, время от времени останавливаясь, чтобы угадать в нарождающихся звездах знакомые созвездия. Предчувствия его не обманули.

Лана, внучка покойной Клавдии Васильевны, жившая в ее комнате второй год, открыла дверь на звонок и сразу же сообщила:

— А у вас гости, Аркадий Наумович.

Никаких гостей Штерн не ждал. Сердце заныло. Не зря ему сегодня не хотелось идти домой. Кого там еще принесло? Опять этого энкавэдиста? Он даже не сразу вспомнил фамилию и звание подполковника Авруцкого, курировавшего его на Литейном, а когда вспомнил, то это уже было не нужно.

Из комнаты Ланы с семейным альбомом в руках вышел незнакомый Штерну худощавый мужчина примерно его возраста, в хорошем костюме, белоснежной сорочке и со щеточкой рыжеватых усов на жестком лице.

— Ба-ба-ба, — улыбаясь, сказал он и передал Лане альбом. — А вот наконец и наш Аркадий Наумович!

— С кем имею честь? — сухо спросил Штерн.

— Ну что вы, Аркадий Наумович, — мужчина улыбался, а серые его глаза были сухи и внимательны. — Зачем же так сразу? Давайте познакомимся. Никольский Николай Николаевич, старший научный сотрудник НИИ атмосферных явлений. Вы — Аркадий Наумович Штерн, один из прославленных аэронавтов тридцатых. Сам фотографию видел — там Усыскин и Мамонтов, Минтеев, Урядченко, Хабибулин, Дроздов, Новиков. Весь цвет, вся слава советской аэронавтики!

Он сыпал именами, а сам незаметно для Ланы настойчиво подталкивал Штерна к дверям его комнаты, и растерявшийся от неожиданного визита Штерн покорно впустил гостя к себе.

— Скромно живете, — заметил Никольский, цепко оглядывая жилище. — Но уютно. И Ланочка у вас соседка замечательная, а уж Николай Гаврилович — сущий военный теоретик!

«Гляди ты! — хмыкнул про себя Штерн. — Он уже со всеми перезнакомился. Хитер хорек!»

Никольский меж тем уже бесцеремонно распоряжался в комнате. Достал из неведомо откуда взявшегося портфеля и поставил на стол бутылку коньяка, уложил в тетушкину хрустальную вазу румяные глянцевые яблоки и несколько мандаринов, умело вскрыл коробку московских шоколадных конфет. Никольский ловко открыл коньяк, разлил его по рюмкам и посмотрел на хозяина комнаты.

— Ну, за знакомство? — предложил он.

Они выпили. Коньяк был терпким и отдавал шоколадом. Такой коньяк Аркадий Наумович в своей жизни пил только раз, после того как полет Минтеева и Усыскина во время внезапно начавшегося урагана, о котором не предупредили, да и не могли предупредить метеорологи, закончился невероятной удачей. Профессор Тихомиров тогда привез прямо в ангар бутылку еще дореволюционного коньяка «Шустовский», которым они и отметили второй день рождения благополучно приземлившихся товарищей.

— А любопытство-то гложет? — подмигнул Штерну гость. — По глазам вижу, что снедает вас любопытство. Зачем ты ко мне, товарищ Никольский, пожаловал, что тебе надо от уставшего человека?

Штерн промолчал. Никольского молчание хозяина не смутило. Он снова разлил по рюмкам коньяк и поднял свою.

— За взаимопонимание!

Выпили за взаимопонимание.

— Как вы меня нашли? — спросил Аркадий Наумович.

— Вы знаете, элементарно, — Никольский ловко очистил мандарин и бросил дольку в рот. — Мне попалась фотография, на обороте которой были ваши данные. Я и послал запросы в адресные бюро Москвы и Ленинграда. Минтеева я уже живым не застал, а с вами мне повезло.

— Так что же вы от меня хотите? — спросил Штерн.

— Взаимопонимания, — повторил Никольский. — Как я понимаю, ваша научная школа разгромлена, почти все отбыли сроки в тюрьме и в настоящее время от исследований отлучены. А наука не должна стоять на месте. Вашей группой в свое время были собраны ценнейшие научные данные, которые волей обстоятельств оказались под спудом и долгое время не были востребованы. Пришло время вернуться к ним. Наука нуждается в вашей помощи, Аркадий Наумович.

— Все, что мы обнаружили, имеется в отчетах, — пожал плечами Штерн. — Боюсь, не смогу быть вам полезным.

— С отчетами получается какая-то неразбериха, — доброжелательно улыбнулся Никольский. — Еще в тридцатых на них был наложен гриф секретности, а перед войной все отчеты были затребованы Наркоматом государственной безопасности. Причем запрос подписал лично Лаврентий Павлович. Вы не находите, что подобные меры предосторожности излишни для обычных документов о состоянии атмосферы, атмосферном давлении и атмосферных явлениях?

— И какой же вы сделали вывод? — усмехнулся Штерн.

— Я пришел к выводу, что вашей группой было сделано серьезное научное открытие, которое имело оборонное значение. Тогда наложенные запреты могли быть оправданы. Война была на носу. Но сейчас другие времена, и ваше открытие должно стать достоянием научной общественности.

— Вот оно что! — Штерн покачал головой. — Лавры вам спать не дают! Мы, дорогой товарищ, за наши научные изыскания получили на полную катушку. А вам подавай результаты! Чем вы за них готовы заплатить?

— Вы имеете в виду деньги? — с легким презрением спросил Никольский.

Штерн покачал головой.

— Что мне деньги? Вы даже не догадываетесь, чем вам это знание грозит. А если оно грозит вам отлучением от науки? Если единственной расплатой станет многолетнее заключение или даже смерть? Вы готовы надеть терновый венец мученика? Или рассчитывали, что получите данные нашей группы и с барабанным победным боем двинетесь по ступенькам научной карьеры?

Никольский натужно улыбнулся.

— Вы утрируете, Аркадий Наумович, — сказал он. — Времена Ежова и Берии прошли. Вот уже генетические исследования разрешили, кибернетика постепенно перестает быть лженаукой… Прогресс неумолим. Почему вы считаете, что обнародование ваших открытий несет в себе опасность?

— Вы глупы и недальновидны, — сухо сказал Штерн. — Вам все рисуется в розовом свете. Мне искренне жаль, но нам с вами не о чем говорить. Дело не в том, что я не склонен вести беседу. Просто не хочется, чтобы в результате моей разговорчивости пострадали посторонние. Например — вы.

Он встал. Поднялся и Никольский.

— Я думал, что вы все еще остаетесь ученым, — с сухой обидчивостью сказал он. — Теперь я вижу, что ошибся. Вы не ученый. Вы трус. А скорее всего, вы просто деляга от науки. Теперь я более склонен верить тем, кто утверждал, что никакого открытия не было и вы извлекали из аэронавтики личную выгоду. До свидания, гражданин Штерн!

Выйти из комнаты он не успел. Белый от бешенства Штерн, схватив его за галстук, намотал шелковую материю на кулак.

— Повтори, — прошипел он. — Повтори, что ты сейчас сказал, сволочь!

— Пустите! — Никольский побагровел, с хриплым свистом втягивая ртом воздух. — Вы меня задушите! Отпустите немедленно!

Штерн опомнился и отпустил галстук. Никольский трясущимися руками принялся приводить себя в порядок.

— Я имею в виду, что теперь более склонен доверять тем, кто рассказывал о том, как вы перевозили на воздушных шарах золото из Сибири, — сказал он. — Это больше похоже на истину, нежели мифические открытия. За открытия не сажают, сажают за преступления…

— Убирайтесь! — сказал Аркадий Наумович. — Забирайте свою паршивую бутылку, свои фрукты и конфеты. И чтоб духу вашего здесь не было!

Никольский что-то зло пробормотал и выскользнул из комнаты. Аркадий Наумович схватил бутылку и конфеты, подскочил к входной двери и швырнул их вслед спускающемуся по лестнице Никольскому. Бутылка со звоном разбилась, конфеты разлетелись по лестничной площадке. Никольский втянул голову в плечи и стремительно скатился по ступеням.

— Что случилось, Аркадий Наумович? — тревожно спросила с кухни Лана. — Вы поругались?

Штерн закрыл дверь и некоторое время стоял, прислонившись спиной к стене.

— Все нормально, — не открывая глаз, проговорил он. — Все хорошо. Если вам не трудно, Ланочка, принесите мне капли. Они на верхней полке серванта.

Ленинград. Октябрь 1957 года

Что творилось сегодня в эфире, что творилось! Каждые полчаса торжественно и сурово, как в годы войны объявлял о взятых городах и выигранных сражениях, диктор Левитан сообщал о запуске первого искусственного спутника Земли. «Бип-бип-бип!» — звучали по радио сигналы летящего на огромной высоте спутника, вызывая зубовный скрежет капиталистических кругов, которые сами обещали запустить в космос ракету, да не сумели догнать Страну Советов, делающую семимильные шаги в научном и экономическом развитии.

— Вы слышали, Аркадий Наумович! — постучала в дверь комнаты Штерна соседка Лана. — Наши спутник в космос запустили! Включите радио, Аркадий Наумович!

Штерн не испытывал никакого желания слушать по радио тиражированную многократно ложь, но сидеть за закрытой дверью было глупо. Не оставляли Штерна в покое специалисты по борьбе с носителями вражеской идеологии — то наблюдение негласно ведут, то на беседы вызывают, а то и подсылают своих агентов в качестве собеседников. Не то чтобы Аркадий Наумович верил в причастность этой милой и симпатичной девушки к деятельности компетентных органов, но, как говорится, — береженого Бог бережет! В конце концов, в квартире могли просто установить какие-нибудь подслушивающие аппараты, техника-то за последние годы вон как далеко шагнула!

Аркадий Наумович отпер дверь, ласково улыбнулся девушке.

— Да слышал я уже, Ланочка, несколько раз слышал! — сказал он.

— Молодцы наши ученые, правда? — вспыхнула улыбкой девушка. — Представляете, летит среди звезд ракета и на весь мир сигналы подает! Теперь, наверное, скоро и люди полетят! Ведь полетят, Аркадий Наумович?

— Непременно полетят! — заверил девушку Штерн. — Ланочка, можно вас попросить? Не забежите в аптеку? Мне вас так не хочется обременять, но что-то у меня сердчишко прихватывает, а капли уже почти кончились.

— Конечно, конечно! — девушка взяла деньги и умчалась на улицу.

Аркадий Наумович с улыбой глянул ей вслед. Лана была полной противоположностью своей бабке. Молодость, молодость… Аркадий Наумович вдруг почувствовал жесточайшую обиду на весь мир. А ведь все могло быть иначе! Могла у него быть вот такая симпатичная жена, дети и даже внуки. Все-таки сорок два года. А вместо этого достался Экибастузский лагерь, выматывающая работа в забое, после которой невозможно отдохнуть в набитом людьми бараке.

Штерн подошел к зеркалу. В зеркале отразился мрачный лысый тип, нездоровой полнотой и землистостью лица напоминающий какого-то упыря. На вид этому типу можно было дать все пятьдесят пять лет или больше, но уж никак не сорок два. Аркадий Наумович лег на диван, закинул руки за голову и задумался. Он слышал, как сигналит таинственный «спутник» по соседскому радиоприемнику. Похоже было, что живший этажом выше Слонимский сделал звук на полную мощность и наслаждался триумфом советской науки.

Тогда, в мае тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года на Литейном его принял подполковник госбезопасности Авруцкий Валентин Николаевич. Это был интеллигентный тридцатипятилетний мужчина, ничем не напоминающий костоломов Ежова. Он был остроумен, начитан, ироничен и все время пытался загнать Штерна в хитрые ловушки.

Опять речь зашла об аварии, и снова работники госбезопасности пытались выяснить что-то, ничего не называя своими именами.

— И все-таки вы подумайте, — сказал Авруцкий. — Это нужно для блага государства. Вы же советский человек, Штерн. Согласен, с вами обошлись несправедливо. Время было такое! Согласен, с вами и сейчас обходятся несправедливо. Но вы поймите, идет холодная война и мы не имеем права проигрывать. Весь мир смотрит на нас! А тут вы со своей правдой. Нельзя допустить, чтобы ваши знания стали достоянием общественности. Это же контрреволюционный переворот общественного сознания! Неужели вы этого не понимаете?

— Не понимаю, — сказал Штерн. — Это же правда, а правда не может быть опасной.

— Ах, уж эта инфантильная вера интеллигентов во всемогущество правды! — усмехнулся подполковник Авруцкий, всплеснув руками. — Кому она нужна, ваша правда? Важнее правды чувство всеобщей безопасности, уверенность в завтрашнем дне! Что вам важнее: безопасность нашей страны или возможность прокукарекать на весь мир о том, что вы знаете? И ведь еще не факт, что вы во всем правы!

— О чем мы говорим? — спросил Штерн. — Ну, скажите, назовите предмет нашего спора, и тогда я, может быть, вам поверю.

— А вы провокатор! — нервно хмыкнул Авруцкий. — Нет, вашему будущему я не завидую. Вы знаете о судьбе Минтеева?

— Откуда, — пожал плечами Аркадий Наумович. — Нам запретили поддерживать какую-либо связь.

— Он умер в прошлом году, — внимательно следя за выражением глаз Штерна, сказал гэбешник. — У него был проведен тщательный обыск. Как вы думаете, что мы у него нашли?

— Я не специалист по обыскам.

— Ни-че-го, — проскандировал подполковник. — Совсем ничего. Ни научных записок, ни воспоминаний, ни каких-либо упоминаний о событиях тридцать шестого года. Совсем ничего!

— А чему удивляться, — усмехнулся Аркадий Наумович. — Я тоже стараюсь не вспоминать. И расчетов никаких не веду. Нас тогда очень серьезно напугали. На всю оставшуюся жизнь.

— Значит, у Минтеева ничего не было, — сказал Авруцкий. — И вас осталось трое.

— Никого не осталось, гражданин подполковник, — сказал печально Штерн. — Никого. Фактически нас нет. С того самого дня, когда оказалось, что наша правда никому не нужна, наша наука оказалась вредна для государства, а наши знания настолько опасны, что нас готовы были расстрелять.

— Не надо так трагично, — успокоил гэбист. — Судьба единицы ничто по сравнению с судьбами миллионов.

— Вы правы, — согласился Штерн. — Допустимо затоптать колос, спасая поле. Только вот как-то забывается, что это поле состоит именно из колосков.

— Ладно, — сказал Авруцкий. — Если вам станет легче, то я готов извиниться перед вами. С вами действительно были несправедливы. Но вы поймите, теперь у них атомная бомба, и у нас есть такая бомба. У них есть средства доставки этих бомб, и у нас они есть. Но нужно нечто такое, что будет у нас и не будет у них! Понимаете?

— Да, — сказал Штерн. — Сейчас они впереди и мы спим беспокойно. Вам хочется, чтобы впереди были мы, пусть тогда не спят они! Вам не кажется, что у этой гонки никогда не будет победителя?

— Жаль, — сказал гэбист. — Очень жаль, что я вас не убедил, Аркадий Наумович. Но, может быть, существуют условия, при которых вы могли бы отдать нам искомое?

— К сожалению, у меня ничего нет, — сказал Штерн. — Но если бы даже я это имел, то вам пришлось бы сказать правду!

Подполковник закурил. Небрежным жестом перебросил пачку сигарет Штерну.

— Я не курю, — отказался Аркадий Наумович. — Бросил. Зона, знаете ли, очень к этому располагала.

— Вы мне симпатичны, — сказал подполковник Авруцкий. — Тем больше я сожалею о вашей дальнейшей судьбе. Браво, браво — ваша стойкость и приверженность идеалам заслуживают всяческого уважения. Но разве вы не поняли, что ваша правда никому не нужна и востребована будет не скоро. Если вообще будет когда-либо востребована… Но все-таки предположим! Предположим, что когда-нибудь запреты отпадут и вы получите возможность выкрикивать свое сокровенное на всех площадях. Неужели вы думаете, что это что-то изменит? Мир и так разделен на верующих и неверующих. Верующих значительно больше. Предположим, что их количество удвоится, а неверующих почти не станет. Вы думаете, что это улучшит человеческую породу? Вы думаете, что в мире станет меньше горя? Если вы серьезно надеетесь на это, Аркадий Наумович, то, извините за резкость, вы непроходимый дурак и всем, что с вами произошло, обязаны лишь вашему характеру.

— Валентин Николаевич, — перебил хозяина кабинета Штерн, морщась от табачного дыма. — В силу положения я должен был покорно выслушивать ваши реприманды, но, честное слово, я никогда не желал ничего из того, что вы мне приписываете. Однако я убежден в одном: люди должны знать, что мир устроен так, а не иначе. И именно из знаний, а не навязанных лживых истин люди должны делать свои выводы об этом устройстве. Казалось бы, чего проще — объявите все людям, пусть они сами делают выводы. Но вы боитесь. Боитесь, что мысли людей не будут совпадать с вашими установками. Страшно не то, что кто-то узнает правду об аэронавтике, страшно то, что они узнают ПРАВДУ!

— Вы сами говорите, что правду невозможно все время скрывать от всех, — сказал Авруцкий.

— Это не я сказал, — возразил Штерн. — Это американский президент Авраам Линкольн сказал. Можно все время дурачить часть народа, можно некоторое время дурачить весь народ, но никому и никогда не удастся дурачить все время весь народ.

— Им, конечно, виднее, — усмехнулся Авруцкий.

— Я не пойму одного, — сказал Штерн. — Ладно, нам запретили летать. Но природу-то вы не отменили? Неужели за все это время никто после нас не летал? Вы же умные люди, вы не могли запретить полеты вообще. Хотя бы тайно?

— Посылали, — легко согласился Авруцкий. — Но после вас прежних высот никто достичь не смог. Максимально — тридцать пять километров. Это не идет ни в какое сравнение с вашими достижениями. Такое ощущение, что вы были последними из летавших свободно. Остальных просто не допускают выше стратосферы! Почему мы ринулись обживать Север? Именно по этой причине, Аркадий Наумович! И что же? То, что вы называли Антарктикой, тоже недостижимо! Сплошные разломы и чистая вода. Послали Леваневского и потеряли его, пришлось все списывать на капризы природы. Потом ледокол «Малыгин». А тут еще итальянцы сунулись… Опять заговорили об экспедиции Андре. Помните, он отправился со Шпицбергена на своем «Орле»? А ведь это было еще в 1897 году! Вспомнили Амундсена, американца Уилсона, наших Юмашова, Капицу и Данилина. Кстати, о вас на Западе тогда ходило тоже немало легенд. Вы были столь же популярны, как Соломон Андре, Нильс Стриндберг и Кнут Френкель. Вся эта шумиха, сами понимаете, была ни к чему. Поэтому и пришлось договариваться сначала с немцами, а потом с американцами, а всю Антарктику окружить запретами. Южные льды вообще объявили нейтральными. Такие вот дела!

Подполковник Авруцкий принялся разминать новую сигарету.

— Понимаете теперь, почему вы благополучно досидели до конца срока? Вы думаете, что отделались бы от Седого, не будь с вами рядом Дустана Кербабаева? Прирезал бы вас в зоне Седой, если бы не Дустан. Вот кому памятник ставить надо — без приговора, по долгу службы рядом с вами весь срок отсидел. И Седого с его жиганами тоже тогда ночью он… — Авруцкий выпустил нервный пульсирующий клуб дыма. — Только не делайте удивленного лица. Контролируя вашу группу, мы одних германских шпионов полтора десятка арестовали, не говоря уж об англичанах и американцах! Одиннадцать бандгрупп ликвидировали…

В дверь постучали, вырвав Аркадия Наумовича из воспоминаний.

— Аркадий Наумович! — звонко сказала за дверью Лана. — Я ваши капли принесла!

Штерн торопливо открыл дверь.

— Вы ангел, Ланочка, — ласково сказал он. — Вы настоящий ангел-хранитель!

— Ну что вы, Аркадий Наумович! — девушка покраснела. — Это так старорежимно! Скажите, Аркадий Наумович, а почему вы безвылазно сидите дома? Ведь это ужасно скучно, сидеть дома в такой солнечный и чудесный день!

— Наверное, — сказал Штерн. — Но я ведь уже старик, Ланочка. В мои годы люди больше предпочитают одиночество.

— В ваши годы! — девушка фыркнула. — Вы говорите так, будто вам восемьдесят! Кстати, вам звонили. Очень вежливый и обходительный мужчина. У него такое странное имя, будто он из какого-то древнего гордого рода. Вы знаете, он ведь так и представился, — девушка засмеялась. — Рюрик Ивнев. Сказал, что он — последний поэт.

Ленинград. Июнь 1959 года

Войдя в комнату, Аркадий Наумович сразу почувствовал неладное. Нет, внешне все было на месте и в комнате царил порядок, но в то же время Штерна не отпускало сознание, что в помещении кто-то побывал. Он повесил пальто на вешалку, разулся и подошел к столу. На первый взгляд, все вещи на столе были на своих местах, но справочник по атмосферным течениям лежал не так, да и закладки слишком уж торчали из книги. В серванте кто-то поменял местами коробки с вермишелью и геркулесом. Утром он оставил крупу справа, теперь она лежала с левой стороны. Сердце лихорадочно забилось. Аркадий Наумович торопливо выдвинул коробку с мелочами. Спичечный коробок был тут. Он сдвинул спички.

Хлебный мякиш в виде задорного колобка тоже был на месте, и Штерн успокоился. Видимо, искали записи, а их-то он как раз и не вел. Выпив большую чашку кофейного напитка «Ячменный», он окончательно пришел в себя. Господь с ними! Если не хотят оставить его в покое, то пусть наблюдают. Пусть выслеживают, пусть тайно роются в квартире, главное, что в голову к нему залезть не удастся. Техники такой нет.

Интересно, кто их впустил? Уж, конечно, не Лана. Скорее всего, этот отставной артиллерист Николай Гаврилович Челюбеев. Вызвали его, сказали, вы, мол, старый коммунист, враждебное окружение и все такое, соседом поинтересовались, потом тонко намекнули — надо, Коля, партия твоих услуг не забудет. Известное дело, Николай Гаврилович бдителен, сам бывший подполковник, в войну дезертиров к стенке ставил.

Штерн подозрительно оглядел комнату. Может, и устройства какие оставили. Будут теперь сутками слушать, как он на койке пружинами скрипит да вздыхает. А что это вы, Аркадий Наумович, вздыхаете так тяжело? Советская власть не нравится?.. Он посидел, выпил еще чашку «Ячменного». Нет, это только у нас могут придумать изготовлять кофе из ячменя. Он еще немного посидел. Гм-м, нет, мысль ему, в принципе, нравилась. Может, это было не так уж и безопасно, но проказливый чертенок уже бодал его изнутри витыми рожками: позвони, ведь интересно, как они на это отреагируют. Будут небось невинность блюсти и ручками растерянно разводить. Ах, что вы, Аркадий Наумович, да мы-то здесь при чем? Мы уж про вас и думать забыли. У нас и без вас забот полна пазуха. Или еще проще отреагируют. Скажут, чего тебе не нравится, морда уголовная? Обыск у тебя тайно провели? Так радуйся, что ничего запретного не обнаружили, иначе бы ты у нас уже давно в Лефортово камеру обживал! Неожиданная мысль заставила похолодеть. А если никто ничего не искал, если, наоборот, что-то подложили? Аркадий Наумович принялся торопливо проверять все укромные уголки. Он переворошил все вещи в шкафу и на антресолях, даже в диван не поленился заглянуть, но, к счастью, ничего не нашел. И все же настроение было испорчено. Звонить уже никуда не хотелось. Хрен с ними. Пусть, если надо, слушают, пусть, если хотят, наблюдают. Может, лишний раз от уличных хулиганов спасут. У него в доме даже рентгеновских пленок с записями рок-н-ролла на костях нет. Не низкопоклонничает перед Западом, не раболепствует перед проклятым капитализмом. Отсидел свое и успокоился. В ударники коммунистического труда не лезет, но и в последних рядах не отсиживается. Работает лаборантом в Институте неорганической химии. И все дурные мысли напрочь из головы выбросил. И все-таки непонятно было Штерну, кто и что у него в комнате искал. Он вышел в коридор и прошел на кухню. Николай Гаврилович Челюбеев прямо из кастрюли ел холодный суп. При этом он старчески чавкал, причмокивал и ронял капли супа на обшлага полосатой пижамы. Некоторое время Аркадий Наумович с тайной неприязнью смотрел на соседа. Взять бы его сейчас да приложить жирной мордой о стол и спросить: ну, паскудина, говори, кого ты ко мне в комнату впускал? Аркадий Наумович так живо представил себе эту картину, что увидел ужас в маленьких поросячьих глазках Челюбеева и даже стиснул пальцы в кулаки, сдерживаясь, чтобы не наделать глупостей.

— Николай Гаврилович, меня сегодня никто не спрашивал? — спросил он.

Челюбеев перестал хлебать суп, поднял голову от кастрюльки.

— Что? — он осознал вопрос и отрицательно замотал головой. — Не, Аркадий Наумович, никого не было. Я бы видел, весь день дома находился.

Физиономия у него была самая искренняя, только вот головой мотал он, пожалуй, слишком энергично. Словно мозги пытался взболтать. Впрочем, откуда в голове у артиллерийского подполковника мозги? Кость там у него.

— И никто не спрашивал? — снова спросил Штерн.

И опять скрябающие движения ложки по дну кастрюли прекратились.

— Нет, — подумав, сказал Челюбеев. — Даже и не звонил никто.

Челюбеев жевал, и глаза его смотрели куда-то в пустоту. «Очередной донос обдумывает», — решил Аркадий Наумович.

Неприязнь к соседу была так велика, что Штерн не выдержал. Одевшись, он вышел на улицу и позвонил из телефона-автомата. Ему повезло, трубку взял сам Авруцкий.

— Добрый день, Валентин Николаевич, — сказал он. — Штерн вас беспокоит. Не забыли еще?

— Что ж случилось, Аркадий Наумович? — с легкой иронией спросил подполковник. — Совесть замучила? Все-таки решили поделиться с государством своей находкой?

— Я же говорил: нет у меня ничего, — заявил Штерн. — Конечно, Валентин Николаевич, я понимаю, бывшему зэку веры нет. Тем более что вы за ним не в один глаз смотрите. Но вы бы сказали своим людям, уж если роются в вещах в отсутствие хозяина, пусть хоть незаметно это делают. Соседа зачем-то во все посвятили!

— Погодите! Погодите! — неподдельно заволновался на другом конце провода собеседник. — Вы говорите, что у вас кто-то делал сегодня обыск? Не кладите трубку, — Авруцкий замолчал, и Аркадий Наумович понял, что подполковник с кем-то советуется, зажав микрофон ладонью. Наконец он снова заговорил. — Вы где находитесь, Аркадий Наумович? В квартире?

— Нет, — признался Штерн. — Чего человека смущать? Все-таки гражданский долг выполнял. Я из автомата звоню, рядом с домом.

— Возвращайтесь в квартиру, — велел Авруцкий. — Я сейчас подъеду.

Странное дело, направляясь домой, Аркадий Наумович испытывал смущение и неловкость. Словно сделал что-то пакостное и непотребное. Все дело было в звонке, неожиданно понял он. Не надо было звонить. Этот звонок подполковнику Авруцкому выглядел точно просьба о помощи. Штерн уже понял, что гэбисты к обыску отношения не имели. Тогда что же получалось? Получалось, что комнату обыскивали уголовники, которые все-таки не оставили мысли овладеть мифической платиной. Или золотыми слитками, которые якобы перевозили контрабандно стратостатами с сибирских приисков. Третьего просто не могло быть.

Когда Штерн открыл дверь, неловкость еще более усилилась. Потому что на кухне сидел, вытянув ноги, подполковник Авруцкий. Был он в элегантном сером костюме и командовал маленьким отрядом, сплошь состоящим из офицеров. Челюбеев сидел напротив подполковника. Он был багров и поминутно вытирал пот с лица большим носовым платком. При виде Штерна сосед побагровел еще больше и отвернулся, шумно сморкаясь в тот же платок.

— А вот и Аркадий Наумович Штерн, — сказал подполковник Авруцкий. — Возьмите лейтенанта и пройдите с ним в комнату, он там посмотрит, нет ли каких-нибудь сюрпризов.

Лейтенант долго бродил по комнате с небольшим черным железным ящиком, потом присел на корточки, заглядывая под стол, и вытащил нечто напоминающее винтовочный патрон.

— Нашел, Валентин Николаевич, — доложил он, выходя на кухню. — В раму стола был заложен.

Авруцкий небрежно осмотрел изъятое устройство, поставил его на стол.

— Оформите протоколом, — приказал он и повернулся к Челюбееву. — Ну что ж, Николай Гаврилович, одевайтесь. Сегодня мы будем беседовать у нас.

Челюбеев быстро бледнел.

— Так я ж говорю, — растерянно лепетал он. — Мне этот Никольский заявил, что он из вашей системы. Он мне и документ показывал…

Неловкое объяснение предназначалось скорее для соседа, чем для подполковника, и гэбист это понял.

— Одевайтесь! — поторопил он. — На Большом Литейном потолкуем.

Лана сидела бледная и испуганная. Она, не читая, подписала протокол, оформленный лейтенантом. Другой офицер в это время опечатал комнату Николая Гавриловича.

— До завтра, Аркадий Наумович, — попрощался Авруцкий. — Как видите, это были не наши люди. Подумайте, если мы просто выжидаем, то другие ждать не хотят…

Дверь за гэбистами и соседом затворилась. Аркадий Наумович остался наедине с девушкой.

— Да что же это такое делается? — всхлипнула Лана.

«Ай да Никольский! — подумал Штерн. — Сукин сын! Так это был он? Но зачем ему это было нужно? Что он пытался найти у меня? Мои записи? Но в наше время на эти записи может ставить только сумасшедший или тот, кто полностью лишен чувства самосохранения. А может, он искал мифическое сибирское золото?»

Ответа на вопросы не находилось, и он принялся утешать соседку, в глубине души чувствуя себя негодяем и проклиная за то, что не совладал с искушением позвонить Авруцкому. Отсидев пятнадцать лет в лагере, зная истории многих и многих заключенных, он не мог не считать свой звонок доносом, вследствие которого задержали и увезли пусть не очень хорошего, но ни в чем не повинного человека. Виноват был Никольский, это Штерн понимал, даже еще не представляя, кем Никольский на самом деле являлся — уголовником или шпионом. Зря позвонил Авруцкому. Ох, зря! Ну, обыскали комнату, все одно ведь ни черта не нашли. Гордыня взыграла в тебе, Аркаша, глупая и никому не нужная гордыня. Бесу самолюбия потрафить захотел!

Ленинград. Апрель 1961 года

Честно говоря, в этот апрельский день, выдавшийся на редкость синим и чистым, Аркадию Наумовичу Штерну хотелось повеситься. Начавшись с обыденной яичницы и стакана крепкого чая, день вдруг взорвался невозможностью, взбудоражив людей во всем мире сообщением ТАСС. «Сегодня, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года, — торжественным баритоном зачитывал диктор правительственное сообщение, — впервые в мире на космическом корабле „Восток“ летчик-космонавт СССР майор Гагарин Юрий Алексеевич совершил облет земного шара и благополучно приземлился в заданном районе. Самочувствие летчика-космонавта СССР майора Гагарина хорошее».

В расположенной по соседству школе творилось невероятное. Занятия отменили, и детвора галдящими группками носилась по двору; кто-то принес во двор любительский телескоп, и от желающих посмотреть в него на небесную синеву не было отбоя. В горячке как-то упустили из виду, что полет Гагарина благополучно завершен, каждому хотелось увидеть в небе искорку ракеты, и у телескопа даже случилась маленькая потасовка. Потасовку прекратил прибежавший на крики физрук, который, к неудовольствию подростков, единолично завладел окуляром телескопа и долго обшаривал небеса в поисках металлической блестки.

Аркадий Наумович смотрел на все эти страсти из окна, внешне оставаясь спокойным, но душа его была переполнена бешенством и отчаянием. Однажды узаконенная ложь разрослась, перешагнула все видимые и невидимые барьеры и стала претендовать на звание правды.

В какой-то момент Штерну показалось, что он сошел с ума. Чтобы обрести утраченное душевное равновесие, он полез в сервант. Спичечный коробок был на месте, и под спичками по-прежнему лежал уже окаменевший кусочек хлебного мякиша. Аркадий Наумович торопливо принялся ковырять мякиш и успокоился только тогда, когда комнату залил ровный ясный чуть голубоватый свет. Удостоверившись, что все на месте, Штерн долго сидел на стуле, разглядывая голубое зарево, и опомнился только тогда, когда услышал громкие голоса запаниковавших соседей.

Пугливо озираясь и кляня себя за беспечность, он спрятал источник свечения в свежий мякиш, уложил его в коробок и накрыл сверху спичками.

Аркадию Наумовичу было искренне жаль обаятельного молодого человека, смотревшего сейчас на читателей с газетных полос всего мира. Ясное дело, что свою новую роль этот молодой человек играл не для собственного удовольствия и не по своей прихоти. Это был приказ партии, а приказы партии всегда выполняются, даже если для их осуществления надо положить жизнь. Собственно, ведь и многолетнее молчание самого Аркадия Наумовича Штерна было вызвано тем же приказом, подкрепленным соответствующей угрозой компетентных служб. «Так надо Родине», — говорила партия, и они летели в небеса на ненадежных и смертельно опасных воздушных шарах и стратостатах. «Так нужно Родине!» — сказала партия, и они перестали летать и молчали, скрипя зубами, когда полеты в небесах на все тех же воздушных шарах и стратостатах предавали анафеме. Странное дело, всегда находился тот, кто знал лучше других, что именно нужно Родине в тех или иных обстоятельствах!

Заправлены в планшеты космические карты

и штурман уточняет в последний раз маршрут.

Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом,

у нас еще в запасе четырнадцать минут! —

звучал на волнах радиоприемников баритон знаменитого певца.

Возмущение требовало немедленного выхода, и Штерн не выдержал. Он выскочил в коридор, набрал номер телефона, по которому никогда не звонил и который тем не менее был словно высечен в его памяти, и стал ждать ответа. Номер этот был указан в поздравительной открытке, пришедшей Штерну четыре года назад. На открытке не было почтовых штемпелей, а почерк он узнал сразу. Трубку взял Урядченко. Они не виделись двадцать четыре года, последний раз случайно встретились во Владимирской тюрьме, но поговорить бдительные надзиратели так и не дали.

— Слышал? — поинтересовался Штерн, не представляясь. Осторожность была глупой, Урядченко даже хмыкнул в трубку.

— Не только я, — сказал он. — Весь мир слышал.

— Ложь, произнесенная громко и тысячекратно, более похожа на правду, чем правда, произнесенная однажды и шепотом, — сказал Штерн. — Кто же услышит шепот?

— А ты не шепчи, — посоветовал Урядченко. — Здоровее будешь! Глупо теперь шептать, сразу сумасшедшим объявят. Да и все это, может быть, не такое уж вранье. Я прикидывал. Не веришь? Просчитай сам, мозги, надеюсь, в зоне не отшибли?

— Просчитаю, — пообещал Штерн. — Ну, а как ты?

— Нормально, — кратко сказал Урядченко. — Женился. Пацан есть. Лешка. А ты как?

— Никак, — ответил Штерн. — Разве можно что-то начинать, если живешь под колпаком?.. Про Сашку что-нибудь знаешь?

— Откуда? — удивился Урядченко. — Я ведь никого с тех пор не видел. Сначала, сам понимаешь, канал строили, а после в Сталинграде так и осел. Саша, как я слышал, к матери в деревню подался. Куда-то на Тамбовщину. Минтеев, говорят, сразу после освобождения умер. Еще в пятьдесят третьем.

— Это я знаю, — отозвался Штерн. — В пятьдесят четвертом на Литейном сообщили. Ты мне вот что скажи: как теперь жить, когда все на голову поставлено?

В трубке посопели.

— Я тебе, Аркашка, так скажу, — наконец отозвался Урядченко. — Я больше ни во что не лезу. Сам пойми, у меня семья, пацан растет. Да и, собственно говоря, какая разница-то? Ну, скажем мы, что видели. Кому оно надо? Нам и так всю жизнь исковеркали. Если бы ты знал, что я в Ухтлаге пережил. Да о чем я — ты не меньше кругов прошел! Сколько той человеческой жизни нам осталось? И чтобы я все своими руками поломал? Ради чего? Кто они мне, эти ученые да попы, чтоб я за их благополучие своим расплачивался?

— А истина? — напомнил Штерн.

— А что истина? — удивился собеседник в далеком Сталинграде. — Я, дорогой мой Аркаша, не святой. Я человек простой и в пророки не рвался. Я свои Голгофы не выбирал, мне их судьба отмеряла.

Урядченко замолчал. Связь была хорошая, и было слышно, как он покашливает на другом конце провода. Кашель такой Штерну был хорошо знаком — туберкулезник.

— Я тебя понял, — только чтобы не молчать, сказал Штерн.

— Вот и хорошо, что понял, — сдавленно превозмог кашель Урядченко. — Хочешь, бейся в запертые ворота. Но меня не трогай. Укатали Сивку уральские зоны.

Они не попрощались.

Штерн не винил Урядченко ни в чем. Действительно, сколько жизни еще человеку осталось? Все правильно. Все так и должно быть. Законы сопротивления материала все еще в силе.

Он вернулся в комнату, лег на диван, забросил руки за голову и, уткнувшись взглядом в оранжевый абажур на потолке, принялся вспоминать прожитое. И по всем подсчетам выходило, что счастливой жизни у него было пять лет. Все остальное скомкано, взвихрено и рассеяно безжалостным временем, этим страшным оборотнем со спокойным лицом исторических трудов и учебников. В них было все приглажено до пристойности: монгольское иго — бедствие, Иван Грозный — жестокий, но справедливый царь, боровшийся за объединение русских земель, мучительные и смертоносные походы петровских и екатерининских полков — суть укрепление государства Российского. А до человеческих букашек, которых безжалостно давили высочайшими сапогами во имя высоких целей и идеалов, никому и дела нет — паши да сей, да пропивай свое в кружалах. Маленький незаметный муравей, чьим трудолюбием эта самая история и жила. Да что там далеко ходить, разве не были такими муравьями Витя Урядченко, умерший Минтеев, разбившиеся Усыскин, Морохин и Колокольцев или он сам, Аркадий Наумович Штерн, волею случая явившийся в мир, прикоснувшийся к тайне мироздания и проживший всю жизнь с кляпом во рту, не смеющий сказать правды, ибо эта правда по чьему-то высочайшему мнению была опасной, ведь она подрывала основы сложившихся знаний о мире и разрушала все материалистические представления человечества о Боге, мироздании и истинности науки?

«Просчитай». Кажется, так сказал Урядченко. Неужели он имел в виду, что при определенных условиях полет «Востока» был все-таки возможен? Экваториальный радиус земного круга равен… Память услужливо подсказала: «Шести тысячам тремстам семидесяти восьми и двум десятым километра». Следовательно, чтобы достичь полуокружности, атмосфера должна простираться до среднего радиуса земного круга и высота ее составит… Нет, все это должно было выглядеть несколько иначе. Аркадий Наумович сел за стол, быстро и уверенно начертил схему и совсем уж было углубился в расчеты, как в коридоре проснулся телефон. Телефон звонил настойчиво, и Штерн понял, что это звонок судьбы.

Казань, психиатрическая больница закрытого типа. Январь 1964 года

Санитары в психбольнице бывают разными, но добрых нет. У добрых не выдерживают нервы. В психиатрической больнице закрытого типа пациенты особые. Очень часто они попадают сюда за убийства. В казанской больнице длительное время лежал людоед Стрешнев, который все свободное время посвящал рассуждениям о вкусе человеческого мяса. По Стрешневу вкус мяса зависел от пола, возраста человека, времени года, когда был произведен забой (именно так он называл совершенные им убийства), профессиональных занятий жертвы до забоя и, собственно, способа забоя. Стрешнев потребовал себе общие тетради, в которых начал писать диссертацию по экономике и увлеченно доказывал, что будущее за каннибализмом, что демографический рост заставит человечество перейти к этому высококалорийному и сравнительно дешевому продукту питания. В беседах с санитарами Стрешнев гордо именовал себя пионером каннибализма, становясь в ряд с первооткрывателями Земли, а также учеными и космонавтами, совершившими первые полеты в космическую неизвестность. «Садисты! Скоты! — орал Стрешнев, уворачиваясь от шприца с нейролептиками. — Люди мне еще памятник поставят! Прогресс человечества начал я! А вы! — тыкал он указательным пальцем в санитаров. — Вас мне на блюде подадут! С маслиной во рту зажарят!»

Ну, скажите на милость, кому из санитаров такая перспектива показалась бы заманчивой? Неудивительно, что они вкладывали все свое усердие в перевоспитание людоеда, но не путем лекций и чтения Библии, а куда более действенными методами.

Сейчас Стрешнева не было. Вездесущий Никита Сергеевич Хрущев поинтересовался судьбой садиста, который за неполные пять лет съел более двадцати человек, и, узнав, что тот признан невменяемым, устроил докторам разнос.

— Жрать он был вменяемым! — орал генсек на главного психиатра страны, топая небольшими ножками, обутыми в лакированные ботинки. — Двадцать человек схарчил! Да весь ЦК за тот же период всем своим составом меньше коров съел! Я тебя вместе с ним посажу, может, тогда проникнешься! Двадцать человек, а ему кашу в палату носят! Я не пойму, может, вы пидарасы? Может, сами тайком по ночам на городских улицах харчитесь?

Стрешнева срочно повезли на повторную экспертизу в институт имени Сербского, где со дня на день должны были признать его абсолютно вменяемым и подсудным.

— Бред какой-то! — воскликнул доктор медицинских наук Ващенко в узком кругу коллег. — Если он вменяем, то мы его диссертацию о питании на ВАКе должны рассматривать!

Справа от палаты Аркадия Наумовича было тихо. В палате справа жил Далай-лама. Он постоянно медитировал или путешествовал в астрале, поэтому стены камеры препятствием не служили. Вернувшись из очередного путешествия, Далай-лама, которого когда-то звали Рустамом Фаридовичем Амирхановым, рассказывал всем желающим, как выглядят жители Сатурна, какие листья у деревьев в Туманности Андромеды, чем завершилась война между Плеядами и Кассиопеей, куда все-таки стремится звезда Барнарда и когда Солнечной системы достигнет Звездная Орда, которая на своем пути беспощадно истребляет все живое. По Амирханову выходило, что тогда-то и следует ожидать уже не раз описанный Апокалипсис. Далай-лама Амирханов рассказывал, что в космическом пространстве есть не видимые глазу звезды, которые поглощают видимый свет. Люди про эти звезды еще не знают, они их откроют лет через десять-пятнадцать, но пользы от этого никакой не будет. Санитары и врачи слушали Амирханова с удовольствием, а Штерн его не любил и в глаза называл брехуном и глупцом.

Слева у него в соседях был Моцарт, в прежней жизни — Андрей Николаевич Жабин. О нем ходили противоречивые слухи, говорили даже, что когда-то он значился крупным партийным функционером, чуть ли не кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, что было конечно же полной ерундой — кто ж будет лечить аппаратчика такого масштаба в провинциальной больнице, где даже «утку» санитары приносили в порядке живой очереди? Тем не менее в музыке Моцарт знал определенный толк, не расставался с двумя деревянными расписными ложками, которыми ловко настукивал любые мелодии. Лучше всего у него получался «Турецкий марш» собственного сочинения, который Моцарт предпочитал выстукивать на стриженых головах пациентов больницы. Честное слово, ему даже аплодировали санитары, а в праздничные дни номер непременно входил в программу концерта, который готовили больные для работников облздравотдела.

Обычно в концерте принимал участие силач Джамбатыров, задушивший председателя своего колхоза за приставания к дочери. Суд оказался перед неразрешимой дилеммой — или признать, что член партии может изнасиловать малолетнюю, или сделать вывод, что ничего подобного не было, а просто Джамбатыров сошел с ума и ответственности нести за свои неосознанные действия не может. В психбольнице силач на спор и просто так поднимал любого зрителя, жонглировал учебными гранатами из кабинета гражданской обороны, делал шпагат с сидящими у него на плечах санитарами и вообще демонстрировал чудеса силы. Джамбатырова в больнице любили. Врачи давно признали бы его излечившимся, но многочисленная татарская родня председателя еще не остыла от мстительных желаний, и Джамбатыров находился в больнице на положении расконвоированного, пилил дрова и выполнял иную работу, требующую умения и физической силы.

Были в больнице самые разнообразные люди, которые с уважением отнеслись к новому пациенту. Врачам Аркадий Наумович Штерн попытался объяснить, что никакой он не псих, а сидит скорее по политическим убеждениям. Выслушивая Аркадия Наумовича, врачи согласно кивали: годика два, ну, от силы три, и Аркадий Наумович сможет вернуться к своей диссертации. Вот тут как раз и товарищ полковник из Питера специально приехал, чтобы поинтересоваться здоровьем больного. Действительно, вслед за главврачом в палату вошел респектабельный и улыбающийся гэбист Валентин Николаевич Авруцкий, сел на шаткий стул, обдав Аркадия Наумовича терпкой волной «Шипра», улыбнулся ему, как хорошему знакомому, и нетерпеливо махнул рукой главврачу: дайте, мол, пообщаться со старым другом!

— Ну, здравствуйте, — он властно стиснул руку больного. — Как самочувствие, Аркадий Наумович? Я тут вам бананов с мандаринами привез, даже ананас удалось раздобыть, честное слово!

Тут у них пошел непонятный и ненужный разговор, в котором оба, как боксеры, уже не раз встречавшиеся на ринге и хорошо знающие силу друг друга, пританцовывали, закрываясь перчатками, имитировали атаки, но первый удар никто нанести не решался.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте, — подбодрил полковник Авруцкий, решившийся на атаку. — Больше вам никто не будет препятствовать. Здесь вы можете говорить всю правду. Расскажите людям, что Земля не круглая, а плоская, что стоит она на трех китах, что под нами бескрайний соленый океан, что небо над нами заключено в небесную твердь, о которую в тридцатые годы разбивались ваши воздушные шары и стратостаты. Рассказывайте! О том, что звезды — это странные вкрапления в небесный хрусталь, что Луна и Солнце движутся по небосклону по специальным рельсам, что туманности — это не скопления газа и не далекие галактики, а всего лишь небрежность ангелов, которые ленятся лишний раз протереть небесный свод сухой тряпкой. Что же вы молчите?

Штерн облизнул губы. Одутловатое и бледное лицо его казалось мертвым.

— Знаете, — сказал он, — я чувствую себя круглым идиотом. Я долго жил ожиданием, но никогда не думал, что возможен такой простой выход.

Авруцкий ухмыльнулся.

— Привыкайте, — посоветовал он. — Здесь, как я уже сказал, вы можете не грешить против истины. Да, вы совершенно правы — мы живем на поверхности плоской Земли. Да, наша Земля действительно стоит на трех китах, и никто никогда не летал в космос, потому что невозможно пробиться за небесную твердь. Вам стало легче оттого, что это знаете не только вы. Так что давайте — выкрикивайте истину.

— В сумасшедшем доме? — спросил Штерн.

— Это пока, — подбодрил гэбист. — Когда будет объявлено, что люди достигли Луны, вы можете кричать на всех перекрестках. С американцами мы уже договорились. Мы, разумеется, все подтвердим. Но я хотел поговорить о другом. Где звезда, которую вы сняли с оболочки разбившегося стратостата? Мы долго играли в кошки-мышки, настало время поговорить по-мужски. Отдайте звезду, в ней нуждается государство. Ведь мы до сих пор не знаем, что это такое! А ведь ее исследования могут перевернуть все наши представления о физике пространства. Отдайте, Аркадий Наумович!

— У меня ее нет, — отрезал Штерн, по-детски скрестив пальцы за спиной. — И никогда не было. Может быть, у Минтеева?

— Минтеев умер, — напомнил Авруцкий.

— Да, ему повезло, — кивнул Аркадий Наумович.

— Глупое упрямство, — пожал плечами Авруцкий.

— А что было бы, если бы звезда попала в руки военных еще тогда? — глухо спросил Штерн.

— Возможно, мы спасли бы немало человеческих жизней, — уверенно сказал полковник. — Война с Гитлером была бы менее кровавой…

— Я в этом сомневаюсь, — вздохнул Штерн. — Но хочу вас спросить, что было бы с нами? Со мной, с Минтеевым, с Урядченко и Новиковым?.. Что вы молчите, полковник? Кстати, я забыл вас поздравить…

— Мне нечего сказать, — нахмурился Авруцкий.

— Господи! — Штерн встал. — Вы по-прежнему рветесь спасать поле, не замечая, что под сапогами хрустят те же самые колоски!.. Я могу вернуться в свою палату?

— Послушайте! — полковник схватил Штерна за рукав. — Поймите же: вас не выпустят, пока не получат звезду!

— А зачем мне выходить, — пожал плечами Аркадий Наумович. — Я дома, полковник. Я дома.

Некоторое время Авруцкий внимательно смотрел на него.

— Жаль, — коротко сказал он. — Я был уполномочен сделать вам самые лестные предложения.

— Господи! — вздохнул Штерн. — Как вы мне все надоели: уголовники, ищущие несуществующие драгоценности, ученые, мечтающие въехать в рай на чужом горбу, прислужники властей, радеющие за благо всего человечества! Для того чтобы достичь эфемерного всеобщего счастья, вы не задумываясь сломали жизнь мне, Минтееву, Новикову, Урядченко. И все потому, что добытая нами правда оказалась не нужна. Сколько жизней вы еще сломаете, прежде чем убедитесь, что всеобщее счастье недостижимо, а мы лишь пылинки на плоских дорогах мироздания и от чего-то более огромного нас отделяет небесная твердь. Я не знаю, есть ли там Бог, не знаю, кем и для чего создан наш мир, но почему-то уверен: он не создан для кровавых экспериментов и вашей тупости.

Когда-нибудь нашему Создателю станут скучны все человеческие художества, и тогда наступит конец. Не будет труб и второго пришествия, просто все три кита однажды взмахнут хвостами и… Мне страшно, полковник. Мы стоим на краю бездны, перед которой ничтожны все человеческие потуги и стремления. Вы слишком молоды и не помните старый учебник географии. А в учебнике том был удивительный рисунок — монах добрался до края света, пробил небесную твердь и высунул голову, желая увидеть, что кроется за нею. Что миру до вашего космического вранья? Мы все на краю, и настало время заглянуть, что там дальше?

Деревня Андронцево близ Вологды. Октябрь 1936 года

Стояло бабье лето. В синем небе летели невесомые паутинки, в лесу повис густой грибной дух, и меж деревьев нагло краснели мухоморы. Листья на деревьях осень уже раскрасила, но трава оставалась зеленой, и идти по лесу было одно удовольствие, если бы они сейчас не добирались к месту аварии стратостата. Надежд на то, что ребятам со стратостата «Север» повезло и в данный момент они коротают время у костра, практически не оставалось. По расчетам получалось, что стратостат унесло на немыслимую высоту. Скорее всего, заклинило клапаны, через которые стравливается газ. Если аппарат пробыл в стратосфере больше двух суток, то кислород у Усыскина и Морохина должен был кончиться значительно раньше. А судя по всему, стратостат болтался в небесах значительно дольше. Настроение у всех было подавленным. Позади осталась деревня Андронцево, состоящая из десятка бревенчатых домиков, облепивших косогор над узкой лесной речкой Синдошкой. Один из жителей, Николай Малков, и нашел в лесу упавший стратостат. Сначала ему показалось, что среди поломанных деревьев лежит серый кит, но, приблизившись, он увидел огромную полусдутую резиновую грушу, перетянутую многочисленными канатами. Ниже груши, врезавшись в землю, металлически поблескивал шар с круглыми окошками, заглянув в которые крестьянин смутно различил неподвижных людей. Добравшись до райцентра, Малков сообщил о находке в поселковый Совет, оттуда позвонили в Вологду, а уж из Вологды весть добралась до Москвы. Спасибо военным, они дали самолет, на котором спасательная экспедиция вылетела в тот же день. Директор института предупредил, что с прессой, особенно с рабкорами, надо быть поосторожнее, но и без этих предупреждений с журналистами общаться было некогда. Сразу же после приземления спасатели на двух машинах отправились в Андронцево, а по прибытии, оставив радиста в доме Малкова, незамедлительно двинулись к месту катастрофы. Малков шел впереди. За спиной торчала двустволка. Он был высок, худ и бородат. Судя по его разговорчивости, Малкову нравилось находиться в центре внимания, он постоянно рассказывал, как обнаружил стратостат, дополняя каждый рассказ все новыми и новыми деталями.

Места здесь были болотистые, поэтому до места падения стратостата добирались довольно долго. Среди уже начавшей жухнуть зелени спело краснели ягоды. Малков ловко вел спасателей по едва заметным звериным тропкам, и даже удивительно, что он ни разу не сбился. К аппарату они вышли часам к четырем дня. Сначала пошел мелкий подлесок, потом за обширной поляной начался смешанный старый лес. Наполовину потерявший газ аппарат со стороны действительно напоминал диковинного кита, примявшего при своем падении молодые березки и елочки. Обрушившись с небес, резиновый баллон подавил много ягод, и мазки сока на его стенках казались кровавыми. Над местом аварии стратостата стояло неясное голубое сияние, однако было не до того — более всего группу интересовала судьба людей. Металлическая гондола с маленькими иллюминаторами наполовину зарылась в перегной. В кабине было темно, а толстые стекла не позволяли понять, что творится внутри. Лишь Малков уверял, что видит в гондоле две неподвижные фигуры. На стратостате действительно летели двое: Усыскин и Морохин. Охотник об этом знать не мог.

Минтеев осмотрел гондолу, поймал взгляд Штерна и выразительно провел ребром ладони по горлу. Штерн угрюмо кивнул. Урядченко и Новиков подготовили инструменты и принялись методично отвинчивать внешние гайки крепления люка. Работа была муторная, гайки прикипели и поддавались с огромным трудом, поэтому остальные получили возможность оглядеться.

— Лошади нужны, — озабоченно сказал Минтеев. — Иначе стратостат не вывезти.

— Достанем, — успокоил Штерн. — Закончим здесь, я сам в райсовет пойду. Помогут! Там ведь такие же советские люди!

— Ребят жалко, — вздохнул Минтеев. — Эко их угораздило!

— Мужиков поднять надо, — прикинул Штерн. — Без них не справимся.

— Я на тебя надеюсь, — сказал Минтеев.

Николай Малков с горящими любопытством глазами обходил повисший на сломанных деревьях баллон.

— Слышь, ученый люд, — неожиданно сказал он из-за баллона. — А это что? Кто мне скажет, что это за хреновина такая? Ну просто пожар! Аж ослепнуть можно!

Поспешив на голос, Штерн и Минтеев впервые увидели звезду. На грубой металлизированной резине баллона горела ярко-голубая искра. От нее в стороны расходились многочисленные ореолы, и казалось, что со светом во все стороны изливается умиротворение.

— Что это? — зачарованно спросил Минтеев и, увидев, что Штерн протянул к искринке руку, предупредил: — Не трогай, это может быть опасным.

— Добро не может быть опасным, — неизвестно почему сказал Аркадий, глядя, как переливается невероятный сказочный искрящийся бриллиант у него на ладони.

— Красотища какая, — пробормотал Николай Малков и присел на корточки, сворачивая самокрутку из листочка газеты. Но, видимо, курево ему самому в этот момент невероятности показалось неуместным; он задумчиво ссыпал табак в кисет, поднялся на ноги и завороженно склонился над раскрытой рукой Штерна, на которой тепло сияло чудо.

— Чисто солнышко! — задумчиво сказал он.

— Живой! — послышался радостный крик от гондолы, и все бросились на крик. Штерн тоже рванулся вперед, зажав радужное мерцание искорки в ладони. Урядченко и Новиков вытащили из гондолы обоих. Морохин был мертв, тело уже остыло. Усыскин, разбитая голова которого была обмотана разорванным рукавом белой исподней рубахи, сплошь покрытым бурыми высохшими пятнами, тяжело и трудно дышал. Лица обоих были в обширных синяках. Видать, ребятам в воздухе здорово досталось.

— Доктора! Доктора! — закричало сразу несколько голосов, и врач склонился над раненым.

— Ну что? — спросил Минтеев. — Как его состояние, доктор?

Врач покачал головой. Лицо медика было непроницаемым.

— Он в сознании, — сказал врач.

Усыскин открыл глаза, и на губах появилось страдальческое подобие улыбки.

— Аркаша… Витек… — шелестящим шепотом сказал он. — Все-таки я вас дождался!

— Молчи! — приказал Минтеев. — Ты только молчи, Лешка. Потом все расскажешь!

— Ко-му? — в два вздоха прошептал Усыскин. — Ангелам на небесах?

— Все будет хорошо, — сказал Минтеев, но уверенности в его голосе не чувствовалось.

Усыскин уловил это и снова попытался улыбнуться.

— Сей-час, — снова раздельно сказал он. — Важно… Очень…

Он немного полежал с закрытыми глазами, потом поманил к себе Минтеева и Штерна.

— Важно… — снова прошептал он. — Сколько километров, не знаю… Тысяча или больше… Твердь… Куполом над землей. Купол от конденсации обледенел. Сосульки километровые… Напоролись на одну… стали падать… А тут… кислород попер… Двадцать шесть процентов… озона по датчикам вылезло… мезосфера… но все равно непонятно… И понесло!..

Он еще немного помолчал, только по упрямым глазам его было видно, как силится он заговорить.

— Ты молчи, Леша, молчи! — снова сказал Минтеев.

— Киты… — сказал Усыскин. — Землетрясения… монах из учебника… думал, сказка… для Солнца окна… и туннель… длинный такой… как в горах… — Усыскин хрипло вдохнул воздух и повторил: — Монах у края земли…

— А это? — Штерн раскрыл ладонь, и голубоватое зарево залило уже погружающийся в сумерки лес, высветило китообразную тушу стратостата, мелкими искорками заплясало на металле гондолы, на лицах окруживших раненого людей. Теплая искорка весело плясала на ладони Штерна.

Усыскин широко раскрытыми глазами посмотрел на переливающуюся искорку, трепетно дрожащую на ладони товарища, посветлел лицом и даже попытался потянуться к ней, но изломанное и обессилевшее тело не повиновалось человеческой воле.

— Звезда, — нежно и ласково, сказал Усыскин. — Звездочка…

И умер.

Все кончилось для него, и все только начиналось для остальных. Были новые старты, и Минтеев со Штерном сами увидели гигантские многокилометровые сосульки льда, свисающие с радужного небесного свода, туннель, по которому двигалось, шевеля длинными извилистыми щупальцами протуберанцев, Солнце, странных крылатых существ, очищающих небесный свод от наледи, а однажды, когда Штерн, Минтеев и Урядченко поднялись на рекордную высоту, хрустящая чистота дня позволила им наблюдать фантастическую и чудовищную картину — гигантские плоские хвосты Левиафанов, на которых в первичном Праокеане покоился диск Земли.

Но судьба их уже была решена невысоким усатым человеком с покатым низким лбом и тронутым оспинами лицом. Вождь долго сидел над отчетами, посасывая незажженную трубку, сосредоточенно думал, взвешивая факты и просчитывая последствия, потом прихлопнул бумаги короткопалой ладонью и поднял желтый тигриный взгляд на терпеливо ждущего его решения президента Академии наук.

— Преждевременно, — глухо сказал он. — Это касается политики, а она девица консервативная. Мы не можем отказываться от материалистического взгляда на мир. Это замедлит индустриальное развитие страны. Государство важнее. Смелые люди, крепкие люди, мне искренне жаль их!

Край Земли. 22 марта 1965 года

С утра за окном пели скворцы. Окна были заклеены от непогоды, но щебет скворцов все равно пробился в палату и разбудил Аркадия Наумовича Штерна. Если бы не решетки на окнах и не казенная меблировка палаты, все было бы как дома, на Васильевском острове. Только соседи здесь были другие, да санитары никак не вписывались в домашнюю обстановку. Держали Штерна в одиночке: видимо, таково было распоряжение начальства.

Замок двери заскрежетал, и в палату заглянул бородатый санитар по кличке Демон.

— Завтракать пора, — хмуро сообщил он. — Ты, Наумыч, не задерживайся, сегодня Дуремар дежурит, он любит, когда все по расписанию.

Завтрак без разносолов. Овсянка, белый хлеб, чуть сладкий чай. Больные ели не торопясь, вели беседы. Ходили слухи, что в больницу должен возвратиться людоед Стрешнев.

— Считаю, что мы должны выразить протест, — сказал создатель наркологического направления в искусстве Максим Петлюха. — Устроим митинг, врачи должны знать, что мы против его возвращения в больницу. Пусть едет лечиться в другую.

— Не надо перекладывать свою головную боль на других, — немедленно возразил механик-самоучка Кулибин. Он и за завтраком свободной рукой что-то мастерил из спичек, у которых санитары предусмотрительно обрезали серные головки. — Сегодня людоеда куда-то отправим, потом свободу печати объявим, а там и президентство на манер Америки вводить станем! Тут от Политбюро голова болит, а слово скажешь, сразу серу колют.

— Не ввязывайтесь в политику! — остерег его Максим Петлюха.

— Ввязывайся не ввязывайся, а серу все равно колоть будут! — вполне здраво заметил Кулибин.

— Ты лучше нашего Коперника спроси! — заорал простой советский сумасшедший Андрей Андреевич Капустин. В больницу он попал за то, что обрил наголо свою жену, соседей, что было пока еще простым хулиганством, но затем попытался обрить председателя поселкового Совета, а это уже расценивалось как хулиганство политическое. — Слышь, Коперник, ты-то как к Стрешневу относишься?

Штерн не сразу понял, что обращаются к нему.

— Сожрет паразит нас всех, — проворчал он хмуро. — Из Петлюхи столько можно отбивных настрогать…

Санитар Демон появился в столовой с ремнем.

— Ну? — многозначительно спросил он. — Кто у нас сегодня первый доброволец на уколы?

Больные замолчали, опасливо переглядываясь друг с другом: знаем мы эти уколы, после них два часа скрючившись лежишь…

— Пошли, Кулибин! — сказал Демон, взмахом руки ломая спичечную конструкцию.

— Почему я? Почему я? — заныл механик-самоучка. — Вон, Петлюху возьми, ему мозгов не надо, он весь в искусстве! Или Коперника, все равно днем звезд не видно!

— Пошли-пошли, — Демон лениво подтолкнул Кулибина к выходу.

— Это политическая месть, товарищи! — взвыл Кулибин.

Вопли его стихли в коридоре. Некоторое время все сидели подавленные. В столовую заглянула санитарка Хмызочка, толстая наглая бабища сорока с лишним лет. Хмызочка дважды сидела в зоне за кражи, поэтому психов терпеть не могла, кроме Штерна, к которому относилась с сочувствием и иногда даже угощала домашним пирожком или яблоком. «Намаялся, страдалец, за пятнадцать-то долгих лет! — сочувственно говорила она, глядя, как Аркадий Наумович ест. — Ешь, кто тебе еще вкусненького принесет. Эти суки здорового заколоть могут, что ж о больных-то говорить!» Сегодня Хмызочка была в хорошем настроении, тряпкой ни на кого не замахивалась, а весело прикрикнула:

— Похавали, шизофреники? А ну, марш по палатам, сейчас Дуремар обход делать будет!

В палате Аркадий Наумович прилег было, но тут же вспомнил, что Дуремар беспорядка не любит и считает, что днем больные валяться в постели не должны, а должны заниматься трудотерапией. И вовремя он встал — в палату порывисто влетел врач в белом халате со своими клистирными трубками на груди — действительно, Дуремар, идущий по следам Буратино.

— Ну-с, Аркадий Наумович, как мы себя чувствуем? — спросил он. — Боли головные не мучают? Язык покажите! Так! Смотрите на мой палец! Нижнюю губу втяните! Та-ак! Теперь верхнюю! Хорошо! Очень хорошо! До выздоровления далеко, но самочувствие улучшается! Школьную «Астрономию» читали? Это оч-чень хорошо, читайте и дальше! — он подумал и объявил немыслимое: — С сегодняшнего дня без процедур, только прогулки!

Вот какой вышел удачный день. Штерна и Барановского, больного из соседней палаты, отправили на трудотерапию — пилить дрова для кухонной печи. Дрова оказались дрянные, сплошь изъеденная короедами труха, но настроение было великолепным, небеса голубыми, а золотой диск Солнца только прибавлял радости и сил.

— Не гони, — хрипел Барановский. — Для кого стараешься?

Барановский был мирным психом. По профессии — вокзальный вор. В больницу попал прямо с рабочего места в состоянии белой горячки и в первый же день долго гонялся за медсестрой с отнятым у нее шприцем, после чего неделю провел в ремнях и под присмотром Демона и Орангутанга, которые быстро выбили из него дурь. Со дня на день его должны были перевести в следственный изолятор.

— Перекур! — объявил Барановский и демонстративно уселся на козлы.

Штерн оставил его и подошел к сараю, у стены которого он обустроил свой тайник. Спичечный коробок со звездой привезла ему Лана, приезжавшая на свидание по разрешению спецслужб.

Штерн очень боялся ошибиться в соседке, но она не подвела. И всемогущие спецслужбы оказались не такими уж всеведущими и всезнающими, как это представлялось Штерну. Воистину: воображая хищного зверя, мы начинаем с того, что придумываем ему клыки.

Спичечный коробок оказался на месте, и Штерну вдруг нестерпимо захотелось увидеть звезду. Это было глупое желание, но оно разрасталось в нем, превращая в осколки броню разумной предосторожности. Штерн засунул коробок еще глубже, но это не помогло. Желание увидеть звезду было больше страха. Он снова вытащил спичечный коробок из тайника. За спичками белел катыш мякиша. Еще не видя звезды, Штерн ощущал ее мягкий согревающий свет, рождающий в человеке веру и укрепляющий надежды.

Он посмотрел на Барановского. Тот мрачно сидел на козлах. Курить в больнице не разрешалось, а перекур без папирос превращался в простое издевательство. Желание было столь сильно, что Барановский наклонился, сгреб горсть свежих опилок и принялся жадно нюхать.

Штерн торопливо прошел за сарай и еще раз огляделся. Вокруг никого не было, и он отчаянно принялся колупать окаменевший катыш, скрывающий звездный свет. Звезда оказалась на месте. Нежное сияние осветило хмурый закуток за сараем, волшебная волна подхватила Аркадия, даруя покой. Искорка переливалась у него на ладони, он не знал ее названия и астрономических величин, но само ее существование делало жизнь другой. Все пережитое сейчас казалось мелким и не заслуживающим внимания. Звезда мерцала на его ладони, она была обещанием вечности жизни и незыблемости истин.

Он был слишком увлечен созерцанием своего небесного талисмана и потому не услышал выстрела. Просто тупая боль резанула левую сторону груди, он недоуменно посмотрел на маленькую дырочку в синей фланели куртки, откуда фонтанчиком вдруг выплеснулась красная кровь, растерянно огляделся и увидел напряженного лицестылого Максима Петлюху, приближающегося к нему с пистолетом в руке. Запоздало осознав, что напрасно пренебрег осторожностью, что одна из сторон, охотившихся за звездой, все-таки его достала, Аркадий Наумович нашел в себе силы вскинуть руки к небесам.

Пламенная искорка, сиявшая жизненной силой у него на ладони, вдруг вспыхнула так, как она горела на резиновой оболочке стратостата более четверти века назад, и устремилась вверх, чтобы слиться с пронзительной синевой далекой небесной тверди, откуда она была захвачена нетерпеливо обгоняющими свое время людьми. А может, и не звезда это уносилась в небо, а устремлялась туда измученная земными странствиями душа аэронавта Аркадия Наумовича Штерна.

Царицын, 2000 год

Кавказский пленник

1

Салауддин Баймиров был потерявшимся.

Все вайнахи, как известно, являются потомками арийцев из далекого Гоби. Жизнь объединила их в различные родовые содружества, именуемые тейпами. Тейпы славятся дружбой и сплоченностью, которые при необходимости легко перетекают в бесконечную кровную месть. Отличаются они и бесконечной любовью к своей горной Родине, которую воспевали многие кавказцы, но лучше всего это сделали, конечно, Лермонтов, Пушкин и некоторые другие русские, которые к тейпам отношения не имели, но природу горной страны, по причине своей гениальности, любили не меньше местных жителей.

Салауддин Баймиров происходил из равнинного рода. Семья задолго до рождения Салауддина волею жизненных обстоятельств покинула родные горы и слишком долго жила в России, а потому потеряла связи не только с тейпом, но и с родными местами. Со всеми после поражения великого имама расправлялись, что же говорить о его родственниках, которым досталось больше других? Когда в сороковых годах вайнахов выселяли из Чечни, то многих отправили в Семипалатинскую область Казахстана, а там уже прадед и дед Салауддина с семьями жили на правах коренного населения. Всех вайнахов выслали, а семью Баймировых выселять было некуда, они и так жили в условиях, от которых любой уроженец гор морщится и душевно страдает. Аулов здесь не было, вместо буйного Терека текла мутная от глины спокойная река, да и местность выглядела весьма специфически и ничем не напоминала величавость снежных Кавказских гор.

Лермонтов с Пушкиным, да сосланные декабристы, вроде Бесстужева-Марлинского, здесь просто не выдержали бы. Какой там «Герой нашего времени» с его горячим Азаматом и княжной Бэлой! Плоские, ничего не выражающие лица аборигенов вводили в уныние, близость китайской границы бодрости тоже не прибавляла, а вместо беркутов над унылой, как песня акына, степью кружились такие же унылые коршуны, которым сил не хватало унести барана, вот и пробавлялись они сусликами и тушканчиками, в изобилии населявшими этот унылый край.

О беркуте сложено немало песен и легенд, но что можно написать о таскающем сусликов коршуне? С истинной любовью эту степную птицу способен воспеть только истинный степняк вроде Олжаса Сулейменова или Михаила Шолохова, ну еще, может быть, натуралист или орнитолог, который по роду своих занятий птиц любит больше, чем людей.

Род Баймировых, хотя и происходил от самого Шамиля, с давних времен занимался двумя излюбленными вещами — сельским хозяйством и разбоем. Неудивительно, что рождающиеся у Баймировых дети строго следовали наказам своих предков: те, кто посмелее, шли в разбойники, прочие же увлеченно выращивали мелкорогатый скот на чабанских точках. Время от времени раненые разбойники укрывались у своих сельскохозяйственных родственников и поправляли там здоровье, с удовольствием кушая махан и любуясь неяркой природой местности, на которой этот махан в виде овец и баранов произрастал.

Салауддин Баймиров родился шестым ребенком в семье, имел поначалу двух братьев и трех сестер. Сестер отдали замуж, а братья, которые были много старше, оказались истинными горцами и стали разбойниками. Один из них отправился в далекие, но родные горы и погиб в отряде отчаянного Мусы Чанаева, второй остался в степи и тревожил своими набегами плосколицых смуглых степняков, пока не был захвачен на извилистых и бесконечных степных дорогах отрядом ЧОН. Приговор был короче любой молитвы, и исполнили его в тот же день.

Когда родился Салауддин, в семье была большая радость — мужчина родился! Живой еще к тому времени прадед посадил голенького Салауддина между фамильным кинжалом и козленком. При виде холодного безжалостного лезвия маленький Салауддин обкакался и испуганно спрятался за козленка. Прадед, долгое время резавший гяуров в отрядах Шамиля, презрительно махнул рукой и отвернулся. Таким образом, дальнейшая участь Салауддина была решена, и разбойничать на горных тропах вокруг Терека или в казахстанских степях ему не пришлось.

Салауддин Баймиров начал выращивать скот. Ничего предосудительного в этом не было. Одни скот выращивают, другие его угоняют. В занятии этом Салауддин довольно скоро добился известного мастерства и мог после поверхностного взгляда на новорожденных ягнят сказать, кому из них суждено стать вожаком стада, а кто пойдет на каракуль, из которого шили высокие теплые шапки старейшинам.

После того, как кончилась война и умер усатый вождь, которого гневно осудили товарищи по партии за неправедные дела, вайнахов в числе других объявили репрессированным народом. Прошло еще немного времени, и Баймировы поехали в Чечню. Отец поехал, дядьки и тетки вернулись к родовым могилам, а Салауддину там не понравилось. Нет, он тоже поехал и пожил немного в непривычных для себя горах, а потом они с женой Эльзой переехали в Царицынскую область, где поселились на точке в Ленинском районе. Был конец шестидесятых, Салауддину исполнилось двадцать лет и хотелось жить самостоятельно. В тесных ущельях гор откуда самостоятельности взяться? До самой смерти за тебя все родственники решают.

И Салауддин, посоветовавшись ночью с Эльзой, решил вернуться в Россию. Жили они на точке скромно. Держали посильное количество скота, которого хватало на жизнь и еще для того, чтобы встретить и угостить уважающее природу начальство, которое любило махан, а запивать его привыкло водкой. Что такое махан? Многие, кто не жил поблизости от чабанских точек или не ходил в начальниках, этого не знают. Однако любого начальника — от первого и еще недавно всемогущего секретаря обкома партии до рядового инструктора — спроси, и он сразу скажет, что махан — это мясо барашка или овцы, сваренное в фамильном медном котле чабана. Под водочку — первейшая закусь!

Между тем в стране началась перестройка. Добро бы ее начал горный беркут, тогда бы она достигла определенных успехов, но начал перестройку степной коршун, обессилевший от минеральных вод. Из-за этого все в стране поползло вкривь и вкось, а в чистых небесах пока еще великой страны заметались самые разные птицы — от лесного ястреба до жадного воробья. При этом каждая птица хотела только одного — она хотела сытно поклевать, и потом уж ей хотелось вдоволь почирикать.

Не обошлось и без беркута.

На маленькую, но гордую родину вайнахов он и спланировал. Звали беркута Джохаром Дудаевым, и был он боевым небесным генералом, который прославился тем, что умело и расчетливо бомбил Афганистан. Известное дело, бомбометание всегда схоже с обгаживанием людей птицами. Так вот, генерал Джохар Дудаев придумал, как это делать с использованием передовых методов научной организации труда. Вследствие этого эффективность обгаживания резко возросла.

Что, однако, особой славы генералу не принесло.

Поэтому он и спланировал с выпущенными когтями на горную республику. Там только и ждали беркута, чтобы объявить его своим президентом. Время тогда было такое, клич бросили: каждому орлу — свою республику. Поэтому против генеральских амбиций никто особо не протестовал, пока не выяснилось, что для беркутов чужих отар не бывает, для него каждая отара своя.

К сожалению, выяснилось это не сразу, но когда все-таки выяснилось, грянула неизбежная война.

Был одна тысяча девятьсот девяносто пятый год, когда за крыльями могучего беркута не стало видно нефтяной трубы, которая нравилась всем.

2

В чеченскую кампанию одна тысяча девятьсот девяносто шестого года не уберегся и Салауддин Баймиров. Хуторок его местная милиция брала по всем правилам военного искусства, используя учебники тактики боя прославленного полководца Михаила Тухачевского, которого к тому времени уже реабилитировали и начали поднимать на щит.

Кто знает, как военные познания полководца повлияли бы на войну с Германией, но опыт, приобретенный Тухачевским на Тамбовщине, для царицынской милиции не прошел даром. Первая волна милицейского спецназа залегла в коровнике, вторая докатилась до кошары, третья, которую возглавлял сам начальник районной милиции, обливаясь потом, штурмом взяла летнюю кухню, где Салауддин и его многочисленные домочадцы, спасаясь от июльской жары, пили чай.

Начальник районной милиции сел верхом на шаткий табурет, взглядом победившего завоевателя оглядел бедное убранство кухни, и сказал:

— Салауддин! Ты же знаешь, что сейчас идет война?

— Начальник, — с грустной мудростью одесского еврея возразил Салауддин. — Ты только посмотри, где она, эта война, и где я.

Начальник посмотрел и увидел, что война находится довольно далеко от мирного хутора Салауддина Баймирова, но признать это значило расписаться в собственном поражении. Но начальник уже так уверовал в победу, что переубеждать себя в обратном ему просто не хотелось, тем более что со всех сторон его окружали доблестные воины в камуфляже, от которых пахло свежестью коровьих лепешек, а некоторые из этих воинов с видимой брезгливостью вытряхивали из карманов «камуфлы» овечьи котяхи.

— Салауддин! — сказал тогда начальник. — Сдай оружие от греха подальше, я сам тебе добровольную выдачу оформлю.

И Салауддин Баймиров сдал ему все свое оружие, которое насчитывало восемь ножей разного размера, предназначенных для резки и разделки скота, два топора, которые вполне можно было использовать в ближнем бою, и старенькое ружье, с которым Баймиров изредка промышлял в охотничьи сезоны на местных озерах.

Начальник осмотрел этот арсенал и понял, что мыслей по захвату жителей районного центра в заложники, по примеру Первомайского и Буденновска, у Салауддина Баймирова никогда не возникало.

— Махан кушать будем? — робко спросил Салауддин. — Водку пить, а?

От махана районный начальник хотел отказаться по причине войны двух народов, но второе замечание его смутило. Как всякий оперативный работник милиции, он хорошо знал поговорку, гласившую: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». И начальнику захотелось узнать, какие мысли живут в голове горца, живущего на территории его района, не вынашивает ли он все-таки черные замыслы против пригревшей его области.

— Водка, говоришь? — распустил он ремень на две дырочки. — Махан, говоришь?

И мановением руки отправил весь свой боевой отряд на все четыре стороны — только желтые с голубой полосой «уазики» по степным дорогам мелькнули.

Уже далеко за полночь над озером, к которому приткнулся хутор Салауддина, слышались отраженные водой голоса.

— Уезжай! — просил начальник районной милиции. — Уезжай, Салауддин! Я понимаю, ты мирный чечен, но ведь покою из-за тебя не дают. На каждом совещании пальцем тычут: у него в районе чечены спокойно живут. Как на войне живу, честное слово!

— Начальник, — слышался в ответ рассудительный голос с легким кавказским акцентом. — Ну, куда мне ехать? Здесь мой дом, здесь у меня хозяйство, я ведь чабан, а не герой. Ну поеду я в Чечню. Тебя же здесь местные беркуты заклюют — вот здесь, в этом самом районе будущий террорист жил, а начальник его отъезду даже не воспрепятствовал.

— Так что же мне делать, Салауддин? — пьяно заплакал начальник.

— Ничего не делай, — подумав, сказал Салауддин Баймиров. — Живи себе. Собаки лают, а ишаки идут. Живи себе, помни мой дом, приезжай отдохнуть, махан покушать. Сам приезжай и друзей привози.

3

Утром следующего за милицейским налетом дня молчаливая жена Салауддина Эльза накрывала на стол. Милицейский начальник, как почетный гость, все еще спал в доме на пуховой перине и среди пуховых подушек. Будить гостя невежливо, может подумать, что его торопятся выгнать из дома. Гость должен просыпаться сам.

— Мы уезжаем? — спросила Эльза, пряча глаза.

— Разве вайнах бросает свой дом? — удивился Салауддин. — Мы остаемся.

— Это хорошо, — вздохнула жена. — Тогда пойду кормить индюков. А ты поймай рыбы.

— Вай, Эльза, — недоверчиво просмотрел Салауддин на жену. — Зачем тебе рыба? Ты опять?

— Глупости, — сказала жена и провела ладонями по плоскому животу. — Просто рыбы захотелось. Давно не ела. Ты поймаешь рыбу?

— Свари картошки, — сказал Салауддин.

В сарае он нашел капроновый шнур и долго вспоминал, куда положил крючки, а когда наконец вспомнил, картошка была готова, и от чугунка во все стороны шел пар. Салауддин положил в сумку несколько еще дымящихся картофелин и спустился к озеру. Рыбачил он нехитрым способом: привязывал к капроновому шнуру крючок, сажал на него картофелину и забрасывал эту нехитрую снасть в воду, прикрепив другой конец к стволу стоящей у воды ветлы. Повторив эту нехитрую операцию несколько раз, Салауддин огляделся. Утро было в самом разгаре. Трещавшие всю ночь кузнечики устало замолкали, а вот стосковавшаяся за ночь по щебету птичья мелочь только начинала гомонить. В чистом голубом небе не было ни облачка, и две задержавшиеся летающие тарелочки, которых в Ленинском районе было великое множество, стыдливо заторопились домой, загадочно помигивая бортовыми огнями.

Салауддин поднялся к домам.

Сыновья уже были заняты делом, а у плетня, обмазанного старой глиной, нетерпеливо сигналил водитель «Волги», который приехал за районным начальником милиции, чтобы везти его в райцентр. Салауддина водитель знал и уважал. Баймиров тоже хорошо знал водителя Николая и тоже его уважал. Поэтому они немного постояли у машины и покурили, глядя, как к машине от дома идет сонный и пухлый начальник, который так торопился на работу, что даже не попил чаю.

— Ах, Салауддин, — страдальчески сказал начальник. — И чего я не на пенсии? Пойти бы на пенсию, поселиться вот на таком хуторке и стать от всех независимым! Что лучше-то?

Он тяжело залез в машину, но водителя Николая не торопил, не прерывал начатый до него перекур. Только пот с пухлого лица большим носовым платком вытирал.

Салауддин вежливо попрощался с обоими. За руку попрощался, хорошим пожатием. Если Басаев с Радуевым хотят прятаться в зеленке от русских солдат, то это их дело. Салауддин выращивал овец, а для этого не надо прятаться. Чабан не разбойник, чабан всегда живет с высоко поднятой головой. А начальника районной милиции Салауддину было жаль. Характер у начальника был такой, что о независимости он мог только мечтать. Есть такие люди — хотят независимости, а лезут в подчинение. А все из-за того, что им общество необходимо. Не мог начальник жить на хуторе, ему семьи и овец было мало, ему позарез требовалось чье-то уважение, поэтому о независимости начальник районной милиции мог только мечтать.

Проводив машину, Салауддин вернулся во двор.

Сыновья уже выгнали скот на пастбище. Старший пилил дрова, оставшиеся не пиленными из-за вчерашнего милицейского налета и последовавшего за ним пиршества, младший, озабоченно оглядев плетень, отправился с ведром к озеру, один берег которого состоял из желтой кирпичной глины.

Жена Эльза обихаживала раскормленных, тяжело ковыляющих вслед за ней индоуток, а две младшие дочери со смехом бегали вокруг кухни, пытаясь поймать большую красивую бабочку. Бабочке было лень улетать далеко, и поэтому она только перепархивала со стены на стену, не позволяя себя поймать.

На крыльце лежал арсенал Салауддина Баймирова, который милицейский начальник конечно же не стал конфисковывать. Баймиров подумал и понес топоры в сарай. Для чего им ржаветь на открытом воздухе?

На душе у Салауддина Баймирова был покой.

Длился он, однако, до полудня.

В час, когда немудреные домашние дела были завершены, а жара стала нестерпимой, к хутору подъехали зеленые «Жигули», из которых вылезли двое. Тут и гадать не стоило — по рыжим волосам и упрямым надменным подбородкам сразу было видно, что приехали нохчи.

Одного звали Артуром, а второго Закри.

И приехали они для того, чтобы убедить Салауддина Баймирова оказать посильную финансовую помощь молодой шариатской республике, задыхающейся в кольце смертельных фронтов. Хозяин, разумеется, оказал гостям кавказское гостеприимство.

Пока все сидели за столом, девочки крутились рядом и смешливо фыркали. Это Салауддину не понравилось, и он приказал детям, чтобы шли заниматься своими делами. Девочки снова принялись ловить бабочку, а сыновья неторопливо пошли к колодцу, у которого блестел металлическими частями полуразобранный насос.

— Салауддин, — сказал высокий нохча, которого звали Закри. — У тебя взрослые сыновья!

— Растут, — просто объяснил Баймиров, подкладывая в чашки гостей почетные куски.

— Пора им оружие в руки брать! — внимательно глядя вслед подросткам, сказал Закри. — Чего им отсиживаться с баранами у маминой юбки? Надо идти Родину защищать!

— Малы еще, — мрачно сказал Салауддин, которому начавшийся разговор совсем не нравился. — Пусть школу закончат!

Разговор снова вернулся к финансовым делам, но и тут согласия не было. Посланники Джохара Дудаева настаивали на одной сумме, Салауддин им предлагал другую — много меньшую, настолько меньшую, что и говорить об этой сумме всерьез было как-то стыдно.

— Ладно, Салауддин, — сказал нохча по имени Артур. — У тебя еще есть время подумать. А насчет сыновей… — Он достал из кармана блокнот с маленькой авторучкой, сделал на чистом листе торопливую и небрежную запись и, вырвав листок, протянул его хозяину. — Отправишь пацанов в Назрань, дальше доберутся до Карабулака, а там, вот по этому адресу, их встретят.

Гости поднялись.

Разговаривать было больше не о чем. Провожать их до машины Салауддин не стал. Сидел на табурете покачиваясь, смотрел задумчиво в удаляющиеся спины и молчал.

4

Мальчишки прибежали веселые и возбужденные, им уже все рассказали подслушавшие разговор сестры, и подростки предвкушали свое первое путешествие без взрослых. Салауддин хмуро посмотрел на них и с опозданием поинтересовался:

— Вы почему не в школе?

— Но, отец, — растерянно сказал младший, Заур. — Во-первых, сейчас лето. А во-вторых, мы давно закончили школу.

Салауддин посмотрел на них, увидел небритые подбородки и понял, что сказанное младшим — истинная правда.

— Надо вас приставить к какому-нибудь занятию, — вслух задумался он. — О войне и не мечтайте. Хотя по нынешним временам почетнее быть разбойником, чем чабаном. Но на разбойника учиться надо, а быть чабаном жизнь научит.

— Мы едем! — возликовал Заур. — Мы едем в Грозный!

— Я сказал, что вы пойдете в разбойники, а не в бандиты! — поправил Салауддин разгоряченных детей.

И дети в этот же день послушно поехали поступать в московский экономический институт имени Плеханова. Благо, что как раз подошло время вступительных экзаменов.

Денег на поступление хватало — все-таки Салауддин Баймиров был знатным животноводом, приплод у овец и коз всегда многочисленный, а щедрот заволжской поймы хватало не только на овец, пойма вполне могла прокормить и целую армию вегетарианцев.

А ко всему прочему Салауддин еще продавал раков. Он их продавал по пятьдесят рублей за ведро, зато много и крупных. Хватало на все, в том числе и на Плехановский институт, где из обычных людей готовили экономических разбойников.

Связи в Москве имелись.

Директором одного из банков в столице был вайнах из рода Баймировых. Войну в Чечне он не одобрял и полагал, что можно много больше заработать, не лишая людей жизни. Он был умным человеком. Поэтому Салауддин смело доверил ему детей.

Человек, который считает, что разбойник должен мирно грабить, а не убивать людей, способен на многое.

А пока дети готовились к отъезду, Салауддин проверил удочки.

Три из них были пустыми, но капроновый шнур четвертой натянулся и резал кору дерева. Сразу было видно, что на другом конце шнура знатная добыча.

Сыновей Салауддин звать не стал, поэтому пришлось повозиться.

Добыча затраченных усилий стоила — на зеленой траве долго бился огромный сазан с крупной жемчужной чешуей. Салауддин смотрел на добычу и не чувствовал радости.

Мимо пролетела летающая тарелка. Над Салауддином Баймировым она снизилась и превратилась в котел для великанов, только перевернутый крышкой вниз. Там, где у крышки должна была быть ручка, чернел люк, и из люка выглядывал зелененький человечек.

— Эй, сосед, — сказал он. — У тебя неприятности?

Салауддин только махнул рукой. Какой смысл рассказывать о своих неприятностях постороннему человеку, если он к тому же зеленый?

— Хочешь, на другую планету увезу? — спросил человечек из тарелки.

— Зачем? — удивился Салауддин.

— Станешь свободным, — сделал большие глаза зеленый человечек.

— Я и так свободный, — сказал Салауддин.

— Там ты можешь говорить все, что тебе вздумается, — гордо сообщил зеленый человечек из жужжащей посудины.

— Брат, — проникновенно сказал Салауддин. — Я всегда говорил все, что думаю. Понимаешь, свобода всегда существовала для того, кто хотел сказать. Ее не хватало тем, кто хотел докричаться. А какая она, другая планета?

— Очень красивая, — сообщил человечек. — На ней белые горы и зеленые луга. А по лугам ходят гордые кони и красивые женщины.

— Это похоже на рай для джигитов, — подумал вслух Салауддин. — А бараны там есть?

— Баранов там нет, — сказал человечек. — Только кони и женщины.

— Эльза меня не поймет, — сказал Салауддин. — А ездить верхом я так и не научился. Нет, извини, брат, но эта планета не для меня, я уж постараюсь как-нибудь выжить здесь…

— Как хочешь, — сказал зеленокожий человечек. — Я ведь хотел тебе помочь.

И летающая тарелка с жужжанием унеслась в повисшую над луговой травой синеву — туда, где у подножия снежных гор на зеленой траве гуляли гордые кони и красивые женщины. Такие гордые и такие красивые, что даже непонятно было, что там делать зеленым человечкам?

5

Сыновья уехали, и в доме стало тоскливее и скучнее.

Эльза варила и ела рыбу, и это было не просто так, а имело глубинный смысл, о котором не хотелось задумываться.

Овцы и бараны паслись рядом с коровами на лугу, сторожевой пес Абай охранял их и пригонял домой, когда приходило время. Дочки бегали по лугу и ловили бабочек, потом засушивали на иголках, чтобы сделать красивые альбомы для школы, в которую им предстояло вернуться осенью. Иногда они воровали бабочек друг у друга, ведь каждой хотелось, чтобы ее альбом был лучше и красивей. Эльза мирила их, а Салауддин от скуки ремонтировал кошару и сарай для сена, которое уже ровными валками подсыхало на лугу.

Иногда ночами прилетал зеленый человечек.

Заслышав знакомое жужжание, Салауддин ставил на электроплитку видавший виды чайник и делал заварку, добавляя в черный байховый чай луговые душистые травы, и лепестки дикой розы, и синие цветки, названия которых он не знал, но они делали чай еще ароматнее.

Он выходил на крыльцо, а зеленый человечек спускался вниз по светящейся лесенке. Они сидели на крыльце, пили вкусный чай и вели бесконечные, но увлекательные разговоры о мире.

— Давно вы здесь? — поинтересовался однажды Салауддин.

— Давно, — сказал зеленокожий пришелец.

— А людям почему не показываетесь?

— Инструкции запрещают.

— Но я-то вас вижу, разговариваем вот с тобой, — настаивал Салауддин.

— Ну, во-первых, ты вроде бы и знакомый, — степенно и рассудительно ответил пришелец. — А потом, ты ведь уединенно живешь, будешь рассказывать — не поверят. Уж такие вы существа, люди. Глазам своим верите, а чужим рассказам нет.

Они молча пили горячий душистый чай. Обычно начинал пришелец.

— Неправильно вы живете, — говорил человечек, запуская в бокал плоский нос. — У вас такой красивый мир, а вы совсем не видите этой красоты. Вот возьми этот напиток. У нас такого напитка нет.

— Я понимаю, — сказал Салауддин. — Не зря же вы здесь летаете. Разведка, да?

— Изучение, — возражал человечек и тянулся за чайником, чтобы долить себе в бокал. — Разведка — это когда готовятся к бою, а мы воевать не хотим, мы только изучаем.

Салауддин смотрел телевизор и газеты внимательно читал, поэтому ему было что возразить пришельцу.

— Коров в Техасе зачем порезали? — спрашивал он. — Зачем животных мучаете? Некрасиво!

— Виновные уже наказаны, — туманно объяснял зеленый человечек. — Твоих-то коров и овец никто не трогает!

— Только попробовали бы тронуть, — злился Салауддин. — Только попробовали бы! Не посмотрел бы, что гости!

— Сам ведь их порежешь, — фыркал чаем пришелец. — Ведь порежешь? Честно скажи — порежешь?

— Когда срок придет, — сказал Салауддин. — Вы режете для любопытства, а мы — чтобы жить.

— Вот и я говорю, что неправильно вы живете, — снова захлебывался чаем зеленокожий собеседник. — Для животных вы время отводите, а друг друга режете в любое время года, независимо от возраста. Да не просто режете, еще и бомбами кидаете, вон сколько оружия придумали, чтобы друг друга извести!

— Мы же не просто так воюем, — терпеливо объяснял Салауддин. — Если не права чьи-то защищаем, то уж свободу обязательно.

Зеленокожий пришелец фыркал, разбрызгивая чай.

— Разве у трупов бывают права? — насмешливо спрашивал он. — Или свобода что-нибудь даст мертвым? Мертвые и так свободны, у них нет долгов и обязательств, которые всегда бывают у живых. Вот ты считаешь себя свободным, так? Но разве у тебя нет обязательств перед твоими детьми, перед твоей женой, наконец, перед твоими баранами и овцами, перед твоим верным псом Абаем? Разве ты им ничего не должен?

Салауддин пил чай и молчал. Вообще-то он и сам думал так, но согласиться с чужаком ему мешала гордость и горская честь.

Потом пришелец улетал.

Салауддин уходил в дом, ложился рядом со спокойно дышащей женой и долго лежал, раздумывая над тем, что дает людям свобода, почему они отвергают старые обязательства и долги, чтобы обязательно повесить себе на шею новые, и куда более тяжкие.

6

В первых числах августа приехал двоюродный брат Салауддина Шахрат.

Они обнялись и поцеловались, хотя двоюродный брат Салауддина недолюбливал и не мог простить ему жизни в России. Он был сильно верующим и мечтал о шариатской республике от Каспийского до Черного моря, а ставропольского и краснодарского казачества вообще не признавал и считал их захватчиками, загнавшими свободных нохчей и вайнахов в горы к бедным саклям и козьему сыру. Что касается русских, то Шахрат их ненавидел, начиная с царя и генерала Ермолова. Шамиля он считал несчастным пленником, который своим пленом дал многострадальному Кавказу мир, хотя, по мнению Шахрата, лучше бы этого мира не было, и лучше смерть за ваххабизм и шариат, чем жизнь в одном городе с русскими. Даже непонятно было, как он с такими взглядами благополучно доехал до Ленинского района Царицынской области, но еще непонятнее было то, что в молодости Шахрат Закраев был комсомольцем и даже возглавлял райком ВЛКСМ в Урус-Мартановском районе бывшей Чечни, а ныне свободной Республики Ичкерия.

— Хорошо живешь, — сказал Шахрат, умело выдавливая темными пальцами из почетного бараньего черепа, который еще дымился, белые глаза. — Устроился не хуже Хасбулатова, хоть тот и не в пример богаче тебя. Где дети?

И сразу было ясно, что спрашивает он не о бегающих по двору девочках, а о сыновьях, которые так и не приехали в Чечню, чтобы сложить свои головы за Аллаха и шариат.

— У Самеда в Москве, — неохотно сказал Салауддин и, чтобы Шахрат понял правильно, пояснил: — Экономистами будут!

— Это хорошо, — сказал Шахрат. — Независимой шариатской республике нужно много денег. Я доложу.

Он облизал пальцы, вытер их о полотенце, которое терпеливо держала Эльза, и кивнул в знак того, что она может уйти.

— Твой отец, — сказал он. — Я знаю, ты давно не видел его. Но он стар и он плох, Салауддин. Ты не поехал жить в горы, тебе больше понравилось жить в России, рядом с этими хамами и алкоголиками. Отец не осуждает тебя. Но он болен, и он хочет попрощаться.

7

— Не езди, — попросила Эльза. — Не езди, Салауддин. Опасно ведь, посмотри телевизор — каждый день стреляют. Девочки еще маленькие, не езди, Салауддин.

И смотрела сухими скорбными глазами так, словно не на кухне они сидели, а стояла Эльза у маленькой свежей могилки, над которой уже устанавливали громыхающий железный памятник с полумесяцем наверху.

— Видно будет, — сказал Салауддин, и Эльза по непреклонности тона мужа поняла, что поедет он обязательно. Да и как не поехать, если отец наказал? Уж если Салауддину уже под пятьдесят, то отец его, Шакро, вторую половину восьмого десятка разменял. Если ему захотелось увидеть сына, с которым он последние годы обменивался только коротенькими, написанными корявым почерком письмами, то это его, отцовское право, которое ее Салауддин никогда не посмеет нарушить, пусть все горы превратятся в Ад, пусть идти придется по бритве моста Сират — все равно Салауддин поедет и пройдет по этой бритве, как бы ему ни мешали. Такие уж они были, Баймировы!

Эльза вздохнула и, оставив мужа наедине с его мрачными мыслями, пошла на двор, где нетерпеливо гоготали гуси и трясли своими гребнями индоутки.

Заботы не отменяют вечерних чаепитий, а тут еще и Шахрат уехал в Царицын по своим или дудаевским делам, ведь приехал он с диаспорой разговаривать как личный представитель Дудаева, и это значило, что ему было о чем говорить. Живущие в области чабаны родственников принимали охотно, знали, что несладко в горах, особенно если там сплошные зачистки идут, а вот в финансовом плане борцам за независимость помогать не желали, да и детей своих на войну старались не отдавать. Туда ведь и с Царицынской области федералы призывников отправляли, возьмет ребенок в руки автомат, как потом соседу в глаза смотреть, у которого цинковый гроб и плач на всю улицу?

Вечером Салауддин Баймиров еще только заваривал чай, а пришелец уже топтался у крыльца. На что Салауддин был озабоченным, но пришелец казался еще более хмурым. Заботы у него были, большие заботы, хотя, казалось бы, какие заботы могут быть у порхающей в небесах птички, у ангела небесного, который если кому и подчиняется, то никак не меньше чем Джабраилу или Мусе.

— Поедешь? — после первого бокала чая спросил зеленокожий.

Теперь он смотрел на Салауддина с какой-то надеждой, глаза у него, и без того бездонные, совсем темными стали, а маленького плоского носа и видно не было.

— Конечно, поеду, — сказал Салауддин, хотя еще утром пришел к противоположному выводу и никуда не собирался. Но одно дело — решить что-то для себя, и совсем другое — показать чужаку, что ни во что свой сыновний долг не ставишь.

— Это хорошо, — удовлетворенно сказал пришелец. — Это очень хорошо. Поможешь?

— Случилось что-нибудь? — спросил Баймиров, сомневаясь, что в этом чужом и непонятном ему мире он сможет чем-то помочь пришельцу. В этом мире себе и родственникам помочь невозможно было, чужой, совсем чужой стал мир!

— Друг у меня там сидит, — печально сказал зеленокожий и отставил в сторону бокал с чаем. — Он в горах цветы собирал, ну, его местные и прихватили. Сначала по горам таскали, а потом старику, что в горном ауле живет, отдали. Вдруг родственники найдутся, и старику с выкупом повезет. Вот она, ваша свобода. Свобода в клетки сажать и торговать людьми, словно вы все рабовладельцы! — и заискивающе добавил: — Ты бы поговорил там, Салауддин, насчет него.

Он подумал немного и добавил:

— Хочешь, мы тебя прямо на место подбросим? Тут ведь недалеко, всего полчаса лету.

Может быть, оно и так, но Салауддин Баймиров считал, что поездом будет надежнее.

8

Поезд из Царицына в Чечню едет долго.

Можно ехать через Ростовскую область и Ставропольский край. Но там в воздухе витает запах смерти, люди злы и смотрят на национальность пассажира почти так же, как смотрели в свое время в южных штатах Северной Америки на цвет кожи. И с этим ничего нельзя поделать — война. Она накладывает свой отпечаток на происходящее вокруг. Однако можно было ехать и другим путем — через Астрахань и дальше через Черные земли и Ногайскую степь, а сойти в Гудермесе. Дальше Салауддин не загадывал. Поэтому и поехал так.

У Шахрата оказались в Царицыне свои тайные дела, и он с Салауддином не поехал. Что это за дела, Шахрат не рассказывал, а Салауддин не интересовался. Какое ему дело до занятий двоюродного брата? Он больше думал о совсем ином.

Странное дело, еще вчера люди жили бок о бок и не задумывались, нужно ли стрелять в своего соседа из автомата или резать его ножом. Однако стоило заговорить о свободе, как многим стало сразу же ясно, что надо стрелять. А еще лучше — резать. И люди сошли с ума. Салауддин не считал, что он очень умный, но все-таки мог сказать большим людям, которые сидели наверху и правили народом, что люди не скот, чтобы его резать просто так. Никто не стал бы резать корову или овцу, чтобы бросить ее у дороги. В отношении человека именно так и поступали, и это было непонятнее всего Салауддину: неужели борьба за свободу — это бесцельная резня?

Поэтому он с отчуждением смотрел на прибившихся к нему татарина и русского, которые угадали в нем горца. Татарина звали Азаматом, а русского Романом, и ехали они в Ичкерию, чтобы немного заработать на резне. Им сказали, что наемникам хорошо платят, а эти двое были из тех, кому все равно, кого и за что резать, лишь бы им за это платили. Мясники это были, а не люди. Известное дело, скот растить не хотят, а ходят по домам и зарабатывают тем, что режут чужую скотину, когда самим людям это делать до слез жалко.

Салауддин таких не любил, а потому хмуро смотрел, как будущие наемники пьют водку и распаляют свою храбрость разными хвастливыми рассказами из прошлого, в котором половина была придумана, а вторая половина сера и беспросветна, как жизнь свиньи в русском хлеву, которой отмерено от рождения до рождества.

Салауддину с ними сидеть надоело, и он ушел в вагон-ресторан.

Эльза, конечно, приготовила ему все в дорогу и сложила в сумку, с которой кто-то из сыновей ходил в школу. Но у любого мужчины должны быть деньги, чтобы позволить себе посидеть в вагоне ресторане, посмотреть на пассажиров и в окно, за которым тянутся лесополосы и бескрайние степи, где можно вырастить столько баранов, что их бы хватило всем — и тем, кто боролся за свободу, и тем, кто эту свободу от борцов защищал. Надо только положить автоматы и взять в руки топор и молоток, чтобы построить кошару. Но у борцов руки были заточены так, что только и могли держать автомат и бросать гранаты. Гвозди забивать они не умели, а если и брались за пилу, то только для того, чтобы распилить кого-нибудь из своих противников пополам.

Салауддин пил горьковатый и отдающий содой поездной чай. Продавцы для получения красивого цвета добавляли в заварку соды, а о том, как это будет вкусно пассажирам, совсем не думали. Салауддин терпеливо пил чай и думал, как он будет добираться до аула, но еще больше он думал, о чем ему говорить с отцом, который живет в разоренной Чечне, в то время как он, Салауддин, живет в благополучной России.

И еще он думал о том, что дорога всегда сопряжена с неприятностями, а он пока, слава Аллаху, едет хорошо, если не считать пьяных попутчиков, которые уже называли Салауддина кунаком, век бы ему таких друзей в этой жизни не видеть, а в той не встречаться!

И все-таки он был прав: дороги без неприятностей не бывает.

В тамбуре его остановили два милицейских сержанта в серых несвежих рубашках и, дыша на Салауддина водочным перегаром, потребовали у него документы. Один из милиционеров был нахрапист, невысок и постоянно вытирал ладонью реденькие рыжие усы, словно к ним что-то прилипло. На задержанного Салауддина он смотрел с радостным удивлением, словно умирал от скуки и неожиданно нашел себе развлечение. Второй милиционер был высок, худ и черняв. На правом бицепсе — там, где кончался короткий рукав серой рубашки, синела округлая татуировка, разглядывать которую Салауддин посчитал неприличным.

Баймиров неторопливо расстегнул нагрудный карман, достал паспорт и отдал его старшему милиционеру, чье старшинство определил по нетерпеливой и бесцеремонной нахрапистости.

— Нохча, — сказал милиционер, посмотрев вторую страницу паспорта. — К своим возвращается!

— Вайнах, — поправил его Салауддин. — В Царицынской области живу.

— А по мне — вы все на одну харю! — сказал второй милиционер с неожиданной ненавистью. — Я бы вас, падл, всех к одной стенке поставил!

Салауддин промолчал. Милицейская ненависть обжигала.

— Значит так, — сказал старший, задумчиво похлопывая паспортом по раскрытой ладони. — Деньги есть?

— Как без денег? Немного есть, — осторожно сказал Салауддин.

— Гони косую, — сказал милиционер, для убедительности тыча в живот Салауддина стволом кургузого, но оттого не менее опасного автомата. — Гони, козел, если не хочешь, чтобы мы тебя на ближайшей станции высадили!

Взглянув в его мутные возбужденные глаза, Баймиров понял, что деньги придется отдать. Перспектива застрять на половине дороги, да еще с возможным клеймом чеченского террориста Баймирову была не по душе. Поэтому он молча протянул рыжеусому деньги и некоторое время терпеливо ждал, когда напарник рыжеусого перепишет на листок данные с его паспорта.

Вернувшись в купе, он забрался на свою полку и лег.

Не то чтобы ему было жалко денег, хотя и их Салауддин лучше бы отправил в Москву детям, но плохо было на душе у Баймирова. Нельзя так поступать, не по закону поступали милиционеры, в Царицыне милиционеры никогда с него не брали деньги, хотя и видели, что он вайнах. Хотя, с другой стороны, все дело, наверное, в том, что ближе к войне люди становятся злее и бесцеремоннее. И нечестнее.

Придя к такому заключению, Салауддин перевернулся на спину и стал смотреть на тусклый огонек светильника, помаргивающий в такт перестуку колес.

На нижних полках слышалась возня, позвякивание стаканов и пьяное бормотание будущих горных орлов президента Дудаева.

— Бля буду, — доказывал татарин Азамат. — Я на стрельбище все упражнения на «отлично» выбивал. Меня точно к этим самым «белым колготкам» отрядят. Ну, значит, и будем сочетать приятное с полезным…

Странное дело, но после встречи с жадными милиционерами разговор двух наемников внизу Салауддин воспринимал без прежнего раздражения.

И еще он немножечко жалел, что не воспользовался предложением зеленокожего. Как он там говорил: всего полчаса лету?

9

Гудермес показался Салауддину Баймирову похожим на свалку, которую начали приводить в порядок. Среди полуразрушенных зданий лежали кучи битого кирпича, перемешанного с каким-то невообразимым тряпьем. Сломанные и лишенные ветвей деревья сухими клыками смотрели в пасмурное небо, а среди этой разрухи рядом с вокзалом, в котором не было ни одного целого стекла, из-за чего широкие окна были заделаны фанерой и грязным картоном от разорванных ящиков, шевелилась многоголосая и разноцветная толпа. В толпе продавали все. Несколько раз Салауддину по ошибке предлагали русских солдат, за которых можно получить неплохой выкуп. Салауддин отрицательно качал головой и старался быть невозмутимым. Но как можно оставаться невозмутимым там, где детское сухое питание было на вес золота, а людьми торговали, словно скотом?

Салауддин даже обрадовался, когда протолкнулся через толпу и оказался среди таких же полуразрушенных, но хотя бы пустынных домов. Около одного дома, который казался разрушенным менее других, стояли два бронетранспортера с круглыми башенками наверху, из прорезей выглядывали не то большие пулеметы, не то маленькие пушки. На подъезде дома колыхался сине-бело-красный флаг, около подъезда стояли несколько странно одетых, но вооруженных людей. У некоторых головы повязаны черными платками, кто-то в камуфляжных штанах и милицейской рубашке, другие и этих специфически служебных предметов одежды не имели, а своими спортивными костюмами с нашитыми на куртки погонами напоминали спортсменов, которых неожиданно призвали в армию, но обмундирование приказали приобрести за свой счет.

Лица у всех были явно кавказскими, и Салауддина это успокаивало и одновременно тревожило. Про боевиков он в Царицыне слышал, но то, что в Гудермесе, занятом русскими, они так спокойно будут расхаживать по улицам, Салауддин даже не предполагал.

Странно одетые люди оказались чеченской милицией.

Один из них, в спортивном костюме с погонами лейтенанта на широких плечах, дотошно проверил документы Баймирова и удивленно уставился на него:

— Дорогой, каким тебя ветром сюда занесло? Что ты делаешь так далеко от жены и дома?

Узнав о цели визита Салауддина, лейтенант помрачнел и покачал головой.

— Не знаю, что тебе и посоветовать. Бои там были недавно. Федералы Арби Бараева ловили. Арби они не поймали, но сам понимаешь, гуся щиплют, пух и перья в разные стороны летят.

Это Салауддин понимал, даже слишком хорошо понимал.

— Автобусы у нас не ходят, — наставительно сказал лейтенант. — В попутные машины садиться не рекомендую. Сам понимаешь, тут такое дело, не знаешь, к кому сядешь. А главное — вылезешь ли обратно или на горной дороге выбросят.

— Доберусь, — сказал Баймиров, забрал назад паспорт и бережно спрятал его в карман рубашки, аккуратно застегнув пуговицу на клапане.

— Один не болтайся, — сказал лейтенант. — Иди с людьми. Здесь многие с базара возвращаются. И по городу зря не броди. В лагерь заберут.

Салауддин лейтенанта в спортивном костюме послушал, но это его не спасло. В тот же день он попал в облаву.

— Понаехало козлов! — зло сказал армейский капитан, небрежно просмотрев документы Баймирова. — К отцу он едет! В спину нас стрелять он приехал! Господи, когда вся это дерьмо кончится? Мне на эти рожи уже смотреть тошно!

Вообще-то это был довольно вольный перевод капитанских слов. Действительную его речь, в которой нецензурных слов было вдвое больше обычных, Салауддин постеснялся бы воспроизвести, несмотря на то, что жил он в селе, а там нецензурный оборот был обыденным, как бутылка водки к обеду, и использовался обычно для связки слов и придания фразе красоты и крепости.

— А этого куда? — спросил небритый и загорелый солдатик в бронежилете, перетянутый «лифчиком» с оттопыривающимися карманами. Был бы солдатик без формы, его легко бы можно было принять за местного жителя с естественно вытекающими из этого негативными последствиями.

— На фильтрацию, — сказал капитан.

И Салауддин Баймиров поехал в лагерь, где путем регулярного взбалтывания задержанных масс контрразведка и оперативники милиции выделяли и отсеивали вредные примеси, которые мешали миру воцариться в республике.

10

Первые дни Салауддин наблюдал и приглядывался.

О том, что произошло с ним, он старался думать без особого раздражения. Понятное дело, люди к миру стремились, с бандитами боролись. А когда рубят лес, то всегда летят щепки. Вот он, Салауддин, такой щепкой и оказался. В конце концов, голодом не морят, палками не бьют, выслушали его, записали все, проверят и отпустят.

Размещался лагерь в когда-то колхозной, а теперь независимой кошаре, которая оказалась свободной от баранов. Впрочем, свободной ли?

Баранов, по наблюдению Салауддина, и в лагере хватало, а охраняли этих баранов не сторожевые псы, а самые настоящие волки. Из числа случайных людей в лагере было несколько настоящих террористов, которые держались обособленно и ночами вели разговоры о свободной Ичкерии. Салауддин их не понимал: как это, разговаривать о свободе за колючей проволокой? За колючей проволокой о свободе полагается только мечтать.

Лагерное начальство старательно делало вид, что никаких террористов у них нет, одни заблудшие души.

Этого Салауддин тоже не понимал, пока не объяснили ему, что лагерному начальству за то и доплачивают, чтобы не делили они задержанных на агнцев и козлищ.

Зато стукачи по лагерю ходили, не скрываясь, и ко всем лезли с разговорами по душам. Нет, Салауддин и их не осуждал, каждый в жизни устраивается, как может. И делает то, что может. Бедные люди, их даже жалеть надо было — сколько лет на земле прожили, а только и научились вещам, за которые, как Салауддин еще по школе помнил, морду били с детства и дразнили такими словами, что легче было удавиться, чем продолжать доносить.

Один такой и пристроился к Салауддину.

И так он был бескорыстен и ласков, так щедро делился с Салауддином колбасой, которую ему привозили родственники, что Баймирову захотелось в ответ сделать что-то приятное человеку. И он рассказал товарищу по неволе о контейнере с гранатометами «Муха», которые его двоюродный брат Шахрат однажды темной ночью привез к нему на точку. Салауддин даже нарисовал ему подробный план, где этот контейнер зарыт, и сказал, на какой он зарыт глубине.

Через неделю по косым взглядам избегающего его товарища и по уважительным взглядам оперативников Салауддин понял, что сообщение его досконально проверено. Это значило, что проблема, которая так мучила его в последние дни, благополучно решена — яма для нового отхожего места выкопана, а уж найти плотника, чтобы тот сколотил необходимый деревянный «скворечник», Эльза обязательно сумеет. И даже тот факт, что бывший товарищ перестал угощать его колбасой и давать сахар для чая, не слишком огорчал Салауддина.

Время от времени за задержанными в лагерь приезжали родственники. Глядя, как они радостно целуются и обнимают спавших на одном с ним настиле, Салауддин радовался за людей и одновременно чувствовал себя сиротой.

Вскоре ему уже стало казаться, что он будет сидеть в этом лагере вечно, и он пожалел, что барак не тюрьма. Любому понятно, что зимой будет дуть изо всех щелей, а в ненастные дни придется искать место, куда дождь не попадает.

Он даже обратился с заявлением к начальству, чтобы позволили ему бесплатно перекрыть крышу, и, разумеется, получил отказ. В чем причина, Салауддин не знал — может, у начальства необходимых стройматериалов не было под рукой, а скорее всего, не хотело начальство давать в руки потенциальному бандиту холодное оружие, даже если таковым являлся всего-навсего плотницкий топор.

В середине августа в барак зашел молодой сержант, значительно оглядел замолчавших боевиков, которые до его прихода яростно спорили о том, кто выиграет в ближайшую субботу — владикавказская «Алания» или московское «Торпедо», — и объявил:

— Баймиров! На выход! — сделав паузу, ободряюще добавил: — С вещами!

И Салауддин понял, что за ним тоже кто-то приехал.

А приехал за ним отец, который не дождался Салауддина и потому умирать пока раздумал. Ему очень хотелось поговорить с сыном перед смертью, и он бросил все свои дела, отправившись в опасный путь на стареньких «Жигулях», хотя цены на бензин в Ичкерии стояли ого-го какие, а своей пробки в общей трубе у старого Шакро не было, она ему не полагалась, как и личный кустарный мини-завод по переработке нефти, которых в любом ауле насчитывалось порой немало.

— Ну, какой он боевик? — сказал Шакро стоявшему рядом подполковнику. — Ты на его руки посмотри!

Подполковник на руки Салауддина смотреть не стал, знал, что, кроме мозолей, ничего не увидит. Он только покивал доброжелательно, взял из рук Шакро небольшой сверточек и, подкидывая его на ладони, сказал:

— Он у тебя не боевик, отец! Он у тебя Хазанов!

11

Салауддину в родительском доме было тоскливо.

Собственно, жизнь в доме родителей ничем не отличалась от домашних забот самого Салауддина, те же нехитрые крестьянские хлопоты и беспокойства, только здесь беспокоились обо всем другие, а Салауддин был вроде гостя, которому в работе не отказывали, но и лишним не нагружали.

Отец, как оказалось, и не думал умирать. Крепок он был, несмотря на годы. Просто соскучился. Да и жизнь какая пошла? Сегодня в ауле боевики раны лечат, через два дня федеральные войска на бэтээрах заезжают, плетни сносят — ушедших в зеленку боевиков ищут. И все пьют, а в пьяном виде стреляют из того, что под руку подвернется. Тут и попрощаться не грех, сегодня живем, а завтра отчет Аллаху в своих делах даем, мост Сират на прочность левой ногой испытываем.

Но сейчас аул жил своей жизнью, как жил сотни лет, еще до сталинской депортации и перестройки. И жил бы так еще тысячу, не начнись эта самая война за свободу и независимость, после которой, как это обычно бывает, независимыми и свободными становятся только убитые, а живые все так же зависят друг от друга и не свободны от своих обязательств перед миром, ибо Аллах накладывает их на каждого, кто однажды был рожден под этим солнцем в счастливый или несчастливый час.

Вечер был спокоен и тих, и Салауддин решил немного прогуляться.

Война войной, а человеческая душа тоже отдыха требует. Тем более что в горах у аула тоже было спокойно. Боевики ушли, зачистка кончилась, теперь главное, чтобы на растяжку никто из жителей, особенно детворы, не наткнулся.

У подножья горы, там, где журчал родник, помигивала бортовыми огнями небольшая летающая тарелка.

Салауддин знал, что увидит ее здесь. Удивляло, правда, что пришелец в таком месте и совсем без опаски сидит, но, рассудив немного, Салауддин понял, что, наверное, тот, кто летает меж звезд, хорошо знает, как ему себя вести на земле. А зачем они здесь летали, Салауддин уже знал. Окажись его родственник в плену, Баймиров и сам все продал бы, но родственника выкупил.

— Салам! — сказал Салауддин. — Давно ждешь?

— Салауддин! — обрадовался зеленокожий пришелец. — Тебя мне ваш Аллах послал! Помоги, ради него! Что делать?

Видно было, что товарища своего пришельцы так и не выручили. Потому и нуждались в помощи Салауддина.

— Какой дом? — глухо вздохнув, спросил Баймиров.

Зеленокожий знакомый коротенькой трехпалой ручкой указал на дом его отца.

— Где сидит, знаешь? — спросил Салауддин больше для порядка.

Пришелец, конечно, не знал. Что с него взять, с небесного жителя? Где пленнику сидеть? В яме он, конечно, сидел, и Салауддин даже догадывался, где эта яма вырыта.

— Жди, — сказал он пришельцу и пошел в дом к отцу.

Отец сидел у сарая и точил косу. Не то чтобы он траву косить собирался, просто крестьянское дело порядка требует, зачем в доме ржавая тупая коса?

— Отец, — спросил Салауддин. — У тебя пленник есть?

Старый Шакро глянул исподлобья, сделал вид, что добросовестно вспоминает, потом махнул рукой.

— Разве это пленник, сынок? Совсем-совсем бестолковый. И бесполезный, клянусь бородой пророка. Бараев был, оставил. Вдруг, говорит, повезет тебе, Шакро, и у этой зеленой морды родственники найдутся! Мы, говорит, резали его немножко, чтобы хоть выяснить, из какой он страны. Не признается, дурак! Правду бы сказал, может, давно бы дома был. Вот, кормлю только. Одни расходы, а дохода совсем никакого нет.

— И не будет, — сказал Салауддин. — Он ведь не с нашей планеты, отец. У них и денег таких нет, чтобы среди нас хождение имели.

Старый Шакро покачал головой.

— Я и смотрю, — после некоторого молчания сказал он. — Негров знаю, сам их видел, арабов здесь тоже хватает, китайцы желтые, индийцы смуглые, говорят, красные люди тоже бывают. А вот где живут зеленые, сколько ни вспоминал, так и не вспомнил.

— Я его заберу, отец, — твердо сказал Салауддин. — Там за ним уже прилетели.

Старый Шакро еще немного подумал, сдвинул папаху на затылок, вытер пот. По хитрым глазам старика было видно, что жалко ему пленника просто так отпускать, зря он, что ли, на этого зеленокожего столько козьего сыра и овощей извел? Но как он ни прикидывал, не придумывалось, что ему с родственников пленного взять, да и боязно старику стало: про пришельцев в газетах было только нехорошее, а вдруг пленник умрет и с другой планеты кровники явятся?

— Забирай, — махнул Шакро рукой. — Ты в России долго живешь, ты лучше меня знаешь, что в этих случаях надо делать. Зачем мне кровники с неба?

— Яму у старого дуба вырыл? — спросил Салауддин.

— Где же еще, — сказал Шакро и снова принялся методично отбивать косу. Словно четки перебирал.

12

Яму Салауддин нашел сразу.

Это федералам надо было ее два дня искать. У горцев свои хитрости, в суровом краю живут, жизнь сама сноровке учит.

Подняв решетку, Салауддин с сомнением посмотрел вниз. Пахло землей. Еще пахло грязным человеком, который лишен свободы, а потому вынужден испражняться на себя.

— Есть кто живой? — спросил он.

В яме молчали.

Салауддин выругался вслух. Лезть в яму ему не хотелось, уж больно там было неуютно, стоило только представить, что решетка вдруг закроет яму и сделает звездное небо клетчатым и далеким. Подумав, он все-таки полез.

Спичка на мгновение осветила тесное черное нутро ямы.

Зелененький лежал в куче тряпья у стены. На первый взгляд, он казался мертвым, но грудь вдруг судорожно приподнялась и опала, словно пришелец попытался заглотить воздух и подавился им. Салауддин покачал головой и наклонился, беря пришельца на руки. Тот был маленьким и безвесным, точно кукла, которую Салауддин купил в Царицыне на девятилетие младшей дочери.

Взобравшись на ступеньки, Салауддин положил ношу на краю ямы и совсем уж собрался вылезти наружу, но в это время у другой стены ямы кто-то зашевелился и ломкий молодой голос спросил:

— Есть принесли?

— Ты кто? — спросил Салауддин.

— Миша… — сказал пленник и, подумав, добавил: — Романов!

— Откуда ты?

— Меня в плен взяли, — сказал невидимый Миша Романов. — Служил я здесь. А родом я с Царицынской области, в поселке Степана Разина мы живем.

В поселке Степана Разина! Салауддина прямо обожгло. Знал он Романовых со Степана Разина — и Веру Матвеевну знал, и мужа ее, плотника Анатолия, и их старшего сына Мишку не раз видел.

Он снова зажег спичку. Спичка выхватила из темноты бледное худое лицо и блестящие глаза, в которых отражался огонь.

— Ходить можешь? — спросил Салауддин.

— Могу, — сказал пленник и заплакал.

Аллах свидетель, если бы не этот плач и если бы Салауддин не знал родителей сидящего в яме солдата, он, вероятно, поступил бы иначе. Но, увидев эти блестящие от голода и страха глаза, Баймиров уже не колебался.

— Лезь за мной, — сказал он, поворачиваясь к лестнице.

Выбравшись из ямы, он подождал, пока это сделает пленник. Мишка Романов был невысоким, тщедушным и больше напоминал подростка, чем возмужавшего парня. Такому ли служить в армии, а тем более воевать?

Салауддин покачал головой и наклонился, чтобы поднять с земли постанывающего пришельца.

— Вы кто? — спросил Романов.

— Посланец Аллаха, — грубовато сказал Салауддин. — Иди за мной.

Увидев Салауддина с ношей, пришелец, что ждал его у летающей тарелки, засуетился, побежал навстречу, тревожно заглянул в неподвижное посеревшее лицо земляка.

Салауддин занес его в открытый люк. Хозяин летающей тарелки что-то запищал на своем языке, из глубины аппарата выкатился прозрачный цилиндр на колесах, куда освобожденного пленника и положили. Цилиндр укатил по коридору.

— Спасибо! — сказал пришелец. — На каких условиях ты его освободил, Салауддин?

На каких условиях… Баймиров подумал немного.

— Там еще один, — сказал он. — Подбросить его надо. Домой. Земляк мой, недалеко от моей точки живет. Тебе ведь по пути будет?

— Мы не имеем права, — испугался пришелец. — Инструкции, Салауддин.

— Убьют его здесь, — глухо сказал Баймиров.

— Не проси, — сказал пришелец. — Ты просто не представляешь, что со мной за это сделают.

— Зачем так говоришь? — сказал Салауддин. — Ты плохо говоришь. Когда ты о свободе говорил, я тебе верил. Какая же у вас свобода? Какая, если людей вам спасать нельзя?

— Людей спасать можно, — сказал пришелец. — Разглашать свое присутствие на Земле нельзя. Он же рассказывать будет, кто его отсюда вывез.

— Что ты говоришь? — снова сказал Баймиров. — Кто ему поверит? Он же мальчик совсем. Вот мои условия, дорогой. Я вашего спас, ты нашего спасешь. Так?

Зеленокожий медленно мигал огромными глазами, и нельзя было понять, о чем он думает. Глаза у пришельца были красивые, как у барана, — темно-коричневые, влажные и немного навыкате.

— Ладно, — сказал пришелец. — Бывают же непредвиденные обстоятельства.

От слов его Салауддин немного повеселел. Даже на сердце стало легче, как это всегда бывает при виде хороших поступков других людей.

И не было никакой разницы в цвете кожи. Хороший человек в любом обличии человеком останется, даже если он с другой звезды и на Иблиса похож.

— Эй, — сказал Салауддин, высовываясь в люк. — Ходи сюда, Миша!

Недавний пленник потрясенно стоял около летающей тарелки, щупая ее гладкую поверхность руками и заглядывая в щели, из которых высверкивали разноцветные огни. Глаза у него горели, как у казаха, который впервые море увидел. Салауддин казахов на Каспии видел, они на море так вот смотрели, даже дышать переставали от восторга. Слава Аллаху, этот дышать не забывал.

— С ума сойти, — бормотал он. — Летающая тарелка! С ума сойти!

— Потом сходить будешь, — строго сказал Салауддин. — Некогда сейчас. Я тебе сказал — лезь сюда.

Пленник проворно забрался в люк. Ноздри плоского носа пришельца нервно затрепетали. Салауддин его понимал. У пришельца на его летающей тарелке все было в порядке, все разложено по своим местам, запах стоял специфический, и немного металлом отдавало, а тут к нему забрался чужой человек, и был этот человек грязен до умопомрачения и вонюч, как сто весенних облезших шакалов.

— Ох, снимут меня с патруля, — с тоской сказал пришелец. — Но ты не думай, я его довезу. Все будет в порядке.

Салауддину и самому хотелось верить, что у пришельцев все, как у хороших людей: если дал слово, то сдержит его обязательно, пусть даже во вред себе. Поэтому прощаться он не стал, и говорить Мише Романову, кто его спас, он тоже не стал — стыдно было. Он просто постоял в тени дубов, глядя, как летающая тарелка медленно отрывается от земли и, покачиваясь, начинает вращаться, а когда она исчезла в помигивающей высоте, пошел, не торопясь, к отцовскому дому.

Он не сомневался, что отец будет недоволен — отдал он одного, не двух, а Салауддин отпустил и солдатика. Но в глубине души Салауддин был уверен, что отец его поймет. Обязательно поймет, ведь сам он всю жизнь учил сыновей, что главное для человека — это быть свободным. Но если так, то свобода — прежде всего — это еще и обязательства перед другими людьми. Нельзя быть свободным самому и в то же время держать людей в ямах. В этом Салауддин был твердо убежден, за это он с легкостью мог пойти на смерть, а если потребуется, даже в тюрьму.

13

Неприятности, хотя их и ждешь, всегда оказываются неожиданными. Старый Шакро покрутил лысой головой, поворчал что-то невнятное себе под нос, но спорить с сыном не стал. Только сказал, глядя в сторону:

— Мальчика ты зря отпустил. Мальчик не мой был. Арби его просил подержать.

— Нельзя людей в яме держать, — сказал Салауддин. — Если человек воюет за свою свободу, как он может отказывать в свободе другим?

— Этот солдатик тоже пришел сюда не куклы детям мастерить, — сказал отец. — Арби его звал? Я его звал? Кто его звал? А он, между прочим, сам сюда на танке приехал и, между прочим, с автоматом в руках. Зачем он приехал на танке?

— Он не сам приехал, — возразил Салауддин. — Его послали. А зачем стрелять начали? Зачем старой жизнью жить стали? Русских прогнали, разве плохо было при них? Дети в школу ходили, институты в Грозном были. А теперь где школа? Нет школы, сожгли.

— Русские и сожгли, — упрямо и непримиримо сказал отец. — Выстрелили из танка и сожгли. А старых порядков ты не трогай. Этими порядками предки жили, а при гяурах что? Девки ноги голые показывать стали? Если вышла замуж, то прячь красоту для мужа, не ходи напоказ, чтобы все на тебя смотрели. Ты дочек сюда почему не привозишь? Боишься, люди увидят, что они у тебя совсем русскими стали. Время придет замуж отдавать, где ты им женихов найдешь? За гяуров отдашь?

— Кого полюбят, за того и отдам, — неуверенно сказал Салауддин, зная, что слова эти отцу не понравятся. — Ты мне скажи, тебе эта война нужна? Ты себя без нее свободным не чувствовал?

— Большие люди решили, — сказал отец, подслеповато помаргивая, и Салауддин впервые обратил внимание на то, какие у отца морщинистые и дрожащие руки. — Большие люди сказали, что свобода нужна. Кто мы такие, чтобы спорить с большими людьми? Пусть гяуры живут у себя, а мы будем жить у себя. Пусть они живут по своим законам, а мы будем жить по своим. Арби — большой человек, он знает, что надо делать.

— Богатства они хотят, а не свободы, — сказал Салауддин. — Я вчера к Шамаевым зашел. У них компьютер работает, сидят на машинке доллары печатают. Разве так можно?

— Хорошая машинка, — возбужденно сказал отец и пожевал сухие губы. — И доллары выходят хорошие, их даже на базаре в Гудермесе берут. И гяуры берут. Ее из Грозного привезли. Хорошая машинка. Мы вот потомки Шамиля по материнской линии, а такой машинки у нас нет. А они обдирщики, из века в век обдирщиками были, а машинку завели — сразу власть в ауле забирать стали. Все в дом тянут. Много уже купили. Два холодильника купили, печку электрическую. Но все равно у них никто не живет, Арби знает, чей род выше, он к обдирщикам и не заходит.

Разговор перешел на Шамаевых, потом на доллары, потом заговорили о ценах на продукты, и отец согласился, что при советской власти было все-таки лучше. Пусть Сталин их всех в войну и обидел, но потом ведь разрешили возвращаться на родные земли. И цены на продукты стояли более низкие, два мешка комбикорма для птицы можно было взять у колхозного кладовщика за бутылку водки, теперь и цен таких нет, все стало на вес золота.

Салауддин обрадовался смене темы разговора и полагал, что вопрос с пленными завершен. Но это ему только казалось. Неприятности начались именно тогда, когда он посчитал, что они уже кончились.

Дня через два после отлета летающей тарелки Салауддин вернулся с луга на арбе, нагруженной сеном. Около дома отца стояли двое бородачей в пятнистой военной одежде и держали под мышками автоматы. Были они черными от горного солнца и лениво наблюдали, как Салауддин отпирает ворота и загоняет арбу во двор.

У крыльца было несколько таких же бородачей, некоторые с грязными марлевыми повязками. Рядом с крыльцом лежала груда пропитавшихся кровью бинтов, а под навесом у сарая кто-то постанывал. У колодца сидел негр. Сверкая белыми зубами, негр разбирал пулемет. Разноцветными промасленными тряпками негр чистил свое оружие.

Салауддин распряг быков, загнал их в стойло и неторопливо поднялся в дом.

Отец беседовал с невысоким чернобородым молодым военным, который посмотрел на Салауддина в ожидании приветствия, но сам на это приветствие не ответил.

— Это мой сын, Арби, — сказал старый Шакро. — Салауддином его зовут.

14

Каждый понимает свободу и независимость по-своему.

Идеальна, конечно, ситуация, когда у тебя много денег, а значит, и свободного времени. И это время ты тратишь на удовольствия, которыми так бедна наша жизнь. Арби Бараев очень хотел быть богатым человеком именно потому, что богатство гарантировало свободу и независимость его самого. Хотелось всего и сразу.

Поэтому, когда горный беркут Джохар Дудаев провозгласил курс на независимость маленькой, но очень гордой Ичкерии, Арби сразу догадался, что пришло его время. Он был неглупым человеком и понимал, что маленькая республика, которая располагается почти в самом центре России, независимой быть не может, никто ей этого не позволит. Но Арби понимал, что жизнь подобна илистому дну пруда, всякое волнение поднимает в застоявшейся воде мутную взвесь, в которой умным и проворным людям вроде него легче ловить разную рыбу. К тому же поначалу Москва была далеко и вмешиваться в ход событий не спешила. Некоторое время можно было побыть первым человеком в провинции, раз уж не получилось в столице. Впрочем, наука география гласит, что у каждой провинции имеется своя столица. В горах такой столицей был Грозный.

Для того чтобы быть первым, нужна власть, а власть во все времена давала сила. Именно поэтому Арби стал полевым командиром и собрал под свои знамена самых разнообразных людей — от наивных романтиков, веривших в свободную Ичкерию, до битых жизнью и законом людей, которые хотели хорошо поживиться и знали, что лучше всего это получается в стае.

Жизнь, как и судьба, поворачивается к людям разными гранями. Если в начале благословенных девяностых годов она располагалась к Арби Бараеву исключительно лицом, то сейчас, судя по тому, чем она повернулась к полевому командиру, пришло время неудач.

Уже привыкший к роскошным лимузинам, к хорошей квартире в центре Грозного, которая ранее принадлежала какому-то советскому генералу, познавший вкус хорошей еды и прелесть молодых симпатичных женщин, Арби сидел в крестьянском доме и ел простую грубую пищу, которую едят лишь те, кто никогда в жизни не пробовал марочных коллекционных коньяков и блюд, приготовленных мастерами кулинарного дела.

Подобный финт фортуны хорошего настроения Арби не прибавлял. Он и его люди походили на стаю уставших волков, которых обложили бесконечными красными флажками охотники. Федералы шли за ними по пятам, и в коротких, но яростных стычках Арби Бараев терял самое ценное, что давало ему власть, — людей. Без отряда он уже не мыслил себя, да, если говорить по совести, вряд ли что-нибудь представлял.

Хмуро оглядев Салауддина, Арби отвернулся и нахмурился.

— Зачем ты отпустил моего пленника? — не глядя на Салауддина, спросил Бараев.

— Нельзя держать человека в яме, — сказал Салауддин. — Нельзя лишать человека свободы. Лучше убей его, если не можешь иначе.

— Зачем ты лезешь не в свое дело? — спросил полевой командир. — Хорошо, ты отпустил зеленого. Может, он и в самом деле с других планет, я видел американские фильмы. Зеленого я подарил твоему отцу. Но второй был моим пленником, и только я мог распоряжаться его судьбой. Зачем ты полез не в свое дело? Разве ты не знаешь, сколько стоит война? Разве ты не знаешь, что для нее нужны деньги. Я должен покупать у неверных оружие и боеприпасы, чтобы снабжать своих людей. Ты понимаешь, что обокрал меня?

Это Салауддин понимал.

Если ты берешь у соседа в долг стельную ярку, то не обязательно возвращать ему весь приплод. Но за ярку ты должен заплатить обязательно. Поэтому Салауддин только кивнул.

— Что мне с тобой делать? — с ленивой задумчивостью спросил Бараев и хмуро посмотрел в глаза Баймирову. — Что я с тобой должен сделать?

— Арби! — встревоженно и быстро сказал старый Баймиров. — Ты у меня в доме!

— Я помню, — хмуро отрезал Бараев. — Иначе бы я разговаривал с этим глупцом совсем по-другому. Посмотри на него, Шакро, он ведь почти стал гяуром. Он забыл горские обычаи. Его дочери бегают голоногими, его сыновья не хотят умирать во имя Аллаха, им чужда наша священная борьба. Посмотри и скажи Шакро, кем стал твой сын?

— Я готов тебе отдать долг сына, — севшим голосом пообещал старый Баймиров.

Арби лениво отмахнулся от его слов.

— Что он должен мне? Что он должен мне в сравнении с его долгом Аллаху? Он перестал быть правоверным, Шакро. Еще немного — и он станет молиться христианскому богу. Смотри, он уже ходит без бороды!

— Я — мужчина, — твердо сказал Салауддин. — Не трогай отца, я сам готов ответить за свой долг.

— Убить тебя? — размышлял гость. — Я не могу, я в доме твоего отца. Плох тот гость, который на доброе слово ответит злобным плевком. Пожалуй, я прощу тебя. Но простит ли тебя Аллах? Однако ты можешь загладить вину. Для этого тебе надо доказать, что ты мужчина.

Ногой Бараев толкнул по направлению к Салауддину стоявший у стола автомат. Оружие загремело по полу.

— Бери, — сказал он. — Долги надо платить. С сегодняшнего дня и до самой смерти ты у меня в отряде.

— Пока не отдам долг, — сказал Салауддин и взял автомат за брезентовый ремень.

Полевой командир засмеялся.

— Здесь я старший, — сказал он. — Хорошо уясни это, Салауддин. Выше меня только твой отец и Аллах. Ты уйдешь только тогда, когда отправишься к Аллаху, чтобы дать ему отчет о своих делах. Или я не прав, Шакро?

— Ты прав, — взволнованно сказал отец Салауддина. — Ты прав. Если идет джихад, то кто-то из Баймировых должен стать воином Аллаха. Пусть им станет Салауддин, раз его старшие братья не дожили до этого гордого дня.

15

История о замороченных людях не нова.

Лозунги и долги — вот на чем держатся войны.

Как часто мы идем в бой за свободу, совсем не понимая, что это свобода для других. Сам ты просто отбрасываешь свои прежние обязанности, чтобы взвалить на себя новые, чаще всего еще более неподъемные, нежели прежние. Особенно если в бой тебя ведут долги перед лозунгами.

Федеральные войска теснили боевиков. Теперь уже было не до отдыха в аулах. Огрызаясь огнем, отряд Бараева пробивался к грузинской границе, за которой Арби рассчитывал найти отдых. Салауддин научился стоять в карауле, ставить растяжки на горных тропах за отступающим отрядом, стараясь не думать, кто и когда по этим тропам пойдет.

В один из редких пасмурных дней, когда они отдыхали в зарослях карагача, к Салауддину приблизился один из бородачей.

— Привет, — сказал он. — Не узнаешь? Ромка я, помнишь, в поезде ехали?

Салауддин внимательно вгляделся, узнал в похудевшем бородаче попутчика и скупо улыбнулся.

— А где Азамат? — спросил он.

— Кокнули Азамата, — сказал Роман, присаживаясь рядом на корточки. — Под Ведено еще.

— Солдаты?

— Кой хрен солдаты! — махнул рукой русский. — Басаевцы. Загудели тогда нормально, пошли добавить, да с басаевскими сцепились из-за какой-то херни. Слово за слово, потом за ножи схватились… Азамат и пикнуть не успел. Правда, мы им тоже клыки показали, этим «горным волкам». Двух хохлов пришили и латыша так порезали, что он на следующий день в больнице коньки отбросил. Ты-то как здесь оказался? «К отцу еду!» — передразнил он Салауддина. — Бараев тебе отец?

Воровато оглянувшись и убедившись, что их не подслушивают, негромко сказал:

— Ладно я, мудак, за бабками сюда поперся. Тебе что на твоей точке не сиделось? Сыт, пьян, баба с детьми под боком… Деньги, — он тоскливо вздохнул. — Какие деньги? Бараев мне уже половину своей Ичкерии должен. Зачем ты с нами пошел, старик?

Действительно, зачем?

Долг, долг перед Бараевым и глупая мужская гордость загнали Салауддина в эту ловушку. Входов в нее было много, очень много, а выходов вообще не оказалось. Да если бы выходы и оказались, то куда идти? По крестьянской своей основательности и житейской неопытности Салауддин полагал, что на каждого боевика из отряда Бараева уже объявлен федеральный розыск, и фотографии этих боевиков показывают по телевизору. Он представил, как Эльза и дети увидят эту фотографию, и заскрипел зубами.

А начальник районной милиции, прочитав бумаги на Салауддина Баймирова, вскочит в возбуждении и закричит: «Я же говорил! Говорил!» Хотя на деле он ничего не говорил, а только пил водку и выбирал из котла куски попостнее.

В самом деле — зачем?

Салауддин научился стрелять, хотя и не старался особенно целиться по появляющимся между деревьями фигуркам. Он научился неделями питаться корой деревьев и травой, есть вонючее мясо линяющих шакалов. Во имя чего?

Во имя свободы?

Но Салауддин не чувствовал себя более свободным, чем когда жил на чабанской точке. Там он ощущал себя свободным и независимым, а здесь он казался себе рабом, загнанным волком он себя чувствовал, животным, бегущим по кругу, пока не кончатся силы.

И все это делалось для того, чтобы вожак стаи, загрызший немало уже собак, оставался на свободе, чтобы он копил силы и вновь нападал на отары и проливал кровь. Как всякий скотовод, Салауддин не любил волков и уважал собак. По крайней мере, те знали, кого они охраняют и за что получают свои кости.

Роман назвал его стариком, а какой же он был старик? Сорок с хвостиком ему исполнилось, времени первой мудрости не наступило. Заглянув в воду родника, Салауддин увидел в колеблющемся зеркале седобородого немолодого мужчину с серебристыми висками и смертельно усталыми глазами. Губы коснулись ледяной воды, и вода замутилась.

Салауддин увидел на мгновение маленького мальчика, обнимающего за шею маленького козленка, перевел взгляд и увидел на своем поясе фамильный кинжал, который нацепил на него перед походом отец, и понял, что стариками становятся не тогда, когда приходит возраст старости, а тогда, когда теряются цели.

В эту ночь он заступал в наряд — сторожить смертельно уставшее воинство Бараева.

Стоял сентябрь. На склонах узловатых гор краснел поспевший кизил. Где-то неподалеку грызлись шакалы, потом они помирились, затявкали, мелькая в темной, постепенно сливающейся с сумраком листве желтыми огоньками глаз, и, наконец, послышался их еще нестройный хохот, к которому Салауддин никак не мог привыкнуть.

В почерневшем небе высыпали яркие звезды. Салауддин смотрел на звезды и вспоминал зеленокожего чаехлеба — как он там, вылечил ли своего товарища, благополучно ли доставил к поселку Степана Разина кавказского пленника Мишу Романова? Захотелось узнать, что делают Эльза и дочки, приехали ли ребята, и удачной ли была их поездка в Москву. Приятно тревожило то, что Эльза хотела рыбы и украдкой лизала соль. Мысли эти размягчали, и совсем не хотелось касаться холодного тела автомата, лежащего на траве.

Он так долго и упорно думал о семье, что совсем не удивился, когда рядом мелькнули знакомые огоньки, совсем не похожие на светящиеся глаза шакалов.

— Привет, — сказал пришелец.

— Привет, — сказал Салауддин.

— Собирайся, — пришелец поманил его рукой. — Семья ждет. Эльза плачет, дочери спрашивают, когда ты приедешь. Летим, Салауддин?

— Не могу. — Салауддин сглотнул горчащий комок. — Как они там?

— Все нормально, — сказал пришелец. — Девочки пошли в школу, парни поступили в институт. Дочка у тебя скоро родится, Эльза ее Мариной решила назвать. Чего ты стоишь? Летим!

— Не могу, — снова сказал Салауддин, хотя и сам не мог понять, что его удерживает здесь. Страх? Ответственность перед доверившимися ему людьми, которые сейчас спят в зарослях карагача и кизила, постанывая, бредя и вспоминая родной дом? Слово, которое он дал Бараеву?

— Ты говорил о планете, — посмотрел на пришельца Салауддин. — Можешь отправить туда всю мою семью?

— Всю семью не могу, — с сожалением сказал зеленый человечек. — Эта планета — обитель отчаявшихся. А твоя жена счастлива, хоть и ждет тебя, твои сыновья учатся в институте и познакомились с прелестными русскими девушками, они просто не захотят улетать. А если уедут твои дочери, то кому они там покажут свои красивые альбомы с бабочками, которые готовили все лето?

— Хорошо, — вздохнул Салауддин и, наклонившись, поднял с земли автомат. — Значит, не будем об этом.

— Это оружие? — с интересом спросил пришелец. — Ты взял в руки оружие? Значит, ты решил стать свободным? Теперь ты знаешь, что такое свобода? Нашел в ней свой смысл?

— Это сказка, — сказал Салауддин. — Несбыточная сказка. Никто и никогда не может быть свободным и независимым. Свободным может быть только Аллах. Но если он будет свободным, кому он понесет свою печаль и тоску?

— Тогда бросай это железо, — непонимающе мигнул пришелец. — Бросай и лезь в корабль. Мы уже и так задержались, а это опасно.

— Улетай! — Салауддин ощутил пальцами ребристую рукоять автомата, и палец его уже привычно нащупал спусковой крючок. — Улетай! Слышишь! Я прошу, улетай!

Некоторое время пришелец смотрел на него, потом повернулся и скрылся в люке летающей тарелки. Несколько секунд тарелка неподвижно стояла на земле, потом резко взмыла вверх, закрывая звезды, покачнулась, начиная вращение, и растаяла в пустоте неба.

— Сало, ты чего орал? — тихо спросили из кустов. Рядом с Баймировым оказался наемник Роман.

— А я проснулся, пошел поссать, — сказал он хрипловатым со сна голосом. — Слышу, ты орешь. Чего орал-то? Нет ведь никого!

— Я не орал, — сказал Салауддин Баймиров, бывший чабан, бывший человек, а отныне борец за неизвестную ему свободу, которую однажды свободные люди, беспризорно спящие сейчас в кустах, возьмут и принесут другим людям, совсем не интересуясь, нужна ли им эта свобода или им на нее наплевать. — Я не орал, Роман! Я прощался!

Был конец сентября, когда уцелевшие бойцы отряда Бараева достигли грузинской границы и пересекли ее, оказавшись в ущелье, густо заселенном беженцами из свободной Ичкерии. С каждым беженцем маленькая горная республика становилась еще свободнее, и недалек был тот час, когда на свободной земле начнут охотиться друг на друга свободные люди, зависимые лишь друг от друга. Смерть последнего из этих людей обещала окончательную свободу. Хотя бы земле.

Долг Бараеву Салауддин Баймиров выплатил сполна. Он выплатил его собственной судьбой. Отныне его жизнь стала свободной от всего, что когда-то составляло ее основу. Оставался последний шаг. Последний, и оттого мучительно трудный.

Перейти границу.

У полосатого шлагбаума, разделявшего две страны, так неожиданно ставшие друг другу чужими, стояли вооруженные и хорошо одетые люди. Люди внимательно наблюдали за шествием оборванных и перевязанных кровавыми бинтами боевиков. Чуть поодаль стояли два черных «лендровера» с тонированными стеклами.

Со всех сторон были горы, небеса давяще нависали над землей, тускло светило осеннее нежаркое солнце.

Навстречу Арби Бараеву поспешили от «лендроверов» люди, помогли избавиться от «лифчика» с боеприпасами, небрежно бросили в салон бараевский автомат. Не прощаясь с бойцами, Бараев сел в «лендровер», и машины укатили прочь, оставив за собой бензиновый чад и рубчатые следы колес на сырой земле.

Они шли через границу. Последнюю границу, которой они еще не пересекли.

— Много крови пролили? — с жадным интересом спросил грузинский пограничник, который когда-то служил в «Белом легионе», а теперь нашел более безопасную работу, пусть и победнее прежней.

Салауддин вспомнил порезанных им овец и коров, мелкую птичью живность, и решительно кивнул головой.

— Море! — сказал он, положив руку на фамильный кинжал, висящий на поясе. — Грузию утопить можно было бы!

Пограничник восхищенно цокнул языком, приподнял полосатый шлагбаум, и Салауддин Баймиров, далекий потомок своенравного Шамиля, сопровождаемый опасливыми взглядами грузинских пограничников, гордо и тоскливо пошел навстречу своей диссидентской судьбе, еще не эмигрант, но уже свободный от всего, что оставалось за его стоптанными башмаками и когда-то давным-давно называлось всеобщей Родиной.

Царицын, май 2001 года

Медная луна

Славянская научная фантастика

Предуведомление: Тем, кто любит все летосчислением проверять, читать не рекомендуется.

Автор

1

Главный розмысл пытливого ведомства Энского княжества любомудрый Серьга Цесарев пребывал в печальной раздумчивости. Опять все шло несподобно — порох из далекого Китая завезли ниже кондиций, жерла разрывало на части сразу после начала полета, отчего пуски в небеса казались шутихами, праздничными забавами, коими жители чайной страны праздники свои отмечают. Шутка ли — два десятка изделий, любовно кованных искуснейшими мастерами ковального дела, собранными по Руси, превратились ныне в жалкие обломки, разбросанные за рекою Омон в степных просторах и предгорных районах холодных краев. Узры, жившие по берегам далекой реки Яик, говорят, об огненных змеях песни сложили, легенды рассказывают. Да что там говорить! Попугали тороватых купцов из персидских земель. Шахиншах две ноты прислал, все возмущался, что едва его личного купца Шендада-оглы вместе с кораблем ко дну не пустили. А не плавай в местах, для опытов отведенных! О нем глашатаи на лошадях второй месяц честных людей оповещают. И не надо оправдываться, что не знаешь великий и могучий русский язык! Не знаешь — научим, не хочешь понимать — заставим. Такова уж политика великого княжества русского! Разумеется, о змеях огненных шахиншаху сообщать не стали, все списали на баловство атаманское и извечный разбойный речной промысел. Что ему, басурманину, абазу бестолковому, правдивые слова говорить, все едино не поймет, угрозой воспримет.

А что до запусков огненных змеев в степи, то где же их еще запускать? Одно время пробовали близ Энска, испытательное поле так и назвали «Энск-тринадцатый», несчастливое, значит, место. Не правды ради, исключительно чтобы любопытных отвадить. Только место и в самом деле оказалось несчастливое — один из огненных змеев пал наземь не ко времени, да и пожег Детище. Это потом уже погорельцы врали: налетел-де огненный змей, пал на город, схватил в когтистые лапы местную княжну — и был таков. Только его под облаками и видали. Конечно, бред это был, полная брехня, не было у огненного змея хватательных приспособлений, да и сам он неодушевленным был, вроде сохи крестьянской. Княжна, скорее всего, бежала с каким-нибудь дружинником или того хлеще — смазливым пастухом. А блуд огненным змеем прикрыли.

Но неудачи неудачами, без них никуда, коли мир познаешь с усердием. Князь же замахивался на небывалое — проклятых асеев иноземных, искусных в ремеслах обогнать, запустить в небеса наподобие луны шарик металлический, дабы показать, что и русские мастеровиты и вельми искусны в науках. А как их обогнать, коли сам Валька Коричневый в супротивниках ходит? Переметнулся к клятому немцу, за длинной гривной погнался! Взяли его те в крестовый поход, славу боевую обрести, так нет, сбежал, сдался в плен сарацинам и на Гроб Господень наплевал со всей своей окаянной душой. Но басовый ведь, рукокрылый мастер! Натаскался, гадина, в сарацинских землях, христопродавец, он ведь сарацинам боевые ракеты делал, а те их на христианских рыцарей пускали и столько невинного народу погубили.

Одну только балладу послушаешь, печалью сердце изойдется.

Самсон погиб, и граф Грандоний убит, и Ги Сентожского ракета вышибла из седла, и Асторию удача не улыбнулась, и Жерару из Руссильона не повезло… Да что о них, Готфрид Бульонский, Джованни Сыроед, Антоний Салатини, Балдуин Мародер, Филипп Кондомский — все они стали калеками, все несли героические отметины, кто на лице, кто на теле. А этот подлец вернулся из арабских пýстыней, спрятался в немецких землях и имя себе новое взял. Был Валька Коричневый, стал Вернер Браун, только переведи эти слова на нормальный русский язык — сморщишься и сплюнешь с досадою на поганца. Но сказать по совести, лучшего мастера нет на свете, вряд ли кому под силу задуманное князем, разве что за Серьгой Цесаревым Вальке вовек не угнаться.

Но и князюшка нераздумчив. Молод еще, зелен, аки майская трава, вот и замыслы дальние кидает, мир тщится поразить. Такие запуски надо обмыслить, умом попробовать, а потом лишь за дело браться. А ну, луна железная хрустальный купол пробьет? Что тогда случится? И звезд на небе не станет, и Солнце по другому пути пойдет, а чем это обстоятельство жителям земным грозит, о том кто-нибудь подумал? Это ведь считать и считать надо, чтобы железная луна на излете у хрустального купола упала, не поцарапала его, не разбила. Тут одной арифметикой не обойтись, тут уж надо за арабскую алжгебру приниматься. А где найти такого умача? Есть, правда, один умный жидовин, вельми искусный в любых вычислениях. Удивляться, конечно, нечему, жиды завсегда в вычислениях толк знали, на разных продажах в первых не зря ходят, авантаж свой никогда не упустят, хотя и пользуют при торговле всего два действия: вычитание у людей и деление меж своими. А этот жидовин, хоть и имечко носит, что не выговоришь и не запомнишь с первого разу, всей, как говорят, греки, палитрою пользуется, и более того. Не зря человек астрогнозией занимается! Правда, Серьга его за гелертера почитал, за человека, который обладал обширными книжными познаниями, а в практике беспомощностью отличался.

Размышления мастера непревзойденного прервал немец со смешной фамилией Янгель.

Приблудился он к княжескому дому вместе со странником, что веру в Христа проповедовал, да так и прижился. Толковый оказался мужчина, как всякий немец или любой иной асей. Грамоте разумел, по мере сил и возможностей помогал Серьге Цесареву ладить пороховые движители для огненных змеев. Удачливость его не покидала — два последних огненных змея ушли на запад, дразня и пугая зевак со случайными степными путниками огненными языками. По расчетам они никак не могли до небесного свода долететь. И то ладно, ни к чему судьбу всего мира испытывать!

— Здоров буди, Серьга! — сказал немец, снимая головной убор и крестясь на красный угол. — Что постным блином выставился? Или думы обуяли?

Цесарев рассказал ему о вчерашней беседе с князем.

— Вон как! — удивился Янгель. — Божий промысел на себя решил взять?

— А ты как думаешь? — спросил розмысл.

— Задача изрядная, — потер бесстыдно выбритый подбородок немец. — Арифметикой здесь не совладать, надо к греческим древним философам обратиться. Аристотеля полистать, Пифагором думы завлечь.

— Хочу, говорит, чтобы плыл в небе шарик, а из него колокольный звон до земли доносился, — пожаловался розмысл.

— Лепота! — сладостно прищурился немец.

— Ты ведь знаешь, мы огненных змеев для иного измышляли, — недовольно и хмуро сказал розмысл. — А тут… Колокола в небесах!

Серьга невесело хехекнул.

— А мне нравится, — сказал немец. — Сей мыслью забавно себя озадачить, пифагорейцем всемогущим себя чувствуешь.

— Как прошел запуск последнего огненного змея? — сухо спросил розмысл.

Не нравилось ему благостное спокойствие немца, недомыслием ему казалась чужая несерьезность.

— Сказочно, — доложил немец. — Выглядело так, словно джинн из арабских сказок попытался построить рыцарский замок Зигфрида на земле. Все заволокло пылью, клубы ее вздымались в небеса и грозили застить солнце. И тут блеснуло пламя. Словно нехотя наш огненный змей оторвался от земли, заревел страшно и унесся, все прирастая скоростью, в синеву небесную. Никто даже не успел вознести молитвы, чтобы не покарал змей свободомыслие людское прямо на испытательном поле.

— Янгель, Янгель, — укорил товарища розмысл. — Не пойму я, то ли ты песнь свою пытаешься сложить, то ли сказку рассказываешь. Установили ли место падения змея? Далеко ли пролетел он в сей раз?

— Далеко, — сказал немец деловито. — Так далеко, что конные из виду его потеряли. Но вот что привело меня, Серьга: хозяина постоялого двора, что на Ветровке, знаешь?

— Жарену? Как не знать? Не раз бывал у него, — признался розмысл. — Как говорится, мед-пиво пил, по усам текло, да все в рот попадало.

— Ты его стерегись, — предупредил Янгель. — Доносы сей кабатчик на тебя князю пишет. Сам видел одну поносную грамотку, где он о твоих непотребных словах о княжестве и княжении сообщает! Ой, гляди, заваждают тебя, очернят!

Розмысл недоверчиво хмыкнул.

— То князю Землемилу без нужды, — сказал он. — Князь, свет наш, неграмотный!

— Не веришь, — вздохнул немец. — И зря! Был бы донос, доброхот, что прочтет князю грамотку, всегда сыщется!

— Приму во внимание, — уже без прежней недоверчивости сказал Серьга. — А насчет луны металлической что скажешь? Из какого материалу робить ее придется?

— Из меди, конечно, — не задумываясь, сказал немец. — Дабы, находясь в небесах, сия луна от обычного ночного светила только размерами отличалась. Только ковать ее тоненько-тоненько придется, лишний вес даже быку помеха.

2

Ковали и подмастерья мяли медь и железа, жидовин все считал и высчитывал, справляясь, какого размера будет рукотворная луна, сколь мощны будут пороховые заряды и из какой провинции чайной страны будет тот порох доставлен. Выходило, что сила огненного змея будет недостаточной.

— Вот, смотри сам, — горячился жидовин, подсовывая розмыслу атласные китайские бумаги, исписанные цифирями и непонятными значками. — Синьцзяньский порох нужен, он у них ленточный и горит равномернее.

— Да где ж я тебе его возьму? — возражал розмысл. — Караваны из Чайной страны раз в год приходят! Да и князь наш каждую копейку бережет, только терем свой за последние два года восьмой раз перестраивает!

— Серьга! Серьга! — предостерегающе сказал, оторвавшись от старинного пергамента, Янгель. Мудр немец был, знал восточные грамоты, даже те, которые справа налево читают, не приведи Господи таким манером писать!

— Да что Серьга? — авдотькой болотной раздраженно кричал розмысл. — Без ножа меня режет! Иудино племя! Христа продали, за святую Русь взялись! И считает, и считает!

— Могу и не считать, — оскорбленно сказал жидовин.

— Нет, взялся, так считай, все считай, до мельчайших подробностей!

Что ты с него возьмешь, с пытливого умом человека!

И неизвестно до чего спор бы этот дошел — возможно, на кулачках бы сошлись, только какой из жидовина боец, вся сила в мозги ушла, но тут в терем пытливого ведомства гость пришел. Вошел, брякнул массивной шипастой палицей об пол, прошелся по терему — дубовые доски пола под ним прогибались. Сразу видно — бранник, в битвах не раз участвовал. А ежели не участвовал — так всею душой готов был в схватках с неприятелем участие принять.

— Добрынюшка! — обрадовался старому близняку розмысл. Братьями по кресту они были, а это родство порой посильнее кровного! По русскому обычаю троекратно и крепко расцеловались.

— Вот, — сказал бранник. — Возвратился в родимые места, так сказать, в пенаты и сразу же — по гостям. Примите и ладком, посидим, как говорится, рядком, браги пенной пригубим, медовухой усы да бороду омочим.

Розмысл уже торопливо сбрасывал со стола чертежи. Так у русских заведено: коли друг на порог, то дела — за порог. Янгель даром что немец, был по-русски понятливым — встал, пошел в угол светлицы, прикатил дубовый бочонок с липовой пробкой. Ай, хороша у князя медовуха!

— Да где ты был, Добрынюшка? — начал расспрос розмысл, едва по чашке прошлись. — Сказывай, друг любезный, где и каким ветром тебя носило?

— В Греции был, — ответствовал бранник. — Учил тамошний люд стрельбе по-македонски одновременно из двух луков.

— И что там, в Греции? — поинтересовался Серьга.

— В Греции есть все, — сказал Добрыня. — Сам понимаешь — Греция! Но народ там страдает.

— А чего ж он страдает? — удивился розмысл. — Сам говоришь, все у них есть. Тут лыка хорошего на лапти надрать невозможно, все липы попилили, князь сказал, вязы высаживать будем. А какое у вязов лыко! Видимость одна… Так какого лешего они страдают, Добрынюшка?

— Они, понимаешь, недавно от тирании к демократии перешли, — объяснил воин. — Как демократию выбрали, так и страдать начали. Некоторые горячие головы уже кричат: долой демократию, вертай тиранию!

— А в чем разница? — спросил розмысл.

— Понимаешь, тиран все решает сам и не таит этого, — объяснил бранник. — А демократ тоже все решает и делает сам, а объясняет, что поступает в соответствии с волей народной.

— Тогда понятно, — кивнул розмысл. — Кому приятно, если тебя порют и говорят, что делают это за ради Бога и по твоему хотению?!

— Лихое дело, — вздохнул Янгель. — Не тот грек пошел! Не тот!

— Нечего было под римлян ложиться, — сказал вдруг жидовин, который участия в пиршестве не принимал, а все сидел и высчитывал, сидел и высчитывал, так высчитывал, что и сомнений не было — все учтет до последнего грамма. Этот бобра не убьет, в расчетах не ошибется! Ин ведь надо же, все молчал, молчал, а тут вдруг — заговорила Валаамова ослица!

Добрыня неодобрительно глянул в его сторону. Ученые занятия он принимал лишь в опытах, а все прикидывания да приглядывания считал делом несерьезным и недостойным настоящего мужчины. Отец его, боярин в пятом поколении, все в посылах был, дела княжьи в чужих землях улаживал, самое дело сыну бы пойти по родительским стопам, но Добрыня по причине рослости своей в бранники пошел. Уступил настояниям своего кумира Ильи да поддался уговорам друга детства Алеши. В точных науках он сызмальства не силен был, так — пальцы на обеих руках посчитать, конечно, смог бы и на торжище его вряд ли кто-нибудь сумел объегорить, но чтобы так вот — в грамоты цифирь записывать! Добрыне это казалось сродни волшбе и чародейству.

И не Добрыня он был по записи, отец его в землях аглицких был, в честь какого-то тамошнего изрядного героя назвал сына Доберманом, но виданное ли дело, чтобы русский человек иноземным именем назывался? Вот и переиначили имя сына посыльного на русский манер — Добрыней кликать стали.

Посмотрел Добрыня на жидовина, ожидая продолжения, чтобы в порядке спора скулу человеку можно поправить было, по усысе наглой бритой дать, да не дождался. А дождался он очередной чары, которую и осушил в два молодецких глотка.

— Этот-то чего у вас делает? — спросил он розмысла.

Выслушал рассказ о задумке князя, покрутил стриженной под горшок головой.

— Чудит князь Землемил!

— В летописях имя свое желает оставить, — вздохнул Янгель и потянулся к бочонку.

— Князья чудят, холопы головы ломают, — щуря глаз, отозвался розмысл.

— Серьга! Серьга! — оборвал его немец, голосом коря за неосторожное высказывание.

— Да все свои! — фыркнул розмысл.

— Это точно! — поддержал его Добрыня. — Кто сор из избы выносить начнет, тому я самолично кишки на кол намотаю!

И так грозно поглядел в угол, где занимался вычислениями жидовин, что сразу стало ясно, кому его угрозы предназначаются.

Выпили еще самую малость — не для того, чтоб голову окончательно затуманить, исключительно ради того, чтобы сладостное хмельное состояние не позабыть.

— Слушай, Серьга, — сказал бранник, вытирая короткую бороду. — А ведь если шарик можно с помощью огненного змея в небо пустить, так и человек полететь может!

На него посмотрели с веселым недоумением.

Ишь чего пьяному Добрыне в голову пришло — на огненном змее верхом решил прокатиться!

— А вы не скальтесь, не скальтесь! — сказал Добрыня, недобро щурясь. — Ты, розмысл, без выкомуров, ясно скажи — возможно это или игривость мозговая?

Серьга Цесарев молчал, перекатывая слова закаленного бойца в своей голове с одной мозговой извилины на другую.

— А что ж, — вдруг сказал он. — Если шарик запустить можно, то и человека на огненном змее в небеса можно отправить. Только больно сложностей много, овчинка выделки не стоит.

— Смотри, розмысл, — сказал Добрыня, подставляя просторную свою чашу под пенную струю. — Будешь дружину собирать, на огненном змее кататься, о друге Добрынюшке не забудь.

Розмысл окинул его пытливым глазом.

— Да не подойдешь ты для того, — сказал он. — В плечах широк, слишком уж высок и весу в тебе — небось, на семь пудов потянешь? Другое дело дружок твой Олешка Попович — и ростом достаточен, и складом изящен, и весом четырех пудов не добирает. Только пустое это занятие, Добрыня! Сам посуди — куда-то бранника сажать надо, потом голову ломать, как ему на землю живым опуститься, да и рискованное это дело — порох ненадежный, да и летит змей огненный пока не туда, куда мысль приложишь, а как в той поговорке — туда, не знаю куда.

— Да я не говорю, что сейчас, — сказал бранник, поднимая чашу. — Понимаю, что мысль эта не ко времени нашему.

— И не этому столетию, — добавил из своего угла жидовин. — По всем прикидам получается, что раньше, чем в двадцатом веке, ничего не получится.

— Ну, это ты загнул! — засмеялся Добрыня.

С тем беседа и угасла. И только живые огоньки в глубине глаз розмысла показывали, что разговор этот сказочный розмыслом не забыт, что сама идея оседлать огненного змея и пронестись на нем от одного края земли до другого так Серьге понравилась, что и беседа с товарищами за дружеским столом его не отвлекает. Бьется, бьется живая мысль в глазах розмысла, если прислушаться, слышно даже, как поскрипывают мозговые извилины в широколобой голове, обкатывая и углубляя идею, и даже временами причмокивают от удовольствия.

3

Ох, неспокойно жилось на Руси!

Энское княжество занимало обширные земли — от Припятинских болот на западе до реки Омон на востоке, и от Клецких степей на юге до Комариного бора на севере. По подсчетам боярским, жило в княжестве пятьдесят тысяч мужских душ, семьдесят тысяч женских, а младенцев и отроков никто не считал по причине их временной неспособности к податям и оброкам. Вот уже пять лет после смерти прежнего князя кормило власти держал в руках Землемил. Молод был новый князь, да суров и непреклонен в суждениях. Многие его непреклонность на себе испытали. Вот и в этот год лихой князю мнился очередной заговор, и тихушники из Тайного приказа хватали бояр прямо на улице. По ночам двигались по граду Энску повозки с надписью «Харчи», только все знали, что нет там калачей или сычугов, сала домашнего или желтых головок сыра, везут в повозках взятых ночью бояр в Тайный приказ, где катом у князя новгородский выскочка Николка Еж, из бывших новгородских житых людей, разорившихся в голодный год. Для оправдания прозвища своего он даже приказал себе сшить рукавицы из шкурок двух старых ежей. Как кого нового привезут, Николка рукавицы надевает и кидается обнимать-целовать доставленного. Чтоб его бесы на том свете так обнимали! Кто не знает, что это за удовольствие, может в лес сбегать, найти в сонном овражке шумно сопящего ежика и нежность к нему, аки к девице, проявить. Кто же знает, тот даже от бритых по немецкому обычаю ежиков шарахаться станет.

Князь Землемил алаборщины терпеть не мог, ему государственного порядка хотелось и жизни спокойной. А какая тут жизнь, если каждый день в доносах сообщают, что живота тебя и родню твою, и челядь верную хотят лишить.

Приближался праздник, день княжьего тезоименитства или ангела-охранителя, и хотел князь праздник этот великим событием встретить. Мнились ему небеса в шутихах, парад стрельцов на детинце близ терема узорчатого, гарцевание лихой кавалерии и пуск огненного змея.

— Ай не выйдет ничего? — спрашивал Серьга. — Дело-то новое, не-шутейное, неведомое дотоле.

— Только спогань дело, — сжимал кулаки князь Землемил. — Только сбандай его, увидишь, какова моя воля и каков князь в гневе.

Каков князь в гневе, розмысл не единожды видел, до сей поры обходилось, слава Богу, поветрием мимо него княжий гнев проносило.

— Казну тебе открыл, — князь Землемил насупился, смотрел сурово. — Жидовина пригрел, я к тому с великим терпением отнесся. Ты пойми, Серьга, не слава нужна, что слава — все с тобой в землю уйдет, недолго и задержится. Колокола над святой Русью хочу услышать! Колокола!

— Колокола! — с неожиданной решимостью возразил розмысл. — Да как я тебе их запихну в шар?

— Ну, колокольчики! — с нежной улыбкой на молодом курносом лице уступил князь. — Нехай колокольчики будут!

— Да кто их услышит с такой высоты?

Князь поднял палец, мгновения вглядывался в лицо розмысла, потом кивнул.

— Ухом не услышат. В душе станут звучать!

Прошелся по светлице, подошел к столу, взял в руки китайского болванчика из агальмолита, рассеянно щурясь, повертел его в руке. Розмысл посмотрел в окно терема.

По двору расхаживала красна девица в цветастой азиятке, из-под которой выглядывали сафьяновые красные туфельки, расшитые жемчугами. Девка из простолюдинок была, только сладкая участь ей выпала — князю приглянулась, в челядь дворовую попала, и не простой шматыгой, управительницей или сонницей взяли — пуховые подушки князю на ночь взбивать.

Перевел взгляд на курносое и оттого задиристое лицо князя.

— Не прикажи казнить, — устало сказал розмысл. — Какие ж тут колокола, ежели блуд кругом один и воровство. На днях боярин Глазищев вместо хорошего леса для устройства строения для пуска огненного змея негодный амбарник пригнал, его только на холодные строения пускать.

Молодое едва опушенное первым волосом лицо князя Землемила исказилось. Он жадно схватил колокольчик, зазвонил неистово, и на пороге светелки показался Николка Еж в аксамитовой безрукавке и плисовых шароварах, заправленных в сапоги. Уж и глаза у ката были! Таким взглядом железо не возьмешь, а олово плавить запросто можно было. Неистово и жадно глядел кат. Глянул на князя вопросительно, словно дворовый пес, вопрошающий хозяина: сразу в глотку впиться или команды подождать?

— Боярина Глазищева нынче же в железа взять вместе с челядью и домом его, — приказал князь. — Допытаться со всей строгостью: по чьему наущению им нестроевой лес нашему розмыслу поставлен был. Чую я, Николка, без аглицкого или немецкого наущения не обошлось, сам бы не додумался жадничать на таком деле!

Кат молча кивнул и исчез, ровно как не было его. Голоса не подал. А розмыслу любопытно было услышать ката: баяли люди про него, что алалыка Николка, слова правильного сказать не мог, все картавил, ровно ему дверью язык во младенчестве прищемили. И росту он оказался невеликого, а баяли — богатырь! Хорош богатырь, до загнетки русской печи не достанет! Правда, выглядел он при мелком росте своем авантажно, за-звонисто.

— Вот так, — сурово сказал князь Землемил. — И по-другому не будет, Серьга!

И понял розмысл, что в случае неудачи все ему припомнят, все речи крамольные, все высказывания неосторожные. Князь руки марать не станет, верного пса своего кликнет. Поэтому и к себе не поехал.

Сел в повозку и отравился прямо в пытной амбар, где из кованых деталей очередного огненного змея собирали. Картина, которую увидел розмысл, грела душу, и умилительно на душе от нее становилось. Половина змея еще каркасом лишь обозначена была, но нижняя часть уже собиралась на клепках. Грозно выглядел огненный змей, даже еще незаконченный. Трубы уширенные, через которые надлежало вылетать пороховому пламени, мастеровые усердно полировали мелким белым речным песком, а затем затирали до полного блеска кафтанным сукном, а уж до ума доводили тончайшим материалом, что последним караваном по Великому шелковому пути доставлен был. И полости для размещения зарядов пузато темнели. А чуть в стороне Янгель пытливым своим умом хотел до истины добраться — жег малыми порциями пороховые пластины, жадно наблюдая за длинными языками желтого пламени, и пахло в амбаре запахами преисподней.

— Сера, — сказал Янгель, неслышимый за грохотом пламени, бьющегося в железный лист, сработанный искусными кузнецами. Лист по центру нагрелся добела, потрескивал из-за неравномерного нагрева.

— Чего? — крикнул розмысл.

— Сера, говорю, — склонился к его уху долговязый немец. — Добавил я малость серы, и гляди-тко горение сразу стало более равномерным, не рвет!

— Ай, молодца! — сказал розмысл. — Самое, что надо!

Лицо немца покраснело от удовольствия, и сразу стало видно, что усеяно оно красной мелкой аредью, густо усыпавшей щеки и нос Янгеля.

— Что-то ты паршой пошел, — сказал розмысл, когда они отошли в более спокойный угол амбара.

— Раздражение серное, — крикнул Янгель, оглохший за день от шума. — Ничего, чистотелом умоюсь недельку, как рукой снимет.

— Ты порох-то экономь, — сказал розмысл. — За траты лишние у нас по головке не гладят.

Янгель оскалил длинные желтые зубы.

— Победителей не судят! — крикнул он.

— Так то победителей, — вздохнул Серьга. — Не дай Бог в побежденных оказаться.

4

Гусляр, которого привели с улицы, одет был с вызовом.

Штаны на нем были полосатые, кафтан из атласа травчатого, рубаха алого льна. Правда, все было уже не совсем свежим, дух опрелости исходил от гусляра, но певец бродячий запах этот старался перебить арабской пахучей жидкостью, именуемой ду-хами, что было совсем непонятно — ведь сумасшедших денег они стоили, легче было в купальню сходить к банным рукомойникам опытным. И гусли у вошедшего были особые — коричневого индийского дерева, пряно пахнущего при нагревании, а струны были натянуты серебряные, хоть и потемневшие слегка от времени. Гусляр — человек особенный, из тех, кто не сеет, не жнет, а урожай медными денежками собирает. И поет он обычно песни смутьянские, смеется над властями предержащими да денежными мешками, иной раз и всем остальным от них достается.

— Ты что же это народ смущаешь? — спросил розмысл. — Акудник, кто ж тебя бесовским песням научил?

Гусляр не подумал смущаться.

— Что ж ты на меня, хозяин, накинулся? — сказал он. — Али не знаешь, как гостя привечать надо? Что есть в печи — на стол мечи. Накорми, напои, а потом уж пытай-испытывай!

— Я б тебя испытал, — пробормотал розмысл. — Батогами мочеными! Со сладостию!

Гусляр на улице пел об огненном змее, который людей в окрестностях княжества донимал, девок сладких сахарных воровал, данью все окрестности обложил, и никто не знал, кому змей служил… В те времена про рэп никто не слышал, даже направления такого музыкального не было, поэтому люд относился к подобным речитативам спокойно, никто в толпе не орал, козу пальцами не изображал, на спину в падучей болезни не бросался, жуком беспомощным на дубовых досках помоста, где гусляры выступали, не крутился. Нормально слушали, с пониманием — человек историю излагает, запомнить надо в мельчайших деталях, чтобы в зимние вечера детям рассказывать.

— Ну, спой, — сказал розмысл. — Расскажи нам новенькое о нашем славном герое!

— Да ладно тебе, — смущенно сказал Добрыня. — Это же, как говорится, предвосхищение.

— Давай, давай, — подбодрил гусляра розмысл. — Предвосхищай. Только не с самого начала, это ж тебя двое суток слушать придется. Давай сразу с того места, как он змея огненного оседлал. Играй, паскуда, пой, пока не удавили!

Певцу самодеятельному все равно перед кем петь, лишь бы слушали. Гусляр снял с головы грешневик, сел на скамью, взялся за гусли, подергал струны, подкрутил колки.

…Билисъ они долго — трое дней,

И усталость каждого все видней,

В небесах носиться змей устал,

Пламенем плеваться перестал.

Слезь с меня, Добрынюшка, твоя взяла,

Выпьем и обсудим все дела!

И зарекся змей на Русь летать,

Змею не хотелось умирать.

— Значит, одолел супостата? — с ухмылкой спросил розмысл.

— А что делать, аще народ так все воспринимает? — развел широко руки бранник. — И потом я тебе, Серьга, так скажу, лучше в памяти народной богатырем остаться, нежели простым ратником. Согласен, слог у него неизящен, инно запоминается!

— Но ведь не было ничего подобного! — не сдавался розмысл.

Добрыня пожал плечами.

— Это сегодня не было, — раздумчиво сказал он. — А завтра только эта песня и останется. Народ огненных змеев видел? Видел! Должен был с ними кто-то драться, живота своего не щадя? А вот Добрыня и дрался, песню слышали?

— Имя себе создаешь? — догадался розмысл. — В летописи войти желаешь?

— Не самое плохое желание, — сказал Добрыня. — Об Илье и Олешке давно уже песни слагают, а чем Добрыня хуже? Я, между прочим, тридцать лет и три года калик на голбце рядом с печью не дожидался, я сызмальства с воинством, если не рядом, так около. Но ведь нет ни войны какой, ни неприятеля, с коим легко в героях остаться да в летописи войти. Только и делаем, что ходим рядами стройными на площади у княжьего терема. Скучно, Серьга! Веришь, как на усмирение в Клецкие степи ходили, я там даже в ухо никому не успел дать, рыло могучим кулачком поправить. Как пришли, так все сразу и усмирились. А хочется славы бранной! Но мне-то что, я себя змееборцем вывожу, ровно святой Егор. Невинное занятие, вроде лапты! А аще про тебя кто прознает да вздумает песню сложить? Родителем змеенышевым объявят! В колдуны непотребные запишут! Ансыря гречки за твою жизнь после того никто не даст.

— Дальше-то петь? — поинтересовался гусляр, замолчавший предусмотрительно, едва они начали свой разговор. — Там еще под сотню куплетов. У меня способность к сложению былин, как увижу что-то занятное, уста сами начинают изливаться строчками складными. А уж когда человек щедр…

— Хватит, — сказал розмысл. — Это я увериться хотел, услышал на улице, думал померещилось, помстилось, ан нет — сложена такая песня. Садись, — и указал на дальний угол стола, — сейчас тебе вина белого домашнего принесут.

— Горькое оно, — сказал гусляр. — Я бы сладенькой медовухи выпил — она на вкус приятная и в жилах кипит.

— Не гневи ни Бога, ни хозяина, — строго указал розмысл. — Пей, что дают! Сам откуда родом будешь? Каким ветром занесло в наши края?

— Из Закамских земель, — сказал горластый прохвост, с достоинством принимая от прислуги чашу с белым хлебным вином. — Жил не тужил, да вот погнался за длинною гривной. Столицу княжества решил покорить.

Розмысл равнодушно кивнул. Знакомо это ему было — всяк, кто считал себя способностями богатым, рано или поздно отправлялся столичные земли покорять. Ровно медом им там намазано было. Из знакомых розмысла был один изрядный сказитель Иван Рядно, тоже себя равным греческим сочинителям считал, отправился Грецию покорять, с филозофами тамошними и умными людьми в речах решил посостязаться, все считал, что в чужих землях славу не хуже Омеровой обретет. И где он теперь, Иван Рядно? Какому греческому Фидию мраморные глыбы в мастерскую таскает?

— Значит, исстрадался в пути? — спросил розмысл, делая вид, что внимания не обращает на смущение Добрыни.

Тот сидел в китайском походном халате, вытянув ноги в домашних узорчатых бабушах.

— Всяко приходилось, — кратко отозвался гусляр, занятый хлебным вином.

— И балабанить приходилось? — спросил розмысл.

— А чего ж не сбалабанить, аще чужое, как твое, лежит? — вопросом на вопрос ответствовал странник.

— Значит, и денежкам чужим глаза протереть сможешь?

— А чего ж не протереть, коли они в твою сторону смотрят, — не смутился гусляр. — Надо же им настоящего хозяина показать.

— Один до Энска добирался? — продолжал неторопливый допрос розмысл.

— Сотоварищи, — сказал гусляр, вытирая рот и бородку ладонью. — От антонова огня в нашем тяжком странствии ближник мой сгорел. Папаша, — вдруг взмолился он, — не томи ты меня расспросами, от твоего изобильного стола глазам больно делается. Дай спокойно барашку внимание уделить да соленых рыжиков отведать.

Склонился над балдашкой с грибами, пальцами самый крепенький вылавливает.

— Сыться, — согласился розмысл.

Повернулся к хмельному Добрыне.

— Думал я над твоими словами, — сказал он. — Возможное это занятие, храбрость к тому нужна отчаянная, да и голову поломать придется, как алембик для человека соорудить, как не дать ему о землю разбиться, когда у дракона разгонные силы кончатся. Но — человек нужен особый, крепкий нервами и стойкий душой. Кого предложить можешь?

— Себя! — фыркнул Добрыня.

— Мы уже про то говорили, — качнул головой розмысл. — Статями вышел, тебе на змее уже не летать. А аще с Алешею поговорить? Не возьмется ли он за сей тяжкий и опасный труд?

— Попович, — отрицательно мотнул головою Добрыня. — У него страх перед небом с молоком матери всосан.

— Эй, гусляр, — вдруг спросил розмысл. — Есть в тебе отчаянность и желание что-то доброе сотворить на пользу матушке Отчизне? Не все же тебе охальные песенки петь по кабакам, расхожим местам и теремам?

Гусляр приподнял зажаренную баранью ляжку, взмахнул ей укоризненно, торопливо пережевывая откусанное и всем своим видом показывая, что вот-вот будет готов к ответу.

— Оно, конечно, Отчизна! — сказал, наконец, он, глотая полупережеванный кус и напрягаясь шейными жилами оттого. — Только что она мне доброго сделала, чтобы заради нее расстараться хотелось? Нет, это не по мне. А охальные песни что ж, за охальные песни всегда больше платят.

— Разве не хочется видеть родину свою во славе и силе? — удивился розмысл.

— Сам посуди, — взмахнул бараниной гусляр. — Станет Родина богатая да сильная, правители мудрые, воины отважные, купцы тороватые, землепашцы усердные, ремесленники умелые, женщины верные, дети разумные, попы бескорыстные, о чем тогда песни петь? Где острое слово взять, чтобы слушающих до глубин души проняло? А пока… Погляди вокруг — Родина нищая да слабая, правители глупые да бездарные, воины трусливые, купцы жадные, землепашцы ленивые, ремесленники безрукие, женщины блудливые, дети… черт их делал, этих детей, и неизвестно чем… Тема! А мне душевно хорошо, когда я в теме. С диатрибами всегда легче выступать, им народ внимательнее славословий внимает.

— Ты про воинов трусливых… — грозно сказал Добрыня.

— Да я ж не про всех, — поднял примирительно руки гусляр. — Есть и истинные богатыри, один из них даже с нами за одним столом сидит, но в массе-то в массе! Ты одну лишь Кантемировскую дружину возьми — алчны, глупы, безрассудны!

— Такого орла только в небо пускать, — сказал Добрыня недобро, — всех с высоты обгадит. Да что и говорить — каждый орел свою цель на земле имеет. Сиди тихо, пока в ухо не блябнул! Нечего мне здесь кадыком трясти да горло распускать!

И по глазам отчаянным и диким видно было, что желает блябнуть, едва даже сдерживается, жаждущий кулак другой рукою удерживает.

И все же открыла, открыла немытеха певучая глаза им на жизнь!

Поэтому, провожая гусляра, розмысл жадить не стал — добро ему серебра и ходовой торговой меди отсыпал. Знать бы, где доведется упасть, соломки бы подстелил!

5

«Жить стало лучше, жить стало веселей», — сказал князь Землемил.

Может, оно и так, скоморохи с детинцев не уходили, ложкари рассыпчатые мотивы выстукивали, плясуны да плясуньи хороводы водили, крутились с отчаянными визгами и притоптываниями, иной раз из далеких земель кудесники да алыры приезжали, бесконечные ленты из черных шляп вынимали, пламенем плевались, метровые сабли заглатывали с аппетитом невероятным, гусляры с концертами то и дело выступали — князь на зрелища денег не жалел. Успех любому правителю обеспечен, аще дал он подданным своим хлеба и зрелищ. Если же не хватает хлеба — дай водки. Тогда и на зрелища тратиться не придется, пьющий человек представления разные сам создает и скандалов хватает. Немедленно по Энску-граду расползлись тайные и явные блудилища, где народ предавался порокам. Каждый мог найти занятие себе по душе. И б…ди с рогожками стояли на улицах с бирюсовыми колечками во рту. Знамо дело, в праздничные дни горизонталкам самые доходы! А по городам и весям толкались борцы, черную дань собирая для князя. Известное дело — без денег любое начинание кажется бесплодным.

Князь к празднику готовился по всем направлениям. И бочки выкатывать на площадь его челядь готовилась, и отборные скоморохи ждали своего часа, и гусляры струны свои настраивали, чтобы в унисон грянуть: «Небо, Князя нашего храни». И готовились чудесные и невероятные шутихи в небе ночном. Для этих целей специально был выписан из далекого города Шанхая толстый и вечно сонный китаец, который и в таком своем состоянии ежедневно привезенные припасы, отмеченные китайскими ванзами, перебирал, прикидывал, что и за чем в небо пускать, чтобы лепота и полное благолепие вышло.

Довелось и розмыслу с этим китайцем поручкаться.

Китаец был смышленым, по-русски неплохо говорил, только постоянно в слова ни к селу ни к городу мягкие знаки вставлял и обожал уменьшительные суффиксы, отчего всегда казалось, что говорит он не со взрослыми людьми, а с малолетними несмышленышами.

Звали китайца Жо Бень, так что и сомневаться не стоило, как его в народе прозвали. Да и то сказать — в наличии имелось, впечатляло и соответствовало!

— А что, Жо, — ровно бы шутя, сказал как-то Серьга. — Если все твои шутихи собрать да одновременно под троном специальным запалить, то и человека в небо поднять можно?

Китаец прищурился, хоть и казалось, что невозможно это для чурки узкоглазой. Носик у него был маленький, глазок совсем не стало, отчего напоминало лицо китайца желтый блин, испеченный на масленицу. Да и сам китаец был дебелый, вальяжный, как вареник, выкупанный в сметане.

— Тысячи лет назад, — наставительно сказал китаец, — в эпоху Мин во времена под девизом «Беспокойное сердце нуждается в крыльях» в провинции Хун жил мудрый человек, звали которого Дай Нам Лун. И вот однажды, имя ль тому было виной или другие причины, которых мы по своему невежеству понять не можем, решил он, что Луна не так уж и далеко, и решил он применить свою мудрость и оседлать Медный серп, став, таким образом, выше всех иных мудрецов и правителей земных. Изготовил он специальный трон, под которым в специальном порядке были привязаны ракеты для праздничного украшения Неба. И в назначенное время, а мудрец на него потратил не один день своих вычислений, сел он на трон и специальным факелом, укрепленным на тонком стержне из нефрита, принялся поджигать ракеты. И действительно, благословили его Небеса, дали ему мощь и невидимые крылья, благодаря которым Дай Нам Лун поднялся в небо и скоро исчез в сверкающей высоте. Завистливые чиновники объявили его мужественный поступок преступлением против управления государством и ждали возвращения мудреца, чтобы совершить над ним несправедливую казнь. Но напрасно они ждали… — китаец устало прикрыл ладонью узкие щелочки черных глаз.

— Так он что, инно с Луны не вернулся? — нетерпеливо прервал молчание розмысл.

— Нет, — сказал китаец. — Он вернулся. Дай Нам Луна нашли в соседней провинции, тело его было страшно разбито, голова имела повреждения темени, и это заставляло предположить, что он долетел до Медного серпа, но по неосторожности ударился об него головой, потерял сознание, а с ним и способность к дальнейшим рассудительным действиям. С тех пор никто и никогда не повторял этот безумный поступок, быть может, еще и потому, что чиновники объявили такие полеты преступлением, заслуживающим смерти.

Потом он угощал розмысла рисовым напитком маотай, а розмысл в свою очередь угостил желтолицего китайца хлебным вином, глаза у Жо Беня стали совсем уже узкими, стал он уговаривать нового русского друга даже не пытаться пойти по гибельному пути Дай Нам Луна, а потом они вышли из терема, в котором проживал Жо Бень, смотрели в небеса, усеянные звездами, разглядывали полную смешливую Луну, которая, по мнению китайца, была похожа на русскую женщину, в то время как розмысл полагал, что она вылитая китаянка, потом попытались спеть на китайском языке народную песню Чайной страны «Алеет восток», но через некоторое время набежали ночные стражники, которым показалось, что у терема грабят и режут кого-то.

Искали татя, а нашли двух буслаев, смешавших хлебное вино с рисовым маотаем, а оттого не вязавших лыка. Во-первых, лыка не было, а во-вторых, кто же посреди гулянки и блажничанья станет лыко вязать?

Что и говорить, вечер удался. Так, по крайней мере, считали русский розмысл и китайский мудрец.

Между тем огненный змей обретал форму.

Грозно смотрелся огненный змей — шесть раструбов, уже готовых изрыгнуть пламя, полированным зерцалом внутренней поверхности отражали, искажая, лица розмысла и его верного помощника Янгеля. В верхней части змея был устроен алембик, который прикрывал медный шар размером с горшок для хранения зерна, припасенного на зиму. Медные пластины, из которых состоял шар, были так искусно подогнаны друг к другу, что даже самый взыскательный и наблюдательный взгляд не смог бы заметить швов. Внутри находилось хитроумное устройство, состоящее из десятка хрустально и чисто звонящих колокольчиков. По замыслу создателей хитроумная раскручивающаяся пружина должна была заставить колокольчики через некоторые промежутки времени оживать и вызванивать мелодию «Могучею Русью я в Небо запущен».

— Лепота! — восторгался Янгель. — Грозен, велик, красив!

— Отстань, бубнилка, — отбивался розмысл. — Дай в тишине посидеть, подумать немного. Представить боязно, что оплошаем.

— Полетит, — кричал Янгель. — Не может не полететь! — и вворачивал в разговор уже полузабытые им самим немецкие ругательства. — Не вздыхай, майн Готт, змей себя проявит в нужный час.

Иногда как допущенный к государевым тайнам в амбаре появлялся бранник Добрыня, задумчиво ковырял нос змея, окрашенный кармином, ковырял желтым ногтем краску, и доброе толстогубое лицо его становилось строгим и мечтательным.

— Так, говоришь, пробовали китайцы? Дунь в Лун, говоришь? — спрашивал он, перевирая безбожно имя летавшего в небе мудреца. — Умные люди китайцы, а мне нянька ихние сказки рассказывала. Как сейчас помню, у них тоже огнедышащие змеи были, только их в Китае драконами называли. Я еще подумал тогда — откуда?

Жидовин закончил свои вычисления.

— Хрустальный купол не повредим? — озабоченно поинтересовался розмысл.

— Нет там никакого хрустального купола, — неохотно сказал жидовин. — Ты на горизонт смотрел?

— И не раз, — признался розмысл. — Особенно на закате.

— Это без разницы, — поморщился жидовин. — На каком расстоянии от тебя горизонт?

— Верст шесть-семь, — прикинул розмысл.

— Ну, пройдешь ты эти семь верст, — терпеливо продолжал жидовин. — А горизонт на каком от тебя расстоянии?

— На те же семь верст.

— И так всегда, — сказал жидовин. — Сколько бы ты ни шел, горизонт к тебе не приближается. А что из этого следует?

— Изгиб! — догадался Серьга.

— Правильно, — удивился жидовин и особо уважительным глазом глянул на собеседника. — Означает это, что Земля наша круглая, и свод небес тоже круглый, и находится он в двуустах верстах от землицы. А потому и луну нашу рукотворную мы запустим, и будет она крутиться между хрустальным сводом и землей, до тех пор пока сам силу полета не потеряет.

— А что тогда?

— Тогда он просто упадет на Землю. Может, пришибет кого-нито при падении. Другого греха не вижу!

— Скажешь тоже, — недоверчиво промолвил розмысл. — Сказал бы, мол, квадратная, изначальная, я бы поверил. Но круглая!

Он попытался себе представить круглую Землю и не смог. С детства учили — плоская она, как поднос, лежит на трех китах, а сверху хрустальным куполом накрыта. А киты в Первичном океане плещутся. Хотя, если вдуматься, океан тоже на чем-то плескаться должен.

— Слушай, — попытался он найти трещинку в сказанном жидовином. — А как же люди?

— Какие?

— Те, которые внизу на шаре стоят. Они же падать должны или на головах ходить.

— Глупости, — сказал жидовин и брыли свои недовольно развесил. — В центре Земли есть шар железный, все к себе притягивает, оттого повсюду все нормально ходят, свой постоянный вес имеют.

Умно он говорил, хоть в варгу ему искательно заглядывай! Вот таких в иноземных землях на кострах и жгут за дерзостные и богопротивные речи! Некоторым для таких речей обязательно надо болотные поганки жрать, чтобы разум помутился и невозможное видел, а жидовину и грибков не требовалось — с рождения безумным, наверное, был.

— Значит, можно пускать медную луну в небеса? — переспросил розмысл.

— Не можно, а нужно, — сказал жидовин. — Наука от сего запуска много новых знаний поимеет.

6

Кому на Руси жить вольготно и хорошо?

Вот, говорят, скомороху хорошо живется, оттого он пляшет и на дудах дудит день-деньской. Нет, братцы мои, может, скоморох иной раз и пьет мед-пиво да брагу пенную, но живется ему несладко. Потому и пляшет, потому и поет, потому и на дуде день-деньской играет. А не станет он этого делать, кто же из людей скажет, что он скоморох? Кто хоть полугрошик заплатит? Людская память забывчива — сегодня в ладоши хлопают, завтра в упор не видят. Вот и приходится скомороху изгиляться, скандалы разные в обществе закатывать, а все ради одного — надо ему, чтобы помнили. Нет, плохо на белом свете живется скомороху, вся жизнь его на людской ладони, открыта каждому жадному взгляду, покоя ни за какие деньги не купишь.

И князю плохо живется.

Все ему кажется, что извести его хотят или власти лишить. Если суп соленый, то не травленый ли? Если брага горчит, не сок ли цикуты в нее добавлен? Если близкие тебе улыбаются, уж не собрались ли они тебя заколоть в полуденный сон после обильной трапезы? Так и смотри, о чем воеводы говорят, уж не мятеж ли сговариваются учинить? Нет, не хорошо живется князю! Ближних своих опасайся, бояр за пищик держи, воевод рыком повелительным по стойке «смирно» ставь, а ночью проснешься, шум голосов услышишь, и потом тебя обольет — что там, не мятеж ли?

И боярам плохо живется. Плохо боярину введенному — сегодня сам судишь, а завтра тебя самого кто-то судить горазд: за мзду, за приговоры неправедные, да просто за то, что князю на глаза при его плохом настроении попался. Плохо боярину путному — сегодня тебя на кормление поставили, с городов да деревенек доходы назначили, а завтра всего нажитого лишат. Как тут в бессоннице иной раз не кряхтеть, пуховую подушку под собой не ломать? Еще хуже боярину ближнему, которого за близость к княжьему телу еще комнатным называют. Тут уж любой косой взгляд, каждое лыко в строку поставят! Редко кто из ближних бояр доживает до седин. Чаще всего его раньше подручные князя за пельки берут да на плаху тянут.

Еще хуже живется воеводам. Обязанностей у них много, но главная задача — охранять государство от врагов внешних и внутренних. А каждый враг, как известно, твоей смерти алчет. И князь косо глядит: комплотиста в тебе подозревает. Да и солдаты, к которым ты с отеческой строгостью относишься, зуботычины ради их собственного блага раздаешь, тоже горазды при случае жизни тебя лишить коварным ударом в спину. Нет, воеводой быть нехорошо, хоть и живешь на всем готовом, и жалованье получаешь, и ходишь в бахтереце из серебряных блях, нашитых на полукафтанье хорошего сукна.

Плохо земледельцу — днями кружишься то в поле, то на скотном дворе, но Господь твоих стараний не замечает — то ящур на скотину нашлет, то градом огурцы с помидорами в огороде выбьет, а коли совсем не в духе — засуху в поле нашлет, безо ржи с пшеницей оставит. А десятину отдай, а налог заплати, штаны, выходит, продай и живи, как знаешь. Плохо крестьянину.

Еще хуже ремесленнику — ремеслом-то владеешь одним, но никто не знает, будет ли спрос в завтрашнем дне на твои изделия. А то боярин гордый в базарный день проскачет по площади и все твои месячные труды в мелкие черепки обратит. А иной раз куешь мечи, а надобно орало, возьмешься за орала, глядь, надобно уже ковать мечи. Трудна и неблагодарна работа ремесленника.

Получается, что нет на свете счастливых людей, кроме детей малых. Смотришь иной раз, как ботвенки или ботвята около дома резвятся, душа радуется за счастье малых сих. Впрочем, и тут не без сомнений — ребенку провиниться, как собаке с цепи сорваться. Только что играл и счастием светился, на миг отвлечешься, а со двора уже крик обидный — порют детишек за разные и постоянные провинности по семь раз на дню.

Вот и задумаешься, есть ли оно, счастье, вообще, или миг этот настолько краток, что ему и порадоваться не успеваешь.

И все-таки в жизни человека случаются подлинно счастливые для него дни.

С утра закружилось базарное веселие, крутились ременные карусели вокруг столба, катая отважных парубков и счастливо визжащих девок, которые проносились в высоте, сверкая полосатыми андораками из-под цветастых праздничных юбок. Счастливая детвора бережно облизывала разноцветные сахарные петушки — у кого петушок больше других, у того и родители зажиточнее.

Изрыгали пламя заезжие кудесники, самые отчаянные алыры ходили босыми ногами по саблям, вставленными острым лезвием вверх вместо перекладин лестницы, в шатрах, установленных на детинце, показывали исчезновение девы, закрытой в семь тяжелых кованых сундуков. Состязались голосами да звонкостью гуслей певцы. Веселили людей скоморохи. Бахари, сказки сказывающие, толпы вокруг себя собирали. Ближе к вечеру глашатаи обещали загадочное теневое представление.

Базар бушевал, продавал, торговался, спорил об уступках, и несли горожане домой огромные полосатые кавуны с татарских степей, синие баклажаны, мясистые кровавые помидоры, зеленые огурцы, шматы копченого сала, зазывно пахнущие окорока и глечики с ярким желтым медом. Бычки морские и яйца продавались на десятки, осетровые яйца — внаклад, пудовые сомы да сазаны, зубастые щуки и серебрянобокие карпы поштучно, остальное — на вес. В других рядах отпускали атлас и ситчики, лен и рыхлый бархат, настоящее аглицкое сукно, расписные горшки и посуду, вилы и топоры, резные да расписные деревянные ложки из мягкой липы, несгораемые свечи и свечи сгораемые, жидкость для костра и жидкость от тараканов, броню и сбрую, да мало ли что может продаваться на лихой и веселой ярмарке!

В другое время и Серьга Цесарев с удовольствием пошлялся бы в рядах, порядился с торговками, попримерял бы обновы. Но сегодня был особенный день. Сегодня был счастливый день розмысла. Потому его и не было в тороватых рядах.

Сорок волов выволокли повозку, на которой покоился огненный змей, из пытного амбара и повлекли его к лесам. Красная головка огненного змия хищно смотрела вперед на лениво идущих волов, которых матерно и нетерпеливо подгоняли погонщики.

— Великий день, — сказал Янгель.

Розмысл ничего не ответил немцу. Жгучее нетерпение еще с утра поселилось в его душе, оно требовало действий, но как раз сегодня делать уже ничего не надо было, следовало лишь ждать.

Подошел хмурый жидовин с пачкой желтоватой китайской бумаги в руках. Там его брульоны чернели. Такие вавилоны грамотей наворотил!

— Серьга, — сказал он розмыслу. — Я тут посчитал немного. Пошли плотника с инструментом, пусть поправят верхнюю планку на три сантиметра влево.

— Босый! — кликнул розмысл.

Хороший мастер всегда понятлив.

— Сделаем, — сказал Босый и убежал.

Видно было, как сноровисто он карабкается по лесовинам.

— Этот сделает, — спокойно сказал Янгель. — Верного человека на доделку пустил!

За полудень, в середине дня все приготовления были закончены. Осталась лишь самая опасная и отчаянная работа. Мастеровых отправили прочь, погнали погонщиков, на малом опытном детинце остались лишь розмысл, Янгель и жидовин.

— Кому честь выйдет? — хрипло и нетерпеливо сказал Янгель. — Или сам запал подпалишь?

— Сам, — не оборачиваясь, кинул розмысл.

— А мы с тобой в ямке посидим, — сказал немцу невозмутимый жидовин. — Там сохраннее будем.

7

Гудела площадь веселием!

Вот уже и пузатые дубовые бочки покатили на площадь, и мастеров верх у бочки вышибить приглашать на помост стали. И сыскались такие мастера! Есть в народе искусники из тех, кто вечно бас деревянный под струйку водки подставить готов. Подходи народ, черпай серебряным ковшом, черпай деревянной балдашкой, бокалом драгоценным прозрачным, хочешь в ендову или братину наливай, отказу не будет! Князь приказал — вдосыть! Не один бат выпивки подан был к праздничному столу. Некоторые артельно пили — весь бочонок залудили, пускали братину по кругу, закусывали калачами и кулебяками, вялкой мясной, солеными помидорами и огурцами, капустой моченой с брусникой.

И не сразу заметили, что вытянулись от терема крикуны, вскинули длинные трубы, поднесли к губам, и пронзительным криком трубы те возвестили, что слушать надо, важное будет говориться.

— Люди добрые! Ныне невиданное предстоит вам увидеть! В небеса поднимайте взоры!

— Ангелы, что ли, с неба сойдут? — пьяно захохотал перебравший гуляка.

На него шикнули.

На западе стояла яркая синяя полоса между надвигающимися тучами — анева, обещающая порывистый ветер следующим днем. Но сейчас тихо было, ветерок ветлы вокруг детинца не колыхнет.

— Ныне невиданное увидите! Представлен будет пролет огненного змея, прирученного бранником Добрынею, зрелище невероятное и грандиозное! Кто увидит, никогда того не забудет! — надрывались крикуны. — И, поднявшись в небеса, змей выпустит шар медный сияющий, что полетит над полями, лесами, степями и реками во славу Господню, а устроенные в шаре колокола будут торжественно мелодию исполнять. Слушайте! Слушайте! Князь Землемил повелел: тот, кто мелодию услышит и правильно ее напоет, получит от него в знак заслуг перед Отечеством пять гривен серебром, три гривны медной деньгою, корову и телушку, лужок для кормления скота, отрез рыхлого бархата, отрез ситца веселого, отрез атласа алого…

— Точно — Ангелы! — засмеялся гуляка.

На него снова шикнули — уже громче и раздраженнее. Перестала звякать посуда о края бочек, затих людской гомон, тишина наступила на площади, только слышно было далекое пение соловья, но и его уже все воспринимали со скрытой ненавистью. Видано ли дело — такие дары!

И взгляды всех устремлялись уже к небесам, шарили жадно по всем сторонам света.

А небо медленно очистилось, высыпали первые звезды, и на востоке полная Луна смешливо повисла.

И тут грянуло!

Рванули в небесах разноцветные шутихи, завизжали пронзительно и восторженно девки, зашумела многоголосьем толпа. Ах, как рвались над площадью шутихи! Рассыпались искрами, как раскаленный металл, который усердно кузнец обрабатывать начал, блистали изумрудными и рубиновыми искрами, вспухали белой пивной пеной, расползались желтыми огнями, захватывая небосвод и затемняя светом своим Луну. Толпа так восторженно воспринимала каждую шутиху, что китаец в желтом шелковом одеянии, стоявший у княжьего терема со смиренно сложенными ладонями, инно и глазом пошире стал, и улыбка довольная на лице заиграла. Доволен был чайнец, что его искусство так принималось людом.

И вновь возобновилось веселье, замелькали лица, рубахи да юбки, со-пилкам вторили балалайки, балалайкам кимвалы, кимвалам трубы, а оброненный трубами мотив вновь подхватывали сопилки, которым вторили пастушечьи грудки. Гудело веселье, и места в нем не было бубнилам с отвисшими губами, важдам брехливым, что сеять привыкли раздоры, праздник был, хоть и будень едва отошел. Известное дело, если захочется, то и будень праздником станет. И вот уже китаец вошел в круг и принялся отплясывать, неловко махая руками и толстыми ногами выделывая неуклюжие коленца, все не так и вроде бы вместе с тем все к месту. Да что я старание тщусь проявить, тут и брахиограф великий не успел бы с пером действо описывать!

А в самый разгар веселья вдруг взревели трубы, заставляя всех разом смолкнуть.

Где-то в южной стороне грозно заворчало, загрохотало, красно-желтое пламя блеснуло, и в сгущающихся сумраках стало видно, как медленно и неотвратимо поднимается к небесам змей огненный, ревет натужно, покоряя воздушное пространство, страшной темной тенью нависая над землей, и вот уже и не видно его стало, только шесть красных глаз с высоты на землю смотрели, но вот и они слились в единое око, а там и вовсе исчезло все, только длинный белый стежок небеса прорезал.

Толпа взревела ликующе и тревожно, смолкла растерянно, а потом вдруг стало слышно, как кричит все больше и больше людей:

— Доб-ры-ня! Доб-ры-ня!

А в высоте вдруг сверкнуло и поплыла над землей малая желтая звездочка, которая, если внимательнее приглядеться, и не точкой вовсе была, а как бы запятой или скобочкой, освещенной со стороны уже севшего солнца.

И замолкли все, вслушиваясь.

Многие говорили, что слышат, что плывущая звездочка играет, каждый свой вариант мелодии предлагал, только ближний боярин улыбался в бороду и отрицательно мотал головой, щурился и каждому незадачливому отгадчику говорил:

— Не гадай! Не гадай! Слушай сферы!

А награду получил пастух, прибежавший поутру, чтобы рассказать князю и его челяди о чуде небесном, что наблюдал он, коней выпасая в ночном.

Плыла по небу звездочка, и дивная музыка слышалась с неба — божественные колокольцы звенели, и если прислушаться, вызванивали они явственно «Могучею Русью я в Небо запущен», именно так, и других слов к той мелодии просто не подобрать….

Повезло человеку! Многие досадовали, что под утро не вышли в чистое поле. Известно же, что по утрам все куда лучше слышится — шепот человеческий за сто шагов услыхать можно! Повезло немытехе! Сколько добра в одни руки досталось, можно и пастушество оставить, в служки, скажем, податься или еще хлеще — команду над дворовыми мужиками в богатом доме получить.

Да и жениться можно — хозяйство сей шаг дозволяет.

8

Событие — факт исторический, ежели оно отражено в летописях.

А если в летописях будет отражено для тебя непотребное? Как с таким обстоятельством смириться? Розмысл с оным оборотом мириться не хотел.

— Значит, Добрыней прирученного? — с издевкой спросил он.

Бранник смущенно улыбнулся.

— Ты не серчай, — сказал он. — Надо ж было как-то народу сообщить? Ну, представь, сказали бы крикуны, что в княжестве нашем руками человеческими огненный змей создан. И что тогда? Соседи бы сразу войной двинулись, быстро бы сообразили, что нельзя нам времени давать. И народ бы не уразумел. Стали бы людишки говорить, так вот куда князь Землемил деньги оброчные тратит? Зачем народ волновать, зачем его будоражить?

— Сам придумал или подсказал кто? — желчно сощурился розмысл. — Не понимал, что тем самым меня доброго имени и памяти людской лишаешь?

Бранник еще пуще побагровел.

— Да что я? — нервно вскричал он. — Добрыню крайним не надо делать, Добрыня к тебе всегда со всей душой. Ближник это князя нашего по кресту, он и предложил, боярин Челомбей!

— Ах, Челомбей! — взъерепенился розмысл и хлопнул ладонью по столу. Только посуда в стороны разлетелась. — Знаешь, где я его видел, ближника княжьего?

— Серьга! Серьга! — встревоженно зашевелился на противоположной стороне стола Янгель.

— Да что Серьга! — грохнул розмысл кулаком по столу. — Как липку обдирают, каты поганые!

— Ты со словами-то поосторожней, — выпрямился бранник.

— Поздно уж осторожничать! — вскричал розмысл. — Сапогов лишили, кафтан с рубашкой с голого тела сняли, теперь к штанам тянетесь? Да вот вам всем, — и показал недвусмысленно, что получит князь со своим ближником, Добрыня, бояре и их родственники до седьмого колена.

— Серьга! — пытался безуспешно урезонить розмысла немец. — И у стен бывают уши!

— Так я их оборву, уши-то, со стен! — пригрозил розмысл.

— Нашел врагов, — сказал Добрыня. — А знаешь, что показал боярин Глазищев, взятый по твоему навету? Вот где враг скрывался! Показал он, что по личному указанию аглицкого короля подрядился он вредить земле Русской всяким способом, и за то ему плата была положена в ихних шиллингах.

— Знамо дело, — усмехнулся розмысл. — Сунь тебе в задницу железа раскаленные, ты и не в том сознаешься! Будешь кричать, что персидскому шаху все земли русские запродал. А если мошонку салом раскаленным поливать станут, ты и в сожительстве с бесами признаешься!

— А еще боярин Глазищев показал, что лес тебе негожий специально подсылал, чтобы затянуть строительство. Что там строят, он, конечно, не знал, но вредить считал своим долгом. И сообщил боярин, что вместе с иными ныне взятыми под стражу боярами замышлял он князя с челядью перебить, а самим присоединиться к аглицкому королевству. Такие вот измены наши бояре вынашивали.

— Ты сам-то тому веришь? — вперил тяжелый взгляд в бранника розмысл. — Ты разговор в сторону не уводи!

— Да хватит вам! — теперь уже грохнул кулаком о стол немец. — Не знаю, как у вас на святой Руси, а в наших швабских землях за такие разговоры умные головы от туловища отделяют, чтобы руки да ноги чистому философствованию не мешали. Ты лучше, Добрыня, расскажи нам новости. Говорят, князь Землемил вчера перед боярами говорил?

Бранник послал немцу благодарственный взгляд.

— И не просто говорил, — сказал он. — Князь предложил новые направления развития княжества. Так, речь шла о создании артельного княжества.

— Это как? — не понял немец.

— Как, как! — буркнул розмысл. — А то непонятно! Батрачить будет все княжество, а пенки собирать бояре!

— Острый язык у тебя, Серьга, — печально сказал немец. — Такой язык не только до Энска доведет, он и узилище в нем с легкостью найдет. Ума в тебе много, целая палата ума, а вот язык невоздержан. Через то неприятности в обязательном порядке примешь однажды.

— Типун тебе на язык, — пожелал розмысл. — А лучше сразу два типуна, чтоб язык не ворочался.

Давно подмечено: если у тебя настроение испортилось, медовухи жгучей прими. Душа твоя расслабится и на мир без прежнего раздражения смотреть станет. Друзья так и поступили, а как пришло расслабление в теле и настроении, так и за девками продажными послали — коли дело не сладится, то душа отдохнет под глупые их и необязательные речи. И надо сказать, немец в женском деле великим знатоком оказался. На что Добрыня мир повидал и всякого насмотрелся, но тут и он лишь дивился, глядя на легкое и непринужденное немецкое обхождение с бабами. А от разных кунштюков немецких только и оставалось, что рот в изумлении открывать — захочешь сделать то же, так повторить не сумеешь!

9

Взяли его утром близ собственного терема.

Умелые люди — руки за спину и в сыромятный ремень, на голову мешок кожаный, а потом повезли, но куда — только что гадать и оставалось. Впрочем, когда тебя хватают на улице и сыромятью вяжут, гадать не приходится — конечно же, в Тайный приказ везут. Только — за что? Пока везут, все свои большие и малые грехи вспомнишь, а увидишь глаза ката — сразу во всех грехах и покаешься.

Николка Еж встретил розмысла с приветливым уважением, пугать не стал, даже рукавички свои знаменитые не надел для ласки бессердечной. Выставил сухонькие ладошки, маленький такой сидит, благостный. Рюмку вина выпил, просвирку съел. То же и розмыслу предложил, только у того кусок в горло не лез.

— Я так думаю, — сказал Николка, — что железа раскаленные нам без надобности, сало свиное калить тоже не станем, рассуждениями обойдемся. Так? Люди мы понятливые, чего ж зазря друг друга мучить? Так? Не на виску же тебя тянуть, мучения глупые принимать!

— Ой, полетит твоя голова, — тихо сказал розмысл. — В один прекрасный день скатится она с твоих плеч. Думаешь, кто плакать будет?

— Все смертны, — сказал, зевая, Еж и торопливо перекрестил рот. — А ты не пугай, пуганый я. Сколько отмеряно, столько в сладости и поживу. Так?

— А твоя жена с летописцем Никоном путается, — сказал розмысл.

— Это ты себя подбадриваешь, — понял его кат. — Молодец! А что до жены, то мне все это ведомо, конечно. Так ведь не убудет с нее, зато ко мне приставать реже станет. Так?

— Не убудет, — согласился Серьга. — А вот прибавиться может.

— Мне-то что? — снова зевнул Николка, но крестить в этот раз рот не стал. — Бодришь себя? Дух пытаешься укрепить? Значит, страшно тебе. Так? А коли боишься, зачем поносные слова про князя говорил? Зачем его ближников острым язычком костерил? Жил бы себе, так нет — артельное княжество ему не по нраву! Так?

— А ты, значит, в летопись себе дорогу торишь, — сообразил Серьга.

— Что ж, — сказал кат, — каждому хочется, чтобы помнили. Люди смертны, память человеческая вечна. То ведь и льстит. Так? Хочется, чтобы тебя потомки именем помянули.

— В гиштории желаешь след свой оставить. А того не думаешь, что след тот кровавым будет, людей твои злодейства ужасать станут.

— А это без разницы, — сказал Еж, зачиняя перышко гусиное, доставая позеленевшую чернильницу и пробуя перо на китайской бумаге. Все это он делал размеренно, не торопясь, как человек, что к долгому и тяжелому делу готовился, — пусть ужасаются, главное — чтобы помнили. Сам-то на себя глянь, чай, не миротворец, огненные змеи твои не для забавы, для падения крепостей делались. Так? Я десяток бояр до смерти замучаю, сотню задниц раскаленными железами испорчу, ну, с десятка два языков вырву — так ведь все равно лишнее болтали, так? А ежели вглубь смотреть, настоящий кат ты, розмысл. Скольких детишек твои задумки осиротят, сколько самих детишек под развалинами крепостей останутся. Неужто ты думаешь, что тебя будут с любовию вспоминать?

Он еще раз окунул перышко в чернила, любовно оглядел перышко и поднял на розмысла пустые мышиного цвета глаза:

— Девятого дня прошлого месяца говорил ты в кабаке постоялого двора на Ветровке, что князь наш Землемил славный щенок, инно говоря, называл ты нашего князя сукиным сыном?

«Жарена написал, — тоскливо подумал розмысл. — Гляди, как прозорливо обернулись янгелевские слова…»

— Так я к тому, что молод наш князь, — сказал он, — а тут…

— Признаешь, значит? — отстраненно и радостно сказал кат и склонился над листком.

Розмысл молчал. А что говорить, если все известно, даже слушать тебя не хотят.

— За ради тебя старался, — не поднимая головы и тщательно выписывая ижицы, сказал кат — Даже писца-брахиографа приглашать не стал, хоть и слабо у меня с грамотейкою. Но дело тонкое, деликатное, больших особ касается… Зачем сюда лишних свидетелей приплетать?

Долго записывал сказанное, потом поднял голову, с любопытством разглядывая розмысла. А и любопытство у него было катовское — так смотрел, словно прикидывал, с чего ему начать — ручку оторвать или ножку в клещи взять.

— А говорил ты, Серьга Цесарев, четырнадцатого дня того ж месяца, что де князья чудят, а холопам головы ломать приходится? — снова тихим голосом спросил он.

— Да я ж к тому… — пустился в объяснения розмысл.

— О том разговор позже будет, — прервал его объяснения кат. — А пятнадцатого числа сего месяца приглашал к себе гусляра Бояна? Слушал втайне песни его поносные? Платил ли ему щедро медью и серебром?

— Песни слушал, — сказал розмысл. — Только поносных песен не было, хорошие песни гусляр в моем тереме пел…

— Значит, понравились тебе песни Бояна? — с радостным шелестом потер сухие ладошки Николка.

Тьфу ты! Что ни скажешь, все правильно, каждое слово у ката в дело идет. И ровно ничего ты страшного не сказал, а выходит, что оговорил себя с головы до ног, ровно дерьмом из свинарника облился.

— А что ты, Серьга Цесарев, говорил об артельном княжестве? — спросил он. — Зачем незрелые умы смущал, говоря-де: суть артельного княжества во всеобщей работе на благо боярское?

«Знать бы, кто все докладывал! — душа розмысла заныла в тоске по недостижимому. — Знать бы!»

— Катами князя Землемила и присных его именовал? — вновь поднял усталый глаз мучитель его.

Розмысл кивнул.

— Именовал, — с тяжелым вздохом сказал он.

Николка все записал, посыпал написанное песком, аккуратно стряхнул его на пол, любовно оглядел грамотку.

— Хочется узнать, откуда все в приказе известно? — кивнул Николка, откладывая грамотку в сторону. — Дрянные людишки тебя окружали, розмысл. Сидишь, небось, и думаешь, что никому веры нету. Так? Страшно, когда вокруг одни половинки человеческие. А я еще в Новгороде это понял. Одного можно за медные деньги купить, другой уже серебра требует, четвертый на злато облизывается. Есть такие, что за бабу смазливую все отдадут, а иным положения хочется или гордыня заедает. А есть такие, что всем завидуют. Эти из интереса стараются — очень им хочется поглядеть, как ненавистные им люди неприятности примут. К каждому ключик подобрать можно — что к боярину, что к браннику, что к деревенщине стоеросовой. Главное — понять, какой ключик требуется… Так?

— Врешь, — сипло сказал розмысл. — Добрыня не таков. И немец мой на злато и другие прихоти не сменяется!

— Веришь, значит? — непонятно смотрел на него кат, с каким-то нетерпением, словно чем-то поделиться хотел, да все решиться не мог. — Может, и правильно, что веришь. Мог бы я тебя в неведении держать, только после признаний таких тебе из острога не выбраться до конца жизни. Почему ж не поделиться? Может, и ты тогда поймешь, что не только ученые головы зоревые догадки посещают. А, розмысл?

Серьга промолчал, давая кату высказаться. Может, добрее от того станет!

Николка Еж улыбался. Маленький человечек с широкой доброй улыбкой. Глядя на такого, никогда не подумаешь, что он деревянные клинья под ногти бьет, мошонки салом каленым ошпаривает, в уши уксус закапывает.

— Ухо! — крикнул он звонко и пронзительно. Детский голос у ката был, нетвердый такой. — Ухо! Поди ко мне!

Из-за колонны показался карлик. Вот уж имя кому дано не понаслышке: сам махонький, голова большая, а уши и того больше. Урод поклонился кату.

— О чем еще говорили в тереме розмысла в тот самый день? — спросил Николка.

— Бранил розмысл бранника за то, что идею тот себе присвоил. Бранник же ссылался, что все это хитрые задумки боярина Челомбея. Добрыня же рассказал розмыслу, в чем признался боярин Глазищев и в чем его челядь созналась. А розмысл ему сказал, что с каленым железом в заднице можно на себя все что угодно наговорить.

— Брысь! — сказал кат, и урод исчез.

— Видал? — гордо поворотился Николка к розмыслу. — Моя придумка!

Кому придумки, а кому через них смерть на плахе, кому забава, а кому — острог бессрочный, ноздри рваные, наколка синяя на весь лоб. Но сейчас розмысл Серьга Цесарев о том не думал, сейчас он просто переживал облегчение от того, что друзья его каинами да иудами не оказались. Но и то было плохо — как бы и их в приказ не потянули. За речи неблагонадежные!

10

Только в узилище и можно почувствовать себя свободным на святой Руси.

Верна поговорка — от сумы и тюрьмы зарекаться незачем, все едино, если Судьбой отмеряно, то сегодня из серебряной чашки золотой ложкой хлебаешь, а завтра черствой горбушкой из плошки пустую похлебку черпаешь. Вчера еще на пуховых перинах спал, сегодня гнилой соломке да грязным штанам под головой рад. Правда, кат Николка Еж отнесся к розмыслу с уважением — не соломки гнилой, сена душистого несколько охапок в углу кельи бросил. Пахло в келье чабрецом, мятой и клевером, донником и емшаном, будили эти запахи воспоминания детства.

Серьга сел на сухую шуршащую траву, печально оглядываясь по сторонам. Попал как кур в ощип! И ведь какое дело — никто из розмысла правды клещами не вытаскивал — сам он все рассказал. Правда, не интересовали Николку Ежа объяснения о причинах, послуживших обстоятельством к сим словам. Потому получилось, как обычно на Руси бывает — сам себе яму выкопал, сам себя землей прикопал. Оставалась надежда на снисходительность князя Землемила, но розмысл в нее верил с трудом. Не мог кат сам волю свою проявить, от князя все исходило. Без повеления княжьего кто беспредельничать станет?

Но почему? Почему?

А потому, трезво сказал голос внутри розмысла, что любому князю мало быть в числе первых. Ему всегда хочется быть единственным. Особо если дело касается покорения небес.

Это наводило на очень печальные мысли. Чтобы отвлечься, розмысл лег на сено, заложил руки за голову и, прикрыв глаза, попытался представить себе, что надо сделать, чтобы на огненном змее полетел человек. Многое надо было придумать: чем дышать летящему браннику (а иного розмысл на змее просто не представлял, мужество должно быть большое для такого путешествия, отвага!), как сделать, чтобы по окончании полета бранник вернулся назад, и не как китайский мудрец с разбитой головой и переломанными членами, где браннику сидеть при полете, и еще множество мелких, но вельми важных вопросов надо было решить, чтобы путешествие стало возможным.

Избраннику. Одному из бранников…

Он прикидывал разные возможности и понимал, что полностью уйти от своей тревоги не может. Что его ожидало дальше? Козлиная шкура и единоборство с медведем на потребу князя и присных его? Вечное заключение в остроге? Что ж, это была не худшая возможность — и в неволе люди могут думать.

Загремел засов, дверь отворилась, и в келью заглянул стражник, а потом, отодвинув его в сторону, ввалился толстый китаец.

— Не ждал такой беды для Вас, уважаемый Серьга, — сказал Жо Бень. — Вот уж истину глаголят ваши поговорки да пословицы! Что поделать, если в вашей стране наступило время правления под девизом «Своеволие и единовластие»? Говорил я Вам, грешно задумываться о покорении Небес. Мстят Небеса своевольному человеку.

— Да не небеса, Жо, — сказал розмысл. — Люди отыгрываются.

— Просил за Вас князя, — сообщил китаец. — Даже слушать не захотел. Сказал: того, кто меня поносит, никакие заслуги не спасут. Нет, говорит, не поймешь ты, китаец, нет слаще удовольствия, выпить чару медовухи и раздавить твоего врага. Он, говорит, над умом моим посмеялся, мою мысль об артельном княжестве грязными ногами растоптал, а такой авании я простить ему никак не могу.

Посидели, помолчали. Китаец Жо достал из просторного халата изящный и вместительный серебряный кувшин, протянул розмыслу.

— Отгоним мрачные мысли, — предложил он. — Выпьем по доброму глотку маотая. Сказано мудрецами, доброе вино спасает от печалей.

Выпили по два, однако легче не стало.

— Что я для Вас могу сделать? — грустно спросил китаец. — Видит Небо, я сделаю все, что в моих силах. Вы человек умный, Вас бы по достоинству оценили в Китае.

— Какой уж тут Китай, — вздохнул розмысл. — Будем дома помирать.

Посидели в печали, незаметно допили маотай.

— Буду за вас бороться, многоуважаемый Серьга, — сказал китаец. — Хоть и нелегко мне преступить через воспитание, ведь нас учили быть покорными Небесам и правителю, которого назначило Небо. Но то, что происходит с Вами, я считаю высшей несправедливостью.

Розмысл остался один. Тоска, печаль тугая жила в его душе.

Что дальше? Больше всего думалось почему-то о девке Дубравке, что служила ему в тереме. Славная была девица — стан тонкий, губы нежные, нрав кроткий, хотя и чугунком с постными щами могла метнуть, коли не по нраву ей что было. А каково ей теперь станется?

И ворочался розмысл Серьга Цесарев на неуютной постели своей, мял сухие незабудки и траву топотун, и подорожник с мятою кошачьей, и лев однозевый, не спалось ему, а когда сон подкрался, то сидел в том сне, позевывая и вздыхая печально, кат Николка Еж, чесал зачиненным перышком за ухом, вопрошая любовно:

— А какие такие шашни у вас, уважаемый, с китайцем приглашенным были? И не продали ли вы ему тайны княжества, не шептались ли с оным китайцем об измене Отечеству?

И хотелось кричать, что верный сын Серьга Цесарев родному княжеству об измене никогда не помышлял, противу князя мыслей не имел, нет, не был, не состоял, и разные строки, в грамотках прописанные, чисты…

А будил его сонный, недовольный неожиданным пробуждением страж:

— Чего кричишь? — стучал он ключами в дверь кельи. — Чай не на допросе, подноготных не ведаешь, ртом олова жидкого не хватал. Не боярин Глазищев, чтобы совесть ночами болью выходила. Спи спокойно!

Оно бы и спалось, кто бы только сны добрые навевал, Морфею в келье зарешеченной неуютно было, вот он и не прилетал, стражника вместо себя присылал. Ворочался розмысл на жестком лежбище узилища, вставал, ходил по келье беспокойно. Под утро он окончательно проснулся. Посидел немного, вдыхая запах сена, покусал длинную сухую травину, выбранную из кучи, потом встал и подошел к окну с толстыми вертикальными железными стержнями вместо решетки. Может, и в самом деле китаец хотел ему добра, а может, хотел завладеть секретами огненного змея. Хотелось думать о человеке хорошо.

И о будущем не хотелось думать. Не было в том будущем ничего доброго для Серьги Цесарева. Одни неприятности.

В ночном небе сияла полная Луна, впрочем, уже начинающая худеть. Вокруг — в бездне небесной — помаргивали редкие звездочки. Одна из них, скорее напоминающая желтую запятую, стремительно двигалась с востока на запад.

Ну, конечно же! Конечно же!

Розмысл напряг слух. Может, ему это только казалось, ведь он не раз слышал мелодию Медной луны, а может, и в самом деле она донеслась до земли и коснулась его напряженного чуткого уха, но только он явственно почувствовал, как хрустальные колокольцы отбивают мелодию, которую он узнал бы из тысяч других:

Могучею Русью я в Небо запущен,

С хрустальной музыкой плыву средь светил.

Куда ни гляди — нету княжества лучше,

Не зря же Господь нашу Русь освятил!

11

Готовься к худшему, и тогда все хорошее, что придет на деле, будет тебе подарком.

Вот розмысл готовился к плахе и топору, в лучшем случае думал, что в узилище его ввергнут без права грамотку родным написать, а тут — нате вам, князь Землемил собственной личиной влетел в узилище, оттолкнув небрежным ударом в ухо зазевавшегося стражника. Встал на пороге, оказуя себя в силе да красе, оглядел измятое в бессоннице сено укоризненно.

— Что ж ты, друг любезный! — сказал Землемил. — Я его по теремам ищу, с дивным успехом поздравить, к сердцу княжьему прижать, а он… — князь махнул рукой. — Ох, уж этот Николка, все самостоятельности ищет! Не забижал тебя слуга мой верный? А, Серьга?

— Душевно поговорили, — сказал розмысл, тайно снимая с кафтана прилипшие травины и отводя глаз в сторону.

— Небось, все выспрашивал, какие поносные слова на меня говорил, какие замыслы тайные вынашивал? — князь заливисто расхохотался. — Ох, уж эти тайных дел мастера! Повезло тебе, Серьга, что мой верный пес разговорами обошелся. Сказал ему, что верный сын ты Отечества?

— У него скажешь! — проворчал розмысл, слегка изумленный состоянием, в котором пребывал князь.

Взвинченный Землемил был весь в порывах чувственных. И редкая бородка его этим днем была неухоженной.

— Во всех грехах покаялся? — блеснул белыми зубами князь. — Николка, он такой, кого хочешь разговорить может! Ну, иди, розмысл, дай тебя троекратно поцелую, уму твоему должное воздам!

«А может, китаец ему втолковал?» — мелькнуло в голове розмысла.

Князь Землемил долго мял его сильными жесткими руками, дышал в ухо, делая вид, что лобзает, потом несильно оттолкнул от себя.

— А ты хорош гусь! — насмешливо сказал он. — Я его противу сердца держу, а он, значит, честит меня, выражений не выбирая!

Розмысл потупился. Выходило, что князь знает. Тогда совсем уж непонятным казалось его поведение. Злых слов в отношении себя князь Землемил никогда не спускал. Были такие говоруны из Ольховского скита, так князь их призвал и вопросил прилюдно — на что монахи надеются, речи поганые ведя, правителя своего законного оскорбляя? Монахи же ответствовали, что власти земные меняются, есть лишь один вечный и незыблемый — Господь наш вседержец, он нам защитою. «Ладно, — сказал Землемил. — У Него, значит, прибежища ищете?» И выставил монахов на бой с медведем некормленым, приказав дать каждому молитвенник и пику. Оно ведь как выходило? Чтобы от медведя отмахаться, надо было обязательно пику двумя руками держать, получалось тогда, что молитвенник надо бросить. Не без умысла такое проделал князь Землемил, хотелось ему видеть — действительно ли монахи на Отца Небесного надеяться станут, или же все-таки молитвенники бросят и пиками от зверя спастись попробуют. Не спасло монахов ни слово святое небесное, ни длинная пика земная.

— Котомку свою бери, — сказал князь. — Не место здесь розмыслу величайшему земли Русской! Голому собраться — только подпоясаться.

Шел розмысл за князем следом и ловил на себе изумленные взгляды. Было чему удивиться, никто еще своими ногами из владений ката не выходил, чаще выносили постояльцев оными конечностями вперед.

— Уж и стол накрыт, — между тем выговаривал князь Землемил герою нашему, — и бояре честь по чести за столом сидят. Добрыня весь измогутился, все тебя выглядывал, немец Янгель с жидовином себя незваными гостями чувствуют. А где Серьга? Где розмысл? А он с катом душевные беседы ведет, как на духу ему исповедуется. А ведь мог бы и промолчать, никто тебя за язык не тянул!

Вот ведь как оно бывает: с плахи — да за стол пиршественный!

Великодушие князя Землемила умиляло, хотелось броситься в ноги князю, слова благодарности прокричать. И ведь простил, простил слугу своего неразумного, все слова ему глупые простил! Кровь играла в жилах розмысла, бурлила в них пенной радостью, требовавшей немедленного выхода. В пляску искрометную хотелось пуститься, коленца разные и фортенбобели ногами выделывать!

А горница княжеская уже встречала их радостными криками, и чаши тянулись вверх, и веселье раздольное русское плескалось за столом, подавали уже кабанов на вертеле, утку, запеченную в зайце, каймак, вареники мясные и с вишнею, соленые огурцы и помидоры, рыжики и опята, белый гриб, жаренный в масле и тушенный в сметане, другие лесные дары, севрюжку по-княжески, стерлядку по-купечески, сома по-боярски, медовуху четырех рецептов, белое хлебное вино, настоянное на рябине, настойку из терна, настойку из яблочка наливного, из малины, из лесной ягоды земляники, да мало ли яств на княжьем столе, не опишешь всего, только слюной понапрасну изойдешь.

И гремели балалаечники знакомыми с детства мотивами, изгалялись в искусстве своем непростом ложкари, пускались в непотребный пляс степенные и дородные бояре, коленца выделывая. Гудела горница от воплей молодецких! Тут и розмыслу удержаться невозможно. Что там говорить, кому из лап ката кровавого вырваться удалось, тот громче иных за мучителей своих заздравный кубок поднимает!

— С чего гульбище-то? — весело поинтересовался розмысл, обсасывая зажаренное до хруста утиное крылышко.

— Богатырей в поход отправляем, — ответил ему кто-то из пирующих. — Пора нашим бранникам себя показать в чистом поле и славы боевой снискать! В городовое рушение народ пишется — от малого до старого, никому не хочется в стороне от правого дела остаться.

— Война, что ли? — совсем уже весело и бездумно спросил Серьга.

Рядом нежданно-негаданно объявился толстый унылый китаец, который ровно и не рад был освобождению розмысла из неволи лютой. А еще более казалось, что узкоглазый и участи своей не рад. Может, и в мире ничего не было, что могло бы Жо Беня развеселить и порадовать.

— Бродники утром к князю явились, — сказал китаец горестно. — Пришли и для вас урусов времена печальные. Сказывают, собираются за Омон-рекою рати несметные. Гоги и магоги на вас пошли. Мунгалами называются. Берендеи уже пали, и смутичи, степняки не отбились, рязанцев пожгли… Нас-то они еще раньше завоевали, и стена великая не помогла. Ох, много горя предвижу я для русичей…

Мир тотчас прояснился. Все непонятное объяснилось. Вон оно как!

Змеи огненные нужны были князю Землемилу для защиты Энского княжества. Оттого он и великодушие беззаветное явил. Оттого и именовал Серьгу розмыслом величайшим земли Русской! Оно ведь радостно, когда розмысл под рукой, других еще по землям искать, да неизвестно кого найдешь — умного человека или балаболку, обещающего, да не делающего. Коли война, люди знающие край как нужны. И без того кладбищенским грабарям достаточно будет работы.

— Давай, Серьга, хлебнем по русскому обычаю! — возник рядом с розмыслом Добрыня.

— А ты боялся! — сказал розмысл, вытирая бороду после огненной чаши медовухи. — Вот и война подоспела. Будут тебе подвиги! Теперь-то впишешь свое имечко в повести временных лет!

— Хорошо бы не посмертно! — озабоченно сказал Добрыня.

— На то и война, — резонно заметил розмысл. — Ты, я думаю, труса не спразднуешь. Такого только допусти до битвы, геройские подвиги совершит. Совершишь, Добрынюшка?

— Жизнь покажет, — поосторожничал бранник и поднял палец. — Не простые степняки ведь на нас идут, бают — гоги и магоги! Наслышаны мы о сих душегубах!

И все-таки, несмотря на известие, радостно было у Серьги на душе, как только может радостно быть у человека, уже простившегося с жизнью и вдруг обнаружившего, что никто у него эту жизнь отбирать не желает. И, как у каждого спасшегося от бедствий и угроз, в голове розмысла уже шевелились мысли, как крепость оборонить от орд заомонских, как неприятеля с величайшим уроном отбить. Сразу ясным становилось, что большие змеи огненные здесь не годились. Не к тому они были предназначены! А вот ежели уменьшить их размерами, обойтись одной камерой, да положить на механизм с винтом, высоту устанавливающим, да запускать скопом по нескольку «змеят» разом, укусы их вельми болезненными окажутся, что для гогов, что для магогов…

— Ну что? — спросил из унылого угла чудесно трезвый для долгой гулянки жидовин. — Будем землю русскую спасать?

— А куда мы денемся? — удивился розмысл. — Своя же земля, единственная. Не отдавать же татям святую Русь на поживу!

12

Лошади у мунгалов были мохнатые и маленькие. Не лошади, горбунки какие-то.

И воевали мунгалы не по-людски. Навалятся скопом, орут свои «кху! кху!», а потом вдруг оборотятся в бегство, ровно силы бранников испугавшись. Только пыль за копытами их мохнатых лошадок летит.

— То нам ведомо, — сказал воевода Илья, который кроме доспехов надел ерихонку, прикрепил к ней бармицу, плетеную из железа, чтобы прикрыть лицо, плечи и грудь. — В засаду заманивают! Они завсегда прежде основных сил свои летучие ертаулы рассылают.

Последняя дружина русских бранников, с трудом отбившись от наседающих со всех сторон гогов да магогов, укрылась в крепости. Многие были ранены, у иных руки на перевязях, другие — с головой израненной — щеголяли белыми повязками, сквозь которые алость проступала. Не для одного русского придется в скором времени на кладбище жальники копать!

— Махонькие они какие-то, — жаловался воевода Илья, — дабы по такому попасть, надо палицей два дня целиться. И стреляют они не по-нашему, мы тетиву натягиваем, а они лук тянут. Одно слово — нелюди! В Рязани, говорят, все сусальное золото с куполов церковных ободрали! Не зря к ним проигравшиеся и пропившиеся байгуши льнут!

С зубчатой крепостной стены казалось, что местность перед городом Энском кишит мелкими деловитыми фигурками. Казалось бы, что можно делать в чистом поле? А мунгалы дела находили! Кто шатер натягивал в отдалении, кто деревья сухие в ближайших рощах вырубал на дрова под пузатый медный котел, который уже катили по зеленой траве несколько вражеских воинов. И варить уже в том казане было что — визжали в ужасе поросята, молили блеяньем о пощаде овцы, прощались с жизнью жалобным мычанием телушки. Иные из неприятеля, не найдя дела хозяйственного, скакали на лошадях вдоль стен, кричали обидно, показывали защитникам непристойные знаки и пускали в сторону крепостных стен длинные свистящие стрелы из своих костяных луков.

— Много их тут собралось, — сказал розмысл.

— Боишься, что не совладаем? — спросил немец Янгель.

— Давить этих гогов, не передавить, — вздохнул розмысл. — Не зря к ним варнаки льнут!

Дни перед вторжением не прошли даром — на крепостной стене стояли станки, искусно сделанные, а на станках тех пока еще смирно, с жалами спрятанными, лежали двухметровые «змееныши» в ожидании ратного дела.

— Харчиться собираются, — сказал Янгель. — А что это там?

Чуть в стороне от основной массы чужих воинов несколько десятков оборванных людей под рукою важного мунгала в расшитом халате собирали странные устройства с огромными ложками во главе устройства.

— Обедать они ими собираются, что ли? — недоуменно пробормотал Илья. — Так ведь в рот такая ложка не полезет!

— Сие есть великое китайское изобретение для метания камней на расстоянии, — объяснил китаец Жо Бень, которому в теремах было делать нечего, вот и выбрался он на стены, поглядеть на общих врагов. — В ложку эту кладется камень, который посредством специально устроенной тетивы из бычьих жил метает этот камень на вельми большое расстояние. Предназначено для разрушения стен и поражения врагов на оных!

— Что же вы ворогам такое полезное дело в руки отдали? — сощурился Илья.

— Попробуй не отдать, — вздохнул китаец. — Тут же тебе пятки к затылку завернут, только позвонки хрустнут. А потом шакалам для удовольствия выбросят. Я так скажу, уважаемый Серьга, надо это дело как-то расстроить, если они метательные машины соберут, большой урон русскому воинству тем содеян будет.

— Что же, попробуем, — не без удовольствия, впрочем, сопряженного с тревогою, сказал розмысл и повернулся к жидовину: — Ну, мы готовы к великому делу, Лев Абрамыч?

— Расчеты сделаны, — без выражения и с постным лицом сказал жидовин. — Согласно научной пытливости, мы способны накрыть огнем змиев любой участок, как прилегающий к городу, так и удаленный от него.

— Так накроем! — качнул головой розмысл. — Для начала мы с вами вон по тем ложкарям ударим!

— Князь не велел, — напомнил воевода Илья. — Сказал, чтобы нишкнули без него!

— Что князь? — вспылил розмысл. — Не видишь, дело того требует! Или ты желаешь урона воинству нашему? Или тебе бранники не дороги?

Илья махнул рукой и пошел прочь, позвякивая кольчугой: делай, мол, как знаешь, а я лично руки умываю подобно Понтию римскому, который Христа разрешил распять.

Запальщики были обучены, но первые запуски змеев розмысл никому не доверил. Лично осмотрел, смирно лежащих до поры огненных «змеенышей», подождал, пока жидовин примерится и еще раз — уже окончательно — подкрутит винты.

— Готов буде, Илья Абрамович?

Жидовин выпрямился и махнул рукой: в самый раз!

Зашипели запальные шнуры, подбираясь к зарядам. Сразу десять «змеенышей», оставляя за собой дымный след и полыхая пламенем на две сажени, унеслись к мунгальскому лагерю. А заложены в них были заряды пороховые и ендовы, черной горючей кровью земной, что «нафтой» именуется, заправленные. Ударили разрывы средь врагов, осадивших крепость, полыхнуло яркое пламя. Глаз жидовину не изменил, все «змееныши» ровно в цель угораздили. Полыхали хваленые мунгальские метательные машины, метались гортанно кричащие всадники, вопили оборванные пленные. Воистину жуткими оказались укусы малых огненных змиев!

— В самый раз! — возопил розмысл. — В самый раз угодили. Дай, Илья Абрамович, расцелую твою некрещеную физию!

— Что ж, — сохраняя важный вид, сказал жидовин. — И мы ж таки что-то умеем!

Полководец Субудай сидел в шатре и отмерял на рисованной весьма искусно карте конные переходы. Получалось, что до Киева — матери земли Русской оставалось совсем немного. А сколько конных переходов прошли от голубого Керулена? Шум да панические крики снаружи отвлекли полководца от важных военных размышлений.

— Что там такое? — спросил Субудай раздраженно.

— Урусы со стен адским пламенем плюются, — доложили ему. — Все метательные машины пожгли, тумену хана Кублая немалый урон причинили. Десяток на месте положили и еще с полсотни обожженных мы сами прикончили, чтобы люди не мучились!

Субудай нахмурился.

Потеря метательных машин была чувствительной. Без них на крепостные стены лезть, только людей класть — там и смола кипящая заготовлена, и нечистоты, и прочие гадости, да и адское пламя смущало. А силы на город брошены не такие большие, на быструю победу рассчитывать не приходилось. Хотели стремительностью город взять, никто же не знал, что у врагов неведомое и страшное оружие имеется.

Сотники и тысячники, собравшиеся у шатра, ждали решения великого полководца.

— Что будем делать? — спросил Субудай наступившую за шелковыми стенами шатра тишину.

— Вырежем урусов всех до единого! — злобно вскричал одинокий голос. Хан Кублай свое бесчестье переживал.

Послышалось змеиное шипенье, и ахнуло совсем рядом с шатром.

— Спасайте полководца! — закричали снаружи. — Спасайте Субудая!

— Сам спасусь, — сказал Субудай, откидывая полог дымящегося шатра и выбираясь наружу.

Вокруг горела земля. От крепостных стен летели со свистом и грохотом новые огненные стрелы, оставляя за собой дымные следы.

Неподалеку кто-то вскрикнул предсмертно — коротко и нехорошо.

— Что там еще? — не глядя, поинтересовался полководец.

— Хана Кублая безносая настигла, — услужливо сообщил кто-то из блюдолизов. — Осада еще не началась, а уже такие потери…

Конечно, по всем монгольским канонам за убитого хана следовало жестоко отомстить. Но задерживаться у скромного Энска значило лишиться великой добычи, что ждала воинство в урусских городах. Каждый час промедления обещал будущие разочарования.

Свистящие огненные стрелы в очередной раз обрушились на лагерь. Вновь тревожно загалдели и завыли доблестные воины джихангира.

— Ну их, шайтанов! — сказал полководец Субудай. — Мы пойдем другим путем. Не крепости русские брать пришли, не в баранту сунулись, чтобы скот угнать, — земли разорить и под руку кагана отдать нацелились! Снимаем осаду! На Киев пойдем, багатуры!

13

Мунгалы уходили.

Вот уже вытянулись передовые отряды, маленькие фигурки на зеленом поле печально зашевелились, закатывая медный котел в арбу, которая своими боками напоминала скелет какого-то древнего чудища. Не получилось у неприятеля постоловаться под стенами Энска. Голодными уходили гоги и магоги от крепостных стен. Над городом и его окрестностями, заслоняя небо и солнышко ясное, стояла хмарь от бестолковых пожарищ.

— Высокоуважаемый Серьга! — китаец уже спешил навстречу розмыслу, вытягивая руки для объятий. — Своими глазами увидел я, что знание может переломить грубую силу! Этот день достоин занесения в хронологические списки любых династий! Великий Конфуций обрел достойного ученика в холодных урусских землях. И ваши помощники, они тоже достойны упоминания в летописях! Вы — истинный князь науки!

— Занесло китайца, — неодобрительно сказал Янгель. — Как бы эти слова не влетели нашему Землемилу в ухо!

Ухо! Розмысл сразу же вспомнил о нем и огляделся по сторонам.

Ухо торчало из-за котла со смолой, приготовленной для неприятеля и оставшейся без дела. Взяться за него было истинным наслаждением.

Ухо взвыло.

Маленький уродливый человечек болтался в руке розмысла, вызывая гадливую жалость. Ну, что поделать, коли человек ничего иного не умеет, кроме как доносить и закладывать?

Однако поддаваться жалости не следовало, хотя и не по чину розмыслу было заниматься такими пустяками.

— Илья! — позвал розмысл воеводу. — Разберись с этим дятлом стучащим!

— А я-то думаю, откуда Николка Еж все знает? — воевода бережно принял карлика в могучие руки. — А тут, значит, даже не человек, видимость одна! Я его летать научу! А еще лучше — научу дятла этого личинок из каменных стен добывать!

— Слушай, — сказал розмысл. — Добрыню не видел?

— Ранен Добрынюшка, — продолжая удерживать Ухо в руке, сказал воевода. — Третьего дни увидел он в битве с мунгалами странную лошадь с двумя горбами, кинулся, отбил ее, взялся разглядывать, да заспорил с товарищами, кованая она или нет.

— И что же? — с интересом спросил Серьга.

— Кованая оказалась, — признался воевода Илья. — Теперь девки вокруг него хороводятся, говорят, что у нашего Добрыни сотрясение ума. Откуда? Нечему в голове бранника сотрясаться!

Воевода ушел и Ухо с собой унес.

Видимо, не терпелось ему карлика премудростям птичьим обучить. Розмысл обнялся с терпеливо ждущим своего часа китайцем.

— Ну, вот твои гоги и магоги, — сказал он. — Слаба у них кишка против ума русского!

— И китайского пороха! — добавил ревниво китаец.

— И немецкого усердия, — кивнул Янгель.

— Ой, не знаю, что бы вы делали с русским умом, китайским порохом и немецким усердием, — сказал жидовин, — если бы не мои познания в алжгебре.

— Ладно, — согласился розмысл. — Все хороши. Нечего делить.

Они стали медленно спускаться с крепостной стены.

В синем небе, с которого постепенно сходила копоть ставшей прошлым битвы, сверкнула маленькая золотая точка. Если приглядеться, она более походила на запятую, несущуюся в высоте. День был слишком ветреным и шумным, чтобы услышать наигрыш небесных колокольцев, но если бы чудо стало возможным, наши герои наверняка бы услышали:

Могучею Русью я в небо запущен,

С хрустальной музыкой плыву средь светил.

Куда ни гляди — нету княжества лучше,

Не зря же Господь нашу Русь освятил!

Розмысл проводил точку жадным взглядом.

И вдруг всем телом он ощутил ровно ожог, кто-то недобро смотрел на него со стороны. Со взгляда такого душа розмысла залубенела. Серьга медленно повернулся. От высокого светлого терема на него хмуро и озабоченно смотрел князь Землемил. Рядом в синих штанах, красных сафьяновых сапожках и расшитой безрукавке, надетой на голое тело, стоял кат Николка Еж, нетерпеливо и горячо нашептывая что-то князю на ухо.

И розмысл Серьга Цесарев вдруг понял, что ничего не завершилось, сказки просто не кончаются пресловутым пиром, с пивом-медом на губах, все только начинается, когда кажется, что неприятности и горе людское уже позади…

Царицын, июнь 2006 года

Бузулуцкие игры

Фантастический роман

Затея эта и старая, и не необычная, коль скоро все новые писатели верят, что дано им либо в изложении событий приблизиться к истине, либо превзойти неискусную древность в умении писать.

Тит Ливий. История Рима

Часть первая

Римский легион

История живет летописцами.

Таркфоринат, имея войско, уступавшее римскому и пригодное скорее для разбойничьих набегов, налетал несколькими отрядами сразу и стремительно уходил, оставляя при своем отступлении многочисленные засады. Нумидийцы и мавританцы дрались жестоко и смерти не боялись. Римляне задумали наступать в трех направлениях и разделились на несколько колонн. Легат Корнелий Сципион начальствовал отрядом, призванным освободить жителей Лепты от грабежей и отрезать Таркфоринату отступление в страну гаромантов. Сципион создал несколько мелких отрядов и поручил начальствовать над ними центурионам испытанной доблести. Отряд, возглавляемый центурионом Птолемеем Пристом, лишь с огромной натяжкой можно было назвать легионом, ибо он не соответствовал ему по численности, но отвечал по боевому духу. Возможно, что именно малочисленность отряда способствовала его исчезновению в ну-мидийских песках. Предполагали, что он был разбит одним из отрядов Таркфорината или попал в засаду жестоких антропофагов, пришедших к побережью из внутренних областей материка.

Так писал известный римский историк Гай Валерий Проперций в своем историческом труде «О славных римских воинах», посвященном африканской войне 17 года идей эры. Судьба легиона таинственная, как истории об UFO, давалась до последнего времени загадочной, и лишь недавно рассекреченные документы Царицынского областного архива позволили пролить свет на фантастические события, происходившие в нашей области в конце восьмидесятых годов. Sapient sat! Для понимания достаточно!

Автор выражает глубокую благодарность историку бузулуцкой средней школы А. Д. Игнатьеву, сотрудникам Бузулуцкого отдела внутренних дел Публию Сервилию Секстуу, Гаю Сульпицию Фабию, Гнею Квину Мусу и всем жителям Бузулуцка, оказавшим ему неоценимую помощь в реставрации происходившего. Их правдивые воспоминания о событиях лета 198… года, имевших место в небольшом провинциальном городке Бузулуцке, помогли воссоздать эту необычную историю без излишней авторской фантазии и, как говорится, cum grano salis[1]. Автору, как и римскому историку Титу Ливию, хотелось, чтобы «каждый читатель в меру своих сил задумался над тем, какова была жизнь, каковы права, каким людям, какому образу действий — дома ли, на войне ли — обязана Держава».

Глава первая,

в которой появляется римский легион

Описывая момент появления римского легиона, свидетели противоречивы и врут, как очевидцы; сходятся все в одном — колонна римских солдат появилась со стороны меловых гор.

Было раннее утро. Дворовые собаки видели сладкие сны, ленивые тучные коровы неохотно выходили на пыльные улицы из теплых парных хлевов, а выспавшиеся за ночь сторожа обливались холодной водой, чтобы придать лицам выражение бодрой усталости, присущее тому, кто добросовестно исполнял свои нелегкие обязанности по охране тогда еще народного добра.

Первым колонну заметил сторож межрайонной передвижной механизированной колонны Василий Суэтин, тезка знаменитого гроссмейстера, и сам неплохо разыгрывающий дебюты и эндшпили.

Вначале послышался далекий металлический грохот, словно к Бузулуцку приближался железнодорожный состав. Но Бузулуцк находился в стороне от железной дороги, поэтому Суэтин выскочил из сторожки, наступив в горячке на хвост жалобно взвывшего сторожевого пса Шарика, и замер, изумленно уставившись на втягивающуюся в городок колонну странно и скудно одетых людей.

В первые секунды Суэтин скорбно подумал, что жена его все же оказалась права и многолетняя дружба Василия с зеленым змием принесла-таки свои гнусные плоды; немногим позже облегчение, испытанное Василием, сменилось беспокойством и страхом — сторож и бессменный победитель районных шахматных олимпиад вдруг осознал, что под галлюцинациями земля не дрожит.

Колонна с мерным громыханием двигалась уже по дентальной улице, носящей по традиции имя вождя миро-эго пролетариата, медленно приближаясь к городской пощади, где друг против друга стояли два бастиона партийной и хозяйственной жизни — здания Бузулуцкого райкома партии и правления колхоза «Первомайский»; на ходу пришельцы выстраивались в правильные квадратные коробки.

— Вась, — спросили из-за забора слева. — Что там?

— Хрен его знает, — честно признался Суэтин. — Рыцари какие-то.

— Какие рыцари? — удивились из-за забора. — Ты, Вась, что — похмелился уже?

— А ты на забор залезь да погляди, — посоветовал Суэтин. — Вон они около правления строятся.

— Солдаты, что ли? — зевнули за забором.

— Солдаты, — сказал Суэтин. — Только старинные. С мечами которые.

Из-за забора послышалось историческое восклицание из трех общеизвестных слов, которые никогда не печатаются вместе, и над забором показалась голова сторожа соседствующей с мехколонной «Сельхозтехники» Федора Чубаскина.

Чубаскин приложил ладонь козырьком ко лбу, близоруко и внимательно вглядываясь в происходящее на площади, и снова удивленно и беззлобно выматерился.

— Да что ж это такое? — воскликнул он.

Суэтин этого не знал, но неожиданная догадка перевела происходящее из алкогольного бреда в область реального.

— Кино, наверное, снимают.

— А-а-а, — сразу успокоился Чубаскин и снова посмотрел в сторону правления. — А инператоры иде?

— Какие инператоры? — удивился Суэтин.

— Эти. — Чубаскин неопределенно показал рукой. — Которые ручки крутют.

— А хрен их знает, — подумав, сказал Суэтин. — В правлении, наверное, сидят. Обычное дело. «Скрытая камера» называется.

Познания соседа Чубаскина не удивили. Суэтин отличался среди сторожей особой грамотностью и почитывал, кроме всем привычных «Сельской жизни» и «Вечернего Царицына», специальную шахматную литературу, а то и вовсе за научно-популярные журналы брался. Одно слово — знаток!

— Пойду погляжу, — сказал Чубаскин. — Может, из артистов кого признаю. Вась, а ты пойдешь?

— Успею еще, — махнул рукой Суэтин. — Не на день приехали!

— Тогда за моей базой пригляди, — попросил Чубаскин, направляясь в сторону городской площади.

В это время бритоголовый, командовавший странным воинством, выстроившимся у колхозного правления напротив райкома партии, закричал что-то гортанно и непонятно. Артисты сразу оставили строй, рассыпались и по двое-по трое побежали по дворам.

У Лукьяшкиных подсвинок во дворе и голоса подать не успел, а его уже за задние ноги на площадь потащили. У Хопровых, живших по соседству, из курятника полетели перья, взбудораженно заголосили куры, негодующе вскричал и подавился своим криком петух. Бабка Хопрова схватила коромысло и хлопнула им одного бритоголового по голове. Это потом стало видно, что он бритоголовый, когда с него после бабкиного удара шлем с крылышками слетел. Только тогда стало видно, что мужик — чистый уркаган. Коромысло от удара сломалось, а железненько-му этому хоть бы что! Товарищ его кур хопровских в связки собрал, несет со двора; куры кудахчут, крыльями бьют, а на площади перед колхозным правлением уже синий дым плывет, костры, как на ярмарке, горят и подсвинок Лукьяшкиных завизжал — тоненько и предсмертно.

Суэтин втянул ноздрями пахнущий жареным мясом дым, присел на скамеечку, достал железный портсигар и задумчиво затянулся «Прибоем». Не похоже было происходящее на кино, совсем не похоже!

Вернулся растерянный Чубаскин, сел, вытягивая ноги в резиновых сапогах, раздумчиво размял «Приму».

— Не кино это, Василий, — сообщил он. — Какое же это кино, когда они моего Яшку закололи? Хороший был кабанчик и к ноябрьским обещался ба-альшой вес нагулять…

Чубаскин закурил, глубоко затянулся.

— А у Байбаковых кобеля убили, — выпустил он изо рта клуб сизого дыма. — Ну, это правильно, злая была псина, совсем уж беспредельничал. Не то что мой Яшка. Бывало, я у него за ухом почешу, а он мне в обратную — хрю-хрю-хрю! хрю-рю-хрю! Разговаривает, значит…

Самое время дать краткое описание Бузулуцка.

Районный центр располагался в излучине славной реки Дон. Население района насчитывало чуть более пяти тысяч человек, занимающихся земледелием и отчасти скотоводством. Будучи сельской глубинкой, Бузулуцк не имел надежной связи с окружающим миром. Железная дорога обходила городок далеко стороной, а что касается грейдера, соединяющего райцентр с трассой Царицын — Ростов, то после даже небольших дождей по нему не мог проехать и могучий «Кировец». Каждый когда-либо живший в селе может легко представить себе жирную черноземную грязь, в которой так любят валяться деревенские свиньи. Так вот, эта грязь окружала Бузулуцкий район непроходимым кольцом, наподобие печально известной линии Маннергейма в Европе. Мокрые телефонные провода радовали районное начальство возможностью пожить недельку-другую без ценных указаний свыше и безмерно огорчали невозможностью давать столь же ценные указания в районные хозяйства.

Населяли район коренные казаки и приезжие кацапы, однако, несмотря на внешнюю неприязнь, жили все они в дружбе и согласии. Как ни странно, кацапы происходили из обрусевших хохлов, в то время как коренные казаки происходили из одичавших русских, бежавших в свое время от угнетавших их помещиков на вольные земли близ благодатной реки.

Из промышленных предприятий в Бузулуцке имелся только небольшой коптильный цех, в котором, как это ни удивительно, коптили не донских судаков и лещей, исправно попадавшихся в сети местных рыбаков или, скажем, на простую удочку, а океанскую селедку и ставриду, поставлявшуюся в Бузулуцк из далеких Мурманска, Кандалакши, а то и с неизвестно где находящегося острова Шикотан. Пойманная в разных океанах и копченная в Бузулуцке рыба отличалась высокими вкусовыми качествами и ценилась далеко за пределами области.

Обрушившиеся на Бузулуцк сразу за появлением странного отряда дожди стали причиной тому, что в первые недели его пребывание в районе осталось незамеченным не только в областном центре, но и близлежащих районах. Попытка центуриона Птолемея Приста как-то объясняться с местным населением к успеху не привела. Птолемей Прист приказал согнать местных жителей на площадь, долго выступал перед нестройной толпой, размахивая руками и покачивая сильной бритой головой. Народ Птолемея слушал внимательно и, казалось, пытался понять певучие, но лишенные привычного смысла фразы. Пожимая плечами, казаки обращались к кацапам, то те в свою очередь тоже лишь пожимали плечами — речи центуриона были непонятны и им.

Мальчишки постреливали из рогаток в громыхающие доспехи пришельцев, а не по возрасту развитые десятиклассницы и игривые жалмерки стреляли лукавыми глазами в сторону наиболее симпатичных солдатиков, благо скудость их одежды позволяла сельским прелестницам оценить и разобрать меж собой достоинства любого из пришельцев.

Возможно, что взаимное непонимание рано или поздно привело бы к недоразумениям и естественно вытекающему из того побоищу, но положение спас местный учитель рисования Степан Николаевич Гладышев. Вообще-то он был не таким уж и местным, скорее наоборот — столичная штучка, некоторое время обучавшаяся азам живописного мастерства в знаменитом Суриковском художественном училище. Учение долго не продолжилось, потому что, как каждый художник, Гладышев считал себя живописцем гениального толка, которого учить — только портить, а учителя его, как водится, не понимали, что и заставило Степана Николаевича удалиться на пленэр, дабы отдаться творчеству и вдохновению полностью и бесповоротно.

Поскольку занятия на пленэре не освобождали от необходимости пить и есть, а с обязанностями зоотехника или, на худой конец, агронома Гладышев знаком был понаслышке, ему пришлось оформиться в бузулуцкую среднюю школу учителем рисования.

От остальных преподавателей этой школы, справедливо считавшихся интеллектуальной элитой города, Гладышев отличался острой черной бородкой, живыми и жульнически выразительными карими глазами, постоянно носимым на рано облысевшей голове беретом и богемным беспорядком в одежде. Поскольку будущих Васнецовых, Ренуаров и Айвазовских среди учащихся средней школы не наблюдалось, Гладышев относился к ученикам с терпеливым добродушием и даже несколько раз приглашал старшеклассниц позировать ему в живописных уголках, изобильно встречающихся на берегах воспетой народом реки. Однако обыватели Бузулуцка были воспитаны в патриархальном простодушии и домострое, поэтому к художественным опытам Степана Николаевича отрицательно отнеслись и казаки, и кацапы. В первый раз с ним обстоятельно поговорили старшие братья несостоявшейся натурщицы. Эти были из казаков, и аргументы у них были весомые, даже, можно сказать, тяжелые. Очки, которые пришлось надевать Степану Николаевичу, в сочетании с бородкой и беретиком придали ему столь иноземный вид, что к учителю тут же прилипло прозвище Пеньковский: видимо, шпионская деятельность у населения Бузулуцка ассоциировалось с именем этого американского шпиона, продававшего Родину за доллары и фунты стерлингов.

Второй раз родственниками старшеклассницы оказались кацапы, воспитанные в строгом уважении закона. Эти обратились с жалобой к директору школы, и Степана Николаевича серьезно пропесочили на педсовете. После подобных творческих неудач Гладышев к натурщицам охладел и обратился к пейзажам, утешая себя тем, что в таких условиях спасовал бы и Микеланджело. Если изредка он обращался к натуре, то изображал исключительно коров, задумчиво оглядывающих нежатые нивы, или комбайнеров и трактористов, ведущих вечную битву за урожай.

За все это время он лишь однажды обратился к незабвенному образу председателя районного исполнительного комитета Ивана Акимовича Волкодрало, который, узрев завершенное творение, долго стоял перед картиной в великом потрясении, потом нервно попытался расчесать пятерней свою лысину и, кратко молвив загадочное «Мать вою, чертов сын, оглоблей под микитки! Чи ты, парубок, глузду зихав?», покинул художника в явном смятении. Вернувшись в исполком, Волкодрало не менее часа разглядывал себя в зеркало, после чего несколько повеселел и со словами «не так страшен черт, як его малюют» приказал учителя рисования к нему не пускать, даже если Бузулуцк загорится сразу с четырех сторон. Он и на улицах стал избегать персонального живописца и даже перестал ездить на своей «Волге» мимо школьного здания, хотя кратчайшая дорога к исполкому пролегала именно там.

Попытки любопытствующих увидеть портрет председателя исполкома успехом не увенчались. Гладышев от настойчивых просьб отмахивался, подкупы спиртным игнорировал и лишь однажды в застольной беседе с учителем географии Валерием Федоровичем Хоперским, которого все учившиеся в бузулуцкой школе иначе как Глобусом не называли, признался, что председателя исполкома он писал в сюрреалистической манере, до которой погрязшие в натурализме провинциалы просто не доросли.

Портрет предисполкома Волкодрало учитель рисования держал на чердаке, куда однажды залез известный бузулуцкий охламон и бездельник Ханя. Хотя Ханя с детства был дебилом и по той причине отважен и бесстрашен, с чердака он бежал с паническими криками и позже, когда его просили описать портрет, неумело крестился и делал руками непонятные беспорядочные жесты, которые ясности в содержание картины не вносили. Впрочем, что возьмешь с известного всему району дурачка?

Степан Николаевич Гладышев на площадь явился с мольбертом. Увидев полуобнаженных и голоногих легионеров, он несколько оживился, а когда центурион начал свою речь, учитель расцвел и забормотал, пугая окружающих:

— Латынь! Господи, да это же настоящая латынь!

Расталкивая окружающих, учитель рисования полез в первые ряды, протиснулся к размахивающему руками центуриону и, несмело мекая и спотыкаясь на слогах, обратился к нему с непонятной окружающим фразой. Центурион не расслышал и переспросил. Выслушав запинающегося, вспотевшего от напряжения Гладышева, он все-таки понял его, заулыбался, хлопнул учителя рисования по плечу и что-то принялся ему втолковывать. По лицу учителя было видно, что некоторый смысл из сказанного плечистым начальником неизвестных голодранцев он улавливает.

Гладышев поднял руку, призывая к молчанию. Жест, естественный для центуриона, в повторении его учителем рисования выглядел несколько комично, но заинтригованная происходящим толпа покорно замолчала. Гладышев зачем-то снял берет, скомкал его в руке и громко сказал:

— Товарищи! Это не кино и не маскарад. Товарищ Птолемей Прист является предводителем доблестного римского отряда, посланного ихним цезарем, и наш город отныне и на вечные времена является владением Великого Рима и его божественного императора! Товарищ Прист призывает вас не создавать беспорядков и отказаться от ненужного сопротивления. Правление императора будет милостивым, а установленные в пользу Великого Рима налоги — невысокими. Он говорит…

Толпа всколыхнулась, загудела — сразу было видно: его упоминание о налогах никому не понравилось. А кому может понравиться требование заплатить деньги невесть кому? Стоящий среди учителей Глобус обличительно указал на учителя рисования и безапелляционно заявил:

— Предатель! Вот он, наш бузулуцкий Квисслинг!

Квисслинга бузулукчане оставили без внимания, мало ли какие слова могут прийти в голову начитанному и полысевшему от излишнего ума педагогу, но на предателя молодежь отреагировала сразу. Задиристый звонкий голос из задних рядов радостно закричал:

— Мочи козлов! Бей их, пацаны!

Римские легионеры поняли это без перевода. Гладышев и слова сказать не успел, а шеренги за центурионом железно лязгнули, обнажая короткие, но устрашающие мечи. В толпе тонко завизжали женщины, бузулукчане шарахнулись к выходам с площади, в воздухе повис тяжелый мат и запахло кровавой дракой, но центурион поднял ладонь и горячо заговорил, а учитель рисования с уже меньшими запинаниями принялся переводить:

— Товарищи! Птолемей Прист говорит, что они пришли с миром…

С ми-иром! Этак каждый оккупант будет считать себя пацифистом и культуртрегером.

— Зови ментов! — крикнул соседу Федор Чубаскин. — А я за ружьишком побег! Энти, в сорок втором, тоже все божились, что с миром пришли, а потом председателя колхоза на площади повесили и все погреба пообчистили!

Глава вторая,

в которой начинает действовать доблестная бузулуцкая милиция

Начальник бузулуцкой милиции Федор Борисович Дыряев уже перешагнул пенсионный возраст, но служить продолжал. «Буду работать, — лукаво говаривал он, — пока руки носят». И то верно — чего же не служить, когда район настолько был удален от коварных прелестей цивилизации, что жители замков на двери не вешали, а надежно затыкали цепочку колышком. И никому в голову не приходило войти в дом в отсутствие хозяев и прихватить на память об отсутствующих что-нибудь особо интересное. Убийства, случавшиеся порой в районе, вызывали переполох, сравнимый, пожалуй, с возможным явлением Христа народу. Особых сыщицких способностей их раскрытие не требовало — не успевали найти труп, как имя убийцы знало все население района, и более того — все с упоением пересказывали его нехитрую сельскую биографию и перемывали косточки непутевым родителям, не сумевшим правильно воспитать ребенка.

Некоторое беспокойство доставляли сельские механизаторы, любившие биться на кулачках после многодневных попоек, да хитроумные расхитители колхозного добра, воровавшие то, что лежало плохо. А по их мнению, в колхозах плохо лежало абсолютно все. Но поскольку украденное сбывалось обычно в том же селе, где воровалось, или, на худой конец, в соседнем, то и борьба с расхитителями была довольно успешной, а случавшиеся по пьянке мордобои механизаторы обычно улаживали сами и до милицейского разбирательства доводили редко.

Правда, был уже конец восьмидесятых, Горбачев вел нещадную борьбу с пьянством и алкоголизмом, и сахар в магазинах исчезал быстрее росы по утрам. Самогон варили в каждом дворе, и рецепты его изготовления были фамильными, а секреты их охранялись не хуже государственных. Одни баловались абрикосовкой, другие предпочитали чистый ржаной или пшеничный самогон, но находились и такие, что умудрялись гнать напиток из отрубей и комбикормов, дешевой сельповской карамели и даже из окаменевших пряников, завезенных потребкооперацией во времена кукурузного Никиты.

Самогон был районной валютой. Им расплачивались с трактористами за вспаханные огороды, за привезенные уголь и дрова, за все иные услуги хозяйственного и культурного назначения. На него заключали пари, с ним разрешались бытовые конфликты и заключались мировые, он был тем универсальным средством платежа, о котором тщетно мечтают заправилы мировой экономики. Куда там доллару, в российских селах он бы никогда не прижился по причине своей хлопчатобумажной никчемности.

Легендарные «новые русские» тогда еще не проявили себя, отсиживаясь в разрешенных горбачевскими постановлениями кооперативах, внук известного детского писателя тогда еще мирно заведовал журналом партийной направленности и не помышлял даже, что однажды поставит на уши экономику взлелеявшей его страны, но на улицах Бузулуцка уже появились первые киоски, в которых оборотистые комсомольцы торговали сигаретами, лимонадом и жвачками. И что приятно — телевидение тогда еще не было засорено рекламой женских прокладок и «тампаксов», канал, правда, был один, но без зарубежных зубодробительных боевиков, потому что показывали по вечерам «Весну на Заречной улице» с обаятельным царицынцем Колей Рыбниковым в главной роли, «Кубанских казаков», «Стряпуху», «Королеву бензоколонки» или бессмертные приключения Шурика, вызывавшие у населения здоровый смех. Заморские боевики иной раз демонстрировали в бузулуцком кинотеатре «Космос», посещение которого для бузулукчан зачастую становилось высококультурным мероприятием, сравнимым разве что с театральными премьерами для московских интеллектуальных гурманов. Жизнь в Бузулуцке была по-доброму патриархальной и размеренной, а положение начальника районной милиции было высоким, как у орла. Выше него летали только секретари райкома партии, да и то не все, и председатель райисполкома. Остальные сами чувствовали превосходство милицейского начальства и летали, как в известном бородатом анекдоте, на манер крокодилов — «нызеханько-нызеханько».

Что касается начальников рангом пониже, то они больше походили на домашнюю птицу. Председатели колхозов и директора совхозов были сравнимы с откормленными гусаками, которых и пощипать не грех было, директора магазинов сходили за индюков, а глава районной потребкооперации Иван Сафонов был Дыряеву за младшего брата, все спрашивал, что ему можно, а что нельзя, хотя и сам чувствовал это хорошо и глубоко не зарывался — понимал, что это ему не по чину.

Дом у Федора Борисовича был не хуже, а много лучше других. Полная чаша был дом у начальника районной милиции. И телевизор цветной у него в Бузулуцке у первого появился. Сначала у него, а уж потом и Митрофану Николаевичу с Иваном Акимовичем привезли.

Подчиненных у Дыряева было немного, но все орлы — глаз остер, коготь цепок, и начальство в обиду не дадут, и своего не упустят.

Неприятностей в то погожее утро Федор Борисович не ждал, поэтому телефонный звонок первого секретаря райкома Митрофана Николаевича Пригоды Дыряев воспринял с веселым недоумением: блажит первый, личный состав на боевую готовность проверяет. Вызвав старшего участкового Соловьева и сержанта Семушкина, Федор Борисович поставил перед ними боевую задачу и неофициально попросил подчиненных в грязь лицом не ударить, не иначе как первому хочется увидеть бузулуцких орлов за работой.

— Застоялись, жеребцы? — спросил подполковник. — Так расправьте крылышки, покажите первому, что есть еще, как говорится, порох в пороховницах!

— Так точно! — отрапортовали жеребцы хором и, сев на желтый трескучий мотоцикл, отправились демонстрировать первому свои расправленные крылья. А подполковник Дыряев с легким сердцем остался в прохладном просторном кабинете решать стратегические задачи — теща уже вторую неделю просила подбросить комбикорма для своего многочисленного поголовья гусей и уток, надо было наконец определиться, кому из хозяйственных руководителей позвонить, чтобы назойливостью не обидеть и вместе с тем показать, что никто, как говорится, не забыт.

Если бы Федор Борисович знал, куда посылает своих орлов!

Центурион Птолемей Прист сначала услышал странный треск, а уж потом заметил двух местных жителей, подъезжающих к площади на диковинном трехколесном агрегате, за которым стлалось облако сизого дыма.

Не доезжая нескольких шагов до ступеней местного храма, повозка — или агрегат — остановилась, и приехавшие слезли с нее. По перепоясавшим их груди кожаным ремням Птолемей Прист понял, что приехали воины. Одеты они были странно — в сапогах, диковинных серых обтягивающих штанах, которые не наденет на себя ни один порядочный мужчина[2], и серых рубахах. Ни доспехов, ни наколенников на местных воинах не было, да и оружия в их руках Птолемей Прист не увидел — ни топориков, ни испанских мечей. Несолидно выглядели местные солдаты, да и внешне один из них смешной своей полнотой более походил на беременную женщину, нежели на закаленного в схватках воина.

Однако с прибытием этих странных воинов толпа оживилась.

— Ну, блин, — закричал кто-то из толпы. — Менты приехали! Сейчас они этих римских козлов повяжут! Эй, Соловей, ты и учителя вяжи, он этим голожопым продался!

Степан Николаевич попятился, инстинктивно прячась за спину центуриона. Птолемей Прист ссориться с прибывшими представителями местной власти не хотел. Люди выполняют свой долг, что с них взять — такие же подневольные солдаты, как и его легионеры. А проливать кровь врага, не использовав возможностей переговоров, недостойно настоящего воина.

Он жестом успокоил ощетинившихся мечами римлян, подпустил местных воинов поближе и приказал перепуганному учителю:

— Скажи, что мы хотим поговорить мирно.

Милиционеры удивленно разглядывали римских легионеров. Соловьев с надеждой посмотрел на окна колхозного правления. Лиц в окнах видно не было, не наблюдалось партийного руководства и на ближайших подступах к площади. Рослые легионеры лениво и небрежно переминались в строю с ноги на ногу, с вызовом поглядывая на пришельцев. Взгляды эти смущали Соловьева. Сам старший участковый был бит жизнью не раз и руководствовался в ней основополагающим принципом: «не кидайся снимать шкуру даже с убитого медведя — легко можешь потерять собственную». Поняв из перевода учителя рисования, что ему предлагают почетные переговоры, Соловьев приосанился, втянул брюхо и даже ростом стал выше. Заложив большие пальцы обеих рук за поясной ремень, старший участковый осведомился:

— Это что за сборище? По какому поводу собрались, товарищи? Чье указание?

Степан Николаевич перевел.

— Мое, — кратко, как и полагается римскому военачальнику, сказал центурион. — Как говорится, аргумента пондерантур, нон нумерантур[3].

— А вы, собственно, кто такой? — нахально и бесцеремонно поинтересовался Соловьев. Центурион объясняться не стал, доверил это переводчику. Соловьев слушал учителя рисования с недоверчивой ухмылкой, потом оглядел голоногий строй, и усмешка с его лица сползла. Взгляд остановился на кареглазом Публии Сервилии Сексте. Некоторое время милиционер и римский воин молча смотрели в глаза друг другу. Соловьев не выдержал первым и отвел взгляд.

— Значит, вас не первый послал? — глупо переспросил он.

— А при чем тут первый? — теперь уже удивился Гладышев.

Соловьев покашлял.

— Так, значит, — сказал он подавленно. — У нас тут, значит, не учения, у нас тут самая настоящая фантастика получается. Это что ж, они к нам из прошлого, Степан Николаевич?

Старший участковый Соловьев большим любителем фантастики не был, но книги, приносимые из библиотеки сыном, почитывал в свободное от службы время. Помнится, занятная была книжка «Янки при дворе короля Артура», англичанин ее написал, не то Марк Тлен, не то Марк Клем; читая ее, Соловьев все недоуменно восхищался — накрутят же романисты проклятые, сумасшедший такого никогда не придумает! Там один американец, янки, значит, в прошлое попал к королю Артуру. А тут выходило, что не мы к ним, а они к нам из прошлого пожаловали! С мечами. Соловьев некстати вспомнил знаменитое выражение Александра Невского и повернулся к напарнику. Сержант Семушкин был ошарашен не меньше. К пьяным механизаторам, которых в Бузулуцке почему-то называли чигулями, Семушкин уже привык, а вот римских легионеров, живьем, а не на картинках учебника истории, видел впервые. Птолемей Прист ласково улыбнулся старшему участковому. «Ишь щерится! — неприязненно подумал Соловьев. — Морда-то чисто бандитская. Такому только повод дай, располосует своим ножиком по самое не хочу…»

Однако вслух своих мыслей старший участковый не высказал. Незачем искушать иностранного бандита, не детектив снимается, чтобы шкурой своей рисковать. Чай, не Анискин, чтобы наручники на такого битюга попытаться надеть.

— Пропозиция ясная, — туманно сказал старший участковый. — Говоришь, они весь Бузулуцк захватили? Мы, брат, немцев отогнали, французов в Москве пожгли да холодом поморили. Да наш Иван Сусанин сколько ихнего брата положил!

Соловьев собрался было коснуться победоносных сражений под Полтавой и на Куликовом поле, напомнить учителю рисования о печальной участи турков и крымских татар, но с неожиданным прозрением вдруг осознал, что исторические экскурсы его сейчас будут просто неуместны и могут повлечь за собой неприятности. Ишь — уставились как!

Босоногий гарнизон! У легионера с правого края морда белела шрамами, боевая такая морда, и глаз у этого римлянина был нехороший, оценивающий, как у людоеда, и улыбочка, знаете ли…

— Ты, Степан Николаевич, скажи, — обратился старший участковый к неожиданному толмачу. — Скажи ему, что у нас свои начальники имеются. Вязать мы твоего центуриона не будем, чтобы побоища напрасного не устраивать, а вот к начальнику нашему ему съездить придется. Пусть они в отделе посидят, погуторят, может, в чем и сойдутся. Только ты помягче скажи, а то глянь, какие они косяки кидают, а у меня, сам знаешь, трое детишек малых, их еще поднять надо… Скажи ему, Николаич!

Учитель рисования повернулся к терпеливо ждущему центуриону. Птолемей Прист слушал, скрестив руки на груди. Выслушав, надменно выпятил нижнюю челюсть, пожал широкими плечами, но согласно кивнул. Обернувшись к легионерам, центурион что-то коротко приказал и, повернувшись к переводчику, пояснил специально для него:

— Официум хуманитатис! Нулла салус бела[4]! — и направился к мотоциклу.

Сержант Семушкин забежал вперед, предупредительно откидывая дерматиновый чехол с коляски. Центурион, громыхая доспехами, забрался в коляску, положил перед собой блестящий меч и выпрямился, глядя прямо перед собой.

— Повезли родименького! — заулюлюкали в толпе. — Это тебе не кабанчиков резать да кур воровать! Наши менты тебе быстро лапти сплетут!

Соловьев торопливо завел мотоцикл, сел за руль. Семушкин пружинисто и молодцевато запрыгнул на заднее сиденье. Хрипло зарычав и выпустив вонючее облако бензинового чада, заставившего толпу и легионеров чихать, желтый милицейский мотоцикл описал полукруг и мимо загомонившей, разом ожившей толпы покатил по центральной улице к белеющему у водокачки зданию милиции.

Проехав половину пути, мотоцикл неожиданно развернулся и помчался обратно. Чуть не доехав до нестройных легионерских рядов, мотоцикл остановился, и недовольный сержант Семушкин слез с заднего сиденья, а участковый поманил пальцем учителя рисования.

— Садись, — хмуро приказал он. — Или ты думаешь, что Федор Борисович с ним на пальцах объясняться будет?

Глава третья,

о том, как к происходящему отнесся первый секретарь райкома партии

Секретарь Бузулуцкого районного комитета партии Митрофан Николаевич Пригода осторожно приоткрыл дверь, долго разглядывал в образовавшуюся узкую щель спокойно стоящего посреди приемной крепко сложенного плечистого бритоголового мужчину в странном одеянии, напоминающем наряд статиста из балета «Спартак», который Митрофану Николаевичу довелось увидеть в Москве, куда в позапрошлом году выезжал на слет идеологических работников сельского хозяйства.

Худой и пугливый учитель рисования на фоне обстоятельного и мужественного римлянина совсем не смотрелся; стоило ли удивляться, что взгляд ошалевшей от происходящего секретарши Клавочки сквозил сквозь учителя и, поблуждав по окнам, возвращался к стройному, как Марис Лиепа, но не в пример более мужественному центуриону.

Митрофану Николаевичу эти взгляды не нравились. Совсем не нравились.

— Я тебя, Федор Борисович, сам знаешь, как уважаю, — горячо шептал секретарь райкома. — Но ты меня извини, сейчас ты какую-то околесицу несешь. Какие римляне? Какая оккупация? У нас что — война с итальянцами началась? Бред!

— Точно, — мрачно подтвердил Дыряев. Ввиду всей серьезности происходящего подполковник был в парадной форме. — Это я своего милиционера переодел, чтобы тебя, Митрофан Николаевич, разыграть. И на площади почти сотню таких же голых гавриков рассадил, чтобы пошутить с руководством. Делать мне нечего, вот я с безделья хохмить начал!

Первый секретарь снова прильнул к дверной щели. Пунцовая Клавочка наливала статному полуголому легионеру воду в стакан. При этом она что-то щебетала и ямочки на ее щеках выглядели очаровательнее, чем обычно.

— А в райком ты его на хрена приволок? — гневно вопросил Митрофан Николаевич. — О чем мне с ним говорить? О римском императоре?

— Вы же власть, — без особого убеждения сказал подполковник. — Вам и решать…

Митрофан Николаевич забегал по кабинету, заложив руки за спину. Был он высоким, худым и рыжим, но сейчас от волнения волосы его казались пепельными, а веснушки на щеках вообще исчезли.

— Не-ет, уважаемый Федор Борисович, — на мгновение остановившись, сказал он. — Тут вы, дорогой мой товарищ подполковник, проявили политическую незрелость! Я тебе прямо о том скажу! Честно, так сказать, и по-партийному. Мародерствовали они в городе? Факт, мародерствовали, сигналы об этом уже в райком партии поступали. — Пригода выставил вверх указательный палец, и подполковнику Дыряеву на мгновение показалось, что перед ним стоит всезнающий и обличительный пророк. — Серьезные сигналы поступали, Федор Борисович. И что вы должны были сделать? Ты должен был собрать своих сотрудников, схватить грабителей и хулиганов и посадить их в этот… как у тебя в милиции тюрьма называется? Вот именно, в капэзэ ты их должен был посадить, товарищ подполковник. А ты ихнего главаря ко мне привел. И даже ножик у него не изъял! А если он на меня с этим ножиком бросится? Это же террористический акт получится против партийного руководителя! Ты думаешь, тебя за это по головке погладят? Нет, брат, партия с тебя сурово спросит: куда ты смотрел, подполковник, почему, понимаешь, просмотрел, почему не уберег крупного партийного руководителя?

Митрофан Николаевич снова закружился по кабинету и стал похож на небольшой рыжий смерч. Он сновал от столов, составленных буквой «Т», к окну и обратно, и от этого энергичного мельтешения у Федора Борисовича Дыряева рябило в глазах.

— В область звонил? — снова остановился первый секретарь.

— Позвонишь туда, — пробурчал Дыряев. — Три дня проливные дожди лили, ни один телефон в поселке не работает.

— А рации? — с надеждой вспомнил Пригода. — Тебе же месяц назад рации завезли!

— Рации завезли, — согласился Дыряев. — А вот аккумуляторы к ним ХОЗО так и не выдало. Нет связи, Митрофан Николаевич.

— Значит, надежного человека пошли! — просветленно сказал первый секретарь. — Есть же у тебя такие, я точно знаю. Как его, Соловей, вон, ему жар-птицу поручи добыть — добудет, подлец, и пропьет, если вовремя не отнимешь…

Подполковник задумчиво посопел.

— Соловьева хорошо за раками посылать, — вслух подумал он. — В этом деле он спец, а вот чтобы сотню верст по грязи отмахать, да еще по нашей бузулуцкой грязи, это ему, Митрофан Николаевич, не под силу будет.

— А ты — прикажи! — требовательно сказал Пригода.

— Приказывать надо выполнимое, — не согласился Дыряев. — Подчиненный должен понимать, что это ему посильно. А скажешь ему на дот голой грудью кинуться, так он не Матросов, он тебе такой кукиш покажет!

Пригода снова метнулся к двери. Римский военачальник стоял у окна спиной к окружающим, и Клавочка, не обращая внимания на учителя рисования, торопливо пудрила носик французской пудрой, подаренной ей Митрофаном Николаевичем. При этом она продолжала что-то щебетать, явно пытаясь обратить на себя внимание римского легионера.

Пригода помрачнел и вернулся к столу.

— Откуда у нас римским легионерам взяться? — гневно сказал он. — Такие только на страницах учебников да исторических романов остались. Ну, что мне с ним делать? Нет, ты мне скажи, Федор Борисович, что мне с ним делать? Не могу же я пойти на политически неправильный шаг? Ну, пойду я с ним на какие-то переговоры, ты представляешь, что со мной в обкоме сделают?

Было видно, что первый секретарь райкома изрядно трусит. Вместе с тем Пригоду раздражало поведение секретарши — перед кем трясогузка хвостом вертит?

— Мое дело воров ловить, — сказал начальник милиции. — А тут, хоть и древние, а все же иностранцы. Тут протокол нужен, а какой из меня дипломат?

Митрофан Николаевич мстительно усмехнулся.

— Как с председателей дань собирать, — сказал он, — так на это у тебя, понимаешь, дипломатии хватает. А как решение принять, так ты этот хомут на мою шею вешаешь. Интересное кино получается. И что я ему должен сказать? Такое с бухты-барахты не решишь, тут с обкомом посоветоваться нужно, взвесить все. Нельзя в таких вопросах с кондачка решать.

— Посоветуйтесь, — миролюбиво предложил начальник милиции. — Область далеко, а римляне — вон они, на площади ждут. Ну, доберетесь вы до области, доложите — и что? Вы думаете, что они вам там враз поверят? Нет, там тоже люди сидят, скажут — допился Митрофан Николаевич, как говорится, руль из рук выпустил…

Замечание подполковника было на редкость трезвым и резонным. Пригода застонал и снова метнулся к двери.

— А может, это и не иностранцы вовсе, — вслух подумал он. — Может, это кино снимают! А нас предупредить забыли. Мы с тобой ни слухом ни духом, а они тайком камеру крутят, а потом — пожалте вам, наши с тобой, Федор Борисович, глупые морды в «Фитиле» на всю страну демонстрируют… Ославят ведь гады, так ославят, что коровы на фермах над нами ржать будут!

— Ну, коровы, положим, над нами ржать не будут, — с убежденностью истинного сельчанина сказал начальник милиции.

— Нет, Федя, ты как знаешь, а я с ним разговаривать не стану, — принял решение первый секретарь. — Ты у нас внутренние органы, тебе и решение принимать. И не надо, товарищ подполковник, не надо уклоняться от решения задач, которые на милицию самой жизнью возложены. Ясно?

— А я его куда дену? — подавленно сказал начальник милиции, огорченный партийной стойкостью районного руководителя. Не то чтобы он был удивлен принятым решением, иного и быть не могло, но каждый человек в глубине своей души в трудную минуту надеется на чудо.

Митрофан Николаевич радостно и широко развел руки в стороны.

— А это, товарищ подполковник, уже ваша прерогатива. Хочешь, в капэзэ их сажай, хочешь, грузи их всех на «Кировец», и чтоб в двадцать четыре часа их духу в районе не было! Или целуйся с ними, понимаешь, братайся, солидарность международную изображай! Это тебе уж, Федор Борисович, виднее. Идите, товарищ подполковник, и меня в эти глупости не втягивайте. Думаешь, я этих древних римлян не видел? Видел я их, Федор Борисович. Я их столько видел, что у ихнего цезаря глаза бы на лоб полезли, если бы он стольких наших увидал. Но… — Пригода резко остановился и погрозил подавленному начальнику милиции пальцем, — не моя это прерогатива, понимаешь, не партийное это дело. Партия, она, как говорится, направляет и поправляет, хе-хе-хе… Так вот, я вас, Федор Борисович, что называется, поправил, и выметайтесь вы с этим древним греком из райкома партии и действуйте, как вам закон и совесть подсказывают!

И Пригода сделал легонькое движение пальчиками, ловко пробежав ими по ладони, как маленькими ножками.

Дыряев вздохнул, встал и вышел из кабинета. Римлянин степенно обернулся на скрип двери. Переводчик Гладышев вскинулся с радостной надеждой, но тут же угас, увидев мрачный лик начальника милиции. Что касается секретарши Клавочки, то неожиданно она пришла в себя, избавилась от мужественных чар голоногого легионера и теперь сидела смущенная и чуточку надменная. Стыдливый румянец на ее щеках пробивался даже через густой слой французской пудры. «Чует кошка, чье мясо съела! — с ехидством подумал Дыряев, который сам не раз пытался подкатиться к райкомовской диве, но получал довольно невежливые отказы. — Дождешься, шалава, что Митрофан Николаевич тебя из секретарш попрет, будешь тогда опять в пивной недоливами в кружки заниматься!»

— Не принимает? — спросил Гладышев.

Начальник милиции пожал плечами.

— Указания даны, — с натужной улыбкой сказал он. — Пройдемте, товарищ Прист, к вашему коллективу. Будем решать, где вас разместить. Да и о довольствии надо побеспокоиться. Согласно компетенции и прерогатив нашей службы.

Гладышев повернулся к терпеливо ждущему центуриону и что-то принялся ему объяснять на плохой латыни, помогая себе жестикуляцией и мимикой.

Птолемей Прист понял, что в аудиенции ему отказано, но это, как ни странно, только усилило его уважение к неведомому Первому — выходит, что очень он был занятым человеком, если отказался принять центуриона, несмотря на превосходство его легиона над местным воинством. Занятой человек был Первый, занятой и мужественный. Птолемей Прист посмотрел на озабоченного Дыряева, на смиренно горбящегося переводчика, на ставшую надменной и неприступной напудренную женщину за столом, которая одновременно походила на весталку и гетеру, неожиданно для самого себя подмигнул ей и сказал:

— Иниквуиссимам пацем юстиссимо белло антеферо!

— Худой мир лучше доброй ссоры, — уныло перевел Гладышев.

Митрофан Николаевич Пригода, избавившись от неожиданных посетителей, долго безуспешно пытался связаться по телефону с обкомом или, на худой конец, с соседним районом, но в телефонной трубке свиристело, словно в аппарате засел батальон влюбленных соловьев, а трещало так, словно сотня закройщиков разом рвали отрезы тканей.

Митрофан Николаевич с досадой бросил трубку на рычаги и выглянул в окно.

Дождь перестал, но, судя по тучам, настойчивость небес не иссякла, а только ненадолго взяла передышку. Вдоль по улице, ближе к заборам, шла странная троица. Первым шел начальник милиции в серой форме и такой же фуражке, с трудом вытягивая из жирной грязи хромовые сапоги. За ним шел ражий плечистый центурион, демонстрируя мускулы и громыхая поножами. Чуть отстав от них, сутулясь, размахивая руками и поминутно озираясь, брел учитель рисования, и взгляд его, обращенный к райкомовским окнам, на мгновение показался секретарю райкома безумным.

Он вдруг ощутил себя бездарным статистом, играющим в какой-то дикой сюрреалистической пьесе.

«Римский легион… Центурион… Переговоры… Бред! — подумал Митрофан Николаевич и потряс головой. — Бред! Не может такого быть, понимаете, не может! Хреновина с морковиной. С крупной красной морковиной». И правильно он, Митрофан Николаевич, сделал, что не опустился до переговоров с этим полуголым бродягой. Страшно было и подумать, что с ним сделали бы на бюро обкома за эти переговоры.

Митрофан Николаевич подошел к оставшейся полуоткрытой двери и осторожно выглянул в приемную. Секретарша Клавочка сидела за столом с задумчивой улыбкой, и взгляд у нее был отсутствующий и томный. «Сучка, она и есть сучка», — досадливо заключил про себя Пригода и вернулся к столу. Сев в свое кресло, он вызвал Клавочку по селектору. Бойко и игриво стуча каблучками, секретарша вошла в кабинет. На ней был соблазнительно обтягивающий фигуру костюм, но обычно восхищавшая Митрофана Николаевича мини-юбка сейчас вызывала у него ревность и раздражение.

— Чаю, — коротко и без обычной любезности приказал Пригода.

Все-таки Клавочка была исполнительной — через несколько минут перед Митрофаном Николаевичем стоял стакан крепкого чая с лимоном.

Не поднимая головы, Пригода жестом отпустил секретаршу. Несколько секунд Клавочка смотрела на декоративные завитки рыжих волос, плохо скрывающие обширную лысину партийного руководителя. «Ревнует, — поняла она. — Ревнуй, ревнуй, старый хрыч, как бы ты ни прихорашивался, а до этого мужика тебе далеко!» Презрительно фыркнув про себя, Клавочка вышла, оставив медленно тающее облако запахов.

Пригода отхлебнул из стакана, встал из-за стола, подошел к зеркалу и долго разглядывал в нем свое отражение. Говоря честно и по-партийному, внешний вид Митрофана Николаевича был далек от женского идеала. «Не красавец, — хмуро констатировал первый секретарь. — Однако в мои годы берут не внешностью, а умом».

Он подумал немного и с партийной прямотой и самокритикой признался себе, что и с его умом любовных побед добиться трудновато — разве что положением…

Хорошего настроения эти мысли первому секретарю райкома партии не прибавили. Вернувшись к столу, он досадливо отметил, что и чай уже остыл. С проснувшейся стыдной мстительностью Митрофан Николаевич вдруг подумал: «Выгоню я ее, ей-богу, выгоню. Пусть возвращается к тому, с чего начинала. Ишь, первый человек района ей уже не подходит, на бродягу полуголого позарилась!» И, вспомнив стать центуриона, Митрофан Николаевич неожиданно понял, что конкуренции тому на городском пляже он бы никогда не составил.

Это обстоятельство было почему-то самым обидным.

Глава четвертая,

в которой римляне обживаются в Бузулуцке, объявляют набор служащих в легион и приступают к строительству терм

Для своих казарм легионеры заняли спортивный зал бузулуцкой средней школы. Место было удобным, во дворе римляне устроили гимнасий, в котором по утрам в одних набедренных повязках занимались отжиманиями, бегом и метанием — за неимением дисков — круглых щитов. Поначалу легионеры с удовольствием метали копья, но после того, как Помпей Фест угодил копьем в ягодицу случайного зеваки, Птолемей Прист, несмотря на недовольное ворчание старослужащих, копьеметание запретил, хотя и сам считал, что фата виэм инвениент[5] и какой предмет ни метай, а все будет так, как пожелает Юпитер.

На молодецкие забавы легионеров всегда собирались поглазеть любопытствующие, и немало бузулуцких вдовушек у металлического забора школы с тайными вздохами любовались мускулистыми атлетами.

Окончив упражнения, римляне строились в походную колонну и с бодрой песней отправлялись на Американский пруд. Теперь уже никто не ответит, почему пруд получил столь необычное название, тем более что примыкающая к нему околица Бузулуцка называлась Красной Зарей. Этимология обоих названий терялась на рубеже тридцатых годов, а то и гражданской войны, в которой бузулуцкое казачество отличилось как на стороне белых, так и на стороне красных. Впрочем, в зеленых бузулукчане тоже проявили себя выразительно и ярко.

Легионеры весело плескались в пруду, отпуская в отношении друг друга соленые шуточки. Пока они смывали утренний пот, приставленные к медным котлам кашевары готовили для них немудреный солдатский завтрак — чаще всего это была распаренная гречиха, или овес, или просто пшеница, заправленная овечьим салом. От этого варева брезгливо отворачивались даже бездомные бузулуцкие дворняжки, но подобный кошт римским солдатам шел только на пользу — лоснящиеся бритые лица легионеров дышали спокойной силой и здоровьем, и вдовушки уже игриво перемигивались с некоторыми солдатиками, что грозило утратой дисциплины, поэтому бдительный манипул лишь с определенными усилиями, но все-таки ухитрялся поддерживать среди подчиненных необходимый порядок. Надо сказать, что неприхотливость римлян в харче приятно обрадовала руководителей района своей дешевизной и, следовательно, возможностью укрыть затраты от внимательных глаз будущих ревизоров.

Птолемей Прист объявил свободный набор в легион, и учитель рисования повесил на афише местного клуба броскую рекламу, на которой крепкие латинские выражения перемежались с заманчивыми обещаниями на русском языке.

Жалованье будущим легионерам Птолемей Прист положил в сестерциях, курс которых по отношению к рублю, а тем более к постепенно начавшему проникать в жизнь общества доллару был неясным. Поэтому народ в легион не торопился, лишь римская юрисдикция, объявленная центурионом, завлекла в контрактные сети известную бузулуцкую шпану — Александра Коровина, небритого оболтуса двадцати семи лет, и Юрку Севырина, уступающего Коровину два года в возрасте, но такого же «баклана»[6], если не хлеще.

Вступив в ряды легиона, Коровин взял себе гордое имя Плиния Гая Кнехта, Севырин же решил именоваться Ромулом Сервилием Луцием. Однако взятые новоявленными легионерами имена не избавили их от пагубных привычек. Правила в легионе, закон суров, но, как говорится, dura lex, sed lex.

Уже вечером дня заключения контракта жители близлежащих к школе улиц были привлечены к гимнасию нежным свистом бича и воплями наказуемых за нарушение служебной дисциплины новоявленных Плиния Кнехта и Ромула Луция.

Ромул Сервилий голосил громче своего товарища, но Плиний Кнехт был тверже в выражениях и обещал пописать своих обидчиков перышком, а гребаному римскому сержанту вообще пустить кровавую юшку — видно было, что человек находится под глубоким наркозом, действие которого, впрочем, закончилось уже на середине экзекуции. Плиний Кнехт замолчал, а еще через несколько ударов смиренно попросил отпустить его, обещая, что в жизни больше не прикоснется к стакану, а еще через несколько ударов принялся выкрикивать известные ему адреса бузулуцких самогонщиков и самогонщиц.

К тому времени Ромул Луций только тихо шипел сквозь зубы, мечтая поскорее принять присягу цезарю и получить обоюдоострый меч, которым он смог бы выпустить кишки не только тем, кто его порол, но и тем, кто наблюдал за экзекуцией.

Манипул Помпей Фест постоял, наблюдая за поркой, и сквозь зубы сплюнул:

— Экстремис малис, экстрема ремедиа![7]

Через пару дней на Американском пруду можно было видеть, как новоявленные легионеры мрачно чистят закопченные медные котлы.

После общения с ними желающих вступить в легион не прибавилось. Даже возможность пощеголять по Бузулуцку в блестящих доспехах, уже ковавшихся на местной кузне, мало кого прельщала.

Степан Николаевич Гладышев к тому времени стал чуть ли не правой рукой центуриона. Неожиданное возвышение сказалось и на внешнем облике учителя: ходить он стал осанистее, взгляд его приобрел определенную жесткость и высокомерие, присущие самому центуриону, и уже не намеками, а почти открыто Степан Николаевич обещался поквитаться со своими бывшими обидчиками в самое ближайшее время.

— Экс ункви леонем! — говаривал Степан Николаевич. — Сик![8]

Бузулукчане в долгу не оставались и ядовито намекали новоявленному Мазепе, что оккупанты приходят и уходят, а Родина и народ остаются, однажды Родина, как мать, отмерит неверным своим сыновьям по всей строгости установленных народом законов. Теперь уж учителя рисования иначе как Пеньковским никто и не называл. Бывший товарищ Гладышева, учитель географии по кличке Глобус, завидя сослуживца, принимался торжественно и громко зачитывать статью шестьдесят четвертую Уголовного кодекса, устанавливающую ответственность за измену родине; при словах «к высшей мере наказания» голос его начинал звенеть. Естественно, что бодрости это учителю рисования не добавляло. Степан Николаевич мрачнел, горбился, брал мольберт и отправлялся рисовать колоритные и выразительные типажи охотно позирующих с безделья римских солдат.

С милицией римляне в конфликты не вступали. Птолемей Прист сблизился с начальником районной милиции Дыряевым и не раз заходил к последнему вечерами, как говорится, на чай. Обычно они сидели в собственноручно выстроенной Федором Борисовичем беседке. Честно говоря, беседку строили суточники, отбывавшие в милиции наказание за административные правонарушения. Но разве царь Петр Великий сам строил Северную Пальмиру?

Главное — не то, кто строил, а то, кто приказал построить. Кто помнит безымянных строителей египетских пирамид? А вот Хеопса, в честь которого построили пирамиду, или, скажем, Эхнатона, знает и помнит весь мир. Конечно, беседку с пирамидами сравнивать было трудно, но все-таки стояла она в саду Федора Борисовича, а это было куда важнее и значительнее далеких египетских пирамид.

Изъяснялись новые товарищи на невероятной русско-латинской фене, а ближе к полуночи, когда подходило к тому время, затягивали они приятными баритонами лирические казачьи и неаполитанские песни, и, признаться, неплох был этот римско-бузулуцкий дуэт; вполне этот дуэт мог претендовать на победу в любом областном смотре творческих народных сил.

Дабы не утратить воинской сноровки, римские патрули включились в охрану общественного порядка в Бузулуцке. Вечерами можно было наблюдать смешанные патрули из худых и мосластых бузулуцких милиционеров в серой униформе и побрякивающих доспехами римских легионеров, неторопливо обходящих кривые бузулуцкие улицы по протоптанным в грязи тропинкам.

К дебоширам римские воины относились с суровой справедливостью — драки между отчаянными бузулуцкими механизаторами быстро пошли на убыль, а милицейский КПЗ обезлюдел настолько, что дежурные целыми днями бродили по отделу с мухобойками, добиваясь немыслимой ранее санитарно-гигиенической чистоты. Стихийно в милиции родился спортивный конкурс, в котором достигшие чемпионского мастерства мухобои получали возможность звонко щелкнуть своим нехитрым резиновым приспособлением по лбу побежденного товарища. Знаки классности приобрели иной смысл — ими обозначалась отныне квалификация мухобоя.

Замполит с подозрительностью относился к легионерам, считал их в какой-то мере оккупантами, но, увидев успехи легионеров на ниве охраны общественного порядка, свое негативное отношение к ним изменил на восторженное.

Особое рвение римские общественники проявляли в борьбе с самогоноварением. Ночами римские разведчики растворялись во тьме бузулуцких улиц, прислушиваясь к позвякиванию посуды и принюхиваясь к запахам, доносящимся со дворов, а уже на следующий день, захватив с собой представителей официальной власти, небольшой громыхающий доспехами отряд римской пехоты входил в дом правонарушителя. Бутылки и банки с ядовитым содержимым разбивались прямо во дворе, бурда из баков и бидонов выливалась в кормушки свинарников, и немало благодарных римлянам животных пьяно бродило по бузулуцким улицам, заглушая плачи и проклятия потерпевших довольным похрюкиванием.

Вслед за римской воинской дисциплиной легионеры привнесли в жизнь Бузулуцка и римскую культуру. Разумеется, начали они со строительства терм.

Местом для возведения терм легионеры избрали пустырь на улице Коммунистической. Ранее там находился дом Лазаря Бронштейна, единственного официального еврея из жителей Бузулуцка. В конце шестидесятых годов неожиданно заговорившая в Лазаре кровь позвала его в дальнюю дорогу. Распродав имущество, Бронштейн отправился в далекий Биробиджан, но спутал направление и осел в столице. Покупателей на его дом не было, и долгое время дом стоял с заколоченными ставнями, пока его случайно не спалили какие-то шалопаи. Было это уже в семидесятых, когда воспользовавшийся потеплением международной обстановки Лазарь Бронштейн выехал на историческую родину для воссоединения с родственниками, но по обычной своей рассеянности вновь заблудился и объявился в Нью-Йорке на печально известной всем Брайтон-Бич.

Бузулуцкие пожарники к случившемуся оказались совершенно неподготовленными: пока они ездили за водой на пруд, от дома остался только кирпичный фундамент, в котором юные бузулуцкие кладоискатели нашли банку с серебряными рэсэфэсээровскими полтинниками, забытую рассеянным Лазарем. Фундамент этот впоследствии растащили по кирпичику более рачительные бузулуцкие хозяева, а само пепелище постепенно заросло неистребимой лебедой, образовав пустырь, который все в Бузулуцке называли Лазаревой гарью.

Вот на этой Лазаревой гари и вознамерились возвести термы римские культуртрегеры. Как известно, термы — это не что иное, как знаменитые римские бани, которые строились обычно не для рядовой помывки обывателя, напротив — с незапамятных времен в термах собирались для того, чтобы пообщаться, пофилософствовать, обсудить последние сплетни, хорошо покушать и выпить разбавленного водой вина, но обязательно разбавленного — ведь только свиньи и рабы пьют вино неразбавленным и потом пьяным видом подчеркивают свою скотскую сущность.

Гимнасий — место для физических упражнений; для интеллектуальных бесед он подходил так же, как, скажем, бузулуцкий Дом культуры, который римские легионеры сразу невзлюбили за тесноту помещений и чопорную надменность его директора Карена Добролюбова. Некоторое оживление вносила демонстрация фильмов, завезенных в Бузулуцк еще до начала дождей. Фильмов было два — «За миллиард лет до нашей эры» и американский фильм «Спартак». Впрочем, демонстрацию «Спартака» Птолемей Прист сразу же запретил, усмотрев в нем выраженную антиримскую направленность и необоснованное возвышение образа беглого раба. Героиня фильма Валерия была достаточно мила, но тоже отличалась от известных центуриону матрон и девиц, как кривая персидская сабля отличается от доблестного римского меча. «Миллион лет до нашей эры» у легионеров пользовался бешенным успехом. Римляне готовы были смотреть его круглые сутки, а некоторые тайно предлагали киномеханику собранные по кругу сестерции, чтобы увидеть запрещенного «Спартака». Киномеханик держался твердо и отказывал рядовым воинам. Центурион предупредил его о последствиях нарушения запрета, и киномеханик знал, что это не пустая угроза.

Сам центурион просматривал кинофильм каждый вечер, открывая все новые и новые крамолы, делающие показ фильма простым легионерам совершенно невозможным. Но вернемся к термам.

Мрамора в Бузулуцке, разумеется, не было, и это обстоятельство ставило под сомнение саму идею строительства — что за термы без мрамора? Несколько порадовали легионеров чугунные ванны, обнаруженные на складе местного стройуправления. Помнится, областные руководители собрались поднять жилищные и бытовые удобства Бузулуцка до столичного уровня. В рамках стирания граней между городом и деревней планировалось возвести в Бузулуцке полсотни двухэтажных многоквартирных домов, интерьер которых и должны были украсить ванны. Потом оказалось, что средств для стирания граней не хватает, коммунизм, дату которого опрометчиво назначил лысый кремлевский мечтатель, если и не отменили, то перенесли на более поздние сроки. А ванны осели на складе хитрым изобретением советской экономики — неликвидами. В неликвидах ванны пролежали не менее десятка лет, пережив поползновения пионеров, поставивших целью сдать на металлолом все, что можно, и даже то, что нельзя, хитроумные планы бузулуцких прорабов перестройки, объявленной еще одним мечтателем, но уже со Ставрополья, и обрели свое подлинное бытовое назначение лишь с появлением римских солдат.

Мрамор иностранные архитекторы решили заменить красным кирпичом, который в достаточном количестве производился на местном заводе. Для повышения производительности труда заводу требовались дополнительные рабочие руки, но и здесь Птолемей Прист, посоветовавшись с начальником милиции, нашел выход — на определенное время все домашние дебоширы и хулиганы, получившие пятнадцать суток, направлялись на кирпичный завод, где быстро обретали специальности формовщиков, сушильщиков и обжигальщиков кирпича, а одна смена, целиком и полностью сформированная из таких штрафников, установила всероссийский рекорд по закладке кирпича в кольцевую печь для обжига.

Легионеры и сами не гнушались физическго труда. Сладкая власть мечты — они сменили доспехи на передники строителей и показали, что не мечом единым владеют: термы быстро обретали стройные очертания, и карнизы с колоннами уже украсились обожженными керамическими изображениями римских богов и священных животных, а внутренние помещения возводимого помывочного дворца засияли кафельным блеском.

Изрядное количество кафеля было обнаружено дома у начальника стройуправления Бориса Николаевича Вельцина, который не успел его своевременно вывезти для свободной продажи в Царицын. Начальник стройуправления не поднимал глаз на приглашенных легионерами в качестве представителей местной власти Ивана Семеновича Сафонова и Федора Борисовича Дыряева, наблюдавших за тем, как выносится со двора конфискованное имущество. Пришедший по личной инициативе предисполкома Иван Акимович Волкодрало шевелил губами, неизвестно для чего подсчитывая ящики с кафелем и качал головой — не одним годом тюремного заключения пахли эти запасы! Слабо духом своим материально ответственное лицо!

Федор Борисович Дыряев ящики с кафелем не считал, хмурил брови и сурово оглядывал ежащегося хозяйственника. Еще перед Новым годом Дыряев, помнится, обращался к Вельцину с просьбой продать ему по сходной цене десять метров кафеля для строящейся баньки, но Борис Николаевич благорасположением начальника районной милиции пренебрег и клятвенно тогда божился, что весь кафель у него по лимитной разнарядке в колхозы роздан и ни одного квадратного или погонного метра он главному милиционеру района выделить не может, пусть хоть тот его посадит!

Теперь Вельцин понимал, что его пожелания могут легко сбыться, и от мыслей этих начальнику стройуправления было тяжело. Пасмурно было у него на душе, и по потному распаренному мясистому лицу Бориса Николаевича видно было, что жалеет он о своей былой несговорчивости.

— Ох, Боря! — покачал головой начальник милиции. — Заплатишь ты, мон шер, за все заплатишь!

— И на старуху бывает проруха, — примирительно заметил председатель исполкома. В отличие от милиционера он свой кафель от хозяйственника получил и потому относился к проштрафившемуся строительному чину не в пример более терпимо. — От тоби покажут, як красты! Бач, як тоби важко!

— Нам витис немо сине нагитур, — неизвестно с чем согласился центурион Птолемей Прист и, подумав, добавил: — Нил алмирари, сениори![9]

Глава пятая,

в которой идут торжества по случаю открытия терм

Великое дело — человеческое общение!

Не прошло и недели, как мужественные подданные римского цезаря уже бодро лопотали по-русски, а бузулукчане, в свою очередь, успешно осваивали иностранные диалекты. Надо сказать, что лучше всего и тем, и другим давался мат. Нередко уже на бузулуцких улицах или в чайной можно было услышать из уст местного жителя жизнеутверждающее и сочное восклицание на латыни, смысл которого доходил до самого сопливого бузулукца. Легионеры уважали русский мат за краткость и экспрессию.

Административно осужденные, использовавшиеся на строительстве терм, часто негромко и протяжно пели песню, в которой русская грусть прочно сжилась с римскими географическими и политическими реалиями:

Ой на Тибре, ой да на широком,

ой да молодой легат гуляет,

весь квинтилий[10] пьет легат вино.

Колхозные бухгалтера задумчиво подсчитывали, сколько модий зерна соберут механизаторы по осени с каждого юнгера[11] засеянной земли. Строительство терм успешно завершалось. Уже протянут был водопровод от Американского пруда, где умельцы из районной строймеханизации приспособили для закачки воды электромоторы с поливальной системы «Фрегат».

Не обошлось в конце строительства и без конфузов. Бдительный манипул второй когорты Фобий Квинт углядел, что неутомимый прораб Бузулуцкой ПМК Виктор Власов часть кирпича, предназначенного для строительства терм, выгрузил во дворе своего дома. Не привыкший к российской вороватости манипул взял прораба за грудки и, ласково глядя в его побелевшие от страха глаза, выразился с краткостью истинного римлянина:

— Убью!

Виктор Власов торопливо закивал головой и в тот же вечер перенес кирпич со двора к строящимся термам вручную. Понимал — это тебе не родная милиция, допрашивать и акты составлять не станет, сделает, как обещал!

На открытие терм были приглашены первые лица района. Председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало не скрывал своего восхищения — голубые бассейны с горячей и холодной водой, курящиеся благовониями ванны, столы, ломящиеся от яств, — все это действительно поражало воображение. При освящении терм был зарезан большой черных петух. Обезглавленная птица долго металась по залам терм, пятная голубой кафель кровью, и живучесть птицы была добрым предзнаменованием.

Первый секретарь райкома Митрофан Николаевич Пригода неторопливо разделся, почесывая рыжие волосы на груди, подошел к бассейну и окунулся.

— Умеют же черти! — отфыркиваясь, довольно вскричал он.

Восхитительно было после купания, завернувшись в простыню, лежать на мягких матрацах и, потягивая чуть подогретое и в меру разбавленное водой вино, вести светские разговоры с хорошими людьми! Нет, братцы, в этой невероятной и неожиданной оккупации были и хорошие стороны.

— Я тобя, Птолемей, понимаю, — сказал Пригода. — Цезарь там, долг поперед империей и все такое… Но и ты нас пойми! Цезарь твой далеко, а обком партии близко. Да узнает кто, что у нас по Бузулуцку римляне голышом разгуливают, тут такое начнется! Войска нагонят, милиции! И что ты со своими ножиками против бронетранспортеров сделаешь? Да они тебя на окрошку покрошат! Что такое бронетранспортеры? Черепах видел? Похоже немного, только из железа и на своем ходу. Нет, там у них внутри не рабы, там у них моторы, как у тракторов. Трактор ты уже видел? Во! И что ты с ними делать будешь? Мужики вы хорошие, слов нет, но и нас подставлять не надо! Мы тут, понимаешь, посовещались и решили, что будет лучше, если о вас вообще никто не узнает. А что народ? Народ, он, брат, тоже с пониманием, он молчать будет, народ наш. Точно тебе говорю, все будут молчать. У нас даже выражение такое есть — «народ безмолвствует». Конечно, будешь, понимаешь, безмолвствовать — кому охота в психушке париться? Но и вы к происходящему с серьезностью подходите. Я, конечно, понимаю, что форма у вас такая, но если вы по городу голыми бегать будете и это до области дойдет, то нас там не поймут. Это я тебе точно говорю! Ты уж мне, Птолемей, поверь, я не первый год районом заправляю!

— Долг солдата — оставаться верным Отчизне, — чеканно отрубил центурион, выслушав перевод Гладышева.

— Да я тебя что — к измене толкаю? — вскричал первый секретарь. — Я к тому, что голыми по городу не хрена бегать! И так уже бабы всего города на твоих бойцов заглядываются. Но дело даже, понимаешь, не в этом, дорогой ты мой Птолемей. Внимания привлекать не надо! Вот что главное! В общем, в райпо я уже с Сафоновым договорился, сотню костюмчиков спортивных мы у него найдем, оплатим, понимаешь, из соцкультфонда. Понял? И твои охламоны пристойно выглядеть будут, и к нам никто не придерется! Верно я говорю, Федор Борисович?

Дыряев сидел на краю бассейна в белой простыне и в милицейской фуражке, болтая в прозрачной воде волосатыми ногами. Если бы не милицейская фуражка, начальник районной милиции был бы неотличим от какого-нибудь греческого божка. Фуражка придавала ему официальный вид.

— Верно, — уныло согласился он. — Не сегодня-завтра с областного УВД нагрянут, показатели по преступности вдвое упали. И ведь не объяснишь им ничего…

Птолемей Прист залпом выпил кубок вина.

— Ну, что вам не нравится? — спросил он. — В городе спокойно, винокуры ваши угомонились, дебоширы людям хлопот не доставляют…

— А вчера твои в спецкомендатуру пришли, — сообщил Дыряев. — Анашу у условно осужденных отняли и на костре спалили. А кто бы не отдал? Ведь уши обещали отрезать!

— Это ты про вольноотпущенных? — искренне удивился центурион. — Так с ними иначе нельзя. Из рабов отпустили, а рабскую натуру нетронутой оставили. Но раб на свободе опасен, Федор, свободный раб — он вроде Спартака, того и гляди взбунтуется.

— Нет у нас рабов, — досадливо морщась, сказал Митрофан Николаевич, по старой комсомольской привычке ловко открыл зубами бутылку пива и приложился к ней, — Нет у нас рабов. У нас, брат, и в песнях так поется: «Вста-авай, проклятьем заклейменный», — для наглядности приятным тенором пропел он. — И в тюрьме у нас, дорогой Птолемей, такие жуки, что порой посвободнее тебя будут!

Птолемей Прист встал, освобождая крепкое мускулистое тело от простыней.

Статен был центурион. Статен и красив.

— Нет рабов, говоришь? — ехидно спросил он, добавив непонятное и острое латинское выражение. — А крестьян ваших ты за свободных считаешь? У нас в Риме за такие сестерции даже рабы пальцем не пошевелят, а твои с поля не вылазят, все сажают что-то. Боятся они вас, что ли?

Он прыгнул в бассейн, подняв фонтан брызг.

— Съел, начальничек? — ухмыльнулся Дыряев. — У них за такую зарплату и раб не почешется, а ты с нас чего только не требуешь!

Председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало задумчиво отхлебнул из бутылки.

— Твоим бандюгам и этих грошей платить бы не стоило, — философски заметил он. — Все едино колгоспы пограбуваты.

Митрофан Николаевич Пригода подсел к столу и принялся деловито шелушить большого красного рака.

— Чушь вы мелете, мужики, — сказал он. — Тут надо думать, как нам этих бойцов от государева ока спрятать. Узнают про них, всем нам холку намылят. И тебе, и мне, и менту этому босоногому. — Он ткнул раком в начальника милиции. — Измену Родине впаяют, не меньше. А менту еще и все совместные дежурства припомнят.

— А это как посмотреть, — с радостной готовностью отозвался начальник милиции. — Я все графики совместных дежурств с твоим Сырцовым согласовывал.

— Так ты еще и документальное подтверждение оставил? — задохнулся секретарь райкома и даже о раке позабыл. — Ну, Феденька, было у матери трое сыновей. Двое умных, а третий — милиционер. Ты случаем не пофамильно их в списки вставлял?

Дыряев поставил опустевшую пивную бутылку на стол.

— Я их в графике войсковой частью обозвал, — благодушно сказал он. — Мой милиционер, который, конечно, с фамилией в списках значится, и прапорщик с двумя рядовыми.

— А у их прапорщики-то е? — недоверчиво спросил председатель исполкома Волкодрало. — Га?

— А бог его знает, — безразлично сказал начальник милиции. — Вы как хотите, а я больше этой мочой давиться не намерен. Соловей! — рявкнул он.

Старший участковый словно весь вечер дожидался вызова начальства. Хоть и китель расстегнут, и портупеи на нем не было, но глаза преданно блестели, да и выправка… Впрочем, чего уж обманывать — какая выправка у деревенского участкового с двадцатилетней выслугой? Начальник милиции неодобрительно оглядел расплывшуюся фигуру участкового, хмыкнул в усы и доверительно сказал:

— Ну, что смотришь, Соловей? Или тебе объяснять все надо?

Нет, ничего не надо было объяснять старшему участковому. Сметлив был старший участковый капитан милиции Соловьев, и вкусы начальства ему были прекрасно известны. Соловей сделал рукой многообещающий жест и скрылся за дверью.

Трое районных начальников сели за стол. Помолчали, глядя, как плещется в изумрудной воде бассейна центурион, послушали, как в соседнем зале, изрядно уже хлебнувшие сладкой и коварной вишневой настойки, весело горланили римскую строевую песню с залихватским припевом:

Lex dura Lex!

В таком объеме бузулуцкие начальники латынь знали уже неплохо.

— Дуралекс он и есть дуралекс, — сказал Дыряев, повернувшись к закручинившимся сотрапезникам. — Что будем делать, друзья-товарищи?

— Будем Соловья ждать, — прямо бухнул предисполкома.

— Это само собой, — согласился Федор Борисович. — Наш Соловей баснями не кормит! Я спрашиваю, что с иностранцами делать будем? Решать-то сейчас надо, пока грязь не подсохла и из области никого не принесло. Да и своих опасаться надо. Твои-то, Митрофан Николаевич, спят и видят себя в кресле первого.

Пригода помрачнел. В самую точку угодил милиционер, подросли орлята, теперь коршунами, подлецы, кружатся над ответственным постом. Подсидят, гады, как пить дать подсидят!

Помолчали в раздумьях. Дыряев был прав — пивом голову не обманешь: мозговой штурм оказался неудачным. Облачившийся в простыню Птолемей Прист подошел к столу, ахнул подряд две бутылочки пива, но с вопросами не лез — видел, что пасмурно на душе у местных товарищей.

В дверь деликатно и вместе с тем требовательно постучали, в проеме ее показалась большая картонная коробка из-под телевизора «Рубин», а за ней и круглая улыбающаяся физиономия старшего участкового.

— Разрешите, товарищ подполковник? — по уставу и льстиво обратился он к начальнику милиции. В поставленной на пол коробке что-то предательски звякнуло.

— Чего там разрешать, — буркнул подполковник в густые черные усы. — Приказываю!

Глава шестая,

в которой рассказывается о вредоносных и приятных последствиях: последствиях пьянства и роковой ошибке немецкого шпиона

Верхом на центурионе Присте сидел Федор Борисович Дыряев при полном милицейском параде, но в домашних тапочках и блестящем медном шлеме с крылышками по бокам. В руках у начальника милиции была половинка красного кирпича, которым он с размаху бил по голове центуриона и ревуще кричал ему в ухо:

— Я тебя заставлю Родину любить!

И не было у Птолемея сил, чтобы согнать с себя бесцеремонного районного начальника или хотя бы взмолиться о пощаде. «Да люблю я Родину!» — вскричал мысленно центурион и с неимоверным усилием открыл глаза. Начальник милиции исчез невесть куда, но лучше бы он остался, а исчезла бухающая и разносящая череп на мелкие кусочки боль, от которой темнело в глазах.

Под кроватью, на которой лежал центурион, гулко и нагло маршировали тараканы.

Птолемей Прист медленно и осторожно ощупал себя непослушными руками и обнаружил, что лежит на постели закутанным в банную простыню. Получалось, что и до казармы он вчера добирался в этой самой простыне, и в ней же проходил через караульные посты. Как сенатор в тоге. Центурион закрыл глаза и замычал. Стыдно было в глаза смотреть подчиненным!

Но надо было вставать, и, призвав на помощь Юпитера и обещая жертвы Вакху, центурион собрался с силами и вновь открыл норовящие сомкнуться тяжелые веки. Он находился в незнакомой ему комнате и лежал на мягкой пуховой перине, которая никак не могла быть казарменной принадлежностью. В углу оглушительно тикали часы. К этому хитрому механизму, показывающему неведомым образом время, центурион уже привык, благо, что цифры на циферблате были привычными для глаза. Неожиданно это подлое устройство взорвалось таким оглушительным звоном, что Прист готов был убить даже божественного цезаря, лишь бы этот сверлящий темя звук прекратился. Однако сил для того, чтобы подняться, у центуриона не оставалось, и он бессильно и покорно прикрыл глаза, ожидая, когда этот проклятый звон прекратится.

В памяти обрывочно всплыли термы, какие-то искаженные жуткие хари, в которых даже при большом желании было трудно признать местное начальство. «По русскому обычаю!» — ревел председатель райисполкома Волкодрало, троекратно лобызая центуриона, и сивушно пахнущая жидкость медленно обжигала желудок. «А теперь по римскому обычаю!» — ревел секретарь райкома Пригода, в свою очередь взасос целуя Птолемея Приста и заставляя его снова опорожнить граненый стаканчик.

Помнится, в чем-то они его, Приста, убеждали, на чём-то настаивали, и он, Прист, в чем-то соглашался с ними, но вот о чем шла речь, центурион — хоть убей! — не помнил. Перед его глазами снова всплыли искаженные багровые и потные морды, и билась под сводами черепа крупной осенней мухой совсем уж идиотская песня:

А мне цезарь говорил,

что пора, казак, на Нил.

Эх, пора, казак, на Нил!

Мол, на Ниле у арабов

охерительные бабы —

цезарь к ним меня манил!

Только в пьяном бреду можно было признать носатых арабских девок красавицами. И непонятно было центуриону, почему цезарь что-то говорил неведомо откуда взявшемуся на Апеннинах казаку, почему он манил этого казака на Нил, где центуриону совершенно не понравилось — жарко и душно там было, и арабы недружественны, и верблюды — исчадия Ада — так и норовили оплевать славных римских воинов. И постоянно хотелось вина… Вина! Вот за что Птолемей Прист сейчас бы не задумываясь отдал любую руку. Вина! Пол-Рима за кубок вина!

Птолемей сел, чувствуя босыми ногами прохладу пола, и снова осторожно открыл глаза. Нет, комната ему была совершенно незнакома. В голове ожил дятел, который, похоже, поселился там с вечера и всю ночь терпеливо ожидал пробуждения центуриона. Птолемей Прист осторожно взялся за голову обеими руками, пытаясь успокоить проклятого барабанщика.

Дверь в комнату медленно отворилась, и вошла славная девица в неярком цветном платье.

— Проснулись, Птолемей Квинтович? — певуче спросила она, и центурион погрузился в облако запахов молока и сладкой сдобы, словно оказался в далеком и уже забытом детстве.

В руках женщина держала поднос, на котором стоял небольшой кубок с прозрачной жидкостью и на отдельной тарелочке лежал весьма привлекательно выглядевший зеленый пупырчатый огурчик. Женщина показалась Птолемею знакомой, но головная боль мешала ему сосредоточиться и вспомнить, где он эту женщину видел. Он взял с подноса холодный огурец и захрустел им.

— Может, рассольнику, Птолемей Квинтович? — участливо спросила женщина.

Центурион непонимающе уставился на нее. Женщина вздохнула и погладила центуриона по бритой голове.

— Ничего-то ты не понимаешь, итальянчик! — сказала она и протянула Птолемею Присту кубок. — Выпей, легче будет!

Слово «выпей» центуриону было знакомо, и организм на него отреагировал своеобразно — Птолемея Приста едва не вывернуло наизнанку.

— Ты кто? — морщась, спросил центурион.

— Забыл? — Женщина снова погладила центуриона по голове, хозяйски потрепала по щеке. — Робкий ты сегодня, Птолемейчик. Вчера, когда с Федором Борисовичем заглянули ко мне, ты порасторопнее был. Клава я, Клава, Птолемей Квинтович!

Действия женщины не оставляли никакого сомнения в том, что прошедшей ночью целомудренность центуриона подверглась серьезным испытаниям. Только подробностей этой ночи центурион совершенно не помнил. Во рту у него пересохло. Птолемей Прист взял с подноса кубок и опрокинул его в рот, словно принимал целительную египетскую микстуру. Прозрачная жидкость знакомо обожгла глотку, центурион закашлялся, но уже через несколько минут, к своему удивлению и облегчению, почувствовал себя значительно лучше. Дятел куда-то улетел, тараканы под кроватью надели на свои лапки войлочные туфли, и даже ходики стали ходить тише, словно все они теперь жалели больного римлянина, который после выпитой стопки вновь обрел способность к анализу.

Теперь он узнал и женщину, стоявшую подле постели. Это была та самая таинственная и неприступная секретарша из загадочного райкома, в котором обитал Первый.

— Клава… — задумчиво повторил центурион по-русски и тут же перешел на родную латынь: — И что мне с тобой делать, Клава? Впору к гаруспикам[12] обращаться!

Странным было, что жидкость, сделавшая вчера центуриона больным, наутро исцелила его. Римлянин не знал специфического русского выражения «клин клином вышибают», иначе он бы подобрал ему не менее известный и приличествующий ситуации латинский эквивалент.

Оказалось, что у этой славной женщины с умилительным именем Клавдия он появился все-таки в доспехах и при мече. Сейчас доспехи были вычищены хозяйкой до немыслимого и уже забытого блеска. Облачившийся в доспехи центурион вдруг почувствовал себя воином-первогодком. Небрежно ответив на нежный поцелуй хозяйки, Птолемей Прист вышел со двора. От соседних домов на него смотрели матроны, некоторые с веселым ехидством здоровались, Птолемей Прист отвечал на приветствия, испытывая в душе некоторое смущение. Громыхая доспехами, он шел по протоптанным в грязи извилистым тропинкам, а следом уже рождались свежие деревенские сплетни, в которых домыслов было ничуть не меньше, чем происходившего на самом деле.

Соседка секретарши Клавдии Валентина Николаевна Зубкова чувствовала себя в центре общественного внимания. Она уже побывала у Укустовых, у Белининых, у Водолазовых, рассказывая услышанное ею накануне и дополняя это услышанное все новыми и новыми подробностями, основанными на привычных реалиях провинциальной жизни.

— Дыряев-то вчерась ушел. Пьяный был в дупель — так прямо по грязи к дому и поперся. Уватлался так, что его Нинка небось до сих пор отмыть не может. А этот черноглазенький как с Клавкой наедине остался, так сразу и заворковал. Слышу — бормочет: «амор», «амор». На море, значит, Клавку манит. Та разомлела, уши развесила, а меня так и подмывает ей через забор крикнуть: «Уши, Клавдия, в кучу забери да губозакатыватель в райпо купи. Он тебе про море наплетет, ребеночка сделает и смоется в свою Италию. Знаем мы эти моря, слыхали!» Кашлянула я, а он через плетень перегнулся — сам пьяный, глазищи дикие, ножик за поясом торчит. Не дай Бог зарежет! Язык так к губам и присох. Думаю, молчи, Валюха, здоровей будешь. Чай, Клавка сама не без ума, знает, что делает. Это мы дуры, таблетков не знали, по дохтурам все уродовались, полсотнями кидались. Пусть, думаю, Клавка сама с этим осеменителем разбирается. Только я одного в толк не возьму. Если бугая этого италианского Пристом кличут, то Клавка кем будет? Пристихой, что ли? Вот ведь вертихвостка! За ней первый секретарь в ухажерах ходил, а она интеллигентного человека кинула, к этому бандюку, что с ножом не расстается, приклонилась! Совсем бабы стыд потеряли!

Валентина Зубкова знала, что говорила. У самой было трое детей, и все от разных мужей. Битая Валентина была жизнью, да и не только ею — иной раз мужья ее поколачивали, только визг по улице летел. Прямо надо сказать, что били они ее за ошибки. Баба, как сапер, ошибается только раз. Ошиблась — и ты уже с ребеночком. И все-таки сладостно было вспоминать о тех ошибках, а еще сладостнее было видеть, как другая идет все тем же опробованным ошибочным путем.

А Птолемей Прист к тому времени уже оглядывал выстроившихся в гимнасии легионеров. Видно было, что торжественное открытие Бузулуцких терм даром для них не прошло — вялыми были легионеры и гимнастические упражнения выполняли без обычного энтузиазма и азарта, даже магнитола, выплевывавшая из динамиков отрывистое:

А потому, потому, потому,

что был он в жизнь влюбленный! —

не придавала легионерам живости. Подбежавший Публий Сервилий Секст с веселым недоумением оглядел сверкающие доспехи центуриона и доложил, что в легионе все в порядке, легионеры занимаются утренними гимнастическими упражнениями за исключением двух. Отлынивали, разумеется, новобранцы — все те же Плиний Гай Кнехт и Ромул Сервилий Луций, которые утром даже побриться были не в состоянии.

— Нон эст кулпа вини, зед кулпа бибентис! Виновато не вино, а пьющий, — проворчал центурион, брезгливо поворошив ногой малоподвижные тела новобранцев, и приказал их примерно наказать, как проспятся. Птолемей Прист был человеком справедливым и разумным, а немо пруденс ггунит, квиа пеккатум эст, зед не пеккетур[13].

Гладышев это высказывание перевел бы так: «Всякий разумный человек наказывает не потому, что совершен проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь».

Более всего центурион жалел, что нет поблизости лавтумии — тюремной каменоломни, куда можно было отправить на вечное исправление негодное к службе пополнение.

Публий Сервилий Секст доложил, что поутру из райпо в казармы завезли одежды, о которых накануне говорил центурион с районным начальством. Сердце центуриона сжалось от нехорошего предчувствия.

— Что за одежды? — хмуро спросил он.

Секст поморщился.

— Варварские одежды, — доложил он. — Короткая рубаха и… галльские штаны! Солдаты возмущены, никто не желает надевать эту дрянь! Лучше смерть, чем позор, центурион!

— Штаны, говоришь? — тяжело переспросил центурион. — Ну, пойдем, покажешь мне эти штаны! «Так вот на что меня вчера уговорили! — подумал он. — Вот на что я вчера согласился!»

Форма представляла собой обтягивающие икры и ляжки шаровары и не менее узкие рубахи, на которых белыми буквами было выведено имя неизвестного демона «Adidas». К этой одежде прилагались также короткие сапожки в разноцветных нашлепках, снабженные совсем уж загадочными надписями, и черные шерстяные шапочки.

Центурион растерянно оглянулся.

Легионеры молча смотрели на него. «Штаны, — подумал центурион. — Штаны — это серьезно. Это уже позор. Какой уважающий себя воин штаны наденет? Лучше уж в эргастусы[14]! Но я же обещал! Проклятие!» Штаны были частью галльской национальной одежды, одеждой их заклятых врагов. Римляне презирали штаны.

Центурион брезгливо поворошил одежды. Штаны были с длинными красно-белыми полосами с обоих сторон. Легионеры неодобрительно переговаривались, наблюдая за действиями своего начальника. Слыша их ропот, центурион поднял вверх расправленную ладонь:

— Квириты! — сказал он. — Не насмешки ради прислали нам эти одежды, а ради маскировки. Судьба забросила нас в этот странный край. Не будем же подводить достойных людей, радушно встретивших нас, принявших власть цезаря и оказавших знаки уважения нашему легиону. Я приказываю надеть эти одежды, подчинившись судьбе и року. Доспехи всем сложить в каптерке казармы.

Легионеры загомонили.

— За свои решения я отвечу перед высокими римскими собраниями! — сказал центурион и повернулся к легионерам широкой спиной, показывая, что это его решение окончательное. Нрав Птолемея Приста его подчиненным был хорошо известен.

— А мечи? — крикнул кто-то из легионеров. Судя по акценту, кричавший был из овладского пополнения.

— Мечи? — Центурион выпятил подбородок. — Мечи нужно носить. Вивере эст милитари! Жить — значит сражаться! Ясно, квириты?

Опустив головы и все еще неохотно легионеры потянулись к новым одеждам. Загремели сбрасываемые доспехи. Римляне негромко роптали, но врожденное чувство дисциплины не давало бунтовать. Виданное ли дело — римлянину надевать штаны. Не среди варваров живем! Тем не менее кучка одежды постепенно уменьшалась. Новоявленные римляне надели штаны первыми и с видимой радостью: не каждый день такие обновочки выпадают!

— Проследи! — приказал Птолемей Прист манипулу. — Головой отвечаешь за порядок.

— Там старикашка один приходил, — сообщил Секст, неодобрительно глядя на переоблачающихся легионеров.

— Старикашка? — удивился центурион.

— Ну, сенеке. Он у тебя три дня назад был, — напомнил Секст. — Участник Второй Пунической. Янусный такой, помнишь?

— Второй Отечественной! — поправил центурион. — Гони его! Если этого седобородого послушать, то мы должны половину города повесить как врагов империи!

— Он вчера списки какие-то принес, — доложил манипул. — Недовольных и бунтовщиков. Он их еще со Второй Пунической составлял. Для немцев.

— А это кто такие? — вскинул брови центурион.

— Я учителя спрашивал, — сообщил Секст. — Учитель сказал, что это племя вроде галлов. Только хуже.

— Всякий враг галлов — друг подданных цезаря, — назидательно сказал центурион. — И наоборот: кто друг галлам, тот — враг цезарю. Надеюсь, ты поступил достойно? Что ты сделал с доносчиком?

— А что я с ним должен был сделать? — удивился манипул. — Я его местным властям сдал. Выяснилось, что он под чужим именем со Второй Пунической скрывался!

— Со Второй Отечественной, — поправил центурион.

— Какая разница, — пожал плечами манипул. — Нас начальник милиции поблагодарил. Сказал, что мы крупную рыбу поймали.

— А ты что — на рыбалке был? — заинтересовался центурион.

— С чего ты взял? — удивился манипул.

— Где же ты тогда крупную рыбу поймал? — удивился и центурион.

— Это он так старую вонючку обозвал, — пояснил манипул. — Доносчика этого.

— Человека назвал рыбой? — Центурион был поражен.

— Лукентиа поэтика, — объяснил манипул. — Поэтическая вольность.

Глава седьмая, в которой говорится о любовных победах Гнея Квина Муса, языке человеческого общения и ловле карасей на кладбищенского червяка

Не зря в народе говорят: встречают по одежке, а провожают по уму.

Римские легионеры, хоть и были в большинстве своем крепкими и красивыми хлопцами, но из-за голых ляжек да бицепсов почитали их в Бузулуцке за дикарей. А надели они спортивные костюмчики, и сразу выяснилось, что среди дикарей этих штучные красавчики имеются. Двадцатилетний Гней Квин Мус сразу же стал предметом воздыхания бузулуцких девиц — уж больно похож он был на наглого и обаятельного Адриано Челентано из зарубежного фильма «Блеф», что показывали в Доме культуры месяц назад. Шляпу бы еще на бритую голову Гнея Муса, черную такую, широкополую, — вылитая Челентано бы получилась. И наглость та же, и походка ленивая, и борзость, с которой он взялся за бузулуцких вдовушек и за которую его почти неделю пытались подловить бузулуцкие ребятишки, — все совпадало.

Гней Мус и подумать не мог, что накрепко к нему прилипнет кличкой имя звезды зарубежного кинематографа конца XX века. Мус был знаменосцем легиона, ему был доверен значок легиона: серебряный орел на заостренном древке, и надо было видеть, как ловко управляется этот молодой солдат со знаком воинской доблести и чести.

Как мы уже говорили, легионом отряд Птолемея Приста было назвать трудно. Численностью он не дотягивал и до когорты. Собранный из старослужащих воинов отряд легионом назвал сам Птолемей Прист. А значок с орлом — это все, что уцелело от первого легиона, которым командовал Прист в одном из бесславных парфянских походов. Командовать новым легионом Птолемею Присту светило только в греческие календы, до начала африканской войны Прист держал волка за уши, и только заступничество одного из сенаторов, чье имя центурион предпочитал не оглашать (сильный благодетель — благодетель тайный), позволило центуриону возглавить этот небольшой, но славный и храбрый отряд, в котором были собраны те, кто умел держать волка за хвост, а не искал благодетелей в нундины.

Гней Мус, несмотря на крайнюю молодость, был опытным и отчаянным воином, а уж в любовных баталиях прославился куда более именитых граждан, даже тех, кто носил белую перевязь. В Бузулуцке Гней своим привычкам не изменил, и немало казачьих, да и кацаповских молодок провожали его по утрам со своих подворий, со слезами глядя, как бодро сверкает подошвами кроссовок торопящийся успеть в казармы до подъема легионер. Обычно Гней Мус покидал своих поклонниц в пятом часу — перед рассветом.

Птолемей Прист не раз заводил с молодым иноходцем отеческие беседы о добродетели, но Гней Мус, притворно соглашаясь, на деле не хотел пить поску вместо доброго вина. Выждав, когда центурион остынет, Мус возобновлял свои набеги на городок, презрев угрозы начальства отправить его качать воду для городского водопровода.

Любовные жаркие баталии способствуют человеческому общению.

Неудивительно, что любимец женщин стал первым легионером, освоившим не только русский язык, но и его традиционную ненормативную лексику, которую Гней Мус включал в свою речь с непринужденностью ребенка.

Нужно сказать, что мат в провинции естествен, как восход солнца по утрам. Нетрадиционная лексика является связкой, делающей человеческую речь более осмысленной, помогает крестьянству в труде и в быту, незаменима в общении с соседями и домашним скотом и вообще является выражением внутренней свободы сельского жителя. Не зря же сказано, что подлинную свободу слова познаешь только тогда, когда ударишь себя молотком по пальцу. Добавим только, что свободе слова способствует ширь полей и степей нашей необъятной Родины. Тут нужно кое-что объяснить более подробно. Ни одно прилагательное типа «большой», «огромный», «гигантский» не может дать такого истинного представления о размерах, как рожденное ненормативной лексикой всеобъемлющее и показывающее настоящие расстояние, а также размер и качество предмета прилагательное «ох…ное». Произнесите его сами, и вы почувствуете безбрежность океана, подлинную высоту, высшее качество предмета, необъятность родных просторов и выдающуюся красоту женщины.

Потребность мата в русской глубинке равна разве что потребности дышать. Неудивительно, что Гней Мус сначала достиг виртуозности и мастерства в мате и только потом начал постигать иные обороты разговорного русского языка. Нежная напевность страстного южанина сглаживала грубый смысл ненормативных оборотов речи, делала их нежными и мягкими, а оттого почти безопасными.

Кроме набегов на бузулуцкие спальни, Гней Мус повадился ходить на городское кладбище, где сдружился с землекопом Валей Авериным. Вале было около сорока лет, бритоголовостыо своей и мощью фигуры он походил на римского легионера, а кулаки у него были такие, что многие римские ланисты с удовольствием заполучили бы к себе такого выдающегося бойца.

Валя Аверин, а иначе бузулукчане его и не звали, от рождения был добр, глуховат и волосат телом. К недостаткам своим Валя относился с добродушной усмешкой.

Он обожал купания в проруби, и это однажды едва не привело к трагедии.

Анна Чичерина, жалмерка с «Красной Зари», в один из январских дней возвращалась из гостей домой и решила не ходить в обход по плотине, а пошла напрямик по льду Американского пруда. Представьте себе, что она ощутила, обнаружив на середине пруда у сухо шуршащих черных камышей обнаженное волосатое тело замерзшего мужчины! Она взвизгнула и, не отводя взгляда от покойника, попятилась. В это время покойник пошевелился и сел, почесывая курчавую грудь. Сердце женщины не выдержало, и она грянулась в обморок. Аверин, а это был именно он, попытался нащупать пульс на холодеющей руке женщины. Познания в медицине у него были невеликие, пульс не прощупывался, и Валентин, бросив у проруби одежду и махровое полотенце, взвалил бедную женщину на загривок и помчался в сторону районной больницы.

День был воскресным, бузулукчане бездельничали и ходили друг к другу в гости, поэтому появившееся на улице волосатое чудовище, несущее на закорках недвижимое женское тело, вызвало смятение и пересуды. Более того, сообщения о снежном человеке на улицах Бузулуцка попали в областную, а оттуда и центральную печать, что вызвало временный наплыв в городок различного рода специалистов по аномальным явлениям, оставивших после себя в гостинице гору пустых бутылок и брошюрки об НЛО, которые долгое время будоражили умы местных обывателей.

А для Анны Чичериной эта история закончилась хорошо. Отлежав положенные дни в больнице, Анна стала наведываться на пруд и, сидя на корточках, вела с разомлевшим на снегу Авериным продолжительные беседы, которые перед восьмым марта завершились переездом Аверина в дом Чичериной. Так незатейливо образовалась в Бузулуцке еще одна ничем не примечательная советская семья.

Анна Чичерина оказалась женщиной рассудительной, купаться в проруби она мужу не запрещала, наоборот, помогала топором обрубить острые края полыньи, а физическую мощь мужа направила в полезное для дома и общества русло — устроила его на городское кладбище копать могилки для усопших бузулукчан.

Грязь уже подсыхала, а кладбище располагалось на бугре перед зерносовхозом «Амо», потому и сам бугор называли Амовским. Бугор просох раньше улиц Бузулуцка, и по утрам, забросив заступ на могучее плечо, Валентин Аверин отправлялся к месту работы. Смертность по весне в Бузулуцке была низкой; старики откладывали похороны на богатую фруктами и овощами осень, а молодым с приближающейся посевной было вообще не до смерти, поэтому Валентин Аверин копал могилы впрок, и западная, еще неосвоенная часть кладбища напоминала передовую неведомого сражения из-за обилия похожих на окопчики могил.

На кладбище и приходил Гней Мус. Он подтягивал тренировочные штаны, садился на желтый от глины край могилки, свешивал в нее ноги и выжидательно поглядывал на Аверина, врубающегося в землю с упрямостью экскаватора.

Выполнив намеченный на день объем работ, Валентин выбирался из ямы, и друзья отправлялись к кирпичной кладбищенской стене, где лежали загодя приготовленные Авериным удочки и на длинном ржавом штыре висел полотняный мешочек с немудреной провинциальной снедью. Вы спросите — а черви? Да что — черви? Кто роет могилы, без червей никогда не останется. А на кладбищенского червя карась берется охотно, не зря же он считается монастырской рыбой! Вот и в этот раз друзья были готовы к рыбалке.

— Привада где? — спросил Аверин, поднимая удочки и снимая со штыря мешок.

— Ник, — сказал легионер, приподнимая шлем, наполненный распаренной перловкой.

— Ты с ума сошел! — хмыкнул Валентин. — Да таким количеством каши ты всю рыбу в пруду закормишь!

— Актум не агис, — возразил Гней Мус.

— Это точно, — усмехнулся Аверин. — Раз сделал, чего уж переделывать! Не выбрасывать же добро. Ну, пошли?

Вода в пруду у камышей была почти черной. Чувствовалась илистая глубина. Пока Аверин готовил удочки, Гней Мус запустил руки в шлем и ларго ману — щедрой, значит, рукой — разбросал приваду близ камышей.

— Сатис эст! — остановил его Аверин.

— Хватит? — с сомнением оглянулся легионер.

— Сатис, сатис, — подтвердил землекоп. — Ну, с Богом! Ловись, рыбка, большая и маленькая.

Поплевав на червя, Аверин забросил удочку. Забросил свою и Гней Мус. Некоторое время они сидели молча и ожидали поклевки. Аверин вытащил свою удочку и установил глубину побольше.

— Профундис установи! — посоветовал он легионеру. — Профундис минорис!

Гней послушно увеличил глубину — и удачно. Не успел он закинуть удочку, как поплавок дрогнул и, медленно заваливаясь набок, пошел в камыши.

— Тяни! — зашипел Аверин. — Хок агос, Гней! Хок агос! Вытаскивай!

— Грандес, — довольно заметил легионер, вытягивая из темной воды огромного карася, ошалевшего от неожиданной смены среды обитания.

— Крупная рыбка, — согласился Аверин.

— Хок эрат ин волис, — сказал легионер.

— Мечтать не вредно, — снова согласился землекоп, подсекая свою рыбину. — На рыбалке душа отдыхает. Правильно делал, что мечтал.

— Нон сум квалис эрам, — сообщил легионер, вытаскивая очередного внушительного карася. Этот был даже покрупнее первого.

— Конечно, не прежний. — Аверин достал из воды капроновый садок. — Дон, брат, всех другими делает. Кидай своих, я их тоже в садок посажу!

— Натурас бони! — Мус поплевал на червя и закинул снасть.

— Природа у нас замечательная, — снова согласился Аверин. — Вот женишься, углом своим обзаведешься, дети появятся. Что еще человеку надо?

— Женишься? — недоуменно спросил Мус.

— Аморис, — авторитетно сказал Аверин и руками изобразил, как повзрослевший и взявшийся за ум римлянин будет тетешкать ребенка.

— Нуллум! Нуллум! — смеясь, замахал обоими руками легионер. — Кви боно?

— А без выгоды, — философски сказал землекоп. — Хочешь не хочешь, а однажды придется тебе стать патером фамилиас![15]

Глава восьмая,

в которой рассказывается о римских методах воспитания расхитителей и о том, как в райкоме партии решалась судьба легиона

Новоявленные Плиний Гай Кнехт и Ромул Сервилий Луций вновь проявили свою подлую вторую натуру, продав два медных котла проезжавшим по ростовской дороге цыганам. Чтобы сбагрить казенное имущество, непутевые легионеры угнали в колхозе «Заветы Ильича» трактор «Беларусь». Трактор они тоже пытались продать; цыгане осмотрели его, ощупали, а один даже объехал на тракторе вокруг бензозаправки, но купить трактор дети степей и ветра все-таки не решились.

Котлы же ушли безвозвратно. Ищи в поле ветра!

Раздосадованный утратой воинского имущества Птолемей Прист приказал воров наказать, и ультима ратио — этот последний довод, — волосяной бич в очередной раз загулял по спинам воров и растратчиков. Деньги, полученные за уворованные котлы, преступники уже, разумеется, пропили, и сейчас два пьяных голоса взывали хрипло к милосердию и состраданию:

— Сатис эст! Да хватит же, братцы! Софлицит! Сатис эст! Сатис!

Слушая кающихся грешников, центурион с грустью думал, что рожденного свиньей трудно вразумить даже пер аргументум бацилинум, и плохо верилось в то, что палочные аргументы окажут на завывающих пройдох необходимое воспитательное воздействие.

Впрочем, кво верба нон санат, карцер санат, квос карцер нон санат, вирда санат![16]

— Сатис эст! — тоненько повизгивал при ударах Ромул Луций. — Сатис! Сатис, суки!

— Сатис! — басовито вторил ему Плиний Кнехт. — Ой, блин, сатис!

Центуриону было смешно и противно наблюдать за экзекуцией. Поймав умоляющие взгляды новообращенных, центурион показал им кулак:

— Квос эго! — хотя и понимал, что слова бесполезны, горба ими не выпрямишь и совести не прибавишь.

О темпоре! О морес! Все-таки воспитывать человека надо, что говорится, ад инкунабулис, то есть с пеленок, иначе из хомо аморсебаратус хабендит не изгонишь.

Со скамеечки за экзекуцией с большим интересом наблюдал старший участковый Соловьев. Михаил Денисович по случаю выходных был в цивильной одежде. Гражданский костюм делал участкового похожим на респектабельного работника торговли старшего звена. Год назад в райпо завезли югославские костюмы, и прежде чем районное начальство проведало о поставках импорта и наложило на свободную реализацию костюмов табу, большую часть разобрали именно торговые работники, а поскольку жена Соловьева являлась старшим кассиром потребкооперации, то и участковому досталось товара из-за бугра.

Сейчас Соловьев сидел на лавочке, попыхивая болгарским «Фениксом», и с любопытством наблюдал за мастерством бичующего. А полюбоваться было чем — бич выписывал замысловатые восьмерки, круги, спирали и впечатывался в обнаженные задницы воров и растратчиков с характерным чмокающим звуком.

Экзекутор в движениях был нетороплив, но резок.

Птолемей Прист присел на скамеечку рядом со старшим участковым, и милиционер торопливо затушил сигарету. Легионеры табака не знали, курящих почитали за наркоманов, а к табачному дыму питали явно выраженное отвращение.

— Мартышкин труд! — сказал старший участковый. — Что толку пороть, если исправить уже ничего нельзя? Раньше их надо было пороть, когда они в школе учились.

Центурион наблюдал, чтобы бичуемым доставалась экс аэкво, коль уж оба одинаково виноваты.

— Федор Борисович просил свою благодарность передать, — сказал Соловьев.

— Грацио, — сказал Птолемей Прист. — Дежурному передай.

— Да она устная, благодарность-то, — смущенно объяснил Соловьев. — Большого подлеца поймали. Эта скотина еще при немцах в гестапо работала, доносы на честных граждан писала!

Все-таки похоже, что в Бузулуцке жили не совсем нормальные люди. Сегодня они сравнивают человека с рыбой, а чуть позже его же со скотиной. Хомо он и есть хомо, даже если душа у него канисная, собачья.

— Я знаю, — с достоинством сказал центурион. — На галлов работал. Во Вторую Пуническую.

— Да нет, — поправил участковый. — С немцами в Великую Отечественную. Говорят, в казнях участие принимал!

— Воздадут по заслугам? — спросил центурион.

— Может, и воздадут, — сказал участковый. — Как подсохнет, его в область повезут. Там и разберутся.

— Пак паки рефери, — задумчиво сказал центурион, глядя, как осторожно и прямо идут после окончания экзекуции новообращенные по территории дворика при казарме. — Равным за равное, Михаил, про боно публио.

— У нас публичных наказаний нет, — грустно сказал участковый. — Вам хорошо — провинился, вы его тут же и выпороли. А у нас наперед столько бумаги изведешь…

В то же самое время в райкоме партии шло закрытое совещание.

— Ради общего блага, — сказал начальник милиции. — И ты заметь, Митрофан Николаевич, надежные хлопцы: драк в городе почти не стало, пьянки сократились, самогоноварение вообще под корень вырублено. Тут для меня есть, конечно, неудобства. Две недели, как по району ни одного преступления не зарегистрировано. Того и гляди из области комиссию направят. У нас ведь как: чуть темпы снизишь — окрик, что хреново работаешь, сводок о преступлениях не даешь — значит укрываешь их от учета…

— Говорят, вы на днях шпиона какого-то словили? — поинтересовался первый секретарь.

— Это не мы, — признался начальник милиции. — Птолемея ребята пособили. Пособник немецкий, во время войны в Ростовской области в гестапо работал. Решил и перед ними выслужиться. А они ребята гордые, от предателей услуг не принимают. Приперся к ним этот сучок со списками коммунистов и активистов, а они его в холодную и нам сдали. Занятный сенеке. Между прочим, мы у него при обыске целую кучу оккупационных немецких марок нашли, аусвайсы разные и немецкую бронзовую медаль «За храбрость». После этого он и раскололся, явку с повинной прокурору на шестнадцати листах написал. Вот подсохнет, мы его в область отправим. Пусть с ним КГБ разбирается!

Митрофан Николаевич посидел, задумчиво барабаня пальцами по столу.

— Списки-то большие? — с натужной небрежностью спросил он.

Дыряев усмехнулся. Все-таки он был опытным сыщиком, хотя и сельского масштаба.

— Есть вы в этих списках, Митрофан Николаевич, — сказал он. — Под третьим номером вы в них значитесь.

— Под третьим? — Голос первого секретаря обидчиво дрогнул.

— А под первым номером у него Соловьев записан, — доложил Федор Борисович благодушно. — И я под вторым. Мишка Соловьев у него в прошлом году самогон изымал, а я на него штраф накладывал. Вот он нас и вывел на первые места.

— Мелкая личность, — сказал как сплюнул Митрофан Николаевич.

Он привычно подошел к окну, постоял, глядя на улицу.

— Подсыхает, — отметил он. — Того и гляди какую-нибудь комиссию принесет. Куда мы наших иностранцев денем?

— А если сказать, что это солдатики на посевную прибыли? — встал за спиной первого секретаря начальник милиции.

— А что? Научим Птолемея на майора отзываться, китель с бриджами да фуражечку я у райвоенкома возьму… А что до языка, то здесь уж совсем просто — скажем, что часть из кавказцев. У них там столько мелких национальных групп, что поверят, за милую душу поверят!

— А потом нам все это боком вылезет, — язвительно сказал Митрофан Николаевич. — Как в области нашу брехню поймут, так сразу наши партбилеты и плакали. Выпрут нас, Федя, со свистом.

Дыряев пожал плечами.

— Тогда выдадим их за студенческий стройотряд, — упрямо предложил он. — Составим фиктивный договор, у меня поддельная печать Махачкалинского университета с прошлого года еще осталась… Комар носа не подточит!

— Ага, — злорадно сказал предисполкома. — Ты на их морды подивись! Знайшов студентов! Краще з табором договор заключить! Строгого режиму. Працуюете над разними там складними проблемами, сушите голову!

— А что? — неуверенно сказал Дыряев. — На филфак они, конечно, не потянут, а вот на физкультурный институт запросто. Там и не такие типажи встретишь!

Митрофан Николаевич побагровел, что само по себе уже было плохим предзнаменованием.

— Ты, Федор Борисович, не на начальника милиции похож, ты больше на великого комбинатора смахиваешь. Все норовишь партийное руководство в какую-нибудь уголовщину втравить!

— Я? — Дыряев широко развел руки, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что он пытается обмерять хозяина кабинета. — Обижаешь, Митрофан Николаевич. Я же хочу как лучше. Узнают про этих римских гавриков — и прощай спокойное жилье. Комиссии понаедут, ученых академиков на дюжины считать станем, иностранцев понаедет как грязи. Мне, Митрофан Николаевич, все одно — дальше пенсии не пошлют, меньше персональной не дадут. О тебе душа болит. Тебе еще район вести и вести к победе коммунизма. А ну как признают, что ты не потянешь в новых условиях?

Начальник милиции был неплохим психологом. Профессия к тому обязывала.

Своими словами начальник всколыхнул тайные опасения первого секретаря. По светофорно побагровевшим ушам собеседника Дыряев понял, что угодил в больную точку.

— Нельзя нам комиссии к себе пускать, — подавленно сказал первый секретарь и тоскующим взглядом окинул меблировку своего кабинета. — И самим неприятности, и район эти комиссии пропьют вконец. Но и твои предложения, Федор Борисович, маниловщиной отдают. Нашел, понимаешь, студентов. Да ты на их морды взгляни, даже не в том дело, что рожи у них бандитские, а в том, понимаешь, дело, что выросли они из студенческого возраста. И солдат из них современных не получится. Забыл, кто у нас служит? Молоденькие у нас служат, нецелованные, а эти, понимаешь, даже на сверхсрочников не потянут.

— А может, это «партизаны»? — просветленно сказал подполковник. — Ну, из тех, которых на переподготовку берут!

— Ага. В костюмчиках «Адидас», — кивнул первый секретарь. — Тут еще голову поломаем, куда эти костюмчики списывать.

— Вы же сами говорили, что по соцкультбыту их проведем!

— А ты смету по соцкультбыту видел? — Митрофан Николаевич утерся цветастым носовым платком. — Слезы ведь, а не смета. Ее даже на шахматы для Дома культуры не хватит. Да, положеньице… Сердцем чую, Федя, подведут они нас под монастырь, эти, понимаешь, императорские безумцы. Что нас может спасти?

Митрофан Николаевич мысли своей не закончил, потому что дверь распахнулась и в кабинет спасителем вошел председатель райпотребкооперации Иван Семенович Сафонов. Иван Семенович был из породы налимов — из любой правоохранительной удавки вырывался. Сколько раз его пытались посадить, но отступались и лишь руками разводили: хитер, братец, не по зубам!

Он прошел на середину кабинета, остановился, с хитрым ленинским прищуром оглядел подавленных руководителей, усмехнулся торжествующе и сказал:

— Ящур нас спасет, господа-товарищи! Ящур!

Пригода долго молчал, потрясенно глядя на Сафонова, а предисполкома сразу вылущил из слов главы районной кооперации здравое зерно и радостно взревел, возбужденно топая ногами и стуча кулаками по столу:

— Да ти гений, Ванько! Я и не знав, що в твоей дубовой головi можуть виплодитися талантливитi думки!

Глава девятая,

в которой районное начальство попадает в щекотливую ситуацию, в Бузулуцк направляется комиссия, а центурион наслаждается домашним уютом

Ящуром болеет и домашняя, и общественная скотина. Общественная болеет чаще. Людям это заболевание не передается, но, обнаружив больную скотину в хозяйстве, зоотехники и ветеринары объявляют в районе эпизоотии карантин. С объявлением его район становится закрытым для посещений, и ни фураж, ни скот района не покидают. Выезжающие автомашины на специальных участках подвергаются дезинфекции и иной санитарной обработке, а блокировать Бузулуцкий район было проще простого. Достаточно было перекрыть дорогу к Синему Ключу и выход на ростовскую трассу. Кто бы ни блуждал по всем остальным проселочным дорогам, неминуемо выбирался к санитарным постам.

Миновать их было невозможно.

Районного ветеринара даже уговаривать не пришлось — он был коммунистом, и коммунистом подотчетным. Поэтому линию партии разделял и поддерживал. Телеграмма о вспышке ящура в Бузулуцком районе ушла в область уже на следующее утро, благо этот вид связи к тому времени уже заработал. К обеду продравшиеся по бездорожью «кировцы» выбросили в намеченных точках санпосты из ветеринаров, милиционеров и общественности. Председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало приказал обеспечить их сухими пайками, а чем эти сухие пайки можно было размочить, прихватили сами участники десанта.

Волкодрало в студенчестве поигрывал в СТЭМе, поэтому посты выглядели несколько театрально — дежурившие, исключая милиционеров, стояли в черных спецовках, резиновых, до паха, болотных сапогах и с обязательными бытовыми респираторами. Для чего были нужны респираторы, не мог сказать, пожалуй, и председатель исполкома. Посты бесцеремонно останавливали редких водителей, пытавшихся пробиться к Бузулуцку, и поворачивали их назад.

Утром позвонили с метеостанции, где, как оказалось, работала радиостанция. Обком партии для беседы вызывал первого секретаря райкома партии Пригоду.

В наушниках забился тревожный голос начальника сельскохозяйственного отдела обкома.

— Как обстановка, Митрофан Николаевич?

— Терпимо, Владимир Ефремович, — дипломатично доложил Пригода.

— Падеж большой?

— Две коровы пало, — не покраснев, соврал Митрофан Николаевич. А чего краснеть — радиоволны изображения не передают.

В наушниках посопели.

— В каких хозяйствах допущен падеж?

— В «Заветах Ильича» и в «Залпе Авроры», — не задержался с ответом первый секретарь.

В наушниках опять посопели.

— Режьте! — приказал областной руководитель.

— Кого? — впервые за разговор растерялся Пригода.

— Скотину в этих хозяйствах режьте. Пока она ящуром не заболела. А так хоть план по мясозаготовкам выполните.

Митрофан Николаевич заскрипел зубами, только сейчас сообразив, в какую ловушку завлекла район хитроумная идея главного районного кооператора.

— Так ведь остальной скот здоров, — возразил он. — Здоров. И зоотехники, и ветеринары — все подтверждают. Нет вроде прямой опасности. Чего же здоровую скотину под нож пускать?

Сопение в наушниках стало грозным.

— Когда она заболеет, — сказал начальник сельхозотдела, — поздно будет ее резать! Выполняйте решение партии, товарищ Пригода. Не я — бюро обкома такое решение приняло. Или вы местничеством там занимаетесь и решения бюро для вас не указ?

Честно говоря, для Пригоды и устное распоряжение начальника сельскохозяйственного отдела обкома было законом. Но сейчас, осознав перспективу потери крупнорогатого скота сразу в двух хозяйствах, первый секретарь неожиданно закусил удила и стал дерзким.

— Что? Не слышу! Что вы говорите, Владимир Ефремович? Я вас не слышу! Связь! Дайте связь! — закричал Пригода, осознав, что потеря связи с областным центром — единственная возможность сохранить в названных им хозяйствах скотину. Бюро обкома — это нечто вроде стаи волков: коли решили сожрать, то сожрут непременно. Партийная дисциплина! — Повторите! Не слышу! — надрывался Митрофан Николаевич, не обращая внимания на грозный и ясный голос областного руководителя, который сейчас грозил ему самыми страшными карами вплоть до строгого выговора с занесением в учетную карточку. — Повторите, Владимир Ефремович, что вы сказали?!

Суматошливая настойчивость первого секретаря сказалась и на представителе обкома.

— Алло? Алло? — принялся вопрошать эфир далекий Владимир Ефремович. — Митрофан Николаевич, ты меня слышишь? Алло, твою мать!

Осознав, что радиосвязь с райцентром безвозвратно утеряна, представитель области нарушил все правила радиообмена и разразился в эфир такими изысканными оборотами ненормативной лексики, что ему мог позавидовать любой заключенный, пробывший в местах не столь отдаленных не менее десяти лет.

— Выключай рацию! — приказал Пригода радисту метеостанции. — Видишь, что связи нет?

Радист молча смотрел в угол.

— Связи нет! — крикнул ему в ухо первый секретарь. — Нет связи! Ты меня слышишь?

— Слышу, — после паузы ответил радист, тяжело вздохнул и добавил: — С такой связью район точно без коров останется!

Митрофан Николаевич подумал и печально сказал:

— А резать один хрен придется. Иначе они с меня три шкуры за невыполнение плана мясозаготовок снимут. И промычать в свое оправдание ничего не успею.

«Стат про ратионе волюнтас», — уныло подтвердил внутренний голос, и Митрофан Николаевич даже не удивился его латыни. Впрочем, чему было удивляться — какие уж там разумные основания, волюнтаризм кругом был чистейшей воды.

Пока первый секретарь райкома партии Митрофан Николаевич Пригода пытался нарушить партийную дисциплину и соврать обкомовскому представителю, центурион Птолемей Прист взбежал по ступенькам дома Клавдии Ступаковой.

Клавдия — что за чудное имя? императорам впору! — ждала его, это видно было по ее тугим пунцовым щечкам с кокетливо играющими ямочками, по выразительным вишенкам ничего не скрывающих глаз, по обтягивающему ее сбитую фигурку платью, совсем неподходящему для уединенной домашней встречи. Похоже было, что Клавдия надела все свои украшения. Она стояла в горнице, сияющая, как египетская царица.

— Птолемей Квинтович! — с нежным упреком сказала Клавдия. — Что же вы так долго не заглядывали? Амор нон эст медикобилис хербис!

Да, в этом она была права: нет таких трав, чтобы любовь вылечить.

Птолемею льстило нежное внимание женщины. Старый солдат, принимавший участие во многих рискованных и даже опасных походах, он, интер мок говоря, ожидал нечто подобное. Ожидал и боялся. Его самого сжигала фебрас эротика, оживающая в каждом мужчине при виде красивой женщины, которой он уже однажды обладал.

— Хомо пропониб, сед деус диспонинт, — сказал он, с удовольствием разглядывая хозяйку.

— Плохо вы предполагали, Птолемей Квинтович, — еще гуще порозовев и счастливо улыбаясь, упрекнула Клавдия. — А у нас, русских, говорят: на Бога надейся, а сам не плошай.

«Каве!» — сказал центуриону внутренний голос, но Птолемей Прист был слишком влюблен, чтобы осторожничать. Укоры Клавдии заставили старого солдата ощутить калпа белус, но эти легкие угрызения совести заглушил стук влюбленного сердца.

В глубине души Птолемей Прист понимал, что о Клавдии нельзя было сказать традиционной римской формулы: дома мансит, ланам фецит! Вряд ли Клавдия сидела дома, а тем более пряла шерсть. Не для ее нежных пальчиков было это грубое занятие. Птолемей Прист преданно уже смотрел на Клавдию, хорошо понимая — эссе фемина!

— Манибус пурис? — поинтересовалась фемина.

— Чистые! — с удовольствием сказал центурион по-русски и для убедительности вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами.

— Боно! — удовлетворенно сказала Клавдия. — Садись, Птолемейчик, повечеряем.

Центурион знал толк в пирах, когда обед в шесть блюд казался скудным и бедным. Перемен у Клавочки было три: суп, в котором гранде репетита была смешана с морковью и неизвестным центуриону овощем[17]; все это было кум гранд солус; распаренная гречиха с жареной птицей, да вместо вина был большой кубок с холодным коровьим лактис; но все это сопровождалось такими нежными улыбками, что, интер нок говоря, Присту подаваемые женщиной перемены казались базилевским угощением.

— Боно! — счастливо вздохнул центурион и решительно отодвинул кубок с холодным дактис. — Баста!

Взгляды их встретились. Центурион протянул руку и огромной лапищей накрыл маленькую ручку женщины. Клавдия зарделась, но руки своей не убрала.

Что говорить — амор омнибус инем!

Центурион притянул хозяйку к себе, посадил ее на колени и заговорил по-своему — быстро и горячо. Клавдия мало что улавливала в страстной и сбивчивой речи центуриона, и только нежные воркующие интонации его голоса были женщине путеводной звездой — любит ведь, любит, морда римская!

— Амор, — подтвердил и центурион, с римской прямотой разрубая запутанные любовные узлы.

Солус кум сола, ин боко ремоло, нон когитабунтур ораре Овидиус. И в этом древние римляне были правы. Не станет влюбленная парочка, оказавшись наедине, читать Овидия.

Впрочем, Евтушенко с Беллой Ахмадулиной, а тем более Николая Горбачева они читать тоже не станут.

Прямо скажем, это была пар нобиле фратрум!

Уже в постели Птолемей Прист отчетливо понял, что дома Клавдия с юности не сидела, а шерсть тем более никогда не пряла.

Честно говоря, Птолемею самому сидеть дома не приходилось. Знавал он и обстоятельных галлок, и знойных темнокожих нумидиек, и толстозадых, перепачканных сладостями капризных персиянок. Путешествуй — и ты увидишь весь мир! А уж больших любителей попутешествовать, нежели римские цезари и их неугомонное воинство, и придумать было трудно.

— Аут нон тентарис, аут перфике! — с нежным упреком простонала Клавдия, чтобы еще через несколько минут удовлетворенно пробормотать: — Aгe кво агис![18]

Что говорить? Знала ведь, чего выучить по-латыни. Точно подмечено, дома не сидела и шерсть не пряла!

Акцент у нее был чудовищным, и потому страстные слова женщины требуют определенного перевода, который и будет приведен ниже.

Услышав эти слова, центурион едва не задохнулся от аморис абундантиа. Да не буду я переводить, от чего задохнулся центурион. Всяк бывавший в постели с любимой женщиной, несомненно, догадается, от чего задохнулся влюбленный Птолемей Прист. Чувства, они, товарищи, везде и всегда одинаковы и особому переводу не подлежат.

Там, где прошла знойная зрелость, разумеется, нечего делать пылкой юности. Нет, все-таки они были достойной парочкой! За ночь центурион убедился в этом не раз.

Глава десятая,

в которой рассказывается, как рождаются заговоры, мимоходом лягается Алан Чумак, описываются мечтания Плиния Кнехта и автор рассуждает о доступности простым россиянам блатной терминологии

Ромул Луций и Плиний Кнехт сидели на берегу пруда и плели заговор. Чему удивляться — заговоры всегда рождаются в горячих головах недовольных. А причины для недовольства у Ромула Луция и Плиния Кнехта, что называется, горели… м-м… как бы это деликатнее выразиться… горело, одним словом, пониже поясницы.

— Люпусы позорные! — горячился Плиний. — Я ему говорю — сатис, осознал я уже, прочувствовал, блин! А он все, канис поганый, хлещет! И говорит, что тюрьмой меня не исправить, только побоями. Нет, ты мне, Ромка, скажи — на хрена мы в ихний легион вступали? Где они, обещанные сестерции? За неделю нас четыре раза выдрали, а в карманах ни шиша! И ад воцем сказать, за что выдрали? Первый раз, — Плиний загнул палец, — за пьянку в термах. Надо было, видите ли, разбавленным вино пить. А я виноват, что ихнюю воду мой организм не принимает? Нет, Ром, ты скажи — это по-честному? Центуриону, видите ли, можно закладывать, а нам нельзя.

Кнехт горячился, размахивал длинными руками, и от этих движений синяя русалка на его груди то и дело плескала мощным хвостом, словно пыталась спрыгнуть с нее в тихие воды поросшего камышом пруда. Ромул Луций сел на пригорок и вздохнул:

— Так у них, Плиня, и поговорка такая есть: что положено Юпитеру, то не положено быку.

— Слыхали! — жарко вскричал Кнехт. — Кво ликет Юви, нон ликет бови! Но и наоборот ведь говорится, Рома, кво ликет бови, нон ликет Юви! Но ведь они, козлы, только в свою сторону считают! Второй раз нас за что выпороли? За пререкания с корникулярием. А мы пререкались? Нет, Ром, ты честно скажи — мы пререкались? Мы ведь не пререкались, мы его понять хотели, хрена однорогого. Жениться не успел, а рог уже вырос. Погоди, баран однорогий, ты только женись, у тебя не только второй рог вылезет, они у тебя еще на голове куститься станут! Я ему в шутку сказал, Рома, а меня пороть поволокли. Тебя, спрашиваешь, за что выдрали? Тебя, Рома, за дело отодрали. Не надо было, блин, над несчастьем товарища смеяться!

— Да я не смеялся! — возразил Ромул Луций.

Плиний Кнехт спокойно и нехорошо осмотрел товарища и согласился с ним.

— Правильно, Рома. Ты не смеялся, ты, блин, ржал не хуже колхозного жеребца! Ладно, братила, оба мы с тобой обиженные. В третий раз нас за плохо вычищенные котлы сечь приказали. А сами они их чистить пробовали? Патриции гребаные! Экономят все, на пасту ни одного сестерция не выделили. А ведь списали они на это бабки, точно списали, Рома, это я тебе говорю. У кассира морда воровская и глаза такие, что я ему не только кассы, поля убранного охранять не доверил бы. Сами денежки, блин, гребут, а нас с тобой в кнуты! И правильно мы, братан, сделали, что котлы эти цыганам продали. Все равно мы их отчистить как следует так и не сумели. В любом случае нас под кнут послали бы, а так мы хоть копейку, блин, за наши побои срубили, не так было обидно очко под кнут подставлять! А дальше что? Что дальше, Рома? Жалованья нам не платят, в насосники, блин, загнали, воду им, козлам, в термы качать. Да нас с тобой в рабы записали, Рома, в рабы, а не легионеры! Рабы мы, Рома, чтобы у этого корникулярия второй рог вырос!

Плиний Кнехт досадливо метнул в тихие воды пруда плоский камень, и тот заскакал по темной поверхности, оставляя за собой расходящиеся круги.

— А что делать? — печально спросил Ромул Луций. — Я у одного старика уже спрашивал, как из легиона на дембель уйти. Знаешь, что он мне сказал? Только смерть может освободить от почетной службы в легионе. Понял? Только смерть!

— Что ж нам ждать, когда они нас до смерти запорят? — уныло сплюнул в воду Плиний. — И так уже все очко в шрамах!

— Дезертировать надо, — авторитетно сказал Ромул Луций. — И рвать когти из района. Ты говорил, что у тебя тетка на Урале живет?

— А поймают? — вздохнул Кнехт. — Хорошо, если только выпорют. К этому мы, блин, уже привыкли. А если за дезертирство у них другие наказания?

Ромул Луций помолчал, задумчиво глядя на камыши.

— Децим, что без риска не обойтись, — сказал он. — Районное начальство их прячет, карантин объявили, чтобы в Бузулуцк никого не пускать. Значит, кто-то должен до области добраться, глаза там людям раскрыть. Явимся мы с тобой в областную ментовку или в КГБ, доложим, как разведчики, мол, вскрыли появление незарегистрированных вооруженных иностранцев на территории Бузулуцкого района. И не только, братила, вскрыли, но и внедрились в их ряды для выявления коварных намерений захватчиков…

Плиний Кнехт не то всхлипнул, не то засмеялся.

— Ну, Рома, да ты чудила на букву «М». Ты посуди сам. Явимся мы к ментам, расскажем им про римлян древних. Ты бы в такое поверил? Хрена лысого ты бы в это, Рома, поверил! А если в области в ментах сплошные дебилы сидят и они нам поверят, то для проверочки один хрен Дыряеву позвонят. И чем все закончится? Психушкой это все, психушкой закончится! Какие римляне? Какие мечи? Пропишут нам, братан, смирительные тельняшки и уколы в задницы наши многострадальные делать начнут. И будем мы в психушке клопов давить, пока от санитаров шарахаться не начнем. Здесь тебя за неделю четыре раза выпороли? Там, братан, за день недельную норму выписывать будут. У меня дядя с Тростяновки в психушке лежал, уж он мне порассказывал о порядочках в дурдоме! Будут нас там, Рома, п…ть. В лечебных, блин, целях. Ты об этом подумал?

— Может, ты и прав, — печально согласился Ромул Луций. — Только нам с тобой и здесь ловить нечего. Я уже сидеть не могу от ихней педагогики. И самогону — хоть весь Бузулуцк обшарь — хрен найдешь. Туган подходит, братила!

— А все ты! — внезапно обозлился Плиний Кнехт. — Юрисдикция цезаря! Юрисдикция цезаря! Цезарь далеко, а центурион близко. Знал бы заранее, я бы к их казармам ближе километра не подошел бы! В сестерциях будем жалованья получать! — похоже передразнил он Ромула. — В плетях мы его, блин, получаем. Согласно ведомости!

Ромул Луций хотел что-то возразить, но передумал. И вовремя — по дороге к пруду шел корникулярий. Корникулярий был в спортивном костюме, но офицерское свое отличие в каптерку не сдал — рог на шлеме блестел не хуже шпиля на ленинградском Адмиралтействе.

— Ша, Плин! — бросил Ромул, вскакивая. — Погнали воду качать. Идет эта гнида однорогая! Засекет, что сачкуем, опять после вечерней поверки к ликторам пошлет. У меня очко не железное, ему, не как сердцу утесовскому, покоя хочется.

Они взялись за красный пожарный насос, заставляя воду пениться и шипеть в трубе. Ручной насос римляне конфисковали в местной пожарной специально для обеспечения работой провинившихся. Скучать Плинию Кнехту и Ромулу Луцию не приходилось.

Корникулярий, увидев их за работой, остановился, понаблюдал из-под руки, что-то одобрительно крикнул и повернул по направлению к школе, где располагались римские казармы.

— Слышь, Плин, — работая насосом, сказал Ромул Луций. — А может, в самом деле не надо воровать и водку жрать? Как там корникулярий нам говорил: живи по уставу — обретешь ты честь и славу. Вдруг он прав? А?

— Для дураков все это, Рома! — Плиний Кнехт выпрямился и утер рукавом спортивного костюма трудовой пот со лба. — Кто смел, тот и съел. Вот если бы мы ихнюю кассу с сестерциями взяли, тут бы нам, братила, и была бы честь и слава!

— Да на хрен нам ихние сестерции? — хмыкнул Ромул Луций. — Что на них купишь? Головку от патефона?

— Не, братан, — сплюнул в воды пруда Плиний Кнехт. — Тупой ты все-таки, извини, братила, я хотел сказать, не тупой, а неразвитый ты все-таки. Эти сестерции в наши дни антиквариат, за них сейчас хорошие бабки срубить можно!

Нет, сколько же у нас все-таки еще осталось мечтателей, верящих в пещеру Али-бабы, в джиннов и домовых, в заговоренные клады и просто в знахарей и магов. Вон один только Алан Чумак сколько воды людям с телевизора зарядил! И ведь верили же, давились в очередях на его целительные выступления. А он, между прочим, не ваши баночки, граждане, заряжал. Он свой банковский счет заряжал.

Дошло до того, что по Сибири, говорят, гастролировал парень один под именем Чумака. И что удивительно, он ведь тоже полные залы собирал и даже документы у него никто ни разу не проверил! Есть еще люди в русских селениях! Они навроде аверченского городового, который из всех полезных обществу людей выбрал старого еврея, который из пятаков шоколадки изготовлял посредством аппарата и происходящих в нем химических реакций.

Ромул Луций и Плиний Кнехт были именно из таких граждан. Их у нас много еще, желающих без особого труда на чужом горбу в рай прокатиться. При разговоре о сестерциях, за которые можно срубить хорошие бабки, глаза у Ромула Луция жадно и оживленно заблестели.

— А ты что — знаешь, куда их скинуть? — спросил он.

— Был бы товар, — туманно отозвался Плиний Кнехт, — а купец всегда найдется!

Забыв про насос, они сели на берегу пруда и зашептались, прикидывая, куда они потратят вырученные от реализации древних монет деньги. Ромул Луций в мечтах не уходил дальше грандиозной попойки с обнаженными блондинками в Гаграх. Сам он там никогда не был, но по телевизору все выглядело заманчиво и прекрасно. И, откровенно говоря, сам Ромул резонно полагал, что блондинки с коньяком морского отдыха испортить не могут. Плиний Кнехт был воображением побогаче — он представлял себе покупку белых штанов и отъезд в Рио-де-Жанейро, куда так стремился герой единственной книги, прочитанной Кнехтом еще в десятом классе. Нормальный был анархист, балдежник такой, ну прям красная шапочка. Гнедой афер. Академик, блин. Можно сказать, борзой аллигатор. Умел баки забить. Классно бороду пришивал. Остап его звали. Точно, Остап Балдерис. Сначал он за стульями гонялся, потом жука одного подпольного с лимонами зашпилил, крутые бабки снял и за бугор подался, но его на границе румыны обули. Все, блин, отняли и до этого самого Рио-де-Жанейро не дали докандехать, козлы. Пацаны с ним клевые были. Балаганов Саня и Паниковский. Помнится, читая эту книгу, Плиний Кнехт животик надорвал. Но арбуз, честно говоря, только у этого самого Остапа Балдериса варил. Остальным только на вассере стоять. Больше чем на атасника никто из них не тянул. Только гири тырить были способны да базары гнилые вести. Бакланье, одним словом. А он, Плиний Кнехт, не фраер, для него и балдоха по-особенному светит. Он своего добьется. Отслюнявят ему барыги балабаны за сестерции эти, он сразу с этим воздухом на бан рванет и крылышками только мусорам помашет. Не все же им банковать! Не будет Плиний Кнехт шестеркой, сам в батары выйдет! Будет в солнечном Рио положняком жить, шикарным зарубежным прошмандовкам палки кидать, бухало только самое крутое без гамырок, шмотье от Кардена, и никаких гапонов рядом. А если ему гравюры вправят, то Плиний Кнехт их быстро в гребни захезанные произведет, никакой зоны не понадобится!

Раскатал Плиний Кнехт губы, прикинул, как в зарубежной столице гужеваться будет с тамошними давалками, и до того у него на душе хорошо стало, словно двинулся он или ширнулся. И напрасно он в расслабуху пошел. Рядом послышался пронзительный фальцет корникулярия, и, еще не открывая глаз, Плиний Кнехт поймал расклад: влипли, блин. Надо сказать, что взявшись переводить думки Плиния на обычный русский язык, любой переводчик столкнется с определенными трудностями. Это вам не с латыни переводить, тут особый словарь требуется.

Автор долго думал, как ему донести мысли Плиния Кнехта до читателя и сделать их понятными и доступными. Помещать в конце произведения словарик? Пожалуй, неудобно будет читателю метаться туда и обратно по тексту. Сделать сноски на манер великого русского писателя Льва Толстого? Но такие сноски делают художественное произведение похожим на научный трактат. Положение спас один знакомый, заглянувший однажды на огонек. Судьба к нему была немилосердна, и по молодости лет товарищ дважды чалился в зоне или, говоря по-русски, отбывал заслуженное и справедливое наказание… Прочитав написанное, он пожал плечами и сказал: «Кому он нужен, твой перевод? Нормально написано, по-русски, только дурак не поймет». По зрелому размышлению я последовал совету этого товарища. Воровской жаргон давно вошел в нашу жизнь, и многое из сказанного будет доступно любому взрослому читателю. А если кто-нибудь Плиния Кнехта не поймет — и слава Богу!

Глава одиннадцатая,

в которой рассказывается о мучительных размышлениях бузулуцких руководителей и гениальном озарении председателя исполкома И. А. Волкодрало

Митрофан Николаевич Пригода обошел председателя исполкома кругом, глядя на него с тихой ненавистью. В Древнем Риме тех, кто приносил плохие вести, бросали львам и тиграм на закуску. Ни львов, ни тигров в Бузулуцке не было, а если бы они и были, то никто бы не понял желаний Митрофана Николаевича, будь он даже не первым, а единственным секретарем райкома. Кормить хищников руководителями, пусть даже районного масштаба, было недопустимо. Мало ли что в плебсе говорят! Слава Богу, у нас не Рим и не арабские халифаты! Иван Акимович понимал состояние первого секретаря, он и сам бы без особой радости отнесся к тому, кто сообщил бы ему о направленной из области комиссии. Хитроумная затея с карантином пошла прахом. Она рушилась на глазах и грозила похоронить под своими обломками создателей.

— Хто ж розумел, Николаич, иго усе воно так повернеця? — развел руками предисполкома. — Хотелось же як краще!

— А получилось, как всегда! — ядовито сказал Пригода. — Теперь по вашей милости и коров резать приказали, и комиссию в район направили! На кой ляд мне в районе областные уши и глаза?

Иван Акимович пригорюнился. Уж он-то на своей шкуре испытал, что такое обкомовские чрезвычайки. Еще и Богу свечку поставишь, что на дворе не сороковые! Помнится, у те роки после одной комиссии все руководство соседнего Кагановичского района як бик слизав.

Надо отметить, что Иван Акимович был руководителем советской закваски и перековываться в соответствии с мудрыми указаниями недавно назначенного Генерального секретаря ЦК КПСС не спешил. Хто знает, як все воно повернеця?

При перестройке — главное не спешить. Уж лучше догонять, чем заплутаться!

Осторожный и мудрый был Иван Акимович, потому и просидел на своем посту добрых тридцать шесть лет. Еще з млодых хлопцив начинал, тогда дуршв на таких постах не держали.

— Тильки хлопоти от этой иностранной солдатни, — пригорюнился предисполкома. — Ни найкрайщой выгоды!

— Мыслитель! — фыркнул Пригода. — Я, что ли, их приглашал? А теперь что?

Волкодрало опять подумал, морща лоб и щурясь от старательности.

— А если в пионерлагерь отправить? — от внезапного озарения забыв ридну мову, предложил он. — Все одно он еще пустует. Учатся детишки пока еще. Когда еще заезд будет! А мы их в лагерь, пусть комиссии по городу шастают, не найдут они ни черта!

Пригода продумывал предложение председателя исполкома ощупывающе и осторожно. В румяном яблочке тоже бывает червоточинка! Предложение Волкодрало было заманчивым, и изъянов в нем видно не было. Правильно говорят: с глаз долой — из сердца вон!

— Мысль, конечно, стоящая, — одобрил он задумчиво. — Только вот как их в лагерь вывезти? Под каким соусом?

Волкодрало задумчиво и огорченно посопел.

— Думать треба, — согласился он. — Це ж забугорт громадяне! 3 мени шософ поганий. Що робити?

— Ты мне эту хохлацкую мову брось! — строго сказал Пригода. — Я сам, понимаешь, с Николаевщины, а язык не ломаю.

Волкодрало промолчал, но украинские интонации в голосе его исчезли. Крепка и тверда партийная дисциплина. Колы батько приказал, на эсперанто изъясняться станем.

— Просто их не возьмешь, — мягким южным говором сказал предисполкома. — Им не прикажешь, Митрофан Николаевич, они сами прикажут кому хочешь, за милую душу! На той неделе они у моей свояченицы самогон изъяли. Триста литров браги свиньям скормили, подлецы! И что обидно, Митрофан Николаевич, они ведь к Надьке с милицией пришли. А милиционеры хоть и знали, к кому пришли, а акт составили. Все изъяли — и емкости, и аппарат, и самогон готовый. А ты сам знаешь, какой у Надюхи самогон! Сказочная фантазия, а не напиток. Спичку поднесешь — полыхнет, як нефтяная скважина. Я сразу к Федору Борисовичу побег, и ты знаешь, что он мне ответил?

Пригода поморщился.

— Хреновину ты несешь, Иван Акимович. Я тебя о деле спрашиваю, а ты пургу метешь. Какая брага? Какой самогон? Я тебя спрашиваю, что нам с этими римскими бандюгами делать? Ты об этом подумай, хрен с ним, с самогоном, пшеницы да сахара на наш век хватит!

Волкодрало обиделся.

— Конечно, — желчно и печально сказал он. — Не свое, так и не жалко!

Пригода сел в кресло, дотянулся до графина и шумно выпил стакан воды.

— А Клавка твоя где? — спохватился предисполкома. — Неужто уволил?

— Не соответствовала она требованиям, — туманно сказал Митрофан Николаевич.

Иван Акимович улыбчиво шевельнул усами.

— Это ж с какого времени? — поинтересовался он лукаво. — Вчера, значит, соответствовала, задом в приемной крутила, а сегодня, значит, требованиям не отвечает? С чего это они так возросли, Николаич?

Он вдруг просветленно охнул и догадливо прикрыл усы рукой.

— Римлянин? Птолемей который?

— Не ерунди, — нахмурился первый секретарь. — При чем тут римская солдатня? Просто не отвечает Клавдия Гавриловна высоким требованиям звания советского партийного работника. Не работала она, понимаешь, над своим уровнем, не держалась достойного имиджа. Ладно, — махнул он рукой. — Хватит о бабах, Ваня. Что делать с этими древними иностранцами будем? Не с милицией же нам их в лагерь отправлять? Да и не поможет она нам в этом.

— Зачем же с милицией? — посерьезнел предисполкома, и неожиданная лукавинка вдруг снова заиграла в его взоре. — Погоди… погоди… Вот именно с милицией мы их и отправим! Обязательно с милицией!

— Да ты сдурел? — вскипел Митрофан Николаевич. — Да они нашу милицию по кочкам понесут! А может, и нести не понадобится, они с милицией сдружились уже, вместе дежурят, дебоширов разнимают. Самогонку изымают, — напомнил он. — Невзирая, значит, на чины и ранги.

— Отольются им мышкины слезки, — туманно пообещал Волкодрало. — Но тут ты, Митрофан Николаевич, не прав. Мы их с милицией отправим. Под ручку, так сказать. Вместе дежурили, вместе и на соревнования поедут!

— Нет, Ваня, ты уже окончательно сдурел, — поставил диагноз первый секретарь райкома и осекся. — Как ты сказал? Куда они поедут?

— В пионерлагерь имени Дзержинского, — довольно потер руки Волкодрало. — На спортивные состязания. Как они у них называются? Олимпиадами?

— А хрен их знает, — сказал первый секретарь. — Вроде олимпиады были у греков, а у этих… Да нехай будет Олимпиада, лишь бы подальше от глаз чужих!

Хорошие идеи редки. Когда они приходят в голову, человек ощущает себя гением. Не был исключением и Волкодрало. А шо? Кожна люди-на, кожен звичайний сияч, чи садовник, чи работник, — философ. Тильки вин не пише трактат.

Подполковник Дыряев в замысел руководителей района вник сразу.

Доведенные до него Митрофаном Николаевичем идеи подполковнику пришлись по душе. Во-первых, это давало ему совершенно официальные основания переложить все на плечи своего заместителя. Во-вторых, это позволяло ему отдохнуть от необременительного, но иногда приедающегося семейного быта. В-третьих, сразу решались все проблемы и осложнения с комиссиями, если таковые объявятся в Бузулуцке. И наконец — возможно, это было самым главным, — отъезд на природу давал возможность оглядеться и подумать о будущем. А оно вызывало опасения именно своей кажущейся безмятежностью. Борьба с самогонщиками привела население района если не к трезвому образу жизни, то к значительному его отрезвлению. А это в свою очередь сказалось на уличных и бытовых ссорах, семейных скандалах и, как это ни странно, повлекло за собой сокращение краж из коллективных хозяйств. Для чего воровать, скажем, комбикорм или отруби, если за них и бутылки не выручишь?

Первоначально активность римских легионеров едва не вывела бузу-луцкую милицию в передовые подразделения, но уже впоследствии бурный ручеек правонарушений все мелел, и все чаще отсутствие показателей в борьбе с преступностью, а тем более почти полное отсутствие таковой, вызывало справедливые нарекания областных руководителей, полагавших, что там, где живут люди, преступность обязательно пускает свои криминогенные корни. Как сказал на одной из коллегий начальник Управления внутренних дел Андрей Чегеварович Айрапетян, преступности нет только среди пингвинов, и то только потому, что в Антарктиде невозможно купить ни водки, ни анаши.

Требовалось найти золотую серединку, чтоб и областные волки были, так сказать, сыты, и районные овцы целы. А для этого следовало крепко подумать и, возможно, даже кое-что обсудить с руководителем выходцев из прошлого. Поэтому необходимость выезда в пионерский лагерь для проведения римско-советских игр — наподобие Игр доброй воли — начальник районной милиции Федор Борисович Дыряев воспринял как руководство к действию и прямо из райкома партии отправился в милицию, чтобы дать личному составу необходимые указания и разъяснения.

Глава двенадцатая,

в которой рассказывается об изменениях в жизни провинциального городка Бузулуцка, о создании Гладышевым аллеи Цезарей, о причинах плохого настроения корникулярия Феста, из-за чего очередной раз были наказаны Плиний Кнехт и Ромул Луций

Бузулуцк преображался.

Вслед за строительством терм и водопровода легионеры начали наводить порядок на улицах городка. Правонарушители уже не штрафовались, а получали свои пятнадцать суток, чтобы за то время не только осознать недостойность своего поведения, но и приложить все силы к благоустройству улиц и площадей Бузулуцка.

Особенно изменился центр городка. От улицы Ленина до Центральной площади протянулась вымощенная булыжниками аллея, вдоль нее стояли гипсовые бюсты римских императоров, которые сноровисто ваял ставший городским скульптором Степан Гладышев. В лунные ночи аллея выглядела жутковато, римские цезари выходили у учителя рисования похожими на малые народности Кавказа, а огромные горбатые носы бюстов, в зависимости от взглядов критиков, могли послужить обвинению в яростном антисемитизме или, напротив, — в столь же оголтелом сионизме.

Рентгенолог Бузулуцкой районной больницы Кирилл Адамович Хожацкевич, променявший в юности белорусские леса и болота на степные просторы Придонья, в центральной части города бывал редко. Причины к тому у него были. Вернее сказать, что у него не было особых причин выбираться в центр города. Однако с процветанием в городе сухого закона Кириллу Адамовичу приходилось в поисках любимого напитка забираться все дальше от дома. Однажды в состоянии бездумного оживления, уже ближе к полуночи, Кирилл Адамович забрел на аллею Цезарей, которая была погружена во мрак, потому что лампочки близлежащих фонарных столов были разбиты малолетними хулиганами. Бывшая у Дома культуры на посиделках молодежь сначала услышала дикие крики Кирилла Адамовича: «Все на одного! Да? Все на одного, сволочи!», потом послышались гулкие удары, и все увидели бывшего белоруса, ощутившего себя отчаянным казаком. Хожацкевич держал в руках толстый железный прут, а его одежда и лицо были в мелкой гипсовой пыли, от чего Кирилл Адамович сам напоминал памятник, сошедший с пьедестала. Рентгенолог дико и безумно озирался, и было видно, что он способен сейчас не просто на геройский поступок, а на подвиг, вступив в битву с хамски ведущими себя лицами кавказской национальности. К тому времени благодаря средствам массовой информации этот термин уже начал приживаться среди населения страны, заменяя более грубые названия, бытовавшие в Придонье.

Безумная храбрость врача стоила аллее Цезарей десятка разбитых бюстов. Дежурившие в центре милиционеры справедливо посчитали Кирилла Адамовича нарушителем общественного порядка, а судья поутру опрометчиво оценил мужественное поведение героя в десять суток. Однако уже через двое суток стало ясно, что цезарей на аллее хоть пруд пруди, тем более что Гладышев сноровисто восполнил потери среди них новыми отливками, а рентгенологов в районе явно не хватает.

По ходатайству руководства больницы Федор Борисович Дыряев разрешил рентгенологу отбывать административный арест на основной работе, резонно рассудив, что более вредного и тяжелого производства в районе все равно не найти. Воспрянувший духом рентгенолог, однако, тут же потребовал, чтобы ему засчитывали сутки за трое по причине того же вредного производства, и только угроза Дыряева взыскать с рентгенолога ущерб за разбитые бюсты и явно завышенная Гладышевым оценка своего творчества несколько урезонили обнаглевшего врача.

Месяца не прошло со времени появления легионеров в Бузулуцке, а архитектура городка уже претерпела определенные изменения.

Не редкостью стали уже перистили — внутренние дворики с цветами, обнесенные ребристыми колоннами с узорчатыми портиками.

На Центральной площади сразу за аллеей Цезарей появился комбиций — возвышенная часть форума для проведения народных собраний.

Колхозный рынок стал местом всех торговых сделок; блещущий чистотой, коей немало способствовали «суточники», он быстро обрел популярность среди бузулукчан, которые уже называли его на римский манер базиликом.

Среди модниц Бузулуцка большую популярность завоевывали котурны — высокие сапоги с раструбами.

Улицы и кварталы жители Бузулуцка меж собой называли сигиллариями. Даже пьяницы, собиравшиеся у пивной на втором участке, опасливо оглядевшись и убедившись, что легионеров поблизости нет, спрашивали друг друга:

— Ну что, квириты, сообразим на троих?

Некоторые римские слова и выражения прочно входили в лексикон бузулукчан. Многие называли деньги не иначе как аргентариями, а кошелек — крименой; девушек романтично начали называть вирджиниями, пьяницы обрели благозвучное имя бибентисов, а колхозников зачастую называли кампихомами, соединив латинское название сельскохозяйственных угодий и человека.

Часто можно было услышать, как один бузулукчанин говорит другому, что не хрена со своими лексами в чужой дом соваться или что ты свои лексы устанавливаешь, матер туа! Но, пожалуй, это было самым безобидным из усвоенного жителями Бузулуцка от выходцев из прошлого.

Присутствие римских солдат в городе становилось все более заметным, и Дыряев все чаще задумывался о возможных последствиях этого невероятного вторжения и примерял к нему свою будущую судьбу. Будущее тревожило Федора Борисовича своей неопределенностью, но он успокаивал себя мыслью, что люди живут и на пенсии, а уж его-то точно дальше гражданки не пошлют и больше пенсии не дадут. И что было самым приятным — меньшая пенсия ему тоже не грозила.

И все-таки не хотелось начальнику милиции, чтобы приехавший из области чин спросил его насмешливо:

— Перед кем спину ломаете, товарищ подполковник? Перед древним Западом преклоняетесь?

Корникулярий Квинт Курций Фест был не в самом добром расположении духа.

Явно наступали дни, которые никому бы не пришло в голову отметить белым камешком. Дисциплина в подразделении падала, по утрам уже не все легионеры появлялись в гимнасии, чтобы укрепить дух и сделать здоровым тело. Просматривались явные реформы к худшему. Экс темпоро требовалось сделать что-то неординарное, как-то встряхнуть легионеров, оторвать их от засасывания в трясину провинциальной жизни.

Войдя в казармы, корникулярий хмуро огляделся и пробормотал, ни к кому персонально не обращаясь:

— Превратили казармы в лупанарии!

Да, все внутри в казармах напоминало не воинское помещение, а публичный дом. Особенно красотками, вырезанными из журналов и любовно развешанными легионерами на стенах. Висели на этих стенах и нестареющая Джейн Фонда, и обаятельная Синди Кроуфорд, нашлось на стенах место для Шэрон Стоун и Наташи Негоды, и множество других менее именитых, но столь же грудастых и длинноногих див подмигивали легионерам по вечерам: «А ты приобрел себе новый „Плейбой“?»

Пройдя в каптерку, корникулярий содрал ненавистные штаны, облачился в доспехи и трижды подряд исполнил римскую строевую песню, от проникновенного припева которой перехватывало в горле от гордости за империю.

Славлю цезаря! Славлю цезаря!

Славлю смертью своей в бою!

Исполнив песню, корникулярий вытер слезы, снял форму и вновь облачился в презираемые штаны.

— Вина! — приказал он, и каптерщик торопливо подал чашу.

Корникулярий отпил глоток и выплеснул содержимое в мордатого хозяйственника.

— Почему вино неразбавленное? За скота меня считаешь?

От промаха каптерщика настроение испортилось еще больше. Квинт Курций Фест прошелся по казарме.

Общение с местными контрактниками не прошло даром для солдат. Двое легионеров, сидя за столом, увлеченно играли на пальцах в «тюремное очко». Этой игре римлян научил Плиний Кнехт. Несмотря на ее примитивность и то, что шевелить пальцами при разговоре в легионе считалось неприличным, игра прижилась и получила распространение, хотя корникулярий строго наказывал за нее легионеров.

Заметив начальство, легионеры немедленно прекратили свои манипуляции, но поздно — злорадно усмехаясь, Квинт Курций Фест назначил их на уборку помещения, которая в легионе считалась занятием неблагородным и нудным.

Настроение корникулярия несколько улучшилось, и, отправив еще двоих провинившихся на очистку Американского пруда от тины, Курций Фест начал улыбаться.

«Эст модус ин кебус, — думал он. — Я не допущу, чтобы о легионе пошла мала фама. Плохая молва не делает чести солдату, и если центуриону Присту эта честь не дорога, то я беспощадной ману буду подобные нарушения пресекать! Пропила ману!»

Курций Фест был настоящий цивилис Романус, воспитанник легендарного Кая Валерия Пробста, прославившегося в Парфянских походах; спартанец по духу, корникулярий не терпел расхлябанности. Была бы его воля, этот гнусный городок давно бы дрожал при одном только упоминании имени цезаря! По мнению Курция Феста, центурион был излишне лоялен к жителям Бузулуцка. Его заигрывания с аборигенами корникулярию не нравились: с точки зрения Феста, Птолемей Прист вел себя возмутительно. Он явно распустил легион. Виданное ли дело, чтобы римский воин не провел утренние часы в гимнасии? Виданное ли дело, чтобы римский воин ссылался на срок службы и объявлял себя стариком, отправляя вместо себя более молодых соратников? А эти самовольные уходы за пределы казарм, эти любовницы, которые своими взглядами раздевают легионеров? Разве таких заставишь дома сидеть и шерсть прясть?

Хоть и говорят, что де густибус нон эст диспутандум, но с точки зрения корникулярия, ни одна из них не годилась в подруги римскому легионеру. Смазливы, но не серьезны, смешливы, но не умны. Как тут было не спорить о вкусах?

И сам центурион увлекся такой красоткой. И увлекся так, что позабыл о делах легиона! Корникулярий негодующе покачал бритой головой.

Но о вкусах нон эст диспутандум, особенно если это вкусы твоего начальника. Квинт Курций Фест это понимал. И все-таки раздражение его было так велико, что, столкнувшись в дверях казармы с праздношатающимися Ромулом Луцием и Плинием Кнехтом, корникулярий на мгновение потерял дар речи, но тут же пришел в себя и со злорадством приказал бездельников выпороть.

— За что? — в один голос и с нескрываемым отчаянием, совсем не подобающим римскому воину, вскричали несчастные.

— Немо пруденс пунит, квиа пеццатум эст, сед не пеццетур![19] — туманно сказал корникулярий.

В этом корникулярий уподобился цыгану, выпоровшему цыганенка за кражу, которой тот еще не совершал. Но не объяснять же глупцам, что в их лице Квинт Курций Фест наказал весь разболтавшийся легион, более того: в их лице он наказывал и центуриона Птолемея Приста, да будет защитой ему Юпитер!

Так корникулярий понимал службу и воинскую дисциплину. За проступок одного отвечают все.

Глава тринадцатая,

в которой центурион Птолемей Прист рассуждает о религии, а затем объявляет Клавдии о своем скором отъезде на Игры, ведутся рассуждения о сущности командированных, а в Бузулуцк прибывает парткомиссия Царицынского обкома партии

— Странные вы люди, — сказал Птолемей Прист. — С виду нормальные, а преступникам поклоняетесь!

— Что вы такое говорите, Птолемей Квинтович! — вспыхнула Клавдия.

Они с центурионом Пристом возвращались из церкви, где Клавдия поставила свечку Богородице, в надежде на ее заступничество. Как говорится, сама не плошай, а на Бога надейся! Хотелось Клавдии, чтобы и Птолемей с ней остался, и чтоб Митрофан Николаевич ее вновь к секретарской работе допустил. Совмещение таких противоположных желаний знакомо, пожалуй, всякому. Народ наш даже по тому случаю очень удачную поговорку сложил. Кстати, на латыни она совершенно не звучит, поэтому все в Бузулуцке предпочитают пользоваться русским вариантом. Наиболее удачное литературное воплощение этой поговорки можно найти в эпиграмме современного бузулуцкого литератора Марциала Старикова, вступившего совсем недавно в Союз писателей России:

В друзьях своих души не чая,

тайком вынашивает месть.

И, наслажденье получая,

он все же рыбку хочет съесть!

Разумеется, что писалось это не о Клавдии, а совсем по другому поводу. Женщине таких строк не посвящают. Это ведь совершенно естественно для них — желать всего сразу, причем высшего качества и в необходимых количествах.

Клавочка была всего лишь женщина, поэтому, однажды получив желаемое, она старалась изо всех сил удержать его.

Слова Птолемея Приста Клавдия восприняла с негодованием:

— Какой еще преступник? Христос с вами, Птолемей Квинтович!

Центурион терпеливо объяснил:

— Кого на кресте распинают, Клавдия? Преступников на кресте распинают. Раз на крест отправили, значит, сильно провинился человек перед людьми. А этому еще до распятия кличку дали — Крест. Значит, людей на дороге грабил, из лупанариев не вылезал. Зачем такому поклоняться? Разве хороших богов мало? Минерве, вон, молись или Весте…

— Ах, вот вы об чем, Птолемей Квинтович, — успокоилась Клавочка, поняв, что милый друг просто религиозно неграмотен. — Ну, будет время, мы с вами потолкуем… — И вдруг встревожилась: — Придешь сегодня? Или опять в своей казарме порядок наводить будешь?

Птолемей Прист вздохнул.

— Уезжаем мы завтра, — сообщил он печально. — На состязания.

Клавочка даже остановилась.

— Как это — уезжаете? Куда?

— Соревнования будут, — сказал центурион. — Стрельба из лука, гимнастика, метание копья, бег на разные дистанции. Федор игре особой нас обещался научить. Футбол называется.

— Это все Митрофан Николаевич придумал! — со слезами догадалась женщина. — Чтобы ты ко мне не ходил. Ревнует старый пень! Сколько раз он ко мне со всякими соблазнительными предложениями подкатывался! Пудры французские дарил! Вот козел лысый!

Клавдия и еще грубее выражалась, нанося непоправимый урон авторитету партийного руководителя, но центурион успокоил женщину, положив тяжелую руку на ее хрупкое плечо.

— Нет такого, кто воспрепятствовал бы нашей встрече, — сказал он. — Не родился еще такой, а если и родился, то долго не проживет!

— Да вас же в «Орленок» повезут, — всхлипывая, догадалась Клавдия. — Или в который имени Дзержинского… Это ж пятнадцать километров от Бузулуцка!

Центурион, уже знакомый с бузулуцкими мерами длины и веса, мысленно перевел километры в стадии. Выходило немалое расстояние, но терпимое.

— Не плачь, — снова сказал он. — Я к тебе ночью буду прибегать!

Последние слова Клавдия оценила по достоинству. В самом деле, много ли найдется мужчин, которые, целый день прометав копья и про-состязавшись с другими мужчинами в беге и умении махать кулаками, будут способны, а главное — будут иметь желание отправиться в пятнадцатикилометровый путь, чтобы встретиться с женщиной, которая жаждет отнюдь не разговоров и бесед при ясной луне, а под утро отправиться в обратную дорогу, чтобы с первыми криками петухов уже оказаться в кругу друзей и товарищей?

Тут мне, конечно, могут возразить, что подобный героизм свойствен не только доблестным римлянам, но и русскому мужчине. Мне, конечно, напомнят армейские самоволки, когда за ночь дважды — туда и обратно пересекались обширные местности в зоне пустынь или полупустынь. Не спорю, дорогие товарищи, но согласитесь и вы, что в таких марш-бросках кроется благородное и святое безумие, достойное настоящего мужчины.

Пока русская женщина с гордым мужским именем Клавдия убивалась из-за разлуки с центурионом Птолемеем Пристом, комиссия из области уже была на подступах к Бузулуцку.

Всегда и везде комиссии почему-то формируются из любителей халявы.

Язвенники и сердечники в командировках преображаются — при одном только намеке на халяву болезни отступают, глаза командированных начинают блестеть, и в общении с народом командированные становятся значительно мягче и приветливей, а древний латинский принцип до ут дес, даю, значит, чтоб и ты сделал, становится понятным без перевода. Автор за свою жизнь не раз встречал и провожал различного рода комиссии и может смело сказать, что за обильным столом проблемы решать проще, нежели в кабинете, сама канцелярская обстановка которого весьма располагает проверяющего к усердию.

Интересно отметить еще одну особенность: командированный более стоек в условиях командировки, нежели дома. Если дома он падает мордой в салат уже после второго стакана, то на берегу заманчиво и аппетитно пропахшей шашлычным дымом реки стойкость и адаптация командированного к спиртному возрастают до пяти, шести и более стаканов.

Самое удивительное заключается в том, что любой командированный способен к продолжению застолья уже с утра, хотя в домашних условиях этот же человек поутру не способен оторвать голову от подушки и даже не в состоянии прильнуть к стакану с живительным рассолом.

Наиболее адаптированы к командировкам жители столицы нашей Родины. Это и неудивительно — поколение за поколением москвичи адаптировались к роли командированных; истинные халявщики, они способны на многое. Автор в том твердо убежден, потому что общался со столичными жителями длительное время.

Впрочем, читатель и сам знает все изложенное. Командированные проникли во все сферы нашего быта. Дотошными статистиками уже подсчитано, что на каждого работающего в нашей стране приходится три проверяющих, над которыми также имеются проверяющие, которых в свою очередь тоже есть кому проверять. Наше общество можно представить как перевернутую усеченную пирамиду, в которой каста проверяющих и контролеров имеет свою самоценную и обязательную роль.

Комиссия, направленная в Бузулуцк, была сформирована из проверяющих халявщиков среднего уровня. Проверяющие такого рода никогда не претендуют на коньяк и икорно-лососевые разносолы, на ресторанное обслуживание и вывоз продовольствия из оккупи… прошу прощения — из проверяемых районов. Но свои права они знают твердо — отсутствие обязательного обеденного стола с шашлыками и запотевшей водкой они приняли бы за оскорбление, а отмену вечерних выездов на природу вообще расценили бы как бунт против государственных устоев.

Возглавлял комиссию Рудольф Константинович Скубатиев. Это был высокий пожилой мужчина, лицо которого вследствие постоянных выездов на проверки было в частой сеточке морщинок. Темные подглазники придавали лицу Скубатиева надменно-страдальческое выражение — казалось, что судьба взвалила на его плечи все тяжести мира.

Рудольф Константинович относился к тому типу партийных работников, которые способны в любое время руководить любым предприятием независимо от его профиля. Послужной список Скубатиева подтверждал это в полной мере. С тридцатилетнего возраста Скубатиев руководил более чем шестьюдесятью предприятиями, учреждениями и организациями. Он организовывал производство мебели на Царицынском деревообрабатывающем комбинате, руководил музеем изобразительных искусств, спустя полгода увлеченно занимался вопросами захоронения экологически вредных веществ в НПО «Радон», а еще через год увлеченно организовывал заготовку шкурок сусликов и тушканчиков, руководил областным ансамблем казачьей песни и пляски имени Степана Разина, заведовал канализацией и водопроводом, бился за повышение производительности труда местного ликероводочного завода, руководил комиссией по борьбе с пьянством и алкоголизмом, и наконец он возглавил контрольно-ревизионную комиссию обкома партии и понял, что нашел свое место в жизни: здесь он пустил корни, расцвел справками, указаниями и постановлениями, обжившись до такой степени, что его уже побаивалось самое высокое областное начальство.

Приезд Рудольфа Константиновича Скубатиева в район соотносился руководителями этого района со стихийным бедствием малого порядка: пожаром, наводнением и недостачей в кассе взаимопомощи. Появившись в любом районе, Скубатиев немедленно завладевал любимой служебной автомашиной местного первого секретаря, и его передвижения по местности носили хаотичный и малопредсказуемый характер. Рудольф Константинович являл собой законченный тип сердцееда — он приставал ко всем появляющимся в поле его зрения женщинам и их отказ в благосклонности полагал преступлением против системы управления. Нарвавшись на отказ, Рудольф Константинович откладывал все служебные дела и принимался плести интриги и строить козни, пока не добивался увольнения или перемещения предмета своей страсти со значительным понижением.

Растопить лед в его сердце, заставить забыть причиненные глупой, не понимающей своего счастья женщиной обиды могло только одно — халява! И чем халявнее было угощение, чем скуднее становились партийные и общественные кассы, тем добрей и милостивей становился Рудольф Константинович.

Членов комиссии Скубатиев всегда подбирал сам. На этот раз в комиссию вошел главный ветеринарный врач области Николай Гордеевич Небабин и секретарь парткома тракторно-танкового завода Иван Яковлевич Цыцыгуня. Небабина знала вся область, меткая народная молва называла его не иначе как Ящуром Цаповичем. За глаза, разумеется. А вот Цыцыгуню почти никто не знал, хоть и был он представителем гиганта сельской индустрии. Вероятно, это было следствием секретности, царившей на заводе.

Комиссия прибыла в Бузулуцк во второй половине дня. Митрофан Николаевич Пригода смотрел в окно и увидел, как из бежевой «Волги», которую притащил «Кировец», сгибаясь, выбирается долговязый Скубатиев.

За ним вылез полный, дородный и чем-то похожий на спокойного племенного быка Николай Гордеевич Небабин. Цыцыгуня оказался невысоким худощавым старикашкой лет шестидесяти пяти. Он был в пиджаке, и на пиджаке кругло желтели правительственные награды, рассмотреть которые невозможно было из-за расстояния.

Пока Скубатиев и Небабин приводили себя в порядок, Цыцыгуня успел дважды обежать автомашину, переговорить с водителем, достать из салона солидные коричневые папки и раздать их владельцам. Шустрый был этот Цыцыгуня, как вирус гриппа. Пригоде он не понравился. Именно от таких шустрых и деловитых следовало ждать всяческих неприятностей!

Митрофан Николаевич повернулся к ожидавшему за столом партийно-хозяйственному активу.

— Приехали, — сказал он.

— А Цыцыгуня? — поинтересовался Волкодрало.

— Вон он, твой Цыцыгуня, — едва не сплюнул Пригода. — Шустрый, что твой вибрион!

Глава четырнадцатая,

в которой комиссия из области приступает к проверке, а также рассуждается о направлениях в современной живописи и сообщается о музейном периоде жизни председателя парткомиссии Р. К. Скубатиева

Рудольф Константинович Скубатиев вошел в кабинет первого секретаря с широко расставленными руками, словно собирался ловить Пригоду.

— Митрофан Николаевич! — Он обнял вставшего ему навстречу первого, троекратно расцеловал его, прочувствованно похлопывая по спине. — Сколько лет, дорогой мой, сколько зим! Я уж и забывать стал, как ты выглядишь!

«А я бы тебя столько же не вспоминал!» — с любезной улыбкой подумал Пригода, в свою очередь охлопывая Скубатиева, как лучшего друга. Скубатиев за руку поздоровался с каждым районным активистом и представил членов своей комиссии. С Ящуром Цаповичем все были хорошо знакомы. Пожимая руку Цыцыгуне, все косились вопросительно на Скубатиева: смирный? не тяпнет ли?

Обошлось.

Все расселись вокруг стола. Рудольф Константинович достал из кармана пачку «Краснопресненских», подождал, пока к нему пододвинут массивную пепельницу, и, прикурив, игриво поинтересовался у Пригоды:

— А Клавдия твоя где? В отпуске? Не рано ли отправил женьчину гулять, Митрофан Николаич?

Пригода промолчал. Объяснять ничего не хотелось. Короткое объяснение породило бы лишь сальные намеки, в длинных же легко было запутаться самому.

Вместо ответа Митрофан Николаевич деловито оттопырил нижнюю губу:

— С чего начнем, товарищи?

Скубатиев посмотрел на ветеринара, на шмыгающего сухоньким носом Цыцыгуню и торопливо сказал:

— С хозяйства, разумеется. Время-то не ждет. Больных животных много?

Пригода уклончиво отозвался:

— Эпизоотию мы, в общем, локализовали…

Цыцыгуня согласно закачал остреньким носом. Ветеринарный врач медленно разлепил полные губы.

— Этхорошо, — сказал он. — Этзамечательно, товарищи руководители!

— В дороге не растрясло? — проявил бережное отношение к областным кадрам первый секретарь. — Все-таки не шутка, двести верст по бездорожью отмахали!

— Да, — с достоинством согласился Скубатиев. — Пришлось нам помучиться. Бездорожье — это наш бич, товарищи!

Пригода хитро и добро прищурился.

— Может, перекусим малость с дороги? — предложил он. — Посмотрим, как говорится, что нам Бог сегодня послал! Сытый, как говорится, голодного не разумеет, а сытые друг друга завсегда поймут.

Скубатиев вновь посмотрел на улыбающихся членов комиссии.

— Только, как говорится, на скорую руку, — согласился он. — И работать, работать, работать! Обком нас сюда не отдыхать направил и не закусывать. Обком, — поднял он длинный и желтый указательный палец, похожий на церковную восковую свечу, — послал нас сюда определить перспективы. — Он значительно оглядел нервно скрипящий стульями партийно-хозяйственный актив. — Определить перспективы и выяснить степень вашей опасности, так сказать, для соседних районов.

И так он это сказал, что члены актива нервно переглянулись — а что если и в самом деле у них ящур, сибирская чума или, скажем, сап?

— Квид хок ад бовес? — негромко шепнул предисполкома Волкодрало. К быкам это действительно не имело никакого отношения, и первый секретарь честно признался в этом:

— Рее ностра агитур!

— Нас? — уже по-русски удивился Иван Акимович.

Скубатиев строго глянулна них.

— Это, товарищи, хорошо, что вы занимаетесь повышением своего духовного и интеллектуального, так сказать, уровня, — заметил он. — Изучение различных языков — вещь полезная и нужная. Партия нас всегда призывала, так сказать, учиться, учиться и еще раз учиться, но она же учит нас не выставлять свои знания напоказ!

Удовлетворенно оглядев порозовевших от смущения партийных руководителей, Рудольф Константинович иронично и в то же время уважительно обратился к первому секретарю:

— Ну, как говорится, ведите нас, товарищ Сусанин!

«Я бы тебя повел! — подумал про себя первый секретарь. — Я бы тебя действительно завел бы куда-нибудь. Как Сусанин тех поляков! Так бы тебя заплутал, что ты бы у меня оттуда до полной победы коммунизма не выбрался!»

Любезно улыбаясь, Митрофан Николаевич Пригода поднялся и предложил всем пройти в стеклянное кафе напротив райкома партии. Официально кафе называлось «Тихий Дон», но из-за обилия «рыбных дней» местные жители метко обозвали это предприятие общественного питания «минтайкой».

Разумеется, в связи с приездом высокой областной комиссии кафе в этот день не работало, минтая в него не завозили, а столы были накрыты на членов комиссии и партийно-хозяйственный актив — а именно на тринадцать персон. В кафе Рудольф Скубатиев остановился сразу в фойе, внимательно разглядывая висящую на стене картину кисти местного художника Степана Гладышева. Картина называлась «Донские просторы», и изображен был на ней верхом на лошади казачий сотник, который из-под руки с зажатой в ней нагайкой вглядывался в бескрайние ковыли Придонья. Сотника Гладышев рисовал с управляющего четвертым отделением колхоза «Заветы Ильича» Ивана Укустова, который в районе славился своей нетерпимостью к пьяницам, прогульщикам и иным злостным нарушителям общественной дисциплины, поэтому завсегдатаи кафе картину называли «Кого бы выпороть?», а сотник на ней получился как живой — злой, жилистый, с горящим взглядом, в общем, под стать своему жеребцу из настоящих дончаков.

Как уже отмечалось, Рудольф Константинович одно время руководил Царицынским музеем изобразительных искусств, поэтому считал себя знатоком и ценителем живописи. Прищурив левый глаз, Рудольф Константинович долго и с разных ракурсов разглядывал картину и даже зачем-то присел на корточки, неестественно выворачивая шею, чтобы разглядеть картину снизу.

— Талант, — наконец сказал он, — он, так сказать, везде талант!

Цыцыгуня согласно закивал головой. Голова у него была маленькая и от частых кивков напоминала поплавок, прыгающий на мелкой донской ряби. Надо сказать, что Рудольф Константинович в живописи придерживался принципов социалистического партийного реализма, поэтому картины религиозной тематики и сомнительных направлений он в бытность директором музея изобразительных искусств держал в подвальном запаснике. Выставочные залы радовали народ светлыми и по-партийному ясными сюжетами. В основном картины иллюстрировали жизнь партии и ее верных руководителей. Иосиф Виссарионович Сталин в меховом полушубке и валенках оглядывал окрестности Енисея и прикидывал, как лучше ему навострить лыжи из ссылки и оставить в дураках цепных псов прогнившего царского режима. Владимир Ильич Ленин ловко пробирался по льдинам через Финский залив к заветному шалашику в Разливе. Лазарь Каганович сноровисто забивал первый костыль в будущее полотно московского метрополитена. Никита Сергеевич Хрущев довольно оглядывал могучи поросли краснодарской кукурузы. Леонид Ильич Брежнев нес на плече первую женщину-космонавтку Валентину Терешкову. Юрий Владимирович Андропов встречал с советского подводного крейсера улыбающегося довольного Кима Филби. Справедливости ради надо сказать, что по мере снятия руководителя с занимаемых постов картины с его изображением также подвергались остракизму и в дальнейшем перемещались из выставочных залов в подвалы, где мирно соседствовали с запретными картинами эротического и религиозного содержания. Помнится, в музее широко была представлена военная тематика. Хороша была картина художника В. Андреева «Фельдмаршал Паулюс докладывает Гитлеру о капитуляции Шестой армии». Вид у фельдмаршала был подавленный, сразу было видно, что фюрер кроет его разными нехорошими словами, а фельдмаршал переживает, что эти нехорошие слова станут известны русским генералам. Слева на тарелке лежал кусок прессованного пополам с отрубями хлеба, справа была немецкая карта со стрелками наступления советских войск, смыкающимися в котел. На заднем плане сидел фельдмаршальский адъютант Шмидт, который уже, судя по его виду, писал свои разоблачительные мемуары.

Неизгладимое впечатление на Рудольфа Константиновича произвело масштабное полотно царицынского классика А. Кобеля «Пленные немцы идут на восток». Немцы на картине выглядели откормленными, радовались плену и были сплошь в очках и пенсне, а на худой конец — при моноклях. Окружившая дорогу толпа сердобольных русских женщин швыряла в немецкую колонну буханки хлеба, и, надо это откровенно признать, швыряла метко.

Вот с этим А. Кобелем и его особым художественным видением мира Рудольф Константинович и погорел так, что ему пришлось уйти из музея. А. Кобель представил на обсуждение общественности свой очередной художественный опус «Царицынские тракторостроители у пивного ларька на улице Дегтярева». Не успели картину внести в каталоги музея, как посыпались нарекания критиков и общественности. Одни говорили, что тракторостроители не ходят к пивным киоскам в шевиотовых костюмах. Другие допускали наличие у тракторостроителей таких костюмов, но не верили, что пиво у киосков пьют ведрами. Третьи замечали, что советские продавщицы пива крайне редко ходят на работу в изумрудных колье. Четвертые вообще утверждали, что картина так называемого народного художника А. Кобеля бросает тень как на тракторостроителей, так и на работников советской торговли.

Художник презрительно отмалчивался, отстаивая свое право на особое художественное видение мира, будь оно трижды неладно! Рудольф Константинович художника в этом поддерживал и, как оказалось, проявил политическую незрелость и слепоту.

Глаза ему открыла инструкторша из отдела культуры горкома партии. Она подвела Рудольфа Константиновича к картине и поинтересовалась, чем, по мнению директора музея, занимаются два тракторостроителя у боковой стенки пивного киоска. «Нет, вы приглядитесь, приглядитесь!» — горячилась инструкторша. Рудольф Константинович пригляделся и призвал для объяснений художника. А. Кобель объяснил, что картины рисует с натуры, а следовательно, ответственности за действия лично ему неизвестных тракторостроителей нести не может. Фигуры же у боковой стенки пивного киоска понадобились ему для сохранения так называемой золотой симметрии, если это понятие что-то говорит директору музея, а тем более неискушенной в живописи инструкторше.

«Неискушенная в живописи? — взъярилась инструкторша. — Я в жизни видала такое, что этому пачкуну и не снилось! Но вы только вглядитесь! Где вы такое видели у царицынских тракторостроителей? Покажите мне хоть одного царицынца с таким, чего нам этот художник очки втирает? Пусть он честно скажет, где он такое видел!» А. Кобель высокомерно заявил, что он живописец, а не работник бюро знакомств, а тем более не сводник. «Нахал!» — сказала инструкторша. «Искательница приключений!» — парировал художник, негодующе тряся бородкой. «Фигляр!» — подытожила спор жрица культуры и отправилась писать докладную записку своему начальству. Результатом перепалки явилось то, что А. Кобель на долгое время был отлучен от зрителя и прослыл в городе диссидентом, а Рудольфа Константиновича Скубатиева перебросили на другой руководящий пост.

«Ты меня, Рудольф, извини, — в порыве откровенности сказал Скубатиеву третий секретарь обкома, — но тут уж Лидия Марковна права. Она за жизнь столько видела, шестерых мужьев сменила, горком поштучно перебрала, но уж если и она возмущается и обвиняет этого художника в приукрашивании действительности, значит, этот твой А. Кобель действительно переборщил. У нас, слава Богу, не Африка и не Америка, чтобы такие уродства на всеобщее обозрение вытаскивать, но уж коли вытащил, то имей адрес, чтобы все это доказательствами подтвердить!»

Рудольф Константинович отошел от картины Гладышева на несколько шагов и вновь восхищенно поцокал языком. Митрофан Николаевич Пригода, боясь ненужных расспросов об авторе картины, который именно сейчас должен был находиться по пути в пионерлагерь вместе с выходцами из прошлого, торопливо пригласил:

— К столу, к столу, товарищи! Водочка киснет!

Глава пятнадцатая,

в которой повествуется, как влюбился Гней Квин Мус по прозвищу Челентано, приводятся строки из Вергилия, рассказывается о пионерах коммерции и рэкета на селе и о неожиданной стычке рэкетиров с римскими легионерами

Гней Квин Мус по прозвищу Челентано влюбился в самый неподходящий для того момент. Что ж, Амур шаловлив и не спрашивает, когда ему пускать стрелы. Был ранний вечер, и Гней Квин Мус отправился на северную окраину Бузулуцка, чтобы попить чаю с молоденькой бухгалтершей из районного управления потребкооперации. Звали бухгалтершу Ларисой, она была одинокой, фильм «Блеф» с участием Челентано смотрела пять или шесть раз, а фотографию импульсивного итальянца повесила в углу под доставшейся от матери иконкой, отчего обаятельный мошенник оказался в хорошей компании и можно было надеяться, что он обязательно исправится.

Так вот, Гней Квин Мус шел к ней домой и предвкушал уже все радости вечернего чаепития. Он очень хотел быть похожим на героя из бухгалтерских снов и даже надел на свидание широкополую черную шляпу, которая в совокупности с солнцезащитными темными очками делала его спортивный прикид совершенно неотразимым.

Только, пожалуйста, не надо говорить, что Гней Квин Мус опасался бузулуцких «чигулей» и таким образом замаскировался. Вам уже было сказано, что дело было вечером, поэтому маскироваться особенной нужды не было. Кроме того, всем известно, что римские легионеры — народ отчаянный, а Гней Квин Мус был именно из таких. Гней шел на свидание, а Леночка Широкова, окончившая школу в прошлом году, но не выбравшая пока будущую жизненную стезю, стояла у колонки и наполняла ведра водой.

Легионер посмотрел на девушку, и именно в этот момент мучающийся от безделья бузулуцкий Амур наугад выпустил стрелу. Разумеется, что этой стрелой римлянин был сражен прямо на месте.

— При-вьет! — сказал легионер, снимая шляпу с обритой головы.

Леночка посмотрела на него, покраснела и опустила взгляд. Надо ли говорить, что Амур и в этот раз не промахнулся?

— Не сцио вое, — только и смогла пролепетать она по-латыни с милым акцентом.

— Ах ты, мимоза пудика! — привычно и оттого несколько развязно сказал Гней Мус, коварно и обольстительно улыбнулся девушке и попытался цепкими длинными руками измерить тонкую талию мимозы-недотроги.

Не на ту нарвался! Леночка сердито вырвалась.

— А пурис манибус? — издевательски засмеялась она. — А то лезут тут с грязными руками!

— Пурис, пурис… — Челентано в доказательство показал ладошки. — Чистые они у меня!

— А совесть?

Улыбка у Леночки была… Гней Мус воленс-неволенс почувствовал угрызения совести. Ах этот Амур! Сейчас легионера можно было есть ин крудо, даже не подогревая.

«Каве!» — шепнул Гнею внутренний голос. Но всем известно, что влюбленный не внемлет рассудку. Вот и Мус забыл обо всем на свете, в том числе и об обольстительной одинокой бухгалтерше, к которой он шел на чай. От аморис абундантиа Мус ощутил вдруг небывалый прилив сил, он схватился за ведра с водой, готовый нести их за предметом своей неожиданно вспыхнувшей страсти на край Ойкумены, о которой однажды при нем спорили египетские жрецы. Реальный путь оказался значительнее короче: он закончился у крашенных коричневой краской ворот, где стоял уже, недобро глядя на легионера, угрюмый отец Леночки.

При виде его Гней Мус смутился, поставил ведра, с неожиданной для него учтивостью снял шляпу и очки и некстати вспомнил Вергилия. Казавшиеся ранее совершенно невинными строки неожиданно поразили бравого легионера открывшимся тайным смыслом: Кви легитис флорес эт хуми наскентиа фрага, фригидус, о риэри, фудите хине, латэт анжуис ин… Раньше Мус никак не мог понять, почему мальчики, собирающие цветы и низко стелющуюся землянику, должны убегать только из-за того, что в траве, по мнению поэта, скрывается холодная змея. Сейчас, ощутив на себе немигающий взгляд Леночкиного отца, Гней Мус понял, что поэт был прав и у мальчиков, собирающих цветы, все-таки имеются веские причины для бегства.

Но Гней был воином, и он не побежал. Он с достоинством надел на бритую голову шляпу, с вежливым нахальством посмотрел во внимательные глаза Широкова-старшего, изысканно попрощался с девушкой и ее родителем. Широков долго смотрел вслед удаляющемуся легионеру, покачал головой, поднял ведра и педагогически цыкнул на дочь, провожающую Гнея Муса задумчивым томным взглядом:

— Марш в дом! Мне только этого бандита не хватало! Я кому сказал — марш в дом!

Поздно, батенька, спохватился! Нечего было доченьке пластинки с песенками Валерия Ободзинского покупать. Что тут говорить, девчонке восемнадцать лет, а тут «эти глаза напротив». Между прочим, того самого, «чайного цве-е-ета».

Гней Квин Мус задумчиво брел по улице Рабочей в сторону казарм. Темные очки он держал в руках, но тем не менее почти не видел дороги. Вроде и не сумрачно еще было, но Гней Мус дважды едва не упал на ровном месте. Глядя на него с высоты, бузулуцкий Амур удовлетворенно ухмыльнулся: цель была поражена на зависть доблестным ракетчикам ПВО.

Было самое начало странного периода жизни советских людей, когда одуревший от кавказских минеральных вод последний генсек страны Михаил Горбачев решил, что надо постепенно переходить к многоукладной экономике, и разрешил всем свободно торговать. Первой на почин главного коммуниста страны ответила единым порывом молодая комсомольская поросль, славным трудом отвечавшая не на один почин старших товарищей. В гражданскую войну комсомольцы бились на всех фронтах и порвали-таки кольцо, сдавившее смертельной удавкой молодую Советскую республику. Комсомольцы строили города, осваивали Сибирь и Черные степи, рвались в стратосферу и космос, поднимали на немыслимые высоты советскую науку, плечом к плечу отстояли страну от немецко-фашистских захватчиков. Но шло время, мельчали старшие товарищи, все мельче и обыденней становились их лозунги, от студенческих строительных отрядов и строительства БАМа комсомольцы пришли наконец к освоению такого нелегкого ремесла, как торговля. Дружно ответили они на призыв генсека шеренгами торговых киосков вдоль многочисленных улиц городов и поселков Союза. В этих киосках они начали продавать «сникерсы», «марсы», импортные рулеты и крекеры, презервативы и конечно же водку всех сортов и марок. Одним из комсомольцев, откликнувшихся на призыв старших товарищей из Центрального Комитета партии, оказался бывший второй секретарь Бузулуцкого райкома комсомола Владимир Богунов, которого все комсомольцы и молодежь Бузулуцка иначе как Вованом и не называли. Свято исполняя заветы старших товарищей, Вован получил в Сбербанке кредиты, на которые установил в Бузулуцке пять киосков, гордо именовавшихся торговыми павильонами. Киоски эти торговали все тем же иностранным ширпотребом, ассортимент которого Вован по некоторому размышлению дополнил крупами и растительными маслами отечественного производства. Торговля шла неплохо, Вован быстро прикупил на прибыль подержанный, но все еще роскошно выглядевший «форд», поражавший бузулукчан внешним видом и непривычным блеском. Можно сказать, что на некоторое время Вовановский «форд» стал одной из достопримечательностей Бузулуцка.

Дарованная генсеком свобода накопления капитала породила с тем и обратную сторону медали: в обществе появились те, кто умом и усердием не был обременен, но хотел все и по возможности сразу. Эти в большинстве своем молодые и прекрасно развитые физически люди в самые короткие сроки заняли в обществе свою экологическую нишу. Как уже говорилось, умом они обременены не были, но настроены были решительно, и каждый из них мечтал иметь иномарку не хуже, а лучше той, на которой разъезжал бывший комсомольский лидер Бузулуцка. Люди этой категории близки по своей природе к шакалам, лучше всего они себя чувствуют в стае. Права древняя пословица: вместе и батьку бить веселее!

В этот несчастный для них вечер группа молодых и ретивых вымогателей приехала в Бузулуцк из отстоящего от него на пятьдесят километров Витютинска, чтобы малость пощипать откормленного и беспечного гусака, которым они считали Владимира Богунова. В отличие от областных вымогателей, уже пересевших на последние модели «Жигулей», провинциальные рэкетиры прибыли в Бузулуцк на мотоциклах «Ява». Были они, несмотря на жару, в кожаных черных куртках, а некоторые и в кожаных же штанах.

Разомлевший от своей влюбленности Гней Квин Мус как раз пил ледяную пепси-колу, которой его угощал Вован. Как бывший комсомольский лидер Вован сразу понял все прелести дружбы с римскими легионерами и при встрече всегда снабжал их резино-техническими изделиями для безопасного секса или угощал прохладительными напитками. Прохладительные напитки нравились всем, но к резино-техническим изделиям легионеры некоторое время питали стойкую неприязнь. «Да разве можно живородящее семя на ветер бросать? — недоумевали легионеры. — Будет так, как Юпитер захочет!»

Гней Квин Мус пил у дверей в киоск ледяную пепси-колу, когда один из приехавших джентльменов удачи попытался плечом оттеснить его в сторону. С таким же успехом он мог попытаться отодвинуть быка Миколая Второго в период любовного гона на выгоне колхоза «Третья реконструкция».

— Братила! — неприветливо сказал приезжий. — Много места занимаешь. Спорим, я в тебя ножиком ткну и не промажу?

Гней Квин Мус вопросительно глянул на побледневшего Вована. Тот уже был наслышан о местном Береговом братстве и конечно же понял, кто нему пожаловал.

— Ты меня не понял, козел? — уже угрожающе сказал приехавший и достал выкидной нож. Раздался щелчок, и блеснуло лезвие. Лучше бы он этого не делал! Кто такой козел, Гней Квин Мус уже знал, и это словосочетание в совокупности с опасно блеснувшим лезвием говорило об угрозе.

— Дульче эст дезипере ин локо! — довольно сказал Гней Квин Мус, доставая из-под куртки свой верный испытанный меч.

Что ж, место точно было неплохим, и Гней совсем уж было собрался предаться отрадному безумию, но выяснилось, что его неласковый собеседник к этому совершенно не готов. Лезвие в его руке тут же погасло, рэкетир попятился.

— Ты что, мужик? Ты охренел? Убери ножик! — Он попятился дальше и вдруг заорал: — Котя! Котя! Тут придурок с мясарем! Он меня сейчас насквозь проткнет!

Грузный топот послышался сразу с обеих сторон. Рэкетир победно и хищно улыбнулся, но уже через несколько секунд выяснилось, что он радовался зря.

От мотоциклов подбежали трое его приятелей, но из Дома культуры вывалилась целая орава римских легионеров, при виде которых побледнела вся витютинская четверка.

— Ша, мужики! — заорал один, который, судя по всему, был старшим. — Не гоните волну!

Поздно. Волна смяла витютинских храбрецов, закружила их и отхлынула, оставив на дороге три изрядно покореженные «Явы» и четыре стонущих тела.

— Хорош! — простонал Котя, натягивая на плечо рукав порванной куртки. — Хорош, мы все усосали!

— Вокс попули! — сказал Гней, принимая от сияющего Вована открытую банку пепси. — Вокс попули, вокс дей!

Кто ж с этим будет спорить? Глас народа действительно глас божий.

— Это что — твоя крыша? — поинтересовался Котя.

— А то! — ответствовал Вован, любезно открывая победителю банки с напитками.

— Че, предупредить нельзя было? — Котя встал. — Мы бы поняли, шиза еще не накрыла!

— Да я не успел, — скромно объяснил Вован.

Котя печально склонился над мотоциклом.

— «Рогатого» поуродовали, — с горечью сказал он. — Откуда они? С Поворино?

— А то! — снова сказал Вован.

Мотоциклы не сразу, но завелись. Неудачливые вымогатели долго рассаживались по машинам. Наконец, в треске и чаде, мотоциклы рванули по дороге. Один из рэкетиров обернулся и что-то прокричал, показывая легионерам кулак, но тяжелая рука товарища заставила его умолкнуть.

— Вовремя вы! — сказал Вован. — Я уж думал, они меня сейчас до носков разденут!

— Сублата кауза, толлитур морбус! — глотнув соку, философски сказал Гней Квин Мус.

И опять он был прав. Болезнь действительно проходит с устранением породивших ее причин.

Глава шестнадцатая,

в которой римский легион с милиционерами уезжает в пионерский лагерь имени Дзержинского, а областная комиссия продолжает работать в кафе «Тихий Дон»

Немало найдется людей, видевших, как уезжают из деревень и провинциальных городков стройотрядовцы. Сезон завершен, коровники и зернотоки возведены, и в автобус садятся уже не мальчики, но мужчины. Как их провожает женская половина провинциального поселка! Утирая слезы и распухшие носы, она их провожает, в то время как мужская половина тайно ликует. Если ты видел, как покидают райцентры стройотрядовцы, а тем более сам был стройотрядовцем, читатель, ты освободишь меня от необходимости описывать отъезд легионеров в лагерь имени Ф. Э. Дзержинского.

Замечу только, что впереди колонны вместо мотоцикла рядового гаишника шла бежевая «Волга» начальника районной милиции. По случаю спортивного праздника в багажнике автомашины позвякивала тара, сам Федор Борисович Дыряев сидел на переднем пассажирском сиденье в спортивном костюме, тесно облегающем его отнюдь не спортивную фигуру. Впрочем, и его подчиненные выделялись среди спортивно подтянутых римских легионеров или выпирающими животами, или излишней для их возраста худобой.

Старший участковый Соловьев занимался погрузкой в автобус объемистых кастрюль, из которых остро и заманчиво пахло маринованным лучком и будущим шашлыком. Кому как не Соловьеву следовало доверить заготовку провианта для будущих рекордсменов ристалища и утешительных обедов для побежденных? Все участники свято придерживались древнего принципа, окончательно сформулированного основателем олимпийского движения Кубертэном: важна не победа, важно участие. Получив ответственное задание и открыв для себя перспективу, Соловьев делал все возможное и невозможное для досрочного получения майорских погонов.

Федор Борисович с тревогой поглядывал на часы. Отъезд затягивался. Областная комиссия морила червячка в кафе «Тихий Дон» уже второй час, и только искусство тамады в лице Митрофана Николаевича Пригоды не давало членам комиссии бесконтрольно расползтись по Бузулуцку. Но рано или поздно областные ревизоры могли возжелать освежиться, а дорога к Дону пролегала как раз мимо спортивного зала школы, где готовились к отправке легионеры.

Подполковника радовала предусмотрительность первого секретаря, который всех возможных информаторов комиссии из советско-партийного аппарата направил в дальние хозяйства для осуществления контроля за проводимыми сельскохозяйственными работами. Для школьных интеллигентов силами районо был организован открытый урок в Тростяновской восьмилетней школе, потенциальные предатели из медицинского персонала отправились проводить профилактические прививки пенсионерам в Алимо-Любимовку, а неблагонадежные торговые работники выехали проводить день торговли в совхоз «Реконструкция».

Однако поторопиться с отъездом все-таки следовало, поэтому Дыряев обрадовался, когда старший участковый доложил ему, что погрузка продуктов и необходимого инвентаря закончена.

Подполковник вылез из автомашины, оглядел выстроившихся у автобусов милиционеров и легионеров и с досадой отметил, что по части выправки и молодецкой стати милиционеры заметно уступают иностранцам. «Мало я их гоняю, — подумал начальник милиции. — Хромает у нас физическая подготовка. Пожестче мне надо быть с моими оглоедами, ишь разъелись на колхозных харчах!»

Пригода выделил три львовских автобуса и один «Икарус». Личный состав был готов занять свои места.

У забора толпой стояли опечаленные женщины. Центурион Птолемей Прист о чем-то разговаривал со своей бузулуцкой пассией. Он перемежал родную речь русскими словами, а недостаток в словах восполнял выразительностью жестов. Клавдия от него не отставала.

В толпе провожающих Федор Борисович заметил Леночку Широкову. «Это кого ж она-то провожает? — заинтересовался подполковник. — Из наших кого или из Птолемеевских бойцов?» Проводив печальный взгляд девушки, начальник милиции усмехнулся: «Бедная ты овечка! Да разве можно в такого волка влюбляться? Узнает отец, он же тебя из дому не выпустит, и правильно сделает. Была бы у меня дочь, я бы никогда не позволил ей голову потерять от этого Челентано!»

Посреди тоскующей женской толпы одиноким и унылым гусаком стоял заместитель начальника милиции. Подполковник простился с ним холодным кивком, приподнял подбородок — не робей, парень, не на всю жизнь уезжаем!

— По машинам! — скомандовал он. Так в приснопамятные двадцатые годы его дед, командовавший белой сотней и награжденный впоследствии орденом Боевого Красного Знамени, командовал:

— По коням!

Подойдя к центуриону, подполковник Дыряев вежливо и не без лукавства поздоровался с грустной женщиной и обратился к командиру будущих соперников:

— Прошу в машину, Птолемей Пристович!

К тому времени гулянка в кафе «Тихий Дон» набирала свои обороты. С каждой новой стопкой правила приличия становились чем-то вроде заповедей Господних — где-то изложены, да не про нас. Шеренга пустых бутылок у кассы становилась все длиннее, а паузы между стопками — все короче. Уже были произнесены дежурные тосты и здравицы областным руководителям и Центральному Комитету, уже Скубатиев пожелал району успехов в выполнении решений очередного Пленума и планов по зерновым и мясу, немало было выпито за любовь, мир во всем мире и чистое небо над головой. В кафе забушевало подобно степному пожару веселье, оно постепенно набирало обороты, и рычала принесенная кем-то из партактива гармонь, и председатель ассоциации товаропроизводителей Бузулуцка, выбивая чечетку каблуками остроносых австрийских туфель, залихватски голосил:

Вышла девушка на реку,

Увидала в речке грека,

Грека стал краснее рака,

Повернулся к девке…

И это была частушечка из самых приличных, потому что все остальные можно было воспроизвести печатно примерно в следующем виде:

На… ты…

… бедовой?

… звездою!

Рудольф Константинович не пьянел. Только лицо его багровело и глаза становились уже. Вскоре Скубатиев стал похож на китайского медного божка, восседающего в распустившемся лотосе. От выпитого морщинки на его лице разгладились, и весь облик Рудольфа Константиновича стал умиротворенным, словно он готовился сфотографироваться у переходящего Красного Знамени. Со стороны можно было даже подумать, что умудренный житейским опытом патриарх многочисленного семейства снисходительно наблюдает за невинными шалостями своих домочадцев.

Запыхавшегося товаропроизводителя сменил начальник передвижной механизированной колонны, веселый от того, что в свете новых решений партии ему удалось открыть на территории мехколонны три самостоятельных кооператива. Председатель ассоциации подошел к Пригоде, на ходу вытирая лысину большим цветастым платком, и тревожно спросил:

— Водки хватает? Может, к Маринке домой послать — пусть магазин откроет?

— Должно хватить, — успокоил его Митрофан Николаевич, заглядывая под стол. — С пол-ящика еще будет!

Долговязый секретарь парткома коптильного цеха Мерзликин чечетки не отбивал, но меха гармошки рвал, словно ворот тельняшки на расстреле.

Непечатных выражений в его припевках было поменьше, очень было похоже, что весь запас ненормативных выражений Мерзликин тратит еще на работе в борьбе с вороватыми коптильщиками, снабжавшими копчеными морскими деликатесами почти весь Бузулуцк.

— … — вдруг сказал Скубатиев и попытался негнущимися пальцами ущипнуть пышный боте сорокалетней буфетчицы кафе. Ее специально приставили обслуживать сановных представителей областного центра, чтобы сохранить их моральный облик в незапятнанной чистоте. Но вот просчитались. Поговорка, гласящая, что не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки, еще раз показала свою живучесть и истинность. Глядя на ставшую вдруг слащавой и похотливой физиономию Скубатиева, Митрофан Николаевич Пригода с облегчением осознал, что водки оказалось вполне достаточно.

Глава семнадцатая,

в которой в пионерском лагере центурион и начальник милиции обсуждают программу Игр, легионеры ходят без штанов и идет общее веселье, а Плиний Кнехт и Ромул Луций лелеют свои тайные планы

Пионерский лагерь центуриону Птолемею Присту понравился сразу. На аллеях белели гипсовые фигуры дискоболов, метателей копий и юных щекастых трубачей. Сами аллеи были зелеными и нарядными, а в зелени деревьев и кустов прятались длинные казармы из красного кирпича. К чистой неторопливой реке от лагеря уступами спускался пляж с крупным желтым песком.

С появлением людей лагерь ожил. Легионеры разместились в двух корпусах, милиционерам отвели один, но деление было условным — сдружившиеся в ночных дозорах и борьбе с правонарушителями римляне и россияне селились вместе, и уже висели в воздухе звонкие шлепки и соленые мужские шуточки, а на реке слышались плески и зычное уханье купающихся.

Оказавшись в лагере, легионеры сразу же избавились от изрядно опостылевших им штанов. Однако и в доспехи облачаться причин не было. Из заплечных мешков доставались спортивные туники, которые в сочетании с полюбившимися легионерам кедами придавали римским воинам воистину спортивный вид.

Подполковник Дыряев и центурион Прист поселились в уютном домике медпункта. Ну не в общем же бараке им было селиться! Авторитет их требовал отдельного жилья. Проживание в общих бараках всегда грозит утратой этого самого авторитета. В изоляторе медпункта поселили Степана Николаевича Гладышева, но не товарищества ради, а исключительно для удобства общения. За время оккупации Бузулуцка римлянами учитель окреп в латыни настолько, что пробовал даже шутить.

Начальники уселись на веранде и принялись составлять программу состязаний.

— Борьба, — сказал центурион. — Это обязательно. Без борьбы что за Игры?

Подполковник посопел.

— Бокс, — в свою очередь предложил он. Учитель рисования перевел.

— Ку-лаш-ки? — по-русски переспросил римлянин. — Бон! Со си бон! Занятие, достойное воина, хотя и придумано греками!

Бег тоже не вызвал особых разногласий. Небольшие споры вызвали соревнования по стрельбе из лука. Птолемей Прист настаивал на включении этого вида в Игры, особо упирая на то, что стрельба из лука для римлян является развлечением, а не предметом профессионального мастерства. Дыряев резонно возражал, что для его милиционеров луки такая же экзотика, как для римлян капканы на зверя. Возможно, что именно это неожиданное и необычное сравнение произвело на центуриона определенное впечатление, и он согласился, что легионеры будут стрелять из луков, а милиционерам будет разрешено использовать более традиционные для них пистолеты Макарова.

— Гири, — предложил подполковник. — Выжимание по количеству раз. Будет сразу видно, кто сильнее. Или ты боишься, Птолемей?

— Римский солдат ничего не боится, — с достоинством сказал тот. — Римский воин сильнее всех в мире!

— Значит, записываем гири, — подытожил начальник милиции.

— Прыжки в длину, — предложил Птолемей Прист. — Я предлагаю прыжки в длину и метание диска. Молотки у вас слишком легкие, а копье — это детское развлечение. Согласен, Федор?

— Согласен, — покладисто кивнул подполковник. — Ну и в конце — футбол. Так сказать, «Скуадра Адзурра» против «Бузулуцких коршунов». Я, конечно, не Бесков и не Кубертэн, но без финального футбольного матча нам не обойтись. Вы — ребята крепкие, тренированные, сыграетесь быстро. Но ты, Птолемей, поверь — ничто так не украшает состязания, как финальный футбольный матч! Согласен?

— Кто такой Кубертэн? — спросил центурион. — И что это за состязания в футболе? Мы деремся на мечах или на ку-лаш-ках?

— Да нет, в этом матче пузырь ногами пинают, — сказал подполковник. — Главное в футболе — это забить гол.

Птолемей Прист немедленно продемонстрировал неплохое знание местного жаргона.

— Пу-сырь? — понятливо и выразительно щелкнул он себя пальцем по кадыку.

— Это вечером, — сказал Федор Борисович. — Ты переведи ему, Степан Николаевич. Сначала — Игры, а отдых потом. Когда начнем Игры — с обеда или следующего утра?

Птолемей Прист пожал плечами.

— Зачем же начинать тяжелое дело с обеда? Вначале надо жертвы богам принести — Юпитеру, Вулкану или, скажем, Весте. Потом гаруспики по внутренностям погадают, будут ли Игры удачливыми, а потом полагаются национальные пляски. Все, Федор, затянется до позднего вечера. Зачем же — с обеда? С утра и начнем!

Подполковник Дыряев внимательно выслушал переводчика.

— Оптимист! — саркастически заметил он. — Он думает, что личный состав до утра дотерпит! Конечно, где ему знать, что его легионеры вина уже вообще не принимают, а разбавленного — в особенности. Поутру они все уже ноги с трудом волочить будут, а уж гири им вообще неподъемными покажутся!

— Риксиа? — удивился центурион, и Федор Борисович понял вопрос без перевода. Вместо ответа он насмешливо щелкнул себя большим пальцем по кадыку, как это совсем недавно удачно продемонстрировал центурион. — Прикажи, чтобы не пили! — твердо сказал центурион.

— Хороший ты, Птолемей, мужик, — сказал Федор Борисович, — но дурак редкостный. Прикажи! Это тебе так просто, приказал и — дикси. А с нашими поркусами это дело не пройдет, у них вообще принцип, что говорится, — эрго бибамус, живем, мол, пока пьем. Не могу я требовать от людей невозможного!

Птолемей Прист покачал головой.

— Странный народ! — сказал он привычно.

— Странный, — согласился главный милиционер района. — Странный, но героичный.

Скоро выяснилось, что житейский опыт не обманул Дыряева.

Лучше бы Игры начались с обеда! Впрочем, обманывать себя не стоило, к сожалению, Игры начались именно с обеда.

После того, как зарезали двух черных и двух белых баранов, после того, как гаруспики забрали самые лакомые куски и, погадав на внутренностях, предрекли Играм удачу и дружескую атмосферу, в воздухе празднично запахло шашлыками, заголосила гармошка, закурился голубоватый дымок костров, а еще через час, когда легионеры отдали свою танцевальную дань хмурому Аресу, а милиционеры неведомой Барыне, веселье в лагере начало набирать обороты.

Надо сказать, что это веселье также проходило под знаком состязаний. По пиву не было равных сержанту милиции Алексею Ломову. Отсутствие серьезных емкостей в худощавом теле не помешало ему за два часа и всего с одной небольшой рыбкой опустошить ведро пива. Ломов метил продолжить участие в соревновании и дальше, но пива было куда меньше его любителей, и первое место Ломову отдали единогласно. На второе место вышел напарник Ломова по патрульной машине Витек Жеготин, а третье, к бурному восторгу легионеров, занял Ливр Клавдий Скавр, который, покончив с пивом, перешел на вино, выпив подряд три ковша, не уступающих по емкости пивным кружкам.

По шашлыкам все три призовых места заняли римляне. Удивляться было нечему, легионеры народ подневольный и кочевой, а в походе неизвестно, когда поешь вдоволь, вот они и пользуются каждым удобным случаем, чтобы набить утробу до предела. Бузулуцкие милиционеры были, напротив, привязаны к дому с его наваристыми щами, сычугами да чинютками. Правда, и здесь побежденные долго и громко сожалели об отсутствии участкового из Ивановки Николая Макушкина, который мог, судя по рассказам сослуживцев, за один присест умять барана средней величины. Но — побеждает сильнейший!

В подкидного дурака не было равных новообращенным контрактникам Ромулу Луцию и Плинию Кнехту. Впрочем, им не было равных и в очко, и в секу, и в буру. Даже несравненная чемпионская пара бузулуцкой милиции в лице зампотеха Доброгневова и старшего участкового Соловьева уступила этим легионерам с разгромным позорным счетом.

Раздосадованный проигрышем корникулярий спустя некоторое время сумел-таки придраться к чемпионам и отправил их в экспедицию по заготовке дров для праздничного ночного костра. Однако выигранных чемпионами денег хватило не только для того, чтобы уговорить отправиться на заготовки других, но и на две бутылки водки, с которыми Ромул Луций и Плиний Кнехт уединились на берегу Дона. Сидя на прохладном вечернем песке, легионеры мрачно пили из белых пластмассовых стаканчиков, появившихся в коммерческих киосках.

— Сволочь этот корникулярий, — заметил Кнехт, разливая водку по стаканчикам. — Только карта пошла, а он нас — в наряд. Не-е, Рома, нормальные люди так не поступают!

— Завидует, — меланхолично опрокинул в себя содержимое стаканчика Ромул Луций. — Начальники, блин, они все такие. Им хорошо, когда подчиненному плохо. Когда подчиненному хорошо, им, козлам, всегда плохо. А я тебе так скажу — хорошо, что не выпороли! А ведь могли, блин, я уже совсем приготовился.

— А я бы центуриону пожаловался, — возразил Плиний Кнехт. — Я тоже свои права знаю, квирит!

Ромул Луций усмехнулся и сплюнул в чистую речную воду.

— Нашел кому жаловаться, — сказал он. — Поди пожалуйся — тебя же под кнут и подведут. Видал, как он с начальником милиции сидит? В обнимочку, как два пицора. И этого учителя в коридоре медпункта поселили. Чтоб, блин, переводил им. Да ночами спать надо, а не разговоры вести! Сладкая парочка — баран да ярочка! — И Ромул Луций снова плюнул в воду, стараясь попасть в мерцающую желтую лунную дорожку.

Он прислушался. В пионерском лагере два дивных баритона слаженно выводили:

Дульче эт декорум эст пропатриа мори.

Морт эт фугацем персеквитур вирум,

Нек патрит имбеллис ювенти

Поплитибус тимидокви тербо…[20]

— Горация поют! — хмыкнул Плиний Кнехт. — Красна им, блин, смерть за Отечество! Какое Отечество? Нет, ты, блин, скажи, какое Отечество? Что они у нас забыли? Что они, суки, у нас забыли, я тебя спрашиваю? Фумус патриа им, гадам, дульчис! Да какого патриа им сладок фумус, скажи, блин? Приперлись, нашу свинину хавают и нас же в наряды посылают! Дура лекс, сед лекс! — пьяным голосом, но похоже передразнил он корникулярия.

— Уж если дура лекс, то хорошо бы корникулярия выпороть! — Мечтательно поблескивая глазами, Ромул Луций разлил по стаканам остатки водки. — Ну, братила, мементо!

Плиний Кнехт медленно выпил, неторопливо понюхал согнутый указательный палец и подумал вслух:

— Как бы корникулярия не принесло. Заметит, падла, что мы бухие…

Ромул Луций спросил товарища:

— Может, нам все-таки лучше смыться?

— Ну нет! — Плиний Кнехт запустил в лунную дорожку пустой бутылкой. — Мы еще, квирит, покувыркаемся!

Он снова прислушался к пению и с пьяной хитринкой засмеялся:

— Пусть пока попоют, козлы! Пусть поют, Рома, они еще наших заморочек не знают!

Глава восемнадцатая,

в которой областная комиссия из кафе отправляется в гостиницу, Скубатиев идет на свидание и ночью встречается на улицах Бузулуцка с архангелами

Все неприятности начались с окончанием банкета в кафе «Тихий Дон». Путь в гостиницу пролегал через аллею Цезарей, о которой гости из области не имели никакого понятия. Наткнувшись на череду белеющих в густом сумраке бюстов, Цыцыгуня испуганно вскрикнул и спрятался за квадратную спину ветврача.

— Ты с ума сошел? — неодобрительно цыкнул на Цыцыгуню Рудольф Константинович. — Ты же у меня, друг ситцевый, чуть бутылку из рук не выбил!

Цыцыгуня дернул тонкими посиневшими губами.

— Там мужики голые стоят! — шепнул он, задыхаясь и присвистывая от волнения.

— Шиза пошла! — уверенно поставил диагноз ветеринар. — Где ты, родной, голых увидел?

Сказал и осекся. Цезари, белеющие во тьме, выглядели внушительно.

— Это еще что такое? — Скубатиев наморщил лоб и поднял брови, пытаясь расширенными глазами рассмотреть белые фигуры. — Что это за хреновина?

Митрофан Николаевич Пригода сжал локти Скубатиева и Цыцыгуни.

— Не бойтесь, — призвал он. — Это наш учитель рисования балуется. Психотерапия своего рода. А мы ему не мешаем.

Скубатиев подошел к ближайшему бюсту и, сопя, внимательно ощупал его.

— В тюрьму бы твоего учителя загнать, — сказал он. — Пугать, так сказать, решил испытанные партийные кадры!

Несколько успокоившийся Цыцыгуня охотно высказался в адрес неведомого скульптора, в словах его для печати предназначалось все, если разделить сказанное на гласные и согласные звуки и печатать их порознь. Облегчив душу, Цыцыгуня обнял товарищей за плечи. Это ему показалось, что он обнял их за плечи. Читатель всегда может домыслить, за что обнял низкорослый секретарь парткома своих высокорослых товарищей.

— А не спеть ли нам?

Скубатиев погрозил ему длинным костлявым пальцем.

— А вот мы… этого, рано нам еще песни петь. В смысле — поздно уже! Ты прикинь, что о нас люди подумают? А если какой-нибудь дурак в область сообщит? Да нас во всех смертных грехах обвинят — допились, скажут, до того, что всю ночь на улицах песни голосили! Не-е, мужики, нам в гостиницу надо. Посидели, погуляли — и хватит. Утро вечера мудренее, товарищи, утром и разберемся что к чему. И с черепами этими каменными разберемся, и со скотиной больной, которую заготовителям резать надо. Опосля, мужики, опосля! Забыли, что такое Бузулуцк? Тут на одном конце зевнешь, на другом доброй ночи пожелают!

Приплетая к происходящему областное начальство и возможные жалобы населения, Рудольф Константинович лукавил и кривил душой. Еще в кафе он с душевной теплотой вспомнил о секретарше райкома Клавочке, с которой познакомился в приемной у Митрофана Николаевича Пригоды в прошлом году. Помнится, против ухаживаний секретарша тогда не возражала. Но и вольностей особых не допускала. Поведение ее было по провинциальным меркам обычным, в меру игривым и обещающим, но сейчас в разгоряченном мозгу Скубатиева вежливость секретарши показалась ему влюбленностью. Теперь Рудольфу Константиновичу казалось, что Клавочка была в него влюблена, влюблена отчаянно, и только внутреннее джентльменство его, Рудольфа Константиновича, не позволило ему воспользоваться этой влюбленностью, как воспользовался бы ею любой другой командированный, обладающий меньшим тактом и воспитанностью.

Еще через двести метров он уже был твердо уверен, что всю свою жизнь Клавочка ждала именно его, Скубатиева, но он, занятый организационной работой и важными делами партийного строительства, не понимал этого.

Клавочка! Бедная девочка! Сейчас она была желанна Рудольфу Константиновичу, и даже под угрозой расстрела Скубатиев не признался бы себе в том, что до сегодняшнего вечера он не вспоминал о существовании этой женщины, что ее просто не существовало в его городской суматошливой жизни. Разгоряченному Рудольфу Константиновичу казалось, что он любил эту женщину всю свою жизнь.

«Уложу этих, — думал он, инстинктивно отставая и тем уже отделяя себя от собутыльников. — А сам пойду к Клавочке. Знает ведь, что я приехал, ждет небось, наверняка ждет!»

В воспаленной любовным томлением голове Рудольфа Константиновича вставали картины ожидающего его прихода Клавочки: белая скатерть на столе, взволнованная русская красавица, расхаживающая по комнате и время от времени нервно поглядывающая на часы и на дверь. Нехитрые провинциальные закуски на столе, графинчик густой и сладкой настойки, ожидающей своего часа…

Митрофан Николаевич Пригода подхватил Скубатиева под руку.

— Чего загрустил, Константиныч? Завтра на Ивановские пруды рванем! Помнишь, какие там карпы?

В гостинице они долго топтались в зале провинциального люкса. Не зря была захвачена из кафе бутылка «белой» — пили «посошковую», потом «стременную», потом снова вернулись к «посошковой» и, опростав рюмки, принялись пить за любовь. Цыцыгуня почему-то прощался с Небабиным: охватив его за толстую шею, он все порывался наклонить к себе покачивающегося Ивана Яковлевича, чтобы запечатлеть на пухлой щеке Ящура Цаповича прощальный поцелуй. Наконец все распрощались. Дверь номера за районными руководителями закрылась, и Цыцыгуня все-таки поцеловал ветврача, опрокинув его на диван. Обцеловав ветврача, Цыцыгуня задремал на диване, закинув ноги на валик. Одна нога по-прежнему была в пыльном австрийском полуботинке, вторая молочно светилась, и с нее свисал черный шелковый носок. Небабин с доброй пьяной улыбкой некоторое время уговаривал Цыцыгуню лечь в постель, но тот сонно отмахивался и отводил руку Ивана Яковлевича в сторону.

Рудольф Константинович посидел, неодобрительно глядя на эти безобразия, встал и решительно направился к выходу.

— Константиныч, ты куда? — окликнул его ветврач.

— Да зуб что-то ноет, — не оборачиваясь, сказал Скубатиев. — Вы ложитесь, Иван Яковлевич, ложитесь. А я пройдусь, воздухом подышу. Погодка сегодня больно чудесная!

— А с Цыцыгуней что делать? — спросил ветврач. — Что ж мы его так и оставим на диване на всю ночь?

— Пусть лежит, — закрывая за собой дверь номера, принял решение Рудольф Константинович. — Чего ж мужика беспокоить?

На улице было славно. Оглядевшись, Скубатиев сориентировался и бодро затопал по широкой тропинке вдоль еще не просохшей улицы.

Дом секретарши Клавочки он нашел без особого труда — по синим ставням и коричневым от олифы воротам. Ворота были незаперты, и сердце Рудольфа Константиновича предвкушающе екнуло. Миновав дорожку, обсаженную садовыми ромашками, Рудольф Константинович поднялся по скрипучим ступенькам крыльца и осторожно по-доброму постучал.

— Сейчас, сейчас, милый! — певуче отозвался из-за двери знакомый голос, заставивший Рудольфа Константиновича радостно затрепетать. Узнала все-таки Клавдия о его приезде! Руки у Скубатиева захолодели.

Звякнула щеколда, дверь распахнулась, и влюбленный чиновник увидел знакомую кудрявую головку.

— А вот и я! — объявил Рудольф Константинович.

Радости в испуганном вскрике хозяйки не было.

— Вы? — Глаза Клавочки расширились, словно она увидела гадюку. Застыв в дверях, женщина явно не желая впустить Рудольфа Константиновича в свою светелку.

Рудольф Константинович начал понимать, что не все так гладко, как ему казалось.

— А я, понимаете, Клавочка, гулял, — неловко сказал он, — вижу, у вас свет горит. Я и заглянул, хе-хе… как говорится, на огонек. Дай, думаю, удивлю Клавдию… э-э-э… — Он замялся, обнаружив, что не помнит отчества секретарши, а если говорить честно, то и вообще его никогда не знал.

— В другой раз, — сказала хозяйка, по-прежнему стоя в дверях. — В другой раз, Рудольф Константинович!

Скубатиев, еще не понимая, что ему отказывают окончательно и бесповоротно, продолжал жалко лепетать:

— Иду, понимаете, а у вас свет горит. Дай, думаю, зайду чайку попить. Помнится, у вас, Клава, отменный чаек был!

— В другой раз, — снова сказала Клавдия. — Заварка вся вышла, нечем вас поить.

— Значит, чаем не напоите? — попытался улыбнуться Рудольф Константинович. Клавочка вздохнула.

— Говорю вам, заварка у меня кончилась, — снова сказала она. — Вы извините, но у меня там вода для стирки закипает. В другой раз заходите, сегодня у меня стирка большая затеяна.

Дверь закрылась.

Обескураженный Скубатиев посмотрел на насмешливую луну. В будке у летней кухни загремела цепью собака. Никогда еще Рудольфу Константиновичу не отказывали так бесцеремонно и невежливо. «Сучка, — подумал он. — Как она меня!» Партийная закалка не дала Скубатиеву потерять уверенность в себе. «Не на того напала, — с веселой злостью подумал он. — Скубатиева так просто из дома не гонят! Скубатиев имеет свое достоинство. Скубатиев просто так не отступится!»

Он поднял руку, чтобы вновь постучать в дверь.

— Квирит, — сказал кто-то негромко, но весомо у него за спиной. — Не аккессарис, низи воцатур![21]

Надо отметить, что это было сказано своевременно.

Рудольф Константинович оскорбленно оглянулся. Слова, приготовленные им для наглого провинциала, вздумавшего говорить по-зарубежному, замерли на его испуганно задрожавших устах. И было от чего!

Прямо за спиной Рудольфа Константиновича стоял ангел. Возможно, что это был даже архангел. По крайней мере именно так эти самые архангелы выглядели на картинах религиозной тематики, которые Скубатиев не paз разглядывал в свою бытность директором Царицынского музея изобразительных искусств. Так вот, архангел, стоящий за спиной Рудольфа Константиновича, и выглядел как архангел. Мускулистое тело облегала белая короткая туника, жаром пылал шлем на голове, в руке архангела был меч, а главное — у архангела были пронзительные всевидящие глаза.

Архангел смотрел на Скубатиева укоризненно и чуточку презрительно.

Рудольф Константинович знал, как надо вести себя с любым руководством. Кроме небесного. Воспитанный на диалектическом материализме и всосавший атеизм еще в годы студенчества вместе с «Агдамом», портвейном и вермутом, Рудольф Константинович относился к религии со здоровым скептицизмом, который, впрочем, граничил с разумной осторожностью. В церковь он, разумеется, не ходил, свечек угодникам и святым по праздникам не ставил, да и к постам относился крайне отрицательно. Очень трудно поститься, находясь в очередной командировке. Ребенка Рудольф Константинович покрестил не веры для, но осторожности ради. Стоило ему это персонального выговора по партийной линии, хорошо — без занесения в учетную карточку. А все потому, что в момент крещения в церкви оказался заведующий сектором атеистического воспитания масс Царицынского обкома партии Иван Иванович Рыбкин, который немедленно доложил наверх о политически незрелом шаге Рудольфа Константиновича. С большим запозданием Скубатиев узнал, что сам Рыбкин в этот день появился в Казанском соборе, чтобы исповедаться и получить отпущение грехов. Время было упущено; подай Скубатиев докладную записку о недостойном поведении завсектором атеистического воспитания, ее бы восприняли как мстительный донос, всем ведь известно, что хорошо стучит тот, кто стучит первым.

И вот теперь оказывалось, что попы были правы, и Рудольф Константинович стоял перед архангелом, тоскливо пытаясь дышать в сторону.

Архангел шагнул ближе.

— Меч опустите, — сказал Скубатиев, пытаясь под показным хладнокровием скрыть дрожь в голосе. — Пораните еще ненароком. И не надо, не надо, товарищ, приписывать мне скабрезных мыслей. Ну, зашел к товарищу по работе, к боевой подруге, если хотите! Узнать хотелось, как товарищ себя чувствует, так сказать, не болеет ли… Много ли в этом вины?

— Не ментири![22] — прорычал архангел, сверкнув глазами.

— Ладно, ладно, — торопливо согласился Скубатиев. — Грешен, так сказать, мыслями, но помыслами чист. Признаюсь вам, что ничто человеческое мне не чуждо. А тут, сами понимаете, командировочная скука, опять же бабенка аппетитная. Дай, думаю, зайду — чайку с вареньем попьем…

Он хотел развить свою мысль, но не успел. Похоже, что и на небесах справедливости не было, а архангелы, как обычные деревенские мужики, были склонны к рукоприкладству.

Пока Рудольф Константинович боролся с искрами в глазах, архангел постучал в дом. Стучал он по-хозяйски требовательно и уверенно. Дверь распахнулась, и Рудольф Константинович услышал гневное восклицание небесного жителя:

— Фемина ин лупанариус![23]

Послышался звук пощечины и женский плач, перемежаемый жалобными криками:

— Да что я, виновата? Он сам пришел! Я его, гада, и знать не знаю, клянусь, Птолемейчик!

Дверь захлопнулась, и из-за нее продолжали слышаться звуки бытовой ссоры.

Скубатиев медленно приходил в себя. «Вот стерва, — удивился он про себя, — мало ей мужиков, архангелов принимать стала. Погоди-и-и, Скубатиев выведет тебя на чистую воду! О тебе не только Бузулуцк знать будет, вся область заговорит! И архангела твоего к порядку приведем! Будет знать, как на руководителей областного масштаба руку поднимать! — Он вдруг пришел в себя и задрожал. — Господи! Да кому это я грозить удумал? Небесному вестнику угрожаю! Да меня за это… — Липко и жарко облило спину, и Скубатиев присел на скамеечку, доставая из кармана пачку „Краснопресненских“. — Да не-ет! — Он медленно приходил в себя. — Какие в Бузулуцке архангелы? И Клавка на непорочную деву Марию тоже не похожа. Разберемся! Ох разберемся завтра!» — Он щелкнул зажигалкой, машинально прислушиваясь к приглушенному стенами дома скандалу.

— А монти ирае аморис ингратио! — назидательно сказали рядом. Подумали и добавили: — Айесдем фаринае!

Рудольф Константинович приподнял зажигалку выше, и остатки волос на его голове зашевелились от ужаса. Трепещущий испуганный огонек зажигалки высветил еще одного архангела, мирно сидящего на другом конце скамейки. Этот был не в пример моложе первого, и обезьянье подвижное лицо его кого-то напоминало Скубатиеву. Он определенно знал, что это лицо ему знакомо. По картинам или иконам. Строгий вид незнакомца говорил в пользу икон, и Рудольф Константинович, не размышляя более, бухнулся на колени, уткнувшись в мускулистые теплые ляжки архангела:

— Прости мя грешного!

«Только бы живым уйти, — лихорадочно думал он. — Только бы простили меня небесные бугры. Только бы простили! В рот больше ни грамма не возьму, Розалии до конца дней своих верен буду! С работы уволюсь, найду себе порядочное место, чтобы никому не лизать за… Тьфу! Не сотворю, как говорится, себе кумира…»

— Веришь? — Он попытался поймать руку молодого и опасного архангела. — Этой… маммоне поклоняться не буду!..

Архангел нахмурился и Рудольф Константинович страдальчески сморщился:

— Да что ж это, Господи, мне уже и веры нет никакой?

Он мучительно старался припомнить заповеди Нагорной проповеди, но со страха не мог вспомнить даже основные положения Морального Кодекса Строителя Коммунизма. В отчаянии Рудольф Константинович возопил:

— Во имя Отца и Святого Духа!

Архангел отодвинулся от него, почесал ногу о ногу и удивленно пробормотал:

— Квае те дементиа кепит![24]

Скубатиев всхлипнул и нежно поцеловал грубую мозолистую руку архангела.

— Так мы договорились? Вы меня отпускаете?

Архангел гневно вырвал руку.

— Мел ин оре, фраус ин фактус![25]— задумчиво сказал он.

— Спасибо! — горячечно зашептал обезумевший партийный функционер, отползая от скамейки задом и на коленях. — Спасибо, мой хороший! Господу нашему, как говорится, наш почет и уважение… Отныне молиться буду на него и на вас!

Гней Квин Мус, а это был именно он, удивленно смотрел вслед извивающемуся Скубатиеву.

— Вале! — вежливо попрощался он. — Прощай!

Глава девятнадцатая,

в которой легионеры и милиция отдыхают в пионерлагере им. Ф. Э. Дзержинского, начинаются Бузулуцкие Игры, начальник милиции наказывает сержанта Семушкина, а Плиний Кнехт едва не побеждает в отжиманиях

Федор Борисович Дыряев с завистью оглядел мускулистую фигуру центуриона, стоящего по пояс в воде. Здоров мужик — тридцать верст в оба конца отмахал, ночь, поди, не спал, а смотри — свеж, как парное молоко. Да, дорогие товарищи, таких только в древности производили, когда нитратов и прочей дряни не было!

Птолемей Прист вернулся к крыльцу медпункта, отфыркиваясь и вытирая голый торс полотенцем.

— Мене сана ин корпоре инвиниес! — пророкотал он.

— Это точно! — хмыкнул начальник милиции — Бегал, значит, как говорится, ин медиас гентес?

— Магна чарта бибертатум, — туманно отозвался центурион, усаживаясь на ступеньках и вытягивая длинные мускулистые ноги. — Эссе фемина, Федор, эссе фемина! — Он подумал и добавил: — Витае магистра!

— Клавка научит, — согласился Федор Борисович. — Точно, учитель жизни! — Он взглянул тревожно во внезапно посуровевшее лицо центуриона и успокоил: — Это к тому, Квинтыч, что фемина она жизнью умудренная и многому тебя в нашей жизни научит. Истинно говоришь — наставница она для тебя в нашем мире.

И, желая сменить тему, добавил:

— Ну, что там твои гаруспики нагадали?

— И гаруспики, и авгуры сулят удачные Игры, — сказал центурион. — Я думаю, мы начнем с плясок?

Очнувшийся от дремы Гладышев перевел слова центуриона.

— Вчера наплясались, — буркнул Дыряев. — Как ты со своим Мусом в город намылился, так у нас самая пья… тьфу, черт!.. самый разгар плясок и начался. Вон Степа до того вчера наплясался, сегодня членом пошевелить не может. А еще через костер сигали, так твой корникулярий мужские достоинства на огне подпалил. О песнях уж и говорить не приходится, одну только «Гей, на Тибре!» раз десять исполняли. Махнут стопку и давай реветь, как на Тибре и к чему молодой легат матроночку склоняет!

Дыряев подумал и добавил:

— Тяжело им сегодня, не знаю, когда мы сможем Игры начать!

Птолемей Прист с ленивой брезгливостью разглядывал оживающих легионеров и милиционеров. Более всего они напоминали осенних мух, ощутивших первые холода. Некоторые брели к воде, чтобы плеснуть ладонью на пухлое лицо живительной влагой.

— Аспике нудатес, барбара терра, натес! — в сердцах бросил центурион. — Нон каптат мускас!

— Полюбуйся, варварская страна, на голые ягодицы, — перевел Гладышев. — Они даже мух не ловят!

— Ягодицами? — заинтересовался начальник милиции, и учитель рисования фыркнул, представив себе столь удивительную картину.

— Ад воцем, Квинтыч, — сказал Дыряев. — Твои все требуют, чтобы мы состязались по римскому, значит, обычаю. Голяком, значит. Ты, Квинтыч, пойми, у вас там, в Риме, нравы вольные были, мальчиков, говорят, портить не за грех было. А мои милиционеры народ нравственный, голяком к народу не выйдут. Да и боятся они твоих, центурион. Давай, брат, по-честному, я тебе как цивис цивису говорю, будем состязаться в исподнем, чтобы позора не было. Да и глаза завистливого беречься надо. А то как бы твоим и в самом деле ягодицами мух ловить не пришлось.

— Не глориосис! — хмыкнул центурион. — Мои и в набедренных повязках твоим задницы надерут! Начиная с гирь и кончая бегом.

— Хвастайся с битвы едучи, — поджал губы начальник милиции. — Мои орлы — не твои мускас, они кого хочешь по кочкам понесут!

Центурион понял без перевода, засмеялся, поднял средний палец и назидательно покачал им.

— Ба-бу-чка на двух сказаль! — похвастал знанием русских поговорок.

— На троих, — усмехнулся Федор Борисович. — Она, брат, всегда на троих предлагает. — И, разом построжав, повернулся к учителю рисования: — Программу Игр отпечатали?

В пионерский лагерь Федор Борисович Дыряев захватил из отдела пару пишущих машинок. Первоначально печатать на них должны были отделовские машинистки, но, поразмыслив, начальник милиции машинисток в лагерь не взял — испортят, подлецы, если не легионеры, так менты спортят, на Дону воздух шалый, к греху располагает. Уследи, которая и с кем в ивняк нырнет.

— Так точно, — ощутив себя солдатом-первогодкой, отрапортовал Степан Николаевич Гладышев. — Все в лучшем виде, товарищ подполковник. Сначала легкая атлетика, потом тяжелая, боксы разные и в финале — футбол. «Бузулуцкие коршуны» против римской «Скуадры Адзурры».

— Вот и славно, — сказал начальник районной милиции. — А нам с вами, Птолемей Квинтович, вон туда, где кумач краснеет. Нам с вами судить придется. Давай, дорогой, сразу договоримся, что судить будем по совести.

— Честь воина — порука честности, — сказал Птолемей Квинт, и теперь уже полковник в свою очередь понял его без перевода.

Начальник милиции был прав, лучше бы Игры состоялись вчера! Центурион грозился ликторами, обещал своим урезать жалованье, но все было напрасно. Даже возможность потерять кровные сестерции не прибавила легионерам бодрости. Да и милиционеры выглядели не лучше.

Прыжки в длину и высоту пришлось отложить. Состязания по бегу состоялись только потому, что хитроумный корникулярий Фест догадался поставить на финише молочный бидон с наливкой для победителей.

В метании диска никто не преуспел. Диск летел у соревнующихся куда угодно, только не в ту сторону, куда они его метали. В довершение ко всему один из неудачливых дискоболов ухитрился попасть снарядом в бидон с наливкой, приготовленный Фестом для бегунов, и этого дискобола долго ловили остальные спортсмены, но, к счастью, поймать не смогли, а то неизвестно, чем соревнования завершились бы. Милиционеры обещали посадить нечаянного злоумышленника в КПЗ, а что ему обещали сослуживцы по легиону, вообще лучше было не слышать.

После наведения порядка, на что ушло время, начали метать копье. Степан Николаевич Гладышев, назначенный старшим судьей, нервничал. Ему казалось, что атлеты умышленно целятся исключительно в него, поэтому при каждом взмахе он бросался на землю, закрывая голову руками. Неудивительно, что копье, пущенное сильной рукой ветерана Суфикса, бородача из армянских провинций империи, описало высокую дугу и вонзилось в ягодицу Гладышева. В соревнованиях опять наступила пауза, вызванная оказанием скорой медицинской помощи судье.

Начали стрелять из лука. Стреляли лишь римские легионеры, ведь по уговору милиция должна была стрелять из табельного оружия, поэтому в этом виде состязаний милиционеры оставались простыми зрителями. Римляне показали свое искусство в полной мере, ни одна из стрел не миновала малой, по грудь, мишени, установленной старшиной райотдела. В толпе зрителей рукоплескали. И, как оказалось, преждевременно, потому что на огневой рубеж вышел Ромул Луций. В легион он вступил недавно и особых навыков в обращении с этим хитрым оружием не имел. Неудивительно, что одна из стрел, пущенных молодым, еще не прошедшим курса молодого бойца легионером вновь угодила именно в Степана Николаевича Гладышева, вонзившись в его вторую ягодицу. Опять все начали суматошливо оказывать помощь судье. Гладышев фальцетом голосил, что это покушение, что он этого так не оставит, требовал немедленно возбудить уголовное дело и провести расследование, благо большая часть милицейских следователей приехала в лагерь, а эксперт-криминалист бегал по стадиону с фотоаппаратом в руках, пытаясь поймать самые эффектные кадры для стенда «Богатыри Придонья».

Расследовать, разумеется, никто ничего не стал, ягодицы Гладышеву перевязали, и кровью он не истек, но быть судьей в стрельбе из пистолета наотрез отказался, мотивируя это тем, что пуля — дура, не ягодицу — лоб прошибет.

И как в воду глядел: милиционеры оказались никудышными снайперами, половина из них и в мишень попасть не смогла, но один — старшина Калмыков — удачным выстрелом побил пол-ящика минералки у продавщицы их кооперативного магазина. Степан Николаевич Гладышев искренне перекрестился, говоря, что есть на свете Бог, он и отвел руку стрелявшего в другую сторону, а согласись он, Гладышев, на судейство, лежать ему у ног продавщицы бездыханным и окровавленным.

Солнце к тому времени уже поднялось, начало припекать, и соревнующиеся то и дело прикладывались к бутылкам с водой. Видимо, в них была не простая вода, потому что в выжимании гири преуспел лишь известный римский силач Крат Силий Многий, поднявший гирю сотни полторы раз. В перетягивании каната победила дружба. Канат, как водится, лопнул, и противники дружно извалялись в пыли, после чего разделили очередной бидон вишневой настойки. Настойка была отменной, но ударяла в голову.

Неудивительно, что в классической греческой борьбе победитель так и не выявился. В финальном поединке встретились испытанный временем и врагами Корнелий Юлиан Долабелла и известный всему Бузулуцку старший участковый Соловьев. Последний был столь же ловок, сколь неуклюж и силен был его противник, однако провести победное туше и уложить соперника на лопатки старшему участковому никак не удавалось. Он прыгал вокруг рослого легионера, имитировал захваты и уклонения от них, потом остановился и предложил перевязанному, точно Щорс, но совсем в иных местах, Степану Николаевичу Гладышеву отдать победу ему. Пока Гладышев препирался со старшим участковым, римлянин пришел в себя и коварно напал на соперника сзади.

— Хомо хомини люпус эст! — кричал он запальчиво.

— Пусти, гад! Ападе а ме! — кричал, извиваясь в руках соперника, Соловьев. — Поркус ты! Пусти же! Ты не Долабелла, а настоящий… — и участковый инспектор удачно переиначил фамилию легионера, сделав ее нецензурной. — Люпус эст! Волчара позорная!

Легионеры из числа зрителей обидно хохотали. Верный своему вечному напарнику сержант Семушкин вскочил на ноги, расстегивая кобуру своего надежного, хотя и изрядно потертого ПМ. На нем повисли сразу с обеих сторон.

— А я не дам Михал Денисыча обижать! — кричал Семушкин. — Чего он, как голубой, сзади лезет! Слабо ему, козлу римскому, нашего участкового по-честному завалить?!

Видно было, что наливка подействовала на сержанта не лучшим образом.

Семушкин ругался, мешая русский мат с крылатыми латинскими выражениями, однако пистолет у него отобрали, а без табельного оружия сержант был не опаснее наручников, которые на него надели сослуживцы.

Федор Борисович встал из-за главного судейского стола и, заложив руки за спину, медленно подошел к нарушителю спокойствия. Было в медлительности начальника районной милиции что-то от сановитой горделивости римских цезарей и принцепсов. Даже в брезгливо оттопыренной губе чувствовалось нечто августейшее. Встав перед Семушкиным, он молча оглядел его с растрепанной головы до все еще елозящих по траве ног. Среди римлян о взаимоотношениях начальников и подчиненных в стране варваров рассказывались легенды, которым особо никто не верил. Сейчас римляне воочию наблюдали, как долговязый сержант Семушкин под хмурым взглядом своего начальника превратился в испуганного субъекта среднего роста, а при первых словах Федора Борисовича вообще съежился до лилипутских размеров.

— Права, значит, качаешь? — поинтересовался подполковник. — Решил, значит, попранную справедливость восстановить?

— Та-а-а-а-варищ подполковник! — заныл сержант, уже не пытаясь дергаться. — Дак он же сзади… он же… Западло же сзади кидаться!

— А настойку хлебать до ус…ки не западло? — поднял бровь Дыряев. — А «макаровым» перед товарищами по спорту махать? А если бы ты кого подстрелил? Забыл слова великого русского писателя Антона Палыча Чехова? Если в первом акте, значит, на стенке висит пистолет, то во втором акте обязательно будут похороны! Значит, так, — принял он решение. — Вернемся из лагеря, поедешь на кордон к лесничему Дисамову. Будете с ним, значит, браконьеров вместе ловить. Там свою удаль и покажешь!

— Та-а-а-а-а-аварищ подполковник! — еще громче взвыл Семушкин. — Я ж хотел, чтобы все по справедливости было!

В толпе обидно засмеялись.

— Да разве это наказание? — пояснил римским легионерам Плиний Кнехт. — Это, блин, поощрение, а не наказание. Он там с лесничим самогонку будет жрать до посинения. У Дисамова, блин, самогонка самая крутая в районе! — С этими словами он повернулся к милиционерам: — Не-е, мужики, у нас в легионе порядки не в пример круче. Только оступись, тебя бичами так огуляют, что неделю в постель мочиться будешь. И Юпитер с Юноной не помогут!

— Вам, римлянам, хорошо! — возражали милиционеры. — Только у Дисамова на хуторе людей неделями не бывает, запросто одичать можно — не зря же его в Придонье лешим кличут!

То, что недавние сограждане признали его римским полноправным гражданином, так вдохновило Плиния Кнехта, что он едва не победил в отжиманиях. Корникулярий Фест одобрительно потрепал Плиния по плохо выбритой голове.

— Вени, види, вици! — сказал он.

— Служу цезарю! — браво рявкнул Плиний Кнехт.

Корникулярий Фест еще раз потрепал его по голове и объяснил:

— Ты служишь Великому Риму. Цезари же приходят и уходят. Цезарей любят, но служат стране.

В это же время в тесной комнатке медпункта подполковник Дыряев, гневно заломив бровь, вопрошал понурившегося сержанта Семушкина:

— Ты у кого служишь, сержант? Кто тебе сест… тьфу, черт!.. зарплату платит? Что ты меня, подлец, перед иностранцами позоришь?

И скажи подполковнику Семушкин, что служит он исключительно отечеству, в то время как подполковники приходят и уходят, что было бы истинной правдой, заяви Семушкин, что зарплату ему платит государство, а не Федор Борисович отстегивает от своих щедрот с сумм за проданных кабанчиков и гусей, то что там римский цезарь, куда ему до милицейских командных высот!

Гнев подполковника был бы равен гневу Юпитера. Сверкнули бы молнии, загрохотал гром, и сержанту Семушкину пришел бы несомненный и бесславный конец. Семушкин отлично понимал это и потому только вытягивался пред нервно расхаживающим по комнатке подполковником, все повторяя:

— Виноват, товарищ подполковник! Понимаю, что оплошал! Больше не повторится, товарищ подполковник!

Глава двадцатая,

в которой продолжаются Игры, играется футбольный матч и в чудный вечер на берегу Дона распеваются славные песни, а Гнею Квину Муссу снятся хорошие сны

Поборолись, постреляли, пометали диски да копья, с грехом пополам одолели короткие и длинные дистанции, выяснили сильнейших и хитрейших. Полный спортивных баталий день подходил к концу. Оставалось еще сыграть футбольный матч, раздать медали да отпраздновать победы и обмыть, как говорится, поражения. Но прав, прав был основатель Олимпийского движения Пьер Кубертэн: важны были не победы, важно было само участие в Играх, ведь всем известно, что в них всегда побеждает дружба.

Так оно и было до футбольного матча. Спонтанное выступление сержанта Семушкина было не в счет. Не просто дебоширил ведь, за друга заступался. В футбольном матче милиционеры твердо рассчитывали на победу. Равных в Бузулуцком районе им не было, к тому же на воротах у них стоял сухой вратарь, все тот же Семушкин, который на мяч бросался как лев, а на выходах ему вообще не было равных: там, где другим надо было выпрыгивать изо всех сил, Семушкину достаточно было поднять руки.

Римляне правила уже знали и некоторый опыт обращения с мячом имели. Тренером у них был учитель физкультуры бузулуцкой средней школы Валентин Крысанов, заядлый трезвенник и фанат мяча и шайбы, который в свои тридцать пять лет не гнушался погонять мяч или побросать шайбу даже с учениками младших классов, вступая с ними в порой разгоравшиеся на поле и площадке споры, за что получил среди учащихся прозвище Жила. А может быть, это прозвище Валентин заслужил за свою неутомимость на поле и азарт в игре.

Игра только началась, и сразу же стало ясно, что милиционеры напрасно надеются на победу над иностранной командой. «Скуадра Адзурра» техникой не блистала, но воля к победе компенсировала технические огрехи игроков. Едва начался первый тайм, как римляне получили право на штрафной. Муций Невий мощным ударом со своей половины поля открыл счет, и хваленому Семушкину пришлось доставать мяч из сетки. Еще через двадцать минут бестолковой, но азартной беготни по полю юркому и низкорослому дежурному отдела милиции рыжеволосому Василию Короткову удалось забить ответный мяч. В конце матча Муций Невий пушечным ударом мяча в голову отправил в нокаут судившего матч Валентина Крысанова. Игру пришлось прервать, так как другого специалиста не было. Муций переживал, словно случайно зарезал родную мать. Его утешали всей командой, но тут судья очнулся, и через некоторое время матч продолжился. Удивительное дело, после кратковременной потери сознания Валентин Крысанов начал бегать значительно медленнее, и это сразу же сказалось на темпе игры. Казалось, что игроки обеих команд подстраиваются под потерявшего прыть арбитра. В вялых стычках подковали Гнея Квина Муса, снесли в районе центрального круга младшего лейтенанта Акимочкина, но первый тайм закончился все-таки с ничейным результатом.

В начале второго тайма один из римлян не выдержал и схватил мяч руками, пытаясь занести его в ворота. За ним долго гонялись, стремясь отнять мяч, отчего игра приобрела сходство с регби. Наконец мяч отобрали, и Валентин Крысанов назначил штрафной, который капитан Соловьев мощно забил на середину Дона. Пока вылавливали мяч, пока его сушили, некоторые игроки освежились вишневой настойкой. После этого игра потеряла стройность и осмысленность.

Кончилось тем, что Муций Невий забил Семушкину второй мяч. Но неугомонный Вася Коротков в самом конце забил ответный, и матч закончился боевой ничьей, к удовольствию римлян и смущению милицейской команды. Игра закончилась ближе к вечеру, когда над рекой поплыл сизый туман и хмуро заухали в камышах затона выпи. На спокойной донской воде расходились многочисленные круги от играющей рыбы, над водой зазвенели, затачивая свои жала, бесчисленные комары, которые подбадривали друг друга, еще не решаясь напасть на закончивших состязаться спортсменов, плещущихся вдоль берега с веселыми возгласами и солеными шутками.

С наступившими сумерками разгорелись меж корпусов пионерлагеря костры, потянуло дымом и шашлыками, а еще через некоторое время от песчаного берега тихого Дона донеслась грустная и протяжная песня, в которой тоска легионеров по утраченной родине переплелась с мечтой бузулуцких милиционеров о загадочной загранице, которой они никогда в жизни не видели и скорее всего не увидят, так как каждый из них давал подписку о хранении служебной и государственной тайны, а следовательно, был невыездной.

Гляжу я на нибо, та и думку гадаю,

чому ж я не сокол, чому ж не летаю.

А был бы я сокол, направился б к югу,

обнять полетел бы я римскага друга.

По мягким голосам было слышно, что поют кацапы, а подпевают им и римляне, и казаки.

— Ну, что мне с ним делать? — думал вслух начальник районной милиции, прислушиваясь к песне. — Ох, Семушкин…

— Да выпори ты его, и все дела, — предложил Птолемей Прист.

— Скажешь тоже — выпори! — возразил Федор Борисович. — У нас, Квинтыч, телесные наказания запрещены. У нас за это по головке не погладят!

Центурион подумал.

— Тогда давай я его выпорю, — снова предложил он. — Моим ликторам только мигни! И ты чист, я ведь порол, а ты ж и не знал про это!

Гладышев переводил все с тонкой усмешкой на губах.

— Чего щеришься? — обрушился на него начальник милиции. — Это тебе не бюсты из гипса лепить. Людьми руководить — не лаптем щи хлебать! Тут, как говорится, семь раз отмерь, один хрен криво получится!

— Так сказать ликторам? — снова спросил Птолемей Прист. — Я от себя прикажу, все будет нормально.

Федор Борисович Дыряев подумал.

— А прикажи! — согласился он неожиданно. — Пусть, стервец, за все свои грехи ответит. А то выговора ему как гусю речка, отряхнется — и сух!

Птолемей Прист поднялся на ноги, открыл дверь медпункта и зычно позвал корникулярия Феста. В ожидании корникулярия все молчали, но каждый в это молчание вкладывал свой тайный смысл.

А над Доном стелился белесый ползучий туман, чавкало в камышах обнаглевшее сазанье, звенели в высоте, ожидая своего пиршественного часа, ненасытные комары, и лягушки, словно оперные певцы, уже пробовали голоса, готовясь к бесконечным ночным ариям. Сияла в небесах полная луна, в далекой деревушке по ту сторону Дона лениво брехали собаки, и Бог щедро солил крупной звездной солью потемневшие уже небеса.

Лейтенант милиции Валера Абросимов, окончивший в прошлом году Астраханскую среднюю школу милиции и направленный в Бузулуцк по распределению, был влюблен в Леночку Широкову уже полгода. Дважды он делал ей предложение, но Леночка только смеялась и взаимностью на лейтенантскую любовь не отвечала. Узнав, что Леночка тайно встречается с итальянским донжуаном по кличке Челентано, Абросимов почернел от ревности. Сейчас, перебрав настойки, а может быть, и более крепких напитков, Валера Абросимов бродил среди корпусов, гневно раздувая черные казачьи усики, и искал Гнея Квина Мусаю.

— Где этот итальянский козел? Я ему пасть порву! Мало ему разведенок, нет, сволота, к порядочным девочкам клинья бьет! Где этот сучок?

Сидящие у костров пожимали плечами и с усмешками смотрели лейтенанту вслед. Ясный перец, Гнея Квина Муса следовало искать не у костров, а в Бузулуцке, у дома Широковых. Что ему делать вечером в лагере с амикусами вдали от той, чьим пылким мираторисом он был.

Но товарищи ошибались. В этот вечер Гней Квин Мус полулежал на берегу в ожидании, когда зазвенит колокольчик на донке и возвестит, что очередной подлещик или сазан глупо соблазнился на нехитрую наживку из дождевого червя.

Колокольчики на донках молчали, и Гней Квин Мус сладостно мечтал о сероглазой и длиннобедрой Леночке Широковой. И привиделось Гнею, что они с Леночкой входят в храм с пузатым желтым куполом. Леночка в белом платье до пят и в белой же шляпке, а он, Гней Мус, в начищенных до блеска доспехах и в медном, сверкающем, как солнце, шлеме. Вот идут они по ступеням, а с обеих сторон стоят улыбающиеся легионеры.

Стоп, легионеры стоят с правой стороны, а с левой стоят сплошь милиционеры в своих парадных мундирах, при белых рубашках и в начищенных сапогах. Идут они с Леночкой, глядя в глаза друг другу, а у входа в бузулуцкий храм стоит ихний жрец в малиново-золотых одеждах, а рядом со жрецом мать и отец Леночки, и с ними его, Гнея Муса, посаженный отец Птолемей Прист. Улыбаясь, они ожидают брачующейся пары. И в это время легионеры с милиционерами начинают реветь свадебный римский крик:

— Талассию! Талассию!

Гней Квин Мус открыл глаза и с удивлением обнаружил, что лежит на берегу Дона. «Задремал, — с огорчением подумал легионер. — А жаль, сон был таким сладким!»

От пионерлагеря снова закричали:

— Калашников! Калашников, твою мать! Иди быстрее, тебя Федор Борисович ищет!

— Сон! — окончательно уверился Гней Мус, но разочарование и огорчение, постигшее его, тут же улетучились: от воды послышался прерывистый звон колокольчика донки. Гней Мус торопливо вскочил и азартно принялся выбирать лесу, на другом конце которой упруго сопротивлялась попавшая на крючок рыбина.

А над потемневшим Доном, в плесах которого купалась желтолицая Луна, плавно и спокойно катилась песня:

Начальства там мало, а земли богаты.

Вот там бы поставить казачии хаты.

Чтоб мы вечерами, гуляя близ Тибру,

С тоской вспоминали прошедшие Игры…

И по хрипловатым простецким голосам было слышно, что поют песню казаки, а подтягивают им и кацапы, и римские легионеры.

Глава двадцать первая,

в которой руководство района обдумывает антиримские планы, рассказывается о последствиях встреч Р. К. Скубатиева с небесными посланниками, а Ромул Луций и Плиний Кнехт задумывают ужасное преступление

— А я тебе говорю, Федор Борисыч, что от них нужно избавляться. И как можно быстрее. И так эта история со Скубатиевым наделала шуму!

— А что он отмочил? — Отдохнувший и оттого доброжелательный начальник районной милиции открыл бутылку «Боржоми», налил полстакана и выпил мелкими осторожными глотками.

— Видение ему случилось в Бузулуцке. Архангел с неба спустился и говорит ему, мол, заканчивай, Рудя, свои непотребства, Бог, понимаешь, все с неба видит и за все с тебя спросит. Ну, Рудольф Константинович прибежал ночью в гостиницу, растолкал Цыцыгуню с Небабиным, водителя поднял и прямо ночью умотал в область. Я его остановить пытался, так куда там! Хватит, кричит, жизнь прожигать, надо и о душе подумать.

— А где ему видение-то было? — благодушно поинтересовался Дыряев. — Если у Клавдиного дома, то он на центуриона нарвался. Он в ту ночь к ней бегал.

— Из пионерлагеря? — не поверил Пригода. — За пятнадцать верст?

Дыряев хитро улыбнулся в усы.

— Вот потому Клавка к нему и потянулась. Ты, Митрофан Николаич, только помады с пудрами дарить горазд, а чтобы по темноте да пятнадцать верст на своих двоих отмахать, это тебе и в голову не пришло бы.

— Какая помада? Какие пудры? — гневно порозовел первый секретарь. — Ты, Федор, эти намеки брось. Нечего, понимаешь, бросать тень на руководящего работника района. Я к Клавдии Ивановне всегда относился как к товарищу по работе!

— Как же, как же, — снова засмеялся Дыряев. — Помню я, как ты в прошлом году медаль ей на грудь вешал. Руки тряслись, как у лесника Дисамова. Да ты, Митрофан Николаевич, не тушуйся, я про все это, как говорится, с белой завистью говорю. Выдающийся бюст у твоей секретарши, это надо честно признать.

— Я вас попрошу! — петушком вскинулся Пригода. — Не забывайтесь, товарищ подполковник! Не в пивной, понимаете ли!

Он схватил бутылку, отхлебнул прямо из горлышка и сел в кресло. По круглому лицу его гуляли красные пятна.

— Отвлеклись, значит, и хватит, — сказал он. — Бог с ней, с Клавдией, поздно мне уже на баб заглядываться, да и Аглая, понимаешь, вполне покалечить может. Насмотрелась, значит, бразильских сериалов. Давай, Федор Борисыч, к нашим баранам вернемся.

Он схватил со стола какой-то казенный циркуляр и принялся им обмахиваться.

— Надо нам с этими римлянами расставаться, — жарко выдохнул он. — Скубатиев, понимаешь, это еще семечки. Мне из области первый звонил. У него, понимаешь, сестра в Лифановке. Совсем рядом. То ли от нее пошло, то ли разведка первому доложила, только он меня, понимаешь, прямо спросил. Что ты там, говорит, Митрофан Николаевич, у себя в районе древних греков развел? Я ему, значит, рублю по-партийному прямо: нет у нас в районе никаких древних греков. И заметь, Федор Борисович, чистую правду сказал — нет у нас в районе древних греков. Ни одного не имеется, хоть весь район протруси. А кто у тебя с ножиками по Бузулуцку бегает? — спрашивает первый. Студенты из стройотряда — отвечаю. Начитались, говорю, про хоббитов и эльфов, мечей настругали и чудят, понимаешь.

Федор Борисович довольно засмеялся. Истории о толкиенутых он уже слышал на коллегиях и совещаниях, да и в прессе о них не раз писалось, и тут эта история как нельзя кстати пришлась. Бегают по Бузулуцку студентики с бутафорскими мечами и в белых хламидах, а что ты со студентов возьмешь? Свободное племя!

— Смеешься? — по-своему понял начальника милиции Пригода. — А мне, понимаешь, не до смеха. Мало что Скубатиев двинулся, тут еще неизвестные информаторы объявились. Стучать в область начали, доброхоты хреновы! Пришлют комиссию и — суши весла! Тебе, Федя, один черт скоро на пенсию идти, а мне еще до нее трудиться и трудиться! Нет, Федор Борисович, думай. Думай, дорогой! У тебя фуражка на голове, погоны на плечах, личный состав вооружен, тебе и карты в руки. Мужики они, конечно, правильные, дисциплину блюдут, ворье поприжали, хулиганам окорот дали. Но своя рубашка, понимаешь, она ближе к телу! Избавляться нам от них надо, пока, товарищ начальник, от нас не избавились. Жили мы без них раньше, и, надо сказать, неплохо жили… — Митрофан Николаевич подошел к окну и задумчиво побарабанил пальцами по подоконнику.

На подоконнике зеленели осиротевшие без секретарши Клавочки кактусы.

— Баню они мировую поставили, — сказал Пригода, не оборачиваясь.

— Термы, — поправил Дыряев.

— Нехай термы! — легко согласился первый секретарь. — Только вот понаедут, понимаешь, комиссии, объясняй им потом, почему фондовые материалы на баню истратили.

— Ну а вы что предлагаете? — перешел с начальством на «вы» подполковник Дыряев. — Вывезти их из района? Или из АКСов на яру пострелять, и пусть себе плывут в сторону Калача? Так, что ли? А патроны на учебные стрельбы списать.

Пригода страдальчески сморщился.

— Да не знаю я, Федя, — признался он. — Не знаю я, как нам от них, понимаешь, избавиться. Только мы с тобой, Феденька, не Дисамовы, грянет гром, а креститься некогда будет!

Именно в то время, когда первый секретарь Бузулуцкого райкома партии Митрофан Николаевич Пригода советовался в своем кабинете с начальником районной милиции, Гней Плиний Кнехт сменялся с суточного дежурства и еще не освободился от доспехов. Носить их Плиний Кнехт не умел, поэтому был похож в своем одеянии на железную куклу. Меч неприлично топорщился вперед, но Плиний Кнехт, не обращая внимания на беспорядок в одеяниях, что-то чертил на листке, косо выдранном из школьной тетрадки.

— Здесь оружейка, здесь вот — мешки кожаные с сестерциями. Казначей на них каждый день печати проверяет. Обычно он это делает с утра, при смене дежурства. Поэтому, когда мы казну хапнем, надо будет сразу когти рвать. Я уже узнавал, у них за кражи, как у китайцев, сразу руки рубят. Хрясть — и ты уже инвалид труда!

Ромул Луций с сомнением оглядел свои руки. Чистотой они не блистали, но были привычными, а главное — родными.

— А на хрен нам эти сестерции? — спросил он. — И потом, врешь ты все, Плиний! Помнишь, как мы медные котлы сперли? Что же нам с тобой тогда руки не отрубили?

— Мы с тобой тогда вроде как курс молодого бойца проходили, — процедил Кнехт. — А салагам у них руки не рубят, у них салаг… — Он снова склонился над криво вычерченной схемкой. — Смотри сюда! Я заступаю в караул, понял? Ты приходишь к двенадцати. В полночь, как вампир, понял? — Он коротко и нервно хохотнул. — Не боись, Рома! Напарника моего мы резать не будем, напарник мой к тому времени мирно спать будет. Я ему снотворного в вино подмешаю. Ты заходишь в оружейку, понял? Берешь мешки с сестерциями, а я стою на атасе. Ты выходишь, и мы делаем ноги. К утру, когда они нас хватятся, мы уже в Царицыне будем, понял? Там у меня доцент знакомый есть, он поможет нам эти сестерции барыгам антикварным пихануть. И — гуляй, Вася, пей пиво на солнечном побережье Черного моря! «О море в Гаграх! — пропел Кнехт, кривляясь. — О пальмы в Гаграх!» Дамочек длинноногих любить будем, Рома, шашлычки и сациви «Хванчкарой» запивать будем! Любишь «Хванчкару»?

— Не знаю, — сказал Ромул Луций. — Я дальше Бузулуцка ни разу не бывал. А здесь у нас, сам знаешь, кроме самогона, наливок да бормотухи, отродясь ничего не было.

— Полюбишь! — горячо заверил Плиний Кнехт. — Мы еще увидим небо в алмазах, Рома!

— Чего ты ко мне с этим Ромой привязался? — неожиданно обиделся Ромул Луций. — Юрой меня зовут. Юрий Николаевич Севырин я, а не Рома. Тьфу, блин, кличка какая-то собачья, а не имя!

Кнехт засмеялся — гаденько и тонко.

— Сам выбирал, — заметил он. — У собак имен нет, у них, как у зеков, одни клички.

Упоминание о зеках бодрости бывшему Юрию Севырину, ставшему в легионе Ромулом Луцием, не прибавило.

— Повяжут нас, — поделился он с Кнехтом сомнениями. — Если не римляне, так менты повяжут. Они с римлянами заодно. Чувствую я, блин, что нам эти сестерции боком выйдут. Может, ну их на хрен? Не были мы богатыми, нечего и привыкать.

Кнехт выпятил нижнюю губу и презрительно оглядел товарища.

— Дрейфишь, братила? Тогда я сам бабки возьму! В одного!

Севырин заколебался. По природе он был «бакланом», обычным уличным хулиганом, могущим, а главное — любящим подраться после хорошей выпивки. Шпанское счастье улыбалось ему не всегда — иногда бил он, но чаще в драке доставалось именно ему. К общественно полезному труду Севырина школа не приучила по причине того, что большая часть учебного времени пришлась на школьные коридоры. По лености своей Севырин ни на одной работе дольше аванса не задерживался, поэтому пятьдесят рублей были той предельной суммой, которую Севырин когда-то держал в руках.

Предложение Коровина пугало Севырина и манило. Пугало оно тем, что воровать намеревались не комбикорм из свинарника, что в случае поимки запросто могли оттяпать руку, а не условный срок дать. Вместе с тем предложение было заманчивым: Гагры, девочки, неведомая «Хванчкара», море, которого Севырин не видел ни разу в жизни. Дух захватывало от открывающихся перспектив!

— Ты в долю идешь? — спросил искуситель. — Или мне на тебя не рассчитывать?

Ромул Луций, еще вчера бывший деревенским хулиганом Юркой Севыриным, громко глотнул слюну.

— А этот твой доцент… он нас не наколет?

— Дело верное, — уверил Коровин. — Мы с этим доцентом в одной зоне парились, он за взятку, а я за кражу из киоска. Не дрейфь, Ромуля, все будет путем!

— Юрой меня зовут, — поправил Ромул Луций.

— Рома твоя кликуха, — поправил Плиний Кнехт. — Привыкай, братила, в воровское братство вступаешь!

Глава двадцать вторая,

в которой Федору Борисовичу Дыряеву звонит областное руководство и над легионерами сверкают молнии закона, а Плиния Кнехта и Ромула Луция вновь наказывают за поведение, недостойное звания легионера

В Бузулуцком отделе внутренних дел шла утренняя планерка, когда зазвонил телефон. Это был первый звонок за последние две недели. Обычно ожившие телефоны радовали сотрудников отдела внутренних дел, но сейчас Федор Борисович Дыряев снял телефонную трубку с тайным страхом и ожиданием неприятностей. Предчувствия, как говорится, его не обманули. Звонил куратор отдела по линии общественной безопасности Андрей Григорьевич Куманев.

После взаимных приветствий и дежурных пожеланий успехов в нелегкой службе Куманев спросил:

— Борисыч, ты скажи, у тебя в районе такой торгаш по кличке Вован имеется?

— Есть такой, — после недолгого молчания признался Дыряев. — Да ты его сам должен помнить, Андрей Григорьевич, он в январе нам помогал кустовое совещание обслуживать. Бывший наш комсомольский лидер, Владимир Богунов. Ну, «форд» еще у него, мы с тобой на нем к Дисамову ездили…

В трубке задумчиво посопели.

— Вон оно как, — сказал Куманев. — Тогда плохи дела.

— Да что случилось-то? — забеспокоился начальник милиции.

— Ты Костю Шаповалова знаешь? Который из Витютинска?

— Слышал, — без особой радости признался Дыряев. — Шпана.

— Шпана-то шпана, — загадочно дохнул в трубку куратор. — Только он племянник нашего Новикова, понимаешь?

Дыряев засмеялся.

— Ну и что? Витютинск где? Не у меня же в районе? Мне-то это каким боком выходит?

— А таким, — сказал Куманев. — Отметелили Костю у тебя в Бузулуцке четыре дня назад!

Начальник бузулуцкой милиции начал подозревать, что неприятности уже начались.

— «Чигули»? — спросил он.

— Какие чигули! — Куратор замолчал, и было слышно, как он шелестит у себя на столе какими-то бумагами. — Мордовороты в «адидасовских» костюмчиках! У тебя «чигули» в таких ходят?

Вот! Федор Борисович едва не застонал. Вот где собака порылась! Ай да Вован! Нашел себе «крышу»!

— Сильно отметелили? — спросил он в трубку.

— Разве в том дело? — вздохнул Куманев. — Наш-то сразу за показатели схватился. А у тебя по всем линиям снижение!

Дыряев подумал.

— А может, это не наши? — осторожно предположил он.

— Конечно, не ваши, — согласился куратор. — Племяш дяде сказал, что это была поворинская «крыша» Вована.

— А пусть он к нам приедет, — предложил Дыряев. — Оформим, как полагается, заявление, дело возбудим по факту хулиганства.

Областной куратор сухо засмеялся в телефонной трубке.

— К вам его теперь под пистолетом не затащишь, — сообщил он. — Костя, говорят, от одного названия вашего города белым становится. Не будет он заявление писать. А вот Новиков приказал с вами серьезно разобраться. По всем показателям. Ногами топал, кричал, что вы всю область валите!

— Ты же сам, Григорьич, знаешь, что это брехня! — тоскливо сказал Федор Борисович. — Какая у нас уличная, чтобы это на область влияло?

— Да не в преступности дело, — досадливо объяснил начальнику милиции областной куратор. — В племяше дело-то!

— А он к нам что, грибы собирать приезжал? — разозлился Дыряев. — Сам небось Вована данью облагать приезжал! Ну и нарвался, как говорится, развязали ему тут мешок с… с пряниками!

— Ладно, — сказал далекий Куманев. — Я тебе так позвонил, чтобы предупредить. Мы тут пока отбрехиваемся, все на бездорожье ссылаемся, но ведь пошлет на проверку, обязательно в ближайшее время пошлет. Он вообще вам хочет комплексную проверку устроить. Ну ладно, Борисыч, ко мне тут люди пришли. До встречи!

Дыряев положил трубку и некоторое время тупо разглядывал бумаги, лежащие на столе. Ну Вован, ну скотина! Только этого нам не хватало! Он осмотрел присутствующих. Заместитель еле заметно усмехался, злорадствовал, подлец. Остальные начальника понимали, любая проверка ничего хорошего не сулит. Даже если проверяющие будут лояльны, то затраты на обеспечение этой лояльности обязательно лягут, как говорится, на плечи трудящихся.

— Хопров, — Федор Борисович взглядом нашел начальника ОБХСС, — возьмешь своего опера, и чтобы сегодня все киоски Вована были опечатаны. Комплексную ревизию назначь, а то разжирел Вован, совсем мух не ловит.

Руководитель ОБХСС Хопров удивился, но спрашивать ничего не стал. Начальству виднее, что делать. Приказано, значит, будем исполнять. Тем более что исполнять можно вдумчиво, с пониманием, так сказать, обеих сторон. Федор Борисович снова поймал змеиную улыбку заместителя и разозлился.

Настроение у тебя хорошее, говоришь? Сейчас мы тебе его испортим, настроение твое.

— Владимир Михайлович, — сказал он заместителю. — Занесите мне сейчас оперативно-поисковые дела по нераскрытым кражам. Посмотрим, что ваши подчиненные по нераскрытым преступлениям делают!

И с удовлетворением заметил, что насмешливый огонек в глазах заместителя погас.

Обэхээсники из кабинета не успели выйти, а Владимир Богунов уже припарковал свой «форд» у здания райотдела.

— За что, Борисыч? — с порога заныл он. — Я же всегда, Борисыч, в любое время! И водкой у меня не торгуют, и крупу я малоимущим по пятницам выдаю!

— Не ной. — Начальник милиции указал Богунову на стул. — Кого четыре дня назад у твоего киоска отметелили?

Богунов присел.

— А я здесь при чем? — удивился он. — Это приезжие какие-то с легионерами поцапались, те им и ввалили от души. Я-то при чем?

— А почему говорят, что это «крыша» твоя поворинская была? — продолжал Дыряев колоть комсомольского торгаша.

— А это я ляпнул им, — признался Богунов. — Не буду же я им рассказывать, что у нас римляне в городе живут. Они меня спрашивают, поворинские, мол, я и подтвердил. А кто это был, не знаете?

— Витютинские это были, — объяснил Федор Борисович. — Костя Шаповалов с дружками.

Вован поскучнел.

— Вон оно что, — догадливо сказал он. — А теперь вас его дядя за жабры берет, требует, чтобы вы Вову Богунова придушили. Так?

— Так, — согласился начальник милиции. — Ох, Вовка, выпороть бы тебя за все проделки!

Вован болезненно сморщился.

— Опоздали, дядя Федя, — сказал он. — Выпороли уже. Вчера в гимнасии ликторы и выпороли. Птолемей Квинтович приказал. Теперь вот в «форд» сажусь, полчаса на сиденье умащиваюсь. Танька подушечку специальную сшила.

— За что же он тебя? — благодушно поинтересовался Федор Борисович, про себя отметив энергию и быструю реакцию центуриона. В вопросах поддержания дисциплины и порядка центурион был явно на голову выше начальника районной милиции.

— За дело, — признался Вован, покрываясь багровыми пятнами. — Жалко же самогон, дядя Федя! Люди в него столько труда вложили, а они его свиньям выливают! Вот… — Вован замолчал, глядя в окно.

— А дальше-то что? — заинтересованно спросил Дыряев. — Договорился, что ли, с кем?

Вован вздохнул.

— С Юркой Севыриным и Санькой Коровиным, — признался он. — А чего добру пропадать? Я пустую тару собрал и цех по розливу открыл, а они сырье должны были поставлять. Самогон, значит. Поначалу все хорошо было, а потом цех кто-то центуриону вломил или разведчики его выпасли. В общем… — Он махнул рукой. — Мне пятьдесят, а им по семьдесят пять каждому…

Глава двадцать третья,

в которой появляется целитель и экстрасенс, а также рассуждается о возможности чудес

— Как заказывали, Митрофан Николаевич, — сказал председатель райпотребкооперации Иван Семенович Сафонов. — Крутой экстрасекс! У него народ на полгода вперед в очереди расписан. Насилу уговорил. — Сафонов понизил голос. — Не даром, конечно. Этому экстрасексу палец в рот не клади, оттяпает всю руку.

— Деньги — это твоя проблема, — хмуро сказал Пригода. — Естественную убыль пару месяцев в карман не положишь!

Сафонов засмеялся угодливо.

— Уж вы скажете, Митрофан Николаевич, — убыль! Откуда ей взяться, если в магазинах товар больше трех дней не залеживается?

— Оттуда и берется, — продемонстрировал Пригода знание законов советской торговли. — Товар на прилавках не залеживается, а убыль все равно списывается.

Возражать ему главный районный кооператор благоразумно не стал. С начальством спорить все равно что против ветра плевать. Никому ничего не докажешь, только оплеванным останешься. Иван Семенович Сафонов был мудр и гибок, как всякий торговый работник. Первый секретарь торговых институтов да техникумов не кончал, где ж ему знать о всех финансовых ухищрениях и хозяйственных лазейках? Уж лучше пусть в естественную убыль верит, хотя что такое, собственно, естественная убыль? Гроши, детям на молочишко. И то, наверное, не хватит. Однако мыслей этих предусмотрительный Иван Семенович вслух высказывать не стал, а воспользовался случаем, чтобы польстить руководителю.

— Вы, Митрофан Николаевич, нас, грешных, насквозь видите!

— Ты мне тут не сиропничай, — устало вздохнул Пригода. — Уж кого-кого, а тебя-то я, Ванька, точно насквозь вижу. Ладно, тащи своего… экстрасекса!

Андрей Васильевич Ухваткин к тридцати пяти годам попробовал силы не в одной профессии, но нигде себя не нашел. Поработал он официантом, но работа эта ему не понравилась — хотелось самому сидеть за столом, а не стоять подле него в угодливой позе. «Нет, Андрюша, — говаривал метрдотель Соломон Яковлевич Мезис. — Не годишься ты для нашей работы. Гордыни много, похоже, что нищим помрешь!» После некоторых колебаний — все-таки давали неплохие чаевые — Ухваткин подался в санитары областного морга. Обстановка здесь, разумеется, была не ресторанная, пахло отвратно, но убитые горем родственники не скупились. И все было бы хорошо, но Ухваткин постепенно начал наглеть, повышая негласную таксу морга до совсем уж немыслимых высот. Нервы последнего клиента не выдержали, и все завершилось изгнанием из Царства мертвых. Народный суд проявил гуманность, дав Андрею Ухваткину условный срок. После этого незадачливый последователь Харона некоторое время проработал униформистом царицынского цирка, продавцом пивного ларька, грузчиком мебельного магазина и фасовщиком в сахарофасовочном цехе. Он катился по наклонной, пока не оказался в зеленой фуражке и синей гимнастерке вохровца на проходной Царицынского мясокомбината.

Жизнь катилась мимо. Не ему улыбались девицы в барах, не перед ним расшаркивались официанты царицынских кабаков, даже солнце — черт его побери — оно тоже светило не ему.

И тут в одной из газет Ухваткин прочитал заметку о Джуне Давиташвили, Кашпировском, филиппинских знахарях и прочей чертовщине. Прочитав заметку, Ухваткин ощутил восторженный холодок в груди: вот она, искомая жар-птица!

Остальное было делом техники. Он уволился с мясокомбината, отпустил черную бородку, придававшую ему мефистофельский вид, заказал в ателье Военторга черную мантию с золотыми звездами, после чего объявил себя любимым учеником тибетских махатм и верным последователем Рабиндраната Тагора. На три месяца он выехал из Царицына, собирая в Придонье под руководством старушки знахарки целебные травы и корешки. В городе он уже объявился в новом качестве. Всем знакомым он говорил, чго окончил курсы черной и белой магии, учился у знаменитого воронежского колдуна Варуги и вошел в десятку лучших целителей России. Псевдоним Ухваткин избрал себе звучный и непонятный — «Онгора», объясняя всем, что «Онго» на древнесарматском обозначает «мудрый», а окончание «ра» указывает на то, что происхождение свое он ведет от арабско-ведических богов Египта. Он завел обширную переписку с другими целителями и даже набрался нахальства, чтобы написать письма сибирскому шаману Пантелеймону и самой Джуне. Пантелеймон прислал ему из далекой Якутии божка, вырезанного из моржового клыка, и нитку сушеных тундровых мухоморов, а Джуна коротким посланием скупо поздравила новоявленного целителя и экстрасенса со вступлением на Великую Дорогу Познания, приближающую живущих к пониманию Истины. Письмо это Онгора в золоченой рамке повесил над письменным столом, чуть ниже на маленьком гвоздике висела связочка сушеных мухоморов, а под ними на узенькой полке желтела фигурка неведомого сибирского божка.

Реклама сделала свое дело. К Онгоре потянулись клиенты. Целитель не отказывал никому. Он вглядывался в фотографии, пытаясь найти без вести пропавших, лечил цирроз печени и простатит, вызывал духов, изгонял нечистого, заряжал воду, которая под воздействием флуктуационного поля Онгоры становилась столь лечебной, что одновременно лечила от запора и поноса, рассасывала геморрой и гланды, предотвращала инфаркты и способствовала общему омоложению организма.

Деньги потекли рекой. Те, кому от лечения легче не стало, о визите к Онгоре помалкивали, чтобы не быть осмеянными. Те, кто почувствовал легкое облегчение от недугов, славили мага и кудесника на всех углах, а это в свою очередь способствовало притоку новых клиентов. Онгора купил себе автомашину, кооперативную квартиру, гараж и дачу. Рестораны стали явью, а длинноногие девицы из баров стали улыбаться именно Онгоре, и не только улыбаться, если говорить честно и по большому счету. В гордыне Онгора посетил ресторан «Турист», где когда-то работал официантом, и потребовал, чтобы его обслужил лично метрдотель, оставив тому щедрые чаевые.

«Трудовые» накопления помогли целителю организовать пару передач по местному телевидению. Ошалевший от щедрости Ухваткина ведущий назвал его в передаче потомком великих колдунов России, талантливейшим учеником Джуны (при этом крупным планом были показаны пантелеймоновский божок и поздравительное послание целительницы). Ухваткин сообщил телезрителям, что является аскетом, которого не прельщает роскошь и богатство, зарядил всем по баночке воды, дал установку на выздоровление от простудных заболеваний и пообещал, что в одной из передач он публично оживит труп, вдохнув в него витальную энергию ведического божества типа Ману. Удивительно, но он уже сам верил, что способен на это.

Несколько подпортила репутацию Онгоры драка в ресторане «Маяк», в результате которой экстрасенс две недели ходил в солнцезащитных очках, маскировавших темные и опухшие подглазники. Повышенное внимание со стороны милиции и некоторое охлаждение поклонников заставили Онгору временно сменить областной центр на сельскую глубинку, поэтому предложение председателя Бузулуцкой районной потребкооперации Сафонова экстрасенс принял без особых размышлений. Это предложение позволяло Онгоре не только восстановить свое пошатнувшееся реноме, но и заработать на поездке некоторую сумму. В выходцев из прошлого Онгора не верил и полагал, что в самом худшем случае будет иметь дело с ловкими мошенниками, решившими облапошить доверчивых лохов из Придонья. Да вы сами посудите — жуликов и мошенников видели все, а многие даже становились их жертвами, но кто может похвастаться, что встречался с выходцами из прошлого? Римские легионеры в Бузулуцке были таким же нонсенсом, как питекантроп в Колонном зале Дворца Съездов. Некоторые читатели могут возразить, что питекантропов в Колонном зале они видели по телевизору, и не раз. В переносном смысле, возможно, и видели, а вот чтобы с дерева слез и по паркету зашастал? Да еще с суковатой дубиной наперевес?

Читая очерки о Калиостро и графе Сен-Жермене, Онгора ни разу не усомнился, что речь в этих очерках идет о блестящих мошенниках, у которых не грех и поучиться приемам облапошивания сограждан. В Вечного Жида он не верил из принципа, полагая, что вся эта история придумана для того, чтобы кто-то мог заработать на жизнь.

В Бузулуцк Онгора поехал с легким сердцем и спокойной душой, полагая, что жулик жулика разоблачить всегда сумеет, а если понадобится, то и договорится с противной стороной ко взаимной выгоде и удовольствию.

Остановился Онгора в доме у председателя потребкооперации, где ему отведена была отдельная горенка, а стол хлебосольного хозяина ломился от разносолов.

— Мы люди скромные, — говаривал Иван Семенович. — Питаемся чем Бог пошлет!

Судя по запасам его холодильника и погреба, Сафонов ходил у Бога в любимчиках.

Направляясь в райком партии, Онгора все еще не верил в реальность перемещений во времени, но на всякий случай из найденного на дороге куска медной проволоки сделал небольшую рамку для биолокации.

— Пригодится, — небрежно сказал он Сафонову. — Возможно, придется определять структурное качество хронополя. А для этого лучшего прибора и не найти. Этому я у воронежского колдуна Варуги научился. Ба-а-альшой знаток пространственно-временных флуктуаций!

Надо сказать, что терминологией Онгора подпитывался из различных научно-популярных брошюрок общества «Знание». Вовремя ввернутый в разговоре диковинный термин сильно повышал ученость Онгоры в глазах посетителей, а этим упрощалась обработка клиента при назначении гонорара за оказанные Онгорой услуги.

Каждый мошенник полагает, что он на порядок выше своих собратьев. Не был исключением из общего правила и Онгора, всегда помнивший, что в его паспорте проставлена отнюдь не магическая фамилия, а правоохранительные органы хранят в своих анналах эпизоды его славного прошлого. Следуя за своим провожатым, Онгора прикидывал, сколько ему содрать с районных власть имущих, чтобы и их не обидеть, и себя не обделить. Примерно о том же, но в обратных выражениях, думал Сафонов, ведь всякие выплаты найденному им по указанию секретаря райкома проходимцу били по карману именно его самого. Онгора остановился у входа в кабинет первого секретаря. Проволочная рамка в его руках бешено завращалась.

— Ого, сколько отрицательной энергии! — с сожалением воскликнул Онгора. — Чистить надо! Чистить! И немедленно, Иван Семенович!

Иван Семенович выразительно покачал головой.

— Похоже, тебе в кабаке мозги отбили! — ухмыльнулся он. — Ты бы еще этой железкой у Царицынского КГБ покрутил!

Глава двадцать четвертая,

в которой рассказывается о семейной жизни центуриона и любовных терзаниях молодого легионера по кличке «Челентано», а районные власти ищут пути к спасению

Клавочка хлопотала по дому. Птолемей Прист, развалившись в кресле, с ленивым интересом наблюдал за порхающей по комнате женщиной.

— Сам он пришел, — щебетала Клавочка. — Я сама, Птоля, очумела, когда его на пороге увидела! Чаю ему, старому кобелю, попить захотелось! Клянусь тебе, я даже намеком ему поводов не давала! Веришь? — Поспешность, с которой женщина прижала руку к аппетитному бугорку, оттопыривающему ткань халата, позабавила старого солдата.

— Нон эст кулпа вини, — сказал он, кивая бритой головой. — Виноват пьющий!

— Бухой он был вусмерть! — обрадовалась подсказке Клавочка. — Они весь вечер в «минтайке» гудели, вот ему, старому козлу, женской ласки и захотелось. Да я же его гнала, Птоля, ты сам видел!

Видел это Птолемей Прист, своими глазами видел. Особенно когда этот тощий седой консул из области, повадками схожий с иудейскими мытарями, начал косноязычно оправдываться, принимая его, Приста, за какое-то местное божество. Но сейчас ему не хотелось говорить об этом ничтожестве, сейчас ему хотелось смотреть на женщину.

Эта женщина ему нравилась. Нельзя было сказать, что в жизни своей центурион был обделен женской лаской, скорее наоборот — помнится, в Карфагене или в Персидском походе… Бывалый солдат почувствовал, что краснеет. Смущение было непривычным центуриону, он отвернулся, разглядывая когда-то однажды удивившие его ходики, посмотрел на пышно взбитую пуховую перину, на кружевные рюшечки вдоль подушек и вдруг осознал, как надоело ему воевать за то, чтобы другие могли спокойно валяться на таких вот постелях.

Надоело идти рубиться на мечах за лживые лозунги про патриа, а потом оплакивать мортус товарищей. И всегда мантес ауру поллицери щедро сулили, а что толку — к сорока пяти годкам центурион только и накопил, что шрамы на теле и невидимые миру раны души.

— Хватит войны, — неожиданно для себя подумал вслух Центурион. — Осяду здесь, женюсь на Клавдии… Сколько времени мне еще осталось жечь костры под небесами? В конце концов, где хорошо, там и Отечество.

А здесь, в Бузулуцке, центуриону впервые в жизни было хорошо и спокойно.

Клавочка, словно читая мысли центуриона, села на краешек пуховой перины, влажно посмотрела на мужчину… Не мастер я, дорогой читатель, описывать любовные сцены. Одним словом, схватил Птолемей Прист Клавочку в крепкие мужские объятия и, как говаривал русский сатирик Аркадий Аверченко, все заверте…

Белла геронт алии! Пусть воюют другие! У влюбленных достаточно своих неотложных дел.

Именно в то время, когда Птолемей Прист вносил свою лепту в дело мира, Гней Квин Мус шел по аллее Цезарей, бережно держа в руках маленькую ручку Леночки Широковой.

Гипсовые цезари молочно светились в вечернем сумраке. От скрытого деревьями Дома культуры доносилась грохочущая музыка. Это играл на танцах бузулуцкий ансамбль «Квириты Цезаря».

— Челентано, — нежным голоском спросила Леночка, — когда ты пойдешь к моим родителям?

Гней Квин Мус потупился и принялся разглядывать свои кроссовки.

Привыкший в любовных баталиях к стремительным атакам, он чувствовал, что не может применить этой тактики к Леночке. Ему всегда нравились женщины, которые жалуют мужчинам свои милости постепенно. Поспешность говорит о жадности женщины, а жадных женщин Гней Квин Мус не любил, поэтому без малейшего сожаления оставлял их после первой же страстной ночи. Его взаимоотношения с Леночкой Широковой были чисто платоническими и не шли далее вечерних воздыханий и робких пожатий тоненьких пальчиков. Гней читал девушке стихи Овидия, Горация и Вергилия, наполняя любовную лирику жаром личной страсти. Любая вдовушка или разведенка давно бы поддалась очарованию хрипловатого голоса Гнея, его личному обаянию и позволила бы увлечь себя на ложе любви в виде ближайшей копны сена. Леночка Широкова чарам не поддавалась и на все вергилиевские намеки о твердом пестике влюбленного отвечала декламатору, что пестик пестиком, но она, Леночка, — за чистоту отношений и целомудренность, поэтому только законный супруг получит возможность растирать своим пестиком зерна любви в ее ступке, а внебрачных отношений она не признает — не так, милый, воспитана!

— Челентано, — несколько обиженно, но настойчиво продолжала Леночка. — Что же ты молчишь, Челентано? Ты не хочешь поговорить с моими родителями?

Вместо ответа Гней Квин Мус снял с себя куртку и набросил ее на хрупкие девичьи плечи. Леночка этими самыми плечами раздраженно передернула.

— Ах так, да? Ну и не лезь ко мне со своими нежностями! Поркус ты, Челентано, и даже не поркус, а большая взрослая свинья. Как в парке, так ты ко мне жмешься со своими аморами, а как к родителям идти, так тебя не дозовешься. Правду девчата говорили — ты просто бабник, Челентано! Тебе от женщины одного надо. А вчера еще пел, что у тебя аморис убундантиа эрго ме! Брехун ты, Челентано, обыкновенный армейский брехун! Отстань от меня! — пресекла Леночка попытку Гнея примирительно обнять ее за плечи. — Не лезь ко мне, иди вон Нинке Шкатовой Овидия читай! Про пестик и нежные тычинки, которые целует мотылек!

Она сорвала с себя куртку и побежала прочь, заливаясь на ходу легкими и светлыми слезами. Так плачут лишь те, кто понимает, что их любят, а потому рано или поздно исполнят любое, даже самое несбыточное желание.

Гней Квин Мус догнал Леночку уже около двора Широковых. Леночка бурно протестовала против крепких объятий Гнея и даже отталкивала любимого, упираясь в широкую грудь маленькими кулачками.

— Эллен, — отчаянно зашептал Гней Квин Мус. — Цивис Романус Сум!

Он продолжал говорить девушке, что сам не знает своего будущего, ведь вся его жизнь в руках божественного цезаря, и армия не игрушки, завтра его вполне могут послать в далекий и опасный поход. Он, Гней, рад бы был пойти к родителям Леночки и попросить их отдать Леночку ему в жены, но он же чужак и не знает местных обычаев, и в Бузулуцке у него ни кола ни двора, и жалованья ему пока не платят, и присягал он цезарю, и клятвы ему страшные давал…

Гней бормотал это, мешая русские и латинские слова, Леночка слушала его, доверчиво прижавшись к широкой легионерской груди, а потом деловито и задумчиво сказала:

— Челентано, ты это все мне набрехал потому, что у тебя паспорта нет? — И, не дожидаясь ответа, обняла его за шею: — Брехун ты, Челентано! Настоящий армейский брехун!

В это время ворота во двор Широковых с лязгом распахнулись, и отец Леночки, смущенно покашливая, позвал:

— Ленка! А ну домой!

Пока римляне устраивали свои матримониальные дела, в кабинете первого секретаря райкома партии шла напряженная работа. Было уже за полночь, когда Митрофан Николаевич Пригода оторвался от масштабной карты района, растирая обеими руками ноющую поясницу. Был он сейчас без галстука и пиджака, а потому демократичен и прост, как вождь пролетариата на знаменитом апрельском субботнике.

— Чайку, товарищи? Иван Семенович, бери графин и дуй за водой. Я сейчас такой чаек заварю!

Приказ начальника — закон для подчиненного. Особенно если приказ облечен в форму просьбы. Пока Сафонов бегал с пузатым графином за водой, Митрофан Николаевич достал из шкафа чайник, фарфоровый заварник и пачку рафинада. Рядом встали граненые стаканы в мельхиоровых железнодорожных подстаканниках. Честно надо сказать, что чай эти стаканы видели значительно реже крепких напитков. В руках у Митрофана Николаевича оказалась пачка цейлонского чая: на оранжевой пачке индийские слоники весело щерились азербайджанскими бивнями и лукаво посматривали на присутствующих черными и масляными грузинскими глазками.

— Товарищ Онгора, — приветливо позвал Пригода. — Бросай ты это гнилое дело и подсаживайся к столу!

За всю свою жизнь суеверный и осторожный Пригода никому не предлагал сесть. Что он — начальник милиции или прокурор, чтобы такое человеку предлагать? Приглашение сесть означало возможную изоляцию от общества, а такими словами не бросаются. Приглашение присесть, наоборот, выглядело вполне безобидно, поэтому Пригода воспользовался именно им, хотя и понимал, что сидящий напротив него мошенник, предсказывающий будущее по ауре человека и оживляющий трупы, изоляцию от общества, несомненно, заслужил больше иных других. Сам Пригода, сколько ни приглядывался к людям, ауры вокруг них не видел, разве что Сафонов всегда выглядел как-то нерезко, словно был не в фокусе или его окружал какой-то невидимый простым глазом туман. Впрочем, торговых работников, как шпионов, всегда окружает флер таинственности и загадки.

Председатель потребкооперации принес графин с водой, секретарь райкома залил австрийский чайник и включил его в розетку.

— Ну, товарищ Онгора, надумали что-нибудь? — поинтересовался он.

Не было у Онгоры никаких особых соображений. И в выходцев из прошлого он все еще никак не мог поверить.

Печатаются у нас порой в периодической печати занятные истории, но чтобы это произошло в Придонье? Шутка ли — почти сотня легионеров времен Римской империи! Это, товарищи, не ржавая гайка из одесских катакомб, не стальной брусок из Зальцбурга, не граф Сен-Жермен, наконец. Это была, как говорится, та реальность, которую можно было пощупать с определенным риском для здоровья. Щупать римского легионера всегда неразумно, это все равно что попытаться полапать на оживленном перекрестке постового ГАИ; кто сомневается в возможных последствиях этого опрометчивого поступка? Онгора чувствовал, что попал в капкан, и этот капкан крепко держал его своими зазубренными челюстями. Купился он на гнилое предложение, ох как купился! Спокойно избавиться от сотни наглых и ражих мужиков вряд ли кому удастся. Не устраивать же вторую Катынь? Но если так, то куда этих мужиков девать? В прошлое их уже не вернуть, чудеса случаются однажды, да и машины времени ни у кого не было. И расписаться в своем бессилии Онгора тоже не мог: неудача — плохая реклама бизнесу, а слухи, Онгора знал это отлично, слухи распространяются быстрее скорости звука. Прощайте привычные дивиденды, солидное положение экстрасенса, которого благословила сама Джуна и которому передали свои тайные знания шаман Пантелеймон и колдун Черноземья Варуга! Прихлебывая чай с лимоном, Онгора делал вид, что погружен в серьезные размышления, а может быть, даже и понял все, но подыскивает необходимую магическую формулу. Пригода, Волкодрало и Сафонов смотрели на него с надеждой, и это экстрасенса забавляло, несмотря на всю серьезность ситуации.

Взрослые вроде уже мужики, а в сказки верят! Онгора просчитывал варианты. Достойного выхода из ситуации он не видел. Галлюцинациями римских легионеров назвать было трудно, какие там, к черту, галлюцинации, если от них половина бузулуцких вдов в интересном положении ходит! Их не убедишь, что это святой дух надул. А самогонщики и расхитители вообще люди практичные. Убеди их, что подзатыльники при задержании им их собственные галлюцинации отвешивали!

Вот и выходило, что в соответствии с диалектическими законами марксистско-ленинского материализма принимать их следовало как реальность, данную всему Бузулуцку в ощущении. Но как от этой реальности можно было избавиться, Онгора не представлял. Идеально было бы вывезти их всех в лес и покосить из автоматов. Или, скажем, дустом потравить, как вредителей. Но кто на это пойдет? Никто на это не пойдет. Милиционеры с легионерами в обнимочку ходят, узнают о такой идее, тебя же к стенке и поставят! Куда проще было выдать всей этой римской братии паспорта на приемлемые фамилии. Морды у их смуглые, сделать их, понимаешь, братьями Залутдиновыми, Басаевыми да Минибаевыми. Но где на них свидетельства о рождении взять? А без свидетельств милиция паспорта выдавать не станет, кому охота под чужие розги свой зад подставлять? Так что и этот мирный путь избавления или, скорее, легализации выходцев из прошлого полностью отпадал.

И автобусом их вывезти было нельзя. Куда вывозить-то? Кто позволит бузулукчанам их проблемы на чужой горб переваливать? Этот путь грозил скандалами и разоблачениями.

Озорная мысль внезапно пришла в голову экстрасенса, и он едва скрыл от озабоченного районного начальства легкую усмешку. А что? Объявить римским братьям, что бузулукчанам войну объявили. Ну, скажем, Еланский район. Легионеры ведь провозгласили Бузулуцк и его окрестности частью Римской империи? И славненько, пусть теперь в бой идут, отвоевывают для цезаря новые владения, защищают пусть Бузулуцк от внешнего врага. А как займут они Еланский район, пусть с ними тамошние руководители разбираются. Пусть они своих Онгор привлекают.

Однако по размышлению Онгора этот план отбросил за бесперспективностью. Вырастут у осла уши, как пить дать — вырастут!

И разогнать их по чабанским точкам тоже вряд ли удастся. Легионеры крепки своим братством, сплоченностью. Чего ж им на чабанские точки разъезжаться, коли у них в районном центре прекрасные казармы? Да и жизнь пошла вполне человеческая. Попробуй оторви их от Бузулуцка, сразу недовольство и волнения спровоцируешь! Легче самому удавиться, чем быть вовлеченным в бессмысленный и беспощадный бунт!

Онгора отставил стакан с чаем и посмотрел на районных руководителей.

Бледные и усталые, они смотрели на экстрасенса, как на спасителя.

— Думать надо, — сказал Онгора. — Крепко подумать надо, чтобы не промахнуться. Прикинуть надо, какой прием применить…

— Черная магия? — с уважением и опаской поинтересовался Волкодрало.

Онгора задумчиво пожевал губами.

— И черная, и белая, — сказал он, назидательно подняв палец. — А может, и обе сразу — для надежности. Тут главное — не ошибиться. Где их впервые заметили? И когда это было?

Пригода и Сафонов переглянулись. Волкодрало задумчиво прикрыл ладонью глаза.

— Было это в аккурат на день рождения Ильича, — сказал он. — И шли они от меловых гор, что у совхоза «Красный курень».

— Извиняюсь, — сказал Онгора. — Вы сказали, день рождения Ильича… Это которого?

Пригода прищурился и внимательно посмотрел на экстрасенса.

— А Ильич у народа один, — сказал он. — В апреле у него день рождения, у нашего Владимира Ильича, товарищ Онгора!

— Да-да-да, — торопливо согласился Онгора. — Это я просто, не подумав, спросил.

Глава двадцать пятая,

в которой Плиний Кнехт и его товарищ вновь подвергаются телесным наказаниям, а в райкоме продолжается заседание властей

— Козлы поганые! — ревел у казармы Плиний Кнехт. — Всех порежу! А-ааа! ады! Всю жизнь мстить буду! А-аа-ак! А-ак! Всех попишу! Волки позорные!

Корникулярий деловито и обыденно отсчитывал удары, которыми изрисовывали молочно-белый зад дезертира и казнокрада два дюжих ликтора.

— Пустите! — ревел Плиний Кнехт. — Цивис Романус сум! Цивис я, суки цивис! Прав таких не имеете! Все цезарю отпишу! Он вас, падл, в Парфянию загонит, к армянам! А-ак! А-ак! Он вам пасть порвет, сучки заборные!

Легионеры лениво наблюдали за телесным наказанием товарища по службе. Косвенным виновником порки оказался Ромул Луций, который по здравому размышлению осознал, что с Плинием Кнехтом ему не по пути, и заложил его, обратившись с доносом прямо к центуриону. Птолемей Прист доносчиков не любил, но тут же принял необходимые меры, и Плиния Кнехта задержали на выходе из казарм с кожаными мешками, в которых хранилась казна легиона. Когда Присту доложили о задержании преступника с поличным, центурион приказал, чтобы наутро все были ин плево — в полном, значит, составе. Ночная баталия в уютном доме бывшей партийной гетеры настроила центуриона на снисходительный лад, оттого и приговор был на редкость милосердным. Плиний Кнехт уберег не только свою нерадивую голову, но и блудливые руки. «Сто плетей! — переговаривались легионеры в строю. — Повезло ублюдку. Конечно, эст модус ин релис, но ведь чужак, привык по своим лексам жить. Но всыпать ему, конечно, надо ларго ману, чтобы с месяц сидеть не мог и эту самую щедрую руку вспоминал. Блажь выбьют, желание служить останется!»

Плиний Кнехт вспомнил и о вероломном напарнике.

— Ну, Севырин! — взвизгивая от ударов свистящего волосяного бича, снова ожил он. — Ну, Юрий Ромул! Не жить тебе, падла, не жить! На зоне с тебя спро-осят! Спро-о-о-осят, Юрок! Продал кореша! Продал кореша! Продал кореша! — От боли Плиния Кнехта заклинило, но очередной умело нанесенный удар перевел пластинку дальше: — Умоешься, сука! Кровью умоешься!

К сидящему в тени центуриону подошел подполковник Дыряев. Начальник районной милиции был в форменной белой рубахе с погонами, строго отутюженных форменных брюках и лакированных ботинках, отражавших мужественный лик подполковника и его форменную фуражку с высокой тульей.

— По какому случаю построение? — поинтересовался подполковник, садясь на свободный конец скамьи.

— А-а, — махнул рукой центурион раздраженно и вместе с тем по-античному беспечно. — Натурам экспеллас фурца, тамен ускви рекуррет! Дура некесситас, Федор. Квос верба поп санат, вирда санат! Амор сцелератус хабенди, Федор!

— Горбатого могила исправит! — услужливо принялся переводить оказавшийся рядом с начальством Гладышев. — Жестокая необходимость! Кого не исцеляет слово…

— Да не тарахти, — благодушно махнул рукой подполковник. — И так значит, все понятно. Преступную страсть к стяжательству, так сказать, розгами выправляют. А мы, понимаешь, только арестовываем, — с некоторой завистью вздохнул он. — А вот чтобы так, непосредственно воспитанием заняться, нам, брат, законы не дозволяют. Мы, Птолемей, с преступлением больше словом боремся. Пальчиком грозим, понимаешь, вместо того чтобы вот так — кнутом да по голой жопе!

— Надо, Федор, ад хоминем, — сказал центурион. — Если руки лан гас длинные есть, если хомо алиене аннементе, надо рубить, Федор, — и Птолемей Прист выразительно рубанул ребром ладони по кисти левой руки.

— Чего ж этому длинные руки не укоротили? — с любопытством поинтересовался Дыряев. — Ведь он у вас кассу хапнул? Взяли, как говорится, ин флагранти, на месте преступления?

— Нон фестина, — назидательно сказал центурион. — Воспитать нова хомо, — он поднял вверх указательный палец, — в том — шесть!

Федор Борисович вначале не понял, о каком шестом томе идет речь, все-таки центурион говорил на латыни, а ее подполковник пока еще, к сожалению, знал на троечку. Или на двоечку с плюсом. Одобрительно поглядывая на продолжающуюся экзекуцию и обмахиваясь фуражечкой, он только через некоторое время понял, что центурион говорил о чести. Торопиться с воспитанием нового человека действительно не стоило, отрубленные конечности уже не прирастут. Но именно в воспитании нового человека римлянин видел высокую честь. «Ты смотри, — покачал головой подполковник. — Чистый Макаренко… или как ихнего педагога звали? Точно… вылитый Песталоцци!»

И все-таки, если говорить честно и положа руку на сердце, то римские методы воспитания нового человека были Федору Борисовичу очень даже по душе.

Пока центурион наглядно знакомил начальника районной милиции с римскими методами воспитания нового человека, в райкоме партии с ночи продолжалось совещание по вопросам освобождения Бузулуцкого района от римской оккупации.

Методика, опробованная в этот день Митрофаном Николаевичем Пригодой, была уже широко известна в научных кругах и не раз использовалась вездесущими американцами. Собирают в одной комнате несколько светлых голов, и те начинают фонтанировать идеями, включая даже самые бредовые и фантастичные. Потом эти идеи подвергаются глубокому анализу, и из них извлекаются жемчужины, которые позволяют решить поставленную задачу.

Но то ли мозги в кабинете первого секретаря собраны были не те, то ли петух из Пригоды был никудышный и жемчужин из высказанного навоза вылущить не сумел, только к утру все устали, а приемлемого решения римского вопроса так и не было найдено. Не оправдавший себя чай сменил редкостный растворимый кофе, который уже под утро был заменен предусмотрительным и запасливым Сафоновым двумя бутылками «Посольской». Но и водка себя не оправдала. Царившая в кабинете с вечера эйфория сменилась унынием и чувством безысходности.

— Это что ж, — подавленно сказал Пригода. — Выходит, нам от них никак не избавиться?

Ему никто не ответил.

Иван Семенович Сафонов разлил по стаканам водку, крупно напластал на «Бузулуцкой правде» колбасу, огурцы и хлеб.

— И все-таки, — поднял он стакан, — за избавление!

Пригода мутно оглядел присутствующих.

— Подпольный райком в действии, — сказал он. — Выход, товарищи, один — или мы их, или, — он неопределенно ткнул рукой вверх, — они нас! Третьего не дано.

Волкодрало, не дожидаясь указаний, хватил водки, понюхал кусочек хлеба.

— А если нам, Митрофан Николаевич, все-таки наверх доложить? Все как есть? Объявились, понимаешь, выходцы из прошлого. Указания запросить. Пусть в области решение принимают или в ЦК докладывают. Там головушки умные, пусть они и решают, что с этими голоногими делать.

В трудные минуты Волкодрало не прибегал к родной украинской речи, мыслил, как говорится, по-государственному.

Пригода хмыкнул:

— Это ты, Ваня, хорошо придумал. Вот мы тебя в область с докладом и пошлем. Я тебя в психбольнице каждую неделю навещать буду, Сафонов персональный паек тебе туда будет возить. Что там психам можно? Водочка им, конечно, противопоказана, а вот колбаской да сырком мы тебя, Ваня, не обидим. Правильно я говорю, Иван Семеныч?

Руководитель районной кооперации с готовностью засмеялся.

— Уж вы скажете, Митрофан Николаевич! Все сделаем, как скажете. Надо, мы ему и водочки пронесем. Не обидим больного товарища!

Волкодрало набычился и угрюмо оглядел присутствующих.

— Ты, дружок, говори, да не заговаривайся. Кто больной? Сам ты, мудак торговый, больной!

— Это ты в районе здоровый, — объяснил Пригода. — А в области после доклада тебя сразу больным признают. Прямо из приемной обкома в психушку отвезут. Сам знаешь, партия ошибок не допускает. Ты только про выходцев из прошлого упомянешь, тебе тут же диагноз и поставят. Сафонов, какой диагноз Ивану Акимовичу поставят?

Иван Семенович торопливо перемолол кусок колбасы, внимательно оглядел кусочек хлеба.

— А чего тут гадать? — удивился он. — Обычный ему диагноз поставят. Вялотекущая шизофрения.

Поставив диагноз не хуже любого советского психиатра, председатель потребкооперации посмотрел на заметно опьяневшего экстрасенса.

— Толку от тебя! — в сердцах бросил он. — Подумаешь, верный ученик шамана. Это тебе, дружок, не мозги людям плавить!

Онгора с кривой усмешкой развел руками.

— В общем, так, — припечатал ладошкой скатерть стола Пригода. — Думайте, братцы, думайте! Сроку вам на то — три дня. Через три дня ваши предложения должны быть у меня на столе. Ясно?

Сафонов подобострастно улыбнулся.

— А чего тут не понять, Митрофан Николаевич. Как говорится, либо грудь в крестах, либо голова в кустах…

Читатель! Ты уже понял, что руководить не так уж и сложно. Если задача кажется неразрешимой, необходимо поручить ее исполнение подчиненным и установить им срок. Пусть подчиненные напрягают до треска свои мозги, пусть они думают, как выкрутиться из щекотливой ситуации. В случае неудачи виновные всегда будут под рукой. А удачей, как известно, не делятся. Руководитель — как тамада в грузинском застолье: для него главное поднять тост, а кайфовать или мучиться с похмелья будут другие. Ах неразумные предки дуче! Ну зачем вас, непутевых, занесло в наш двадцатый век? Жили бы себе до Рождества Христова, бились с персами, парфянами да галлами, держали бы узде греков и иудеев, в свободное время ходили в свои хваленые термы да убеждались бы своими сенаторами, что Карфаген должен быть разрушен. Так нет, занесло вас с вашими коротенькими и ненадежными мечами во времена космических полетов и незыблемости бюрократии.

Не ваше это время, квириты, совсем не ваше!

Мало того что чужды вы этому миру, вы еще и опасны для него, ибо нарушаете сложившееся равновесие. Вечно вы становитесь помехой естественному течению мировых процессов — то библиотеку сожжете, то Архимеда зарубите, а то по сговору с первосвященниками еврейскими и самого Бога на крест отправите!

В нашем столетии нравы стали помягче — распять, конечно, не распнут и на арену ко львам не бросят, а вот персоналку члену партии слепить — плевое дело.

Сколько их было, безвестно канувших в Лету членов партии различного ранга, испытавших на своих плечах тяжесть персонального дела! Более всего персоналка сродни акту каннибализма, когда-то распространенного среди аборигенов страшных Соломоновых островов. Собираются эти аборигены, обвиняют сородича в нарушении табу, разводят костер и под протяжные ритуальные песнопения съедают соплеменника. Съедаемый не вправе при этом возражать: вождь и старейшины уже приняли решение, а они ошибок не допускают. Провинившийся член парт… тьфу!.. абориген должен лишь каяться, что оказался недостаточно вкусным.

Но мы несколько отвлеклись.

Уже брезжил сероватый безрадостный рассвет, и Сафонов принялся сворачивать газеты с остатками ночного пиршества, уже прогромыхали у школы доспехи сменяющихся легионеров, уже прокричали утренние петухи, возвещая начало первого из отпущенных секретарем райкома дней, когда далеко у меловых гор по ту сторону Дона загромыхало длинно и раскатисто, словно кто-то неуклюжий пытался кататься на пустой жестяной крыше.

— Гроза идет, — задумчиво сказал Пригода, распахивая окно и выглядывая на улицу, наполненную нежным посвистом и щебетанием мелкой птичьей сволочи.

— Це добре, — сказал Волкодрало. — Хлеба будуть ыдкавни.

— Да не придуряйся ты, Ванька, — с досадой сказал Пригода. — Тоже мне хохол нашелся! Ты ж и родился здесь.

Сафонов заулыбался, покачивая крепкой круглой головой, которая от этих покачиваний приобрела сходство с бильярдным шаром.

— А и то, — сказал он, — если посмотреть повнимательнее, в каждом человеке живет иностранец.

— Это точно, — ухмыльнулся Волкодрало. — Все мы тут невыездные!

— Вы, товарищ Файнштейн, прекратите вести сионистскую пропаганду, — хмуро сказал Пригода. — Не в синагоге.

— Только не надо притворяться, Митрофан Николаевич, — горячо сказал Волкодрало, позабыв о ридной украиньской мове. — Не надо, Митрофан Николаевич. Я ж, как и вы, только по папе пятую графу зацепил, а мамы у нас чистокровные хохлушки.

— Да будет вам, — засмеялся Сафонов. — Нас партия чему учит? Она нас учит, что люди делятся на партийных и беспартийных, городских и деревенских, господ и товарищей. Но мы эти грани стираем и должны стереть окончательно. Еще Маркс и Энгельс указывали…

— Да заткнись ты, Иван, — устало попросил Пригода. — Не на митинге!

Онгора нерешительно пошевелился. Сейчас он одновременно походил и на шамана, и на колдуна, только внезапно потерявших веру в свои магические силы.

— Митрофан Николаевич, — спросил Онгора. — Вы не помните, когда римляне появились, грозы были?

Как часто разгадка великой тайны начинается со случайного озарения.

Сколько людей лежали под яблоней и получали шишки от упавших с ветвей плодов. Озарение настигло лишь одного, и он стал великим. В ванной сидели до Архимеда, после Архимеда и по соседству с Архимедом, но великий закон постиг только он. И остался великим. Чайник кипятили тысячи, но о том, что паровая струя обладает силой, способной двигать многотонные грузы, догадался лишь один. И тоже остался великим. Те, кто придумал водку и пиво, были, без сомнения, гениями. Но истинное озарение снизошло на того, кто догадался смешивать небольшое количество водки с большим количеством пива и употреблять эту смесь, опрыскав голову дихлофосом и надев на нее в жаркий летний день ушанку, добиваясь таким образом непостижимого опьянения при минимальных затратах.

Онгора не был гением. Спрашивая о грозе, Онгора не мечтал о величии. Он честно пытался отработать бабки, полученные от Сафонова. Как часто мысль бредет извилистым и прихотливым путем и приходит в голову тем, кто был недостойным ее!

— Гроза! — Митрофан Николаевич Пригода поднял указательный палец. — Это вы, товарищ… э-э-э… колдун, совершенно верно подметили. Была гроза. И какая еще гроза!

Глава двадцать шестая,

в которой легион идет на Меловую гору

Была гроза.

Молнии с треском разрывали серый кисель туч, призрачно высвечивая едва видимые за пеленой дождя белые холмы за Доном. Походная колонна римских легионеров двигалась к Дону. Лица у легионеров были пасмурными, настроение — и того хуже.

Впереди, ревя двигателем на колдобинах быстро раскисающего грейдера, шел милицейский «уазик». Рядом с водителем на переднем сиденье восседал молчаливый подполковник Дыряев. На задних сиденьях, тесня друг друга, сидели Пригода, Волкодрало и нервно улыбающийся Сафонов. За ними, на откидной скамеечке, обычно используемой для перевозки административно задержанных, сидели взятые на всякий случай экстрасенс Онгора и переводчик Гладышев.

— Ну и дождина! — поежился Пригода. — Льет как из ведра!

Только не лови меня на банальных сравнениях, Читатель! Люди чаще ищут банальные сравнения, нежели свежий и необычный образ. Если говорят о «пиве пенном», то и морда вспоминается соответствующая. Эпитет «кавказский» обязательно упоминается в сочетании с гостеприимством, здоровьем или упоминанием о лице и его национальности. Если «пьяный», то обязательно добавляется «как свинья», хотя редко кто может похвастаться тем, что видел это животное пьяным. Если «свободен», то «как птица», хотя вряд ли кто может назвать свободным существо, которое, не покладая крыльев, носится в поисках червячков и личинок своему прожорливому потомству. Чего ж удивляться, что первый секретарь райкома воспользовался уже не однажды использованным сравнением.

— Ну и дождина! Хлещет как из ведра!

Подполковник Дыряев промолчал. Еще в Бузулуцке он предложил центуриону занять место в машине. Присутствие экстрасенса было неприятно подполковнику, в нем угадывался махровый и циничный жулик, которого Дыряев с удовольствием посадил бы в камеру, но поскольку это было пока невозможно, хотя бы заставил его топать пешком по дождю. Соседство с жуликом в одной машине роняло подполковника милиции Дыряева в собственных глазах. Однако центурион оказался настоящим руководителем. На предложение подполковника он только пожал плечами.

— Хомо сум, — сказал он. — Эрго транзит а ме каликс исте! Плазиет дийс!

Конечно, центурион был человеком, и чаша сия никак не могла миновать его. Черт его знает, угодно ли это было богам? Но надо сказать, что римский начальник показал, как говорится, уби эт орби! В силу этого Федор Борисович испытывал недовольство собой. Духовное превосходство центуриона угнетало подполковника. Ишь, гордый какой! Мол, катитесь, а я с солдатами своими под дождем мокнуть буду. Ну и хрен с тобой — не сахарный, не растаешь! Катись в эти свои… в Палестины! Откуда пришли эти Палестины, Дыряев не знал, но сама эта мысль доставляла ему определенное моральное удовлетворение.

Конечно, прав Митрофан Николаевич — нечего этим римлянам делать в нашем времени. У них свои лексы, а у нас — свои. Не фига со своими лексами в чужой урбос соваться!

Он посмотрел в боковое зеркало на мерно вышагивающих по грязи легионеров и снова ощутил сожаление и угрызения совести. А все-таки термы они классные отгрохали! И хозяйственные — вон в скольких дворах колоннады стоят и цветники разбиты. А уж о законопослушании и говорить не приходится: глядя на них, даже гаишники на дорогах стеснялись мзду брать.

Дыряев вдруг подумал, что если говорить честно, то о римлянах ничего, кроме бене, сказать было нельзя. Ничего низи, кроме хорошего. Положа руку на сердце, надо было сказать, что поведение римских товарищей было чистым укором для всей бузулуцкой милиции. О си сик омниа! Но вечно так продолжаться, к сожалению, не могло.

Теперь они уходили. Может быть, они уходили обратно в свое прошлое, и уходили навсегда. Подполковник вспомнил строку Овидия, которую ему накануне с большим чувством продекламировал Птолемей Прист:

О навес референт ин мар то нови Флуктус!

Теперь подполковник чувствовал всю тоску этого стихотворения и снова ощутил сожаление. Себе-то чего врать? Друга он терял, настоящего друга.

«Каждый должен жить в своем времени, — успокаивал себя Дыряев. — Если каждый будет по столетиям шастать, то весь мир изменится. Одно беспокойство от этих путешественников во времени! И мужики успокоятся, некому будет у них баб отбивать!»

Он тешил себя этими мыслями, но в глубине души крамольно и сиротливо жила совсем иная мысль, не вписывающаяся в какие-либо правовые рамки: а что если римляне правы и самое надежное воспитание хомо новалис заключается именно в своевременной и беспощадной порке, без излишней жестокости и исключительно для того, чтобы внушить нарушителю незыблемость вечных истин — ах, чуки-чуки, не ук-ра-ди!.. Не со-тво-ри!.. Чуки-чуки! Не воз-лю-би!..

Хм… да… Последнее, впрочем, и Богу не возбранялось!

Митрофан Николаевич Пригода ехал навстречу грозе с разгорающейся в душе надеждой. Не было, понимаешь, печали, так нет, этих голоногих принесло. Одно беспокойство от них было и полный раздор привычной и размеренной жизни. Это ведь как посмотреть, можно и конфискацию самогона за грабеж расценить, а в усмирении пьяных «чигулей» обычный бытовой мордобой увидеть. А о моральном облике этих выходцев из прошлого и говорить не приходится, одни жалобы от бузулукчан поступают. Казалось бы, проверенные партийные кадры, и те в душевном смятении находятся. Нет, господа цивиси да квириты, нечего в чужом времени к женщинам приставать. Нечего, понимаешь, свои имперские амбиции и фашистские замашки показывать! Не дадим избивать и грабить наших славных сельских тружеников! И ведь добро бы, так сказать, православные были, так ведь нехристи, мужиков своих да цезарей бабскими именами называют, на идолов молятся. Таким дай волю — в однораз партийных работников за ноги на крестах вдоль грейдера распинать начнут.

Всегда ведь как было? Кто смел — тот и съел. А с появлением этих язычников в районе полный бардак начался. Хотя, если честно говорить, так сказать, по-партийному, термы они знатные построили, на всю область одни такие, и те в Бузулуцке. Но термы, понимаешь, термами, а как бы и строительство это в волюнтаристские ошибки руководства не записали. Кирпич-то на бройлерный цех выписан был! Тут, братцы мои, выговором с занесением в учетную карточку пахнет. И не простым, понимаешь, выговором, а строгим.

При мысли о суровом наказании настроение Пригоды совсем упало. Он с неприязнью покосился в боковое зеркало автомашины, в котором сквозь дождь смутно виднелась походная колонна легионеров. Впереди браво вышагивал центурион. Ишь гусак, головы не опустит! И чего в таких бабы находят? Ну да ладно, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Пригода искоса оглядел попутчиков. Дыряев был явно недоволен. Ясный перец, такого собутыльника потерял! Бог даст, избавимся от этого воинства, мы и тебя, Федор Борисыч, с почестями на пенсию отправим. Гладышев, тихоня, затаился, как мышь перед мышеловкой, боится, подлец, что отвечать придется за сотрудничество с оккупантами, за эту, понимаешь, аллею Цезарей! Трясись, сукин сын, трясись! Хоть ты и беспартийный, а перед народом ответишь. На всю катушку ответишь. На весь срок, предусмотренный нашим родным Уголовным кодексом!

Волкодрало тоже был сумрачен. И ему происходящее не нравилось. Зря мы это затеяли, думал Иван Акимович. Но, как говорится, партия — наш рулевой. Главное — чтобы рулила в правильном направлении. Честно говоря, римляне в районе совсем ни к чему. И без слуг цезаря забот хватало. Но торопиться, пожалуй, не следовало. Онгора этот доверия предисполкома не внушал. Одно слово — жулик! И Сафонов Ванька жулик был известный, известное дело — торгаш, рубль заплатит, три в карман положит. А уж этот школьный прощелыга с острой бородкой у Ивана Акимовича не вызывал ни малейшего доверия. Вот уж Иудино семя! Это надо еще посмотреть, где он по-римскому балакать научился. Не иначе — засланный казачок. Ох, чуял Иван Акимович, нутром своим чуял, что хлебнут они еще забот с этой римской шпаной! Заботы, они, понятное дело, как прыщ — появляются нежданно и избавиться от них сложно.

Кто ж сказал, что римляне эти так просто и уйдут? Уйдут они, как же! С чего бы им уходить? Район тихий, народ смирный, с самогоном опять же натуг не бывает. При воспоминании о самогоне Иван Акимович почувствовал, что в глубине его донской души пеной вскипает гнев. Сучьи дети! Триста литров браги свиньям скормить! И самогон изъяли, паразиты! Свояченица, стерва, проходу не дает, все попрекает, мол, в грош тебя, Ванька, не ставят, мыльный пузырь ты, Ванька, только щеки раздувать и горазд. Слова-то какие обидные выбирает, коза рыжая!

Нет, прав Митрофан Николаевич, надо от этих голо… ногих избавляться. Нехай в свою Римляндию двигают, без них в Бузулуцке только спокойней будет. И коза эта рыжая, свояченица, угомонится, и авторитет никто подрывать не станет. А то ведь в сельсоветах уже смеются: уронил, мол, Иван Акимович авторитет, до самого полу и уронил!

Иван Акимович покосился на сидящего рядом Сафонова. Иван Семенович улыбался. А хрен ли ему не улыбаться, если от всех этих пертурбаций и волнений ему лично одна выгода была. Как говорится, рупь пишем — три в уме держим. А еще лучше — четыре. Термы термами, но это достояние народа, а о тебе кто позаботится, если сам забудешь? Все это лабуда, никакого прохода там и нет, откуда эти римляне взялись, теперь и Господь не скажет. Главное, что денежки в кармане. И пусть экстра-секс этот лыбится, думает, что пощипал бузулуцкие власти. Да ежели бы он узнал, какие суммы под него списали, у этого экстрасекса челюсть бы нижняя отвалилась и язык бы в гармошку собрался. Тоже мне пролетарий умственного труда! Ивану Сафонову наплевать, вернутся ли римляне в свое время, или останутся в Бузулуцке. Останутся они — значит Пригоду снимут и честно заработанные гроши будут шуршать в кармане. Вернутся эти голоногие к себе, тем более все будет в полном порядке — гроши в кармане, экстрасекс и все районное начальство на коротком поводке.

Сафонов покосился на сидящего рядом экстрасенса. Тот сидел с отсутствующим видом. Конечно, Сафонов был жмот, и львиная доля бабок осела у него в кармане. Но тут уж ничего не попишешь. Как говорится, кто что охраняет, тот это и имеет. Бог не фраер, он все видит и каждый грех на карандаш берет. В конечном счете ему, Онгоре, на этого кооператора было наплевать, как и на всю потребкооперацию Союза в целом. Да и район этот Богом проклятый Онгоре был глубоко безразличен. И на деньги ему было наплевать. Денег у него было столько, что можно было весь этот Бузулуцкий район купить, на куски порезать да знакомым раздарить. Не в деньгах, как говорится, счастье. Главное — авторитет и этот… как его теперь называют… имидж. Они к любым деньгам дорогу открывают. Главное, чтобы люди тебе верили. Сафонов, безусловно, ворюга — и трети из положенного не заплатил.

Ишь, сучок, жмется, за карман свой переживает. Нечего сказать, тепленькая команда подобралась! Другие бы за этот феномен обеими руками ухватились ведь, можно сказать, очевидцы, участники чуда. А этим своего места на курином насесте жалко. Тоже мне первые парни на деревне! Этот, из сельпо, только за хапнутое переживает, ему бы урвать кусочек — и в чулан. Про мента вообще говорить не стоит. Скажут ему «фас», он тебя без штанов оставит, крикнут «фу», он и отвернется, вроде ничего не видел.

Легионеры громыхали по раскисающему под дождем грейдеру, словно товарняк с сельхозтехникой на платформах.

В салоне автомашины было сумрачно. Широкие спины районных руководителей загораживали обзор, а в узенькое заднее окошко «уазика» врывались сполохи молний, крупно высвечивая испуганное лицо переводчика. Гладышев вздрагивал при каждом раскате грома, трусливо поглядывая вокруг.

«Ну, переводил. Что в том плохого? Не я, так другой нашелся бы. Я же взаимопонимание обеспечивал. А тут того и гляди впаяют срок за сотрудничество с оккупантами. И вполне свободно посадить могут. Или в психушку отправят. Там, говорят, вообще полный беспредел. А если еще и аллею Цезарей припомнят? Степа, Степа, лучше бы ты бюсты партработников лепил. Или рисовал комбайнеров на полевом стане среди колосящейся ржи. А может, мне с ними уйти? Латынь я знаю, смогу с тамошними властями взаимопонимание найти. Фидий не Фидий, а некоторые способности имею, буду бюсты тамошних паханов ваять, еще и в веках останусь! Нет, Степа, в этом что-то есть! Обдумать бы это хорошенько, да времени в обрез. А собственно, чего обдумывать-то? Там слава и деньги, здесь зона или психушка. Поставь перед таким выбором Репина или, скажем, Коненкова, только бы их в нашем столетии и видели! Да… Не горячись, Степа, такие решения с ходу не принимаются!»

Степан Николаевич посмотрел в маленькое окошко заднего вида. Легионеры бодро шагали по раскисшему грейдеру, только комья грязи в стороны летели. Бравые ребята, таких дождем и молниями не смутить. Как говорил один русский поэт — гвозди бы делать из этих людей!

«Черт меня дернул с ними связаться! Цезарей поналепил, идиот. Лучше бы я аллею Колхозника создал. С бюстами доярок и механизаторов на постаментах. Особенно доярок. У них, если приглядеться, кроме бюстов, вообще ничего нет.

Господи! Громыхает-то как! Ни хрена у нас не получится. У нас вообще никогда ничего не получается. Потому что мы все через задницу делаем. Ну, Онгора, понятное дело, деньги отрабатывает. Но районное начальство почему ему поверило? Как пацаны купились, честное слово! Нет там, на Меловой, никакого прохода в прошлое. Напрасно только людей под дождем гоняют. И мент сидит, слова лишнего не скажет. А если все-таки получится? Может, все-таки есть проход? А мент для того и сидит, чтобы после ухода римлян наручники на руках их переводчика застегнуть? Тогда все припомнят — и пленэры с ученицами, и аллею Цезарей, и переводы, и вообще… Вполне могут весь изъятый римлянами самогон в вину мне поставить!»

Гладышев снова тоскливо посмотрел в окошко, и в это время с сухим треском, переходящим в орудийный грохот, раскатился гром. Сизо-черные тучи ходили совсем низко, и римский громовержец Юпитер высматривал с небес милицейский «уазик», чтобы поразить его молнией.

Меловая гора была уже совсем близко, и Степан Николаевич явственно ощутил на своих запястьях холодные ободки наручников. Боже мой! Учитель рисования едва сдержал бьющийся в черепе извечный русский вопрос — за что?

Он откинулся на узкой скамеечке, стараясь не встречаться взглядом с равнодушным экстрасенсом. Дождь шуршаще барабанил по натянутому брезентному верху «уазика». «Господи! — мысленно застонал Степан Николаевич. — Кто же знал, что так все получится? Кто знал?» — и Гладышев принялся осторожно и незаметно для окружающих биться затылком о натянутый влажный брезент.

Глава двадцать седьмая,

в которой районное начальство исчезает, а легион остается

Дождь настроения не прибавлял. Да и о каком настроении можно было говорить, если все до нитки промокли? Сидеть бы сейчас в теплой хате или, на худой конец, в сухой казарме, так нет, надо было тащиться за десять километров от Бузулуцка ради эфемерной возможности вернуться в свое время!

Опять возвращаться в пески, где свирепствуют антропофаги, опять драться за цезаря и чужие богатства, опять хоронить погибших и залечивать раны…

Это только в исторических трудах моритури де салютант цезарю. Нормальному воину умирать не хочется. Нормальному воину хочется мира, денег хочется вдоволь, семьи хочется, баб хочется, детишек и внуков на колене потетешкать хочется…

Вот и представь, читатель, с каким настроением легионеры месили жирную бузулуцкую грязь. И даже идущий впереди центурион был задумчив и угрюм.

Предположим, что местные начальники были правы. И что же? Возвращаться в африканские пески? Птолемею Присту и в Бузулуцке было неплохо. Говоря откровенно, именно в Бузулуцке центурион ощутил покой и, даже можно сказать, счастье. Хороший дом, уютная женщина, прекрасные собеседники — что еще нужно мужчине, растратившему себя в боевых походах, вдоль и поперек израненному, за сорок лет ничего не заработавшему, кроме ноющих к ненастью шрамов? Уж лучше в штанах ходить, лучше хлеборобством или скотоводством заниматься, чем сложить голову в никому не нужных песках во славу цезаря, который никогда не узнает о совершенном в его честь подвиге.

Холодные струйки дождя катились по бритому лицу центуриона.

Снова раскатился в небесах гром, впереди извилисто заплясали молнии. Слева в поле стояла высокая, уже наливающаяся колосом пшеница, справа бесконечной стеной тянулась лесополоса. Рычал впереди милицейский агрегат, на котором ехало высокое районное начальство, а позади в мареве дождя оставались белые домики Бузулуцка, в которых безутешно и нешуточно рыдали оставленные легионерами женщины. Впереди в сполохах молний и тумане дождя вставала неизвестность.

Центурион обернулся.

Лица идущих следом легионеров были мрачны, но солдаты привычно держали строй. Мало уцелело из тех, кто на шестидесяти восьми кораблях когда-то отправился к песчаным знойным берегам, кто дрался во славу цезаря и Рима; уцелевшие остатки легиона, ветераны и юнцы, месили грязь северных земель, возвращаясь в пенаты.

И в который раз центурион задал себе вопрос: чего ради? Им сказали, что чужая им эта земля и чужды они земле этой. Так ли это?

Сомнения мучили центуриона, сомнения мучили его солдат.

Гней Квин Мус пребывал в отчаянии, потому что он любил и оставил возлюбленную. Все доблестные победы во славу цезаря и великого Рима он бы отдал, чтобы никогда не расставаться с предметом своей любви. Старший Широков, как выяснилось, совсем не возражал против брака Гнея Квина Муса с Леночкой. «Ты, Гней, паренек правильный, — сказал он. — А что ходок, так в том беда невелика, сам по молодости лет не одну курочку пощупал да потоптал». Смысл непонятной Мусу идиомы объяснил закадычный друг Валя Аверин: «Ты, Гней, дурного не подумай, Семен тебе говорит, что в молодости сам к бабам неравнодушным был. Как говорится, по феминам шастал. Это дело молодое, а возьмешь девку за себя, станешь серьезнее, детишки пойдут, хозяйством обзаведешься. А я тебя могилки копать научу, без куска хлеба, друг Гней, не останешься!» — «О Валентине, — возразил ему Гней Квин. — Дело воина убивать врагов, а не копать для них могилы». — «За убивать у нас в тюрьму сажают, — сказал Аверин. — Не хочешь могилки копать, иди в менты. Самая для бывшего легионера работа!» — «По мне — хоть коров пасти, — пылко сказал римлянин. — Лишь бы Эллен согласилась в моем доме шерсть прясть».

Аверин усмехнулся. «Будешь за коровьи хвосты держаться, — сказал он, — быстро один останешься. У нас профессия пастуха для убогих, крепкому мужику и профессия подходящая требуется». Они с Эллен уже строили семейные штаны, и Гней Квин Мус обещал возлюбленной пойти в вечернюю школу и окончить ее экстерном, да и против семейной фамилии Широков не особенно возражал. В Риме был он Гнеем Квином Мусом, а в Бузулуцке станет Геной Широковым. Неплохо звучало, совсем неплохо — Геннадий Квинтович Широков. И что гладиаторскому сироте были римские пенаты?

Ноги Гнея Квина Муса по прозвищу Челентано шли вперед, а душа оставалась далеко позади, в скрытом пеленой дождя Бузулуцке, где рыдала, уткнувшись в подоконник, Леночка.

Гней Квин Мус поднял тоскливый взгляд и встретился глазами с хмурым и полным нежелания продолжать путь взглядом центуриона.

Птолемея Приста Гней Мус уважал. Центурион в бою за спинами других не отсиживался, раненых на боле боя не бросал, славословий в адрес цезаря и начальства не высказывал. Не зря же молодые легионеры сочинили в честь таких людей, как центурион, ставшую популярной в Бузулуцке песню:

Легат, легат

О, патер легат!

Фортес фортуна ауджиуват![26]

Слава — удел немногих. Смерть чаще настигает воина в курятнике, из которого надо обязательно выбить уже никому не нужного неприятеля. Больше всего солдат погибло не в массовых сражениях, а при событиях незначительных и малозаметных историкам.

Что с того, что после твоей гибели ее воспоют поэты и воплотят в масштабных полотнах художники? Кто помнит Брюса Корнелия Сульпиция, павшего в битве при Пренесте, да и кто теперь помнит, во имя чего велась эта битва? Кто помнит Марка Клавдия Марциелла, попавшего в засаду и убитого неприятелем? Никто уже не помнит, кто был его неприятелем и почему этот неприятель устроил коварную засаду. В черную Лету канули и победители, и побежденные.

Гнею Квину Мусу не хотелось в безвестное прошлое. Ему нравилось в настоящем. Ему хотелось остаться с Леночкой Широковой. Что влюбленному цезарь? Только еще одна досадная помеха в любви.

И Гней Квин Мус остановился. Остановилась и вся походная колонна легионеров. Центурион не поторопил их своим зычным голосом. Впервые в жизни центурион выжидал. А может быть, он просто не видел впереди врага, с которым надо было сражаться?

Молчали корникулярии, подставляя ливню однорогие шлемы и воткнув в жидкую землю шесты с командными ладошками и значками легиона.

Молчали легионеры, хмуро вслушиваясь в грозовые раскаты над Доном. Молчали Плиний Кнехт и Ромул Луций, которым совсем не было нужды уходить с легионом в прошлое. Уж они-то там точно ничего не оставили. Автомашина, в которой ехало районное руководство, притормозила, юзом скользя по лужам.

Над Меловой робко и неровно вспыхивала радуга; она дрожала, гасла и загоралась вновь, и в центре ее над мокрой и оттого кажущейся серой вершиной плясало марево, овитое голубоватыми струйками молний.

Районное начальство бежало к вершине, размахивая руками и призывая легионеров. Бежал Митрофан Николаевич Пригода, одной рукой придерживая черную велюровую шляпу. Бежал председатель исполкома Иван Акимович Волкодрало, зычно и хрипло призывая легионеров следовать за ним. Бежал председатель райпотребкооперации Иван Семенович Сафонов, одной рукой заманивая легионеров. Другой рукой он прижимал к груди большой весело позвякивающий и булькающий пакет. Бежал начальник районной милиции Федор Борисович Дыряев, одной рукой придерживая фуражку, а другой — прыгающую на поясе кобуру со служебным пистолетом. Рядом с ним трусил учитель рисования Степан Николаевич Гладышев, на бегу натягивая на мокрую лысину измятый берет. Мелкой рысью поспешал за ними экстрасенс Онгора, всем своим видом показывая, что бежит лишь из чувства коллективизма.

Легионеры молча смотрели на бегущих бузулуцких руководителей, не изъявляя желания догнать их и даже перегнать по пути во вчерашний день.

— Сюда! Товарищи римляне! Сюда! — закричал Митрофан Николаевич, делая вполне понятные знаки рукой. — Быстрее, товарищи! Быстрее, квириты!

Взгляды легионеров обратились к центуриону. Птолемей Прист молчал.

Яростный и гневный Юпитер рвал над их головами небесную парусину, пытаясь открыть легионерам обратную дорогу к славе и смерти.

Центурион молчал. Что он мог сказать? Разве что подать еще одну никому не нужную команду?

Ударила молния.

Мутные вихри под радугой взвились, языки пустоты лизнули вершину Меловой. «Товарищи римляне-е-е-е! — донесся слабый голос первого секретаря райкома партии. — Сюда-а-а! Сюда, товарищи!»

Центурион ткнул рукой в первых попавшихся под руку легионеров.

— Ты! И ты! Вернуть их! Мы… остаемся!

Плиний Кнехт и Ромул Луций спринтерами рванули к вершине Меловой. Промедлить значило подвергнуться очередному наказанию. Тут на складку не уйдешь, пороть будут однозначно! Это было выше оставшихся у них душевных сил. Уж лучше смерть от молнии на вершине холма!

Легионеры молча смотрели вслед бегущим товарищам. За шумом дождя не каждый расслышал, что сказал центурион, но каждый надеялся, что он сказал именно то, чего они все ждали.

Мутные вихри закружились над Меловой, захватывая мечущиеся человеческие фигурки. Прогрохотал гром. Над вершиной Меловой высветилось призрачное голубоватое и ветвистое дерево, достигающее темных туч. Голубоватые ветви этого фантастического дерева мерцали, и вместо листвы на нем горели многочисленные голубоватые огоньки. Вокруг этого чудесного дерева многоцветно вспыхивала гигантская радуга. Легионеры изумленно смотрели на открывшуюся перед ними изнанку Вселенной.

Радуга над вершиной Меловой погасла.

Гней Квин Мус вышел из рядов и швырнул меч к ногам центуриона.

— … — убежденно сказал он по-русски и повернулся к легионерам. — Вы, квириты, как хотите, а я остаюсь!

Центурион посмотрел вперед. Человеческих фигурок на вершине Меловой не было видно, и это обстоятельство придало центуриону уверенности.

— Легион! — крепнущим голосом сказал он, и лица легионеров с надеждой повернулись к начальнику. — Кругом! — подал центурион Птолемей Прист свою последнюю команду. — В город ша-а-гом! Марш!

Легион четко исполнил команду своего начальника. Проходя мимо центуриона, легионеры бросали к его ногам мечи и щиты, и груда никому уже не нужного оружия быстро росла.

Птолемей Прист пропустил легионеров вперед, постоял над кучей железного хлама, потом бросил поверх него свой меч и пустился догонять товарищей, оставив позади заляпанный грязью «уазик», в котором ошалевший милицейский сержант никак не мог отвести взгляда от безлюдной вершины горы, над которой медленно расходились облака, открывая прозрачную и ясную синеву неба.

Царицын, декабрь 1998 года

Партактив в Иудее

Я — православный коммунист!

Батько Лукашенко

Глава первая,

в которой легионеры мирно сидят и беседуют у ночного костра в ожидании ужина, а рыбаки становятся ловцами человеков

Потрескивали сучья в костре.

Пламя высвещало лица собравшихся у огня; сизые медленно тускнеющие угли ало и жарко вспыхивали от порывов знойного ветра, а в темном закопченном медном котле клокотало закипающее варево; запах, впрочем, был довольно неаппетитным, только участник походов мог распознать лезущий в ноздри дух курдючного бараньего сала, которое медленно таяло в распаренной пшенице. Кашевар зачерпнул из котла черпаком, подув на варево, попробовал его и одобрительно заворчал, облизывая пальцы.

Как мало надо человеку для счастья: покой и ожидание позднего ужина, скрашенное вечерними беседами с друзьями и боевыми товарищами. Иной скажет, разве в том счастье? И будет не прав. Разве оно в том, чтобы ловить опасных сикариев на дороге Галилеи? Или в том, чтобы собираться в очередной поход, в котором без труда можно сложить буйную голову за славу своего цезаря? Нет, дорогие читатели, истинное счастье как раз и кроется в непрочных и коротких промежутках между кровавыми бурями. Но к этому обычно воины приходят после множества битв, если, конечно, остаются живыми.

От извилисто вытянувшегося в небесах Млечного Пути оторвалась звездочка и покатилась к горизонту, оставляя во тьме ночи светящийся оранжевый след.

— К-корнелий, — сказал бритый легионер, вытягивая ноги, затянутые в кнемиды. — К-караул к-караулом, а жрать все равно х-хочется. С-сходи к рыбакам, п-попроси рыбки.

Один из сидящих у костра легионеров коротко и невесело засмеялся.

— К этим рыбачкам, — сказал он, — в одиночку и подходить страшно. Глазом моргнуть не успеешь, как тебя навсегда успокоят на дне Галилейского моря. Ты этих рыбачков видел? Рожи разбойные, глаза бегают… Таким на дороге купцов шарашить, а не сети из воды тянуть!

Тот, кого назвали Корнелием, неторопливо встал, лениво потянулся, почесался и снова сел. Круглое лицо его выражало спокойствие и ленивую убежденность в том, что просьбу товарища выполнять не следует ни в коем разе. Вот приказ, это другое дело, слава Марсу, что бритоголовый Портвиний в начальники не выбился.

— Да и нет рыбачков-то, — сказал он хрипловато. — Вон их лодки на берегу сохнут. Смылись рыбачки и сети на берегу побросали.

Легионеры, не сговариваясь, посмотрели на берег, где на песке бесформенными темными пятнами чернели две лодки. Рыбаков рядом с лодками и в самом деле не было видно.

— Я же говорил, разбойники! — обрадовался невысокий плотный и от кривоногости похожий на пресноводного краба старослужащий. — В шайку подались… есть тут такие, все грозятся нас кидарами закидать, ессей их Юпитер!

Бритый пожал плечами.

— Д-дорог много, — рассудительно сказал он. — А с-столбы, если п-понадобятся, вкоп-паем…

Корнелий подождал, пока гогот стихнет, и сказал:

— Про разбойников я не слышал, а вот проповедник на озере один ошивался. Худой такой, с рыжей бородкой. Все вещал, что легче верблюду сквозь игольное ушко пролезть, чем богатому на том свете счастье найти.

Легионеры оживленно загомонили, забыв даже о кипящем в котле вареве.

— Вот сказанул, — хохотнул похожий на краба Деменций. — Верблюд в игольное ушко! Он бы еще через это ушко нильских крокодилов протащил. Или Септима Горбатого!

Последняя идея сидящим у костра понравилась так, что над ней смеялись долго и всласть. Высказывались предположения, что Септиму помешало бы пролезть через игольное ушко и, конечно, это был не горб.

— Ох, к-квириты, — сказал бритоголовый, — н-не к добру мы с-смеемся! С таким с-смехом м-мы точно Ч-черного Вс-садника накличем!

Бритоголового звали Портвинием Циском. Это был старый рубака, который побывал с легионами на всех Понтах и видел то, что большинству и не снилось. Про него так и говорили, что Портвиний Циск живет на понтах. В одном из давних боев отчаянный перс нанес Циску сабельный удар по голове, с тех пор он заикался, но баттаризмом[27] не страдал.

Изъяснялся он четко и ясно, как и подобает римлянину.

Смех смолк. Сидящие у костра делали вид, что ничего особенного сказано не было, но взгляды по сторонам опасливо бросали. Сумрак со всех сторон подползал к костру ленивым хищным зверем. В выпуклых глазах этого зверя отражались крупные и яркие южные звезды. Опять стало слышно, как накатывается на песчаный берег волна и потрескивают сучья в костре.

— Смотри — подгорит! — предупредил кашевара Корнелий и вслух подумал: — Не все всадники скоты, есть среди них и порядочные!

Корнелий Бароний в больших битвах не участвовал, но в стычках с разбойниками на дорогах Палестины и Галилеи показал себя отважным и рассудительным воином. Немало иудеев положил, с ессеями и сикариями дрался не раз и успешно, а сам пока отделывался легкими ранениями, с которыми стыдно было к лекарю обращаться, — травы нажуешь, да холстиной рану перетянешь, и все дела. Уже через неделю готов биться во славу Рима и божественного принцепса. Легионеры Корнелия уважали, но его замечания о порядочных всадниках встретили единодушным ропотом. Но Корнелий к тому и вел: уж лучше живых римских всадников обсуждать, чем разговаривать о ночных кошмарах, которые — тьфу! тьфу! тьфу! — могли обескровить весь караул. С Портвиния Циска что взять — второгодок неумелый и к тому же дурак дураком, прости его боги, кум бени вербо!

— Это ты, братила, загнул! — ухмыльнулся Децимий. Мужик он был хороший, и воин добрый, но шрам, рассекающий его лицо, красоты легионеру не добавлял, хоть и говорят, что шрамы мужика украшают.

— Порядочный всадник — это такая же чушь, как этот самый верблюд, которого проповедник через игольное ушко протягивал. Ты на нашего Понтия Пилата посмотри — они все такие и есть! Понту у них, как у цезаря, а как до дела дойдет… — Децимий безнадежно махнул рукой. — Видали мы их в деле! Полные штаны отваги и мужества!

Собравшиеся у костра легионеры одобрительно загомонили. А кому не понравятся прямые и нелицеприятные отзывы о начальстве? С незапамятных времен подчиненные злословят о своих начальниках. Если бы от острого словца начальники дуба давали, некому было бы и руководить, а тем более водить легионы в бой.

— А правду говорят, что Понтий Пилат свой легион в Намибии загубил? — жадно спросил Валерий Гай.

Корнелий только руками всплеснул. Да что с мальчишки взять? Дурак он и есть, самый настоящий дурак. Разве можно такое вслух спрашивать. Пусть даже ночью и у костра — нельзя таким вслух интересоваться. Пришьют государственную измену, распнут стремглав на столбе — на такой жаре долго ли выдержишь? Откуда только такие дерзкие и берутся!

Тем не менее взгляды легионеров обратились к Децимию. Капельки пота выступили на бритом лице легионера. Впрочем, кто знает, может, всему виной была ночная жара? Храброму ли воину бояться доносов?

— А вы, квириты, знаете, кто римский водопровод строил? — попытался отшутиться Децимий. — С одной стороны, его строили те, кто на всадников клеветал, а с другой — те, кто эти сплетни слушал! — и Децимий натужно засмеялся, но остальные легионеры смеха не поддержали, а смотрели на Децимия с ожиданием продолжения начатой беседы.

Децимий пожал широкими плечами.

— Мало ли что говорят! — неубедительно сказал он, но сам тон, которым воин произнес это, наглядно показывал, что видавший виды римлянин знает куда больше, нежели говорит и хочет сказать.

— Ну, поговаривают, что из пустыни их всего трое вышло, — неохотно признался Децимий. — Трое из всего легиона. А с ними четверо иудеев и еще какой-то прорицатель непонятной национальности. Легат Пилата лично знал, а тут даже засомневался. Исхудал всадник, в лохмотьях непотребных, а главное — с евреями, вот уж что уму непостижимо! Понтий, и чтоб с иудеями?[28] Не удивительно, братки, что легат его не признал.

Легату этот предсказатель смерть предсказал. Вижу ее, говорит, в твоих глазах. Клянусь Юпитером, будет, говорит, эта смерть быстрой, неожиданной и безболезненной. И накаркал — на второй день легата молнией убило. Или у предсказателя на небесах покровители хорошие были, или сам легат чем-то Юпитера разгневал, только долбануло его, как египтянина какого… Кум бени вербо!

Сидящим у костра было понятно, почему не хочется Децимию что-то говорить во гнев богам. Долбанут молнией или болезнь какую по доброте своей нашлют, отмаливайся потом, бегай с дарами к весталкам, а простят тебя боги или не простят, тут бабушка надвое сказала.

— А Понтий? Говорят он у принцепса на аудиенции был? Почему принцепс его в Иерусалим прокуратором направил?

— А бык его знает, — снова пожал плечами Децимий. — Может, те самые иудеи, с которыми он из пустыни вышел, Понтию и ворожили. Вроде бы сам принцепс сказал, если ты в пустыне с евреями общий язык нашел, то, значит, прямой путь тебе в прокураторы Иудеи.

— А иудеев куда? — поинтересовался кашевар, снова ловко пробуя варево из котла. Судя по тому, как он это делал, данное вмешательство в процесс приготовления пищи было последним и окончательным.

Народ у костра с жадным любопытством посмотрел на кашевара. Тот еще раз попробовал варево и удовлетворенно кивнул. Взгляды легионеров снова обратились к Децимию. Не то чтобы людей судьба иудеев интересовала, все ждали, как Децимий выкрутится. Выходит, интересовался он судьбой нынешнего прокуратора Иудеи, раз такие тонкости знает.

— Да мне-то какое дело? — удивился Децимий. — В рабство, наверное, продали в Египет. Или в школы гладиаторские отправили. А прорицатель, говорят, целую кучу банума всякого нажил, аргентарии[29] в его кримене не переводятся… Ловок, говорят, скотина, объявил недавно, что в Галлии волнения будут, тут эти самые волнения и начались, словно он сам среди галлов недовольство сеял.

— У н-нас т-тоже один г-гаруспик был, — сказал Портвиний Циск. — В-вытащит к-кишки из ч-черного к-козленка, п-палочкой в них поковыряется и все к-как есть р-разложит. Б-без обмана у него в-все п-получалось, в с-самую т-точку он всегда п-попадал. Умный, с-сволота, к-как Аристотель. С-скажет, что Гней С-септимий Абиск в б-бою п-погибнет, з-значит, можешь и не д-дергаться, голову убережешь — в с-спину с-стрелу п-получишь!

Все замолчали. С востока встала огромная желтая луна, высвещая равнину и пыльную дорогу. Длинные тени бродили по равнине. Разговоры о смерти навевали печаль и тоску.

— Хватит философствовать! — сказал кашевар, ловко подхватывая котел с бурлящим варевом двумя мечами. — Ишь, Платоны с Диогенами выискались. Бочки вам не хватает! Давай к столу! Не греки, чтобы головы себе глупыми рассуждениями забивать!

Отложив споры, легионеры возбужденно и весело загомонили — дух от котла шел сытный и наваристый, тут уж действительно, некогда было философствовать, как говорится, в большой фамилии… Дальнейшее поймет без перевода любой служивший в армии или бывший студентом, а то и просто родившийся в многодетной семье. Если и щелкал чем-то существенным по молодости лет, то быстро от этой пагубной привычки излечился.

А вставшая над миром луна заливала призрачным желтым светом окрестности Галилейского моря, выхватывая из тьмы пять фигурок, пылящих по дороге к Иерусалиму. Если в империи все дороги ведут в Рим, то куда они могут вести в Палестине? И будь наш слух, читатель, поострее, то мы, несомненно, услышали бы, как один из пылящих по дороге путников говорит одному из товарищей:

— Я тебе, Семен Зеведеевич, так скажу: души людские улавливать, это тебе, понимаешь, не сети в озере мочить! Тут, дружище, иная сеть требуется — информационная, жаль, что нет ее у нас. Ну, ничего, обойдемся без средств массовой информации. Будем, как говорится, сеять разумное, доброе, вечное… Научу я вас быть ловцами человеков.

Глава вторая,

которая рассказывает о том, как в город Иерусалим входит караван, и о событиях, происходивших в городе, и повествует о том, как просто вступить в преступный сговор

Караван вошел в город Иерусалим через Навозные ворота. Миновав убогие лачуги ремесленников, караван свернул к Рыночной площади и, не добравшись до нее менее квартала, остановился у постоялого двора. Караван состоял из четырех усталых и оттого равнодушных к окружающему верблюдов, на которых громоздились тюки с поклажей, и пяти ишаков с сопровождающими караван торговцами и погонщиками. Дорожная охрана из поклоняющихся скарабею кочевников в город въезжать не стала. Получив от хозяина каравана оплату, кочевники хлестнули лошадей и исчезли в дышащей знойным маревом пустыне.

В Иерусалиме стояла жара. Нищие, просящие милостыню у ворот постоялого двора, так же напрасно искали тень, как безуспешно искали ее жирные мухи. От жары мухам не хотелось летать, и они только ползали, тщетно пытаясь укрыться в складках лохмотьев, составляющих одежду нищих.

Верблюды тут же плюхнулись в пыль около постоялого двора и равнодушно смотрели на мир, пережевывая свою вечную жвачку. Оставив людей охранять товары, караванщики прошли на постоялый двор. Вели они себя довольно бесцеремонно, локтями в толпе работали усердно, но почтение к власть имущим и сильным мира сего сохраняли. Про таких обычно говорят, что жизнь их била и учила не на одной дороге и не в одном городе. Морды у караванщиков были хмурые, сразу было видно, что на дорогах Малой Азии им лучше не попадаться. Купить они у тебя ничего, конечно, не купят, но и с товарами тебя не отпустят.

В харчевне постоялого двора было немногим прохладнее, чем на улице. Караванщики потребовали жареной баранины, зелени, сыра и вина, и сели за грубым столом, сбитым из широких толстых досок. Уже этим они отличались от местных жителей, предпочитающих есть сидя, поджав ноги под себя, а тем более от римлян, которые в харчевни подобного сорта заглядывали редко, а если и заглядывали, то немедленно требовали верблюжьих одеял и подушек.

Хозяин постоялого двора проводил караванщиков, сделавших щедрый заказ, в чистую половину. Нельзя же было вести денежных караванщиков туда, где играли в кости и шумно ссорились нищие и бандиты, представляющие иерусалимскую клоаку[30]. Он даже распорядился накрыть стол по римскому обычаю полотном.

— Погонщиков тоже покорми, — сказал старший караванщик, высыпая на стол из кожаного кошеля несколько мелких монет. — От Галгала нормально не жрали!

— Будет сделано, — заверил хозяин постоялого двора. — Не сомневайтесь, мой господин, все будет исполнено в точности.

— И если будет время, подойди к столу, — попросил караванщик. — Я хочу узнать, что творится в городе.

Судя по тому, как торговцы налегли на еду, они не ели значительно раньше Галгала, а не пили еще дольше. Жареный барашек исчезал на глазах, причем и костей от него особенно не оставалось. Вино караванщики пили неразбавленным, но это хозяина постоялого двора не особенно удивляло — мало ли чему можно научиться у персов или кочевников? Хорошему гостю в рот не заглядывают. Пусть пьют вино неразбавленным, если оно таким им по вкусу.

Хозяина постоялого двора звали Кидаренок. Имя это ему дали за болезненное пристрастие к головным уборам посетителей. Увидев головной убор, особенно незнакомого фасона, Кидаренок терял осторожность и любыми путями завладевал понравившимся даже в ущерб своему здоровью. Поймав его с похищенным, владельцы головных уборов несколько раз били его и довольно серьезно. Однажды, когда в харчевне обедал римский корникулярий, блестящий шлем с острым рогом его настолько заворожил Кидаренка, что он вообще не отходил от стола римлянина. Посетители харчевни даже принялись биться об заклад — стащит он шлем корникулярия или поостережется. Хозяин постоялого двора не поостерегся и был в очередной раз бит за свои грешные пристрастия, а обидная кличка навсегда прилипла к нему. Иначе как Кидаренком хозяина постоялого двора отныне уже никто не называл. Вначале он обижался, но потом привык и даже отзывался на кличку с той же охотой, как раньше отзывался на имя.

Сейчас он вновь держался поближе к столу, и это был явный признак, что головным уборам караванщиков угрожала опасность быть украденными. Кидаренок, не торопясь и в деталях, рассказывал караванщику обстановку в городе.

Жена богатого купца Семаха вновь ждала ребенка, и прорицатели предсказывали купцу рождение двойни. Прокуратор Иудеи Понтий Пилат ввел в город на зимовку оккупационный легион, вывесил на стены знамена и значки с изображением орлов и божественного принцепса. Не признававшие подобных изображений иудеи возмутились и потребовали убрать знамена и значки, но прокуратор грубо отказал им в этом. Тогда первосвященники пожаловались Вителию, а тот в свою очередь цезарю Тиберию. Тиберий наказал всадника Пилата за непочтение к религиозным чувствам местного населения и велел святотатственные для местного населения знаки убрать.

Еще раньше прокуратор затеялся построить в Иерусалиме водопровод, чем так же возмутил население. Была потасовка, в которой римские легионеры действовали довольно жестоко. Цезарь вновь стал на сторону Вителия и первосвященников. Он наказал прокуратора, поэтому у Понтия Пилата отношения с местным начальством довольно натянутые и ходят слухи, что скоро его с прокураторства уберут, как не обеспечивающего римские интересы, а может, и вообще сошлют в глухую испанскую провинцию.

Караванщик слушал внимательно, время от времени вытирая жирные пальцы о покрывавший стол холст и прикладываясь к чаше с вином. Видно было, что рассказчика он слушает вполуха и напряженно думает о чем-то своем.

На окраине города, докладывал Кидаренок, можно послушать прорицателя. Конечно, не дельфийский оракул[31], но порой угадывает все так точно, словно с богом ночью общается. Римская солдатня его побаивается, но вещать не мешает. Недавно волнения в Галлии предсказал, тут эти волнения и начались, словно сам он их галлам заказывал.

Урожай в этом году хорош, а цены на нильского окуня снова поднялись. Хорошие цены держатся на ишаков и волов, а вот на лошадей цены заметно упали. Это и к лучшему, ясно ведь, что войны не будет и, следовательно, простому народу не о чем волноваться.

Уловив рассеянность хозяина каравана, Кидаренок спросил, не ищет ли караванщик какие-либо товары и не нуждается ли в каких-нибудь услугах. Тот ничего не ответил и продолжал расспрашивать о происходящем в городе.

— Я же говорю, предсказатель у нас объявился, — сказал Кидаренок. — Живет близ города, построил себе каменный храм, и каждый день выходит прорицать. Недавно волнения в Галлии предсказал, а волнения возьми и начнись…

— Бывает, — неопределенно сказал караванщик. — Предсказателя-то как зовут?

Предсказателя звали Мардуком. По рассказам хозяина постоялого двора у него вместо ног были блестящие копыта, а одевался этот Мардук так, как никто в Иудее не одевается, да и в Риме, пожалуй, такие одежды никто не носит. Одно слово — халдейский маг.

— Мардук, — караванщик хозяйски развалился за столом и поковырял в зубах палочкой. Знак был добрым, он означал, что еда и питье караванщику понравились, и Кидаренок вновь задал свой вопрос, не нужно ли купцу что-нибудь из иерусалимских товаров. Спрашивал он из тайной корысти, понимал, что, выступая в торговой сделке с посредником, мог иметь неплохой навар.

Караванщик, ковыряя в зубах острой палочкой, оценивающе разглядывал Кидаренка, потом пришел к какому-то выводу и поманил хозяина постоялого двора ближе. Кидаренок услужливо приблизился.

— Бычьи жилы достать можешь? — спросил караванщик.

Кидаренок сразу вспотел. Бычьи жилы шли на изготовление луков и были стратегическим сырьем[32]. Римские соглядатаи следили за сдачей бычьих жил ежедневно, не успеют быка забить, они уже тут как тут со своими подсчетами. Узнают о сделке, мигом на столб отправят! Не-ет, с этим караванщиком нужно было ухо держать востро, опомниться не успеешь, как тебя на неправедный суд прокуратора потянут или первосвященники прикажут каменьями забить!

— Трус хорошего вина не пьет, — заметил караванщик.

Это Кидаренок и сам знал. Смел тот, кто съел. А если съел, так значит, и сыт. Трусость толкала его к осторожности, жадность подталкивала к безрассудству.

— Может быть, вам еще и воловьи кишки нужны? — с еле заметным сарказмом спросил он.

Воловьи кишки у римлян шли на катапульты и баллисты, и учет их велся еще более строгим образом, нежели учет бычьих жил. Если за жилы могли просто отправить на столб или крест, то уж за хищение воловьих кишок грозило обязательное распятие стремглав. Хорошего в этом было мало. Но и заработать можно было не только на хлеб, но и на масло с финиками.

— А ты не глуп, — похвалил караванщик. — Только вот не пойму я, можно с тобой дело иметь или доноса ждать надо?

Кидаренок оскорбленно прижал руки к груди.

— Ты подумай, — посоветовал караванщик. — Я доносов не боюсь, ты уж поверь, знаю, что говорю. Я уеду, а ты, друг, жизнью рискуешь.

— Не знаю, как называть вас, добрый господин, — сказал Кидаренок, все еще делая обиженный вид.

Обиженный или оскорбленный в сделке всегда особую выгоду имеет, обиду и оскорбление всегда загладить хочется, а как сделать это лучше, нежели отсыпав лишнюю горсть монет?

Караванщик, кривя губы, еще раз осмотрел его с ног до головы.

— Зовут меня, — сказал он, — Иоанном Соф-Оном, но ты можешь называть меня Сафонием.

— Постараюсь вам помочь, благородный Сафоний, — кланяясь, сказал Кидаренок. — Трудное дело, но если уж за дело берусь я, клиенты всегда остаются довольными.

— Щедрым бывает лишь тот, кто получает искомое, — усмехнулся караванщик.

— Вы останетесь довольным моим усердием, — сказал хозяин постоялого двора. — Надеюсь, не меньше, чем я порадуюсь вашей щедрости.

Караванщики поднялись из-за стола, и в это время обнаружилась пропажа головных уборов.

— Воров завел? — тяжело глянул Сафоний на хозяина постоялого двора.

Кидаренок извинялся долго и косноязычно. Головные уборы караванщиков искали повсюду, даже в котлах посмотрели, но, разумеется, кидары так и не нашлись. Недовольно ругаясь и грозя хозяину, гости покинули харчевню, отправляясь к себе в комнату. Когда караванщики вышли, хозяин постоялого двора вытер со лба холодный пот. Ну и глаз был у этого Сафония, тяжелый глаз, властный, — еще немного и Кидаренок сам бы достал из-за пазухи украденные головные уборы, которые словно теплые голубки пригрелись уже у него на груди.

Дождавшись, когда караванщики уйдут, Кидаренок прошел на свою половину, посидел немного, любуясь на свои новые приобретения, потом открыл сундук, до верха набитый самыми разнообразными головными уборами, и, облегченно вздохнув, бросил шапки сверху, мимолетно подумав, что скоро ему придется покупать еще один сундук.

Глава третья,

в которой рассказывается о прорицателе и его предсказаниях, рассуждается о пророчествах вообще

Прорицатель располагался в пирамидальном храме близ Иерусалима.

Храм этот походил на гробницу царя Мосола[33], и для его строительства были использованы фарерский мрамор и темно-коричневый баальбекский базальт. Строители храма рассказывали о путаных лабиринтах внутри храма, по их словам получалось, что храм этот строили словно бы для быкоподобного Астерия. А уж запасных выходов в храме было, как в норе у пустынной лисы — видимо-невидимо. Некоторые говорили, что предсказатель этот явный жулик, иначе зачем бы ему столько запасных выходов? Другие же утверждали, что в наше время и честному человеку нужно всегда иметь запасной выход, а уж предсказателю-то боги велели — мало ли кому станешь неугоден за откровенное предсказание смерти или иных каких несчастий.

Сам прорицатель постоянно жил в тенистом подземелье храма, куда не допускался никто. Ходили слухи, что спит прорицатель в хрустальном гробу, желтый и жуткий, и лишь к полудню члены его начинают наливаться упругостью и силой, прорицатель открывает глаза и встает со своего ложа. Некоторое время он ходит по своему подземелью задумчиво и тоскливо, поет песни на непонятных языках, а ровно в полдень появляется на терраске храма в странном одеянии и вместо ступней у него черные лакированные копыта, как у кентавров. С террасы оракул делает правой рукой ритуальные пасы и знаки толпе, а потом начинает говорить вещи столь чудовищные, что разум отказывается в них верить.

Чтобы услышать прорицателя, люди ехали и шли из самых отдаленных мест. Собирались у храма торговцы из Яффы и Газы, скотоводы из Раввы и Дебока, пастухи из Аравии, греки и фракийцы, фригийцы и лидийцы. Даже рассудительные арии и не верящие чужим пророкам египтяне, утверждавшие, что выше их сфинксов в предсказаниях и нет никого, тоже сюда приходили. Возле храма предсказателя постоянно бил фонтан одежд, языков и наречий.

Коротая время в ожидании предсказателя, два крестьянина из окрестностей Газера неторопливо ели ячменные лепешки, запивая их дешевым кессарийским вином. Одного из крестьян звали Иавелом, другой же носил имя Ламех. Иавел был из рода Хужева, он уже слушал однажды оракула и сейчас, когда глиняный кувшин заметно облегчился, рассказывал бородатому и низкорослому Ламеху:

— …маленький такой, вроде тебя. И шатает его, как раба, который неразбавленным вином до бровей набрался. Вылазит он, друг Ламех, на эту самую терраску, смотрит на нас и говорит на плохом арамейском. Бедные вы, говорит, дети своего времени! Коров вы пасете и овец, урожаи, говорит, собираете, а того, значит, не знаете, что через тысячу лет в небе будут птицы железные летать и смерть с небес сеять, а по земле колесницы железные поползут и огнем будут плеваться. Разгневаете вы, говорит, бога своего и саранча зеленая землю захватит. Будет, говорит, коричневая чума властвовать над всем живущим на Земле две тысячи семьдесят пять дней и уничтожит племена сынов Ноевых — в печах будет жечь их подземным пламенем. А еще говорил он, что будет по морям лодки плавать, по воде и под водой, без весел и парусов, и одна только пагуба от них будет… Придет в моря и океаны Титан великий и столкнется с ледяной глыбой, и от этого будет гибель великому множеству людей. Тут свояк мой Аарон не выдержал, виданное ли дело, чтобы ледяные горы в морях плавали? Начал он предсказателя этого оскорблять, в невежестве его уличил, лгуном при всех обозвал. Он ведь грамотный был, наш Аарон, у хасидов одно время учился, в ктиторы его даже прочили. Предсказатель этот, Мардук, снял с головы плоский свой кидар и говорит Аарону. Ты, говорит, голубь, до завтрашнего утра не доживешь. Ты же Аарона видел, у него здоровья на троих хватит и еще детям останется. Встал он, Мардука этого дураком назвал, плюнул и ушел. И что ты, друг Ламех думаешь? Тем же вечером наш Аарон куриной косточкой подавился! Хлопали мы его, хлопали по спине, да, видно, судьба ему такая выпала.

Родственники от греха Мардуку этому жертвы богатые принесли — пусть, мол, подавится, как наш Аарон куриной косточкой подавился. Да и я, честно тебе, Ламех, скажу — откупные принес. А то еще напустит порчу на весь род до седьмого колена. Уж лучше барана потерять, чем, скажем, дочь там или сына.

А только получается, что быть птицам железным в небе, и кораблям подводным быть, и колесницам огненным на земле. И Титан с ледяной горой биться будет… И станем мы, друг Ламех, братьями шакалам и другим страусам, как про то сказано было Иовом.

Низенький Ламех недоверчиво слушал, теребя свою бороду. Он пришел из деревушки Шаммы спросить у предсказателя, будет ли засуха в грядущем году, родит ли Милка, дочь Нахорова, сына или вновь понесет от Теваха очередную дочку, добрым ли вызреет вино из нового урожая, ждать ли им нового грабежа от римского цезаря или все обойдется, а главное — нет ли вреда от крещения в водной купели в реке Иордань, которым подвергает всех желающих некий самозванный мессия по имени Иоанн, что называет себя Крестителем, и будет ли утеснение разбойникам, что грабят путников близ Самарры и Яффы. Что жителям его деревни до каких-то железных птиц, лодок да колесниц, если черед их придет через тысячу лет? А с другой стороны, сомневался уже Ламех, что этому предсказателю чаяния жителей деревушки малой, коли мыслит он категориями вечности? Сомневался Ламех, что предсказатель этот сможет ответить правильно на заученные им наизусть вопросы. Но сомнения сомнениями, а доверие, оказанное Ламеху жителями Шаммы, обязывало ко многому. Хотят люди узнать ответы на свои вопросы, так Ламех их предсказателю задаст, что бы это ему ни стоило, даже если для того придется улечься с этим предсказателем в его хрустальном гробу.

Легионеры из римской оккупационной когорты бродили мелкими группами рядом с сумрачным храмом. Собравшееся быдло они не разгоняли, благо сестерции от него ими были получены, но и кучковаться собравшимся не давали. Там, где собирается более трех иудеев, недалеко и до лозунгов, а где появляются лозунги, всегда могут вспыхнуть волнения. А за волнения начальство спросит строго, начальство волнений не любит, начальству надо, чтобы все было хорошо и гладко.

Храм казался безжизненным. По фронтону храма золотилась самоуверенная надпись на латыни, по-арамейски, египетскими иероглифами и еще на одном совершенно уже непонятном языке, и надпись эта, по крайней мере та ее часть, что на понятных языках была, извещала присутствующих, что предсказатель жил, жив и обязательно будет жив в дальнейшем. Последнее утверждение можно было легко проверить, взяв предсказателя на меч или, скажем, приказав толпе побить его камнями. Но использование для надписей неизвестного языка заставляла легионеров осторожничать и к пророку относиться с опаской — мало ли что?

Предсказал же он известному пьянице и дебоширу из охранной когорты Луцию Лупинию женитьбу на женщине в красном платье. Женитьба вроде бы и не состоялась по причине того, что удрученный перспективой семейной жизни Лупиний зверски запил и на третий день беспробудного (сик!) пьянства, попытавшись оправиться со сторожевой башни, не сохранил равновесия и сломал себе шею. (А вы ту самую башню видели? Кто бы уберегся при падении с нее?!) Друзья Лупиния подступили было к предсказателю с претензиями, обвиняя его в лжепророчестве, но Мардук им быстро глотки заткнул, доказав, что Лупиний обручился при падении со смертью, а, как известно, дева эта предпочитает исключительно красные цвета.

Ну, понятное дело, друзья и отступились. Кто же своей шкуркой за покойника рисковать будет?

Вообще-то с этим самым Мардуком не все ладно было. Иной раз он появлялся на своей терраске с багровым лицом и нес что-то совсем уж несуразное, словно хлебного дешевого вина для простолюдинов напился. Но ведь никто не видел, чтобы в храм хоть одна амфора была завезена, хоть один пифос! Вот и сейчас — время уже было Мардуку выходить к народу со своими предсказаниями, а его не было. Видать, никак он не мог выбраться из своего хрустального гроба или надирается хлебным вином в лабиринтах храма, а то и еще хлеще — жрет на манер северных варваров сушеные мухоморы.

Но тут толпа оживленно зашевелилась, загудела, стягиваясь на площадку перед террасой. И точно — появился из тайного хода Мардук. Разрази его Юпитер! Яхве его забери! Вид у предсказателя действительно был нелеп и смешон. В черном одеянии, похожем на индусское, в нелепом плоском кадире на голове, красномордый, словно выходец из Аида или даже самого Тартара, Мардук удивлял и одновременно пугал присутствующих. Такого на арене зверям покажи, такая паника, квириты, начнется! Одно слово — халдейский маг.

Некоторое время он, молча, буравил толпу пронзительным злым глазом, словно пытался узнать все ли жертвоприношения сделаны, не пожалел ли кто пифоса зерна или приготовленного с вечера барашка. Толпа трепетно ждала его, слов и не похоже было, что кто-то с подношениями поскромничал. Мардук поднял руку, медленно стянул с себя плоский кидар и, скомкав его, выбросил руку вперед.

— Sdrawstwuite, dorogie iudei i rimljane! — произнес он непонятную, но явно ритуальную фразу. — Поклонимся же Богу, вознесем ему молитву и попросим Бога удачи как в предсказаниях, так и личных делах!

Толпа заворчала, но привычно опустилась на колени. А что делать? Пророк! Головные уборы были сняты, и Мардук видел сотни бритых и лохматых затылков склонившихся перед ним людей. Ждал народ откровений. Люди не хотят знать своего прошлого, но с отчаянной надеждой они всматриваются в настоящее, которое им открыто, и еще неистовее пытаются заглянуть в будущее, хотя в нем для подавляющего большинства ничего хорошего нет.

Прорицатель постоял в задумчивости, покосился на хмурых римлян из патруля, которые продолжали стоять, с любопытством поглядывая на проповедника, потом опустил руку с зажатым в ней кидаром и негромко сказал:

— Сегодня мы поговорим об Америке. Бедные и несчастные, неграмотные и ничего не знающие люди! Наверное, вы думаете, что Земля наша плоская и похожа на поднос, стоящий на трех китах или черепахах…

Глава четвертая,

в которой рассуждается о форме Земли, рассказывается об истинных первооткрывателях Америки и о кровавых последствиях ее открытия

В харчевне постоялого двора «Приют караванщика» стоял запах кунжутового масла и жареной баранины. Аппетитные запахи эти привлекали бродяг: нет-нет да заглядывало в двери очередное мохнатое рыло, поводило носом, да, заметив римских легионеров, спешно исчезало. Известно дело, с солдатней только свяжись, или сам кого-нибудь порежешь, или тебя зарежут. Только начни, к полуночи все ночлежки и притоны перетрясут, а к утру с десяток воров и грабителей конечностей недосчитаются. И начнутся неизбежные разборки — кто виноват в случившемся, из-за кого римляне взбесились? Хорошо, если у признанного виноватым будет чем откупиться, а то ведь в клоаке нравы простые — мешок на голову и учись плавать со связанными руками в ближайшем пруду.

Римляне, обычно избегавшие подобных забегаловок, сегодня заполонили «Приют караванщика» и повара не успевали жарить на вертеле молодых ягнят, а что касается вина — тот тут и вода мало помогала, пифос за пифосом вино уходило в бездонные глотки легионеров.

— Да-а-а, — переговаривались легионеры. — Сегодня Мардук себя превзошел. Новый город — это ладно, бывает, но вот дома чуть ли не в стадию высотой! Это в голову только с хорошего бодуна могло прийти! А подземные колесницы? Которыми молниями движутся? Это ж куда у Мардука рассудок должен был деться? Не-ет, квириты, нормальный человек до того никогда не додумается! Как он там говорил? Что мы там первыми преступниками будем, коза ностру организуем?

— Ост-тавь, М-мирон! Т-ты л-лучше вс-вспомни, что он о б-бабах рассказывал! В харчевнях, п-понимаешь, б-будут г-голыми т-танцевать!

Т-такое и в лупанариях н-не увидишь! Да разве т-таких п-потом загонишь дома с-сидеть и ш-шерсть п-прясть?

— Чему ты удивляешься, Портвиний? На бабу только цыкни, она тебе в любом виде затанцует! Рабыни, наверное. Из тех, что в наложницы не годятся и для гладиаторских школ не подходят!

— А я т-тебе так с-скажу. Баба на рис-сталище зрелище отвратительное. Особенно если она с м-мечом или т-трезубцем. Не зря же даже п-плебс п-палец вниз загибает, когда б-бабы дерутся!

Луций Сцений гулко захохотал, размахивая обжаренной бараньей ногой.

— Миром они править будут! Фаллос тонок! Империя вечна, квириты! Да здравствует цезарь!

— Аве! — нестройно откликнулись от столов хриплые голоса.

— Мардук этот никакой не предсказатель, а простой шарлатан, — сказал рассудительный и начитанный Публий Сервет. — Как он там говорил? Земля, говорит, круглая, и Атлантов, значит, никаких нет. А он вниз заглядывал? Если его послушать, то получается, что эта его терра инкогнита на противоположной от нас стороне. Как же там ее жители ходят? Вниз головой?

Легионеры снова дружно захохотали. А чего не посмеяться над очевидными нелепостями? Мардук далеко, не услышит.

— А ведь прав наш Публий! Головастый цивис! Круглая Земля! Мардук, квириты, точно хлебного вина перепил! Трезвому до такого ни за что не додуматься.

— Представляете? — Публий Сервет взял вторую баранью ногу и ловко проиллюстрировал свой рассказ. — Идет тамошняя матроночка, а все ее прелести для обозрения открыты. Ха-ха! Вот бы нашего Тулия Мунилу туда! Хорошо бы он там смотрелся, квириты!

У столов захохотали еще громче. Все знали, что Тулию Муниле было что показать.

Неожиданно к столу протиснулся дюжий легионер в шлеме. Другие шлемы сняли, не воевать шли — выпивать, а этот и на отдыхе был готов, как говорится, к боевым действиям. По внешнему виду было видно, легионеру есть что сказать, а атлетическое сложение воина требовала к нему повышенного внимания.

— Квириты, — сказал воин и выждал, когда вокруг стола затихнут. Бесцеремонно он налил себе в чашу вина из пифоса, стоящего на столе, разумно добавил в него воды, отпил немного, словно испытывая общее терпение. — Не знаю, что там будет через тысячу лет, и подземные колесницы я оставлю на совести этого пьяного дурака, только вот… — он разорвал наискось тунику, и стоящие у стола легионеры невольно охнули. Рослый легионер был от горла до пупа расписан затейливыми синевато-черными рисунками. Фантастические драконы и змеи соседствовали с фигурками обнаженных женщин, стреляли друг в друга лучники, рубились на мечах гладиаторы, триремы плыли от соска к соску — казалось, что на легионере не было кусочка чистой кожи. На груди, в обрамлении затейливых завитушек, темнела великолепно исполненная голова быка. Бык был, как живой, казалось, что глаза его были налиты кровью, а из ноздрей валил дым[34].

— Вот это да! — восторженно пробормотал молоденький легионер. — Да ты, похоже, прямо из мастерской Гнея Цирулиса!

— Вот так, — удовлетворенно сказал рослый легионер. — И не смывается ничем пакость эта! Чем я только не терся, квириты, даже известь негашеную испробовал. Неделю в казарме отлеживался, думал уж, что боги меня приберут. А рисуночки даже не побледнели.

Он присел на почтительно освобожденный край скамьи, допил вино из чаши и начал свой рассказ, который и бывалым воинам был в диковину, а уж молодые легионеры, понятное дело, слушали рассказчика, разинув рты.

— Зовут меня Помпеем Клодием. Мать меня так назвала в память о триумфах великого Помпея и надеялась, что часть его славы когда-нибудь падет и на меня. Но мне не повезло. Осиротел я рано, отец погиб во время германского похода Тиберия, а все вы знаете, что за жизнь у бедняков на Сицилии. Слезы это, а не жизнь! А подрос я немного, тут, как обычно, вербовщики подкатили. Хочешь увидеть мир и выбрать стезю, достойную мужчины? Вступай в легионы божественного принцепса! Да что я вам, квириты, рассказываю? Вы и сами через это прошли. И оказался я на наших кораблях. Триремой нашей командовал Германик Отон, из того самого семейства, он еще вроде Вителию родственником доводился. Любил он рабов би-чем похлестать, вина ему не надо было! Ну, собственно, речь-то не о том.

Сами знаете, служба на триремах не мед. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Соленой водичке довелось хлебнуть полной глоткой. На Рейн ходить не довелось, а вот с пиратами на море повоевали достаточно. Самые отчаянные из персов были. Эти жалости не знали. Кто в живых оставался, в рабство продавали в такие места, что неизвестно где и находятся. Шрамы показывать не буду, но верьте на слово — ран было достаточно. Такого, что я пережил, ни в Помпее, ни в Бальбе, ни в Мацелле показывать и представлять не будут. Не раз нам всем приходилось держать волка за уши.

Но главное случилось после того, как Германик посетил Египет и отдал концы в Сирии. В Египте, говорят, Германику в руки попали секретные папирусы тамошних жрецов, а после того, как Германика наместник Сирии кончил, папирусы эти попали к нашему цезарю. А говорилось в тех папирусах о землях, которые лежали за Геркулесовыми Столбами. По папирусам выходило, что земли те очень богаты, а люди, что на этих землях живут, дружелюбны и приветливы. И богаты необычайно. Им золото дрессированные муравьи приносили, так они из этого золота даже лопатки делают, навроде тех, с которыми мадианитяне не расстаются. Ну, цезарь, ясное дело, как речь о золоте зашла, сразу задумался, как ему это золото для нужд Великого Рима отжалеть.

Короче, в путешествие это мы отправились на шести триремах. Воду и продовольствие взяли в испанских провинциях, цезарь про то тамошнему наместнику твердо приказал, не ослушаешься. И пошли мы шестью триремами за Столбы…

— Так за Столбами и воды-то нет, — охнул кто-то из слушателей. — Рассказывают, что вода там липкая и тягучая, как патока. А выход из Столбов охраняют Великие Кракены!

Разрисованный Помпей Клодий в упор посмотрел на сомневающегося.

— Кто там был, квирит, ты или я? — с кривой усмешкой спросил Помпей. — Нет там никаких кракенов. Змея морского видели, здоровенный такой, вполне мог трирему заглотить вместе со всеми людьми, а кракенов не видел никто. И ледяные горы мы два раза видели, но близко к ним не подплывали. А вода там обычная, как в Адриатике, соленая такая вода и простирается до самой этой терры инкогниты, понял?

Плыли мы туда около двух месяцев. Вода в бурдюках испортилась, солонина зачервивела, и питались мы ячменными лепешками, да слава Юпитеру, над морем рыбы летали. Иной раз столько их на палубу падало, что варили мы суп и тем спасались от голода.

— Это ты, Помпей, загнул! — усомнился под одобрительные выкрики Публий Сервет. — Летающие рыбы! А быков летающих ты там не видел?

Помпей Клодий замолчал, шаря глазами по столу.

— Да ты, Помпей, не обижайся, шутят ребята. Ты рассказывай!

Кто-то из легионеров услужливо подлил ему в чашу вина. Помпей с достоинством кивнул, хлебнул неразбавленного ионийского и продолжил:

— Земли там действительно оказались богатыми. И люди там жили приветливые, хотя и краснокожие. Мужики все вот так же разукрашены, — он снова приоткрыл свою разрисованную грудь. — Это у них знаками доблести считается. А имена они друг другу дают звериные или птичьи. Зоркий Сокол там или Храбрый Медведь… Вот и меня уговорили после одного из возлияний Вакху… — разрисованный Помпей снова отхлебнул неразбавленного вина. — Чуть не помер после того. Все тело горит, словно в муравейнике без сознания полежал…

— А птичье имя тебе какое дали? — снова поддел Публий Сервет. — Быстрый Дятел?

Помпей Клодий побагровел, сгреб обидчика за грудки, посмотрел в его помертвевшие глаза и, как всякий сильный человек, внезапно успокоился.

— Вот и у нас такой был, — сказал он. — Публием Кнехтом его звали. Малый рослый, но вроде тебя — дурак дураком. Из чужестранцев он был, латынь плоховато знал, и чуть что — сразу позорными жестами изъяснялся. С него все наши неприятности и начались. Поначалу-то все хорошо было. Мы этих краснокожих луки делать научили, копья им за меха меняли. Красивые меха, у нас таких до Негропонта[35], а может, и дальше не найдешь. Перец их научили сажать да жарить. Все было бы нормально, если бы не этот самый Плиний Кнехт. Сами понимаете, путь туда неблизкий, а баб на корабле не было. Многие греческие обычаи переняли, — Помпей легионерам подмигнул, и заявление его те встретили улыбками: мол, знаем мы эти греческие обычаи, сами не раз в дальних походах бывали, прекрасно обходились без гетер! — А этот Кнехт, он, квириты, был не от мира сего. Лежит на палубе и ноет, — бабу хочу!

А среди тамошних девок очень даже симпатичненькие были, даром, что с красной кожей… Вот одна из них этому самому Плинию и приглянулась. И, конечно, не сдержался он, квириты. Но на нашу беду девка эта была дочкой вождя тамошнего племени, и держали ее на черный день в девственницах. Чтобы, значит, когда жрать нечего будет, тамошнему богу в жертву принести. А тут такой конфуз! Да… Ночью они на нас и напали. Из шести трирем от берегов три отчалило. Да и то в каждой триреме раненых хватало. И Плиний этот успел на нашу трирему прыгнуть. Хотели мы его на мачте стремглав распять, глядим, а он еле дышит, и так его Харон приберет. Лишили мы его за дела его имущества, — Помпей порылся в сумке, и бросил на стол монету. — Мне вот это досталось…

Легионеры склонились над белой монеткой. Странная была монета, совсем незнакомая. И цезарь на ней изображен не римский — лысый и с азиатской бородкой, и надписи сделаны на незнакомых языках, лишь цифра выбитая на монете была явно арабская. Кто-то попробовал монету на зуб, но тут же сплюнул — не серебро.

— Похоже, что Плиний ваш шпионом был, — сказал Публий Сервет. — Таких монет никто не видел. И сделана искусно. Бородатенький на ней, как живой!

— Талисман это его был, — объяснил Помпей, бережно пряча монету. — Теперь моим стал.

— Помер этот Кнехт? — разом спросило несколько голосов.

— Помер, — с неопределенной интонацией сказал Помпей. — Отплыло нас на трех триремах сто шестьдесят человек. Одну трирему в щепки разнесло, когда буря началась. А остальные две до Испании добрались. Вернулось сорок человек.

— А остальные? — с жадной тревогой спросил молодой легионер.

— Солониной-то мы запастись не успели, — просто и исчерпывающе разъяснил разрисованный Помпей. — Да многие в пути от ран померли. У этих краснокожих обычай дурной есть, — он медленно стянул шлем, и собравшиеся вокруг рассказчика легионеры дружно ахнули. Кудри у Помпея сохранились лишь по бокам головы, теменная часть была без волос, и багровостью своей указывала на то, что когда-то была одной сплошной раной.

— Это у них называется «снять скальп», — сказал Помпей. — У кого этих скальпов побольше, тот самым отчаянным бойцом среди этих краснокожих и считается[36].

— А золото? — спросил жадно слушавший рассказ молодой легионер. — Действительно им золото муравьи добывают?

— Золото у них есть, — сказал Помпей Клодий. — Много золота. Но откуда оно у них, мы так и не узнали. Может, и муравьи дрессированные приносят. А может, сами копают.

— А как ты здесь-то оказался? — спросил Публий Сервет.

— Так ведь экипажи трирем расформировали, — объяснил Помпей. — По причине больших потерь. Из-за того, видно, и поход наш в тайне решили сохранить. Я вот здесь оказался, а большинство в испанских провинциях службу продолжили. Германик Отон умер, как ему авгуры и предсказывали. У кого теперь карта, на которой путь наших трирем нарисован, теперь и сказать трудно.

— Могло быть и хуже, — вздохнул Публий Сервет.

— Могло, — пожал плечами Помпей и заглянул в свою чашу. — Вина не осталось?

Глава пятая,

в которой мы знакомимся с прокуратором Иудеи и узнаем в нем старого знакомого, впрочем, как и в его посетителе

Гроза, пришедшая со Средиземноморья, принесла долгожданное освобождение от царившей в Иерусалиме жары. Хлеставший почву дождь оказался живительным; поблекшая было зелень налилась силой и кое-где начала пробиваться свежая трава.

В мраморной беседке, овитой ожившем плющем, за небольшим по римским меркам, но роскошным столом в одиночестве сидел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Душа его вздрагивала при каждом ударе грома, сопровождавшегося извилистой молнией, но то был не страх перед природой. Каждый раз, когда Юпитер обрушивал с небес пучки своих стрел, душа прокуратора вздрагивала от тоски и сожаления.

Белоснежный плащ с кровавым подбивом и отделанные золотом доспехи придавали прокуратору величавую мужественность. Бритая голова с высоким лбом и цепкими внимательными глазами указывала на незаурядность этого человека, начавшего беспощадную борьбу с иерусалимской преступностью. Пилат наводнил город доносчиками, не жалея на них денег. Именно это помогло ему схватить в городских притонах кровавого убийцу Даместаса и насильника малолетних Варраву, при имени которого падала в обморок женская половина населения города. Да и от воров он город почистил в достаточной мере. Немало инвалидов на городских рынках могли сказать, что конечность потеряли по приговору прокуратора. Суров был Пилат, не церемонился с теми, кто падок был до чужого имущества.

Как многих других уже пойманных и осужденных преступников, Даместаса и Варраву ждал один пусть жестокий, но справедливый приговор — распятие на кресте и медленная мучительная смерть. И тут уж можно одно было сказать — канису и смерть канисова.

Но не мысли о преступности занимали прокуратора.

Понтий Пилат ждал.

И когда из-за завесы плюща послышалось осторожное покашливание, прокуратор сказал:

— Все-таки пришел? Раз пришел — заходи. Чего под дождем мокнуть?

В беседку вошел караванщик Соф-Он. Был он сегодня одет на зависть многим патрициям. Но и одеяние караванщика не привлекло внимания прокуратора. Он сделал несколько шагов навстречу вошедшему и негромко сказал:

— Nu, sdrawstwui, Wanj! So swidaniem, dorogoi moi!

Они обнялись. Многие бы не пожалели золота, чтобы посмотреть, как прокуратор Иудеи обнимается с простым караванщиком и, быть может, даже персидским шпионом. Наместнику Вителию это не понравилось бы, тут и сомневаться не приходилось. Стычки из-за акведука, римских знамен, в которых Вителий без раздумий становился на сторону Синедриона, к улучшению отношений между двумя властителями не вели, тем более что Пилат был вынужден подчиняться занимающему более высокую ступень наместнику. Но, слава Юпитеру, шпионов поблизости не было, об этом прокуратор предусмотрительно позаботился заранее. Власть его давала такие возможности.

Гость и хозяин присели за столик. Сафоний взял грушу, повертел ее в руке и положил обратно в вазу.

— Bogato djwesch, — сказал он.

— Забудь, — сказал, досадливо морщась, Понтий Пилат. — Говори по-латыни. Услышат незнакомый язык, обоих шпионами сочтут. Здесь головы запросто можно лишиться, сам понимаешь — империя!

— Осторожный ты, — усмехнулся Сафоний. — Чего ж своему Мардуку язык не укоротишь? Был я сегодня на его проповеди. Он ведь, подлец, совсем с ума спятил — про Нью-Йорк им вещать принялся, про метро тамошнее и стриптизы, резервации индейские позором заклеймил. Что ж ты к этим гаданиям спокойно относишься?

Прокуратор насупился. По сурово поджатым губам видно было, что вопрос прокуратору не понравился.

— А ты думаешь, мне здесь сладко живется? — спросил он. — Начальству дай, проверяющим из Рима дай, тайная служба опять же своего требует. На днях конквозитор[37] приезжал, военных дезертиров собирать, тоже расходы немалые…

Понтий Пилат посопел.

— Шустрый ты, Ваня, — сказал он. — Вени, види, вици. А мне жить надо. Иерусалим город незнакомый, а у меня, сам понимаешь, после пустыни лишь «макаров» с двумя обоймами остался, и тот прячу от соглядатаев. Увидят — в колдовстве обвинят!

— Так он с тобой доходами делится? — догадался Сафоний. — Доишь ты этого Мардука помаленьку? Как же так, Федя, ты ж всегда взяток стерегся.

Федор Борисович Дыряев, бывший подполковник советской милиции, давайте сейчас вспомним его имя и скажем, что это был именно он, тоскливо вздохнул:

— Умный ты! Тут иначе не выживешь. Я с Мардука беру, с меня Вителий берет. Ты думаешь, чего он меня подсиживает? Плачу мало, вот он и хочет заменить меня своим человеком.

Сафоний просветленно покивал.

— Вон оно что, — он налил себе вина, отпил глоток и сморщился. — Как ты эту мочу пьешь?

Порылся в принесенной сумке и достал небольшой пифос с тугой завинчивающейся крышечкой наверху.

— Будешь? Это тебе не кислятина кессарийская, это я у варваров выменял на наконечники для стрел. Не знаю, что это за штука, но слона свалить может. Градусов шестьдесят, ей-богу!

— Лучше уж Юпитером клянись, — мрачно предложил Пилат, осторожно принюхиваясь к содержимому чаши. Запах его удовлетворил, прокуратор опорожнил чашу и расплылся в улыбке. — Да это же… Где ж ты его достал, Вань… уважаемый Сафоний?

— Я же тебе уже объяснял, — сказал тот. — У варваров. Чистая samogonka, горит даже!

Они закусили.

— Кстати, — сказал Сафоний. — А почему — Мардук? Почему не Онгора, какая разница?

— Большая, — сказал Пилат. — Это тебе не Busuluzk, здесь арийско-ведические боги Египта не прокатят. Контингент, брат, не тот!

— Эх, — сказал Сафоний. — На трави душу. Ночами Дон вспоминаю.

Он покачал головой, прикрыл глаза и не пропел, пробормотал:

По Дону гуляет казак молодой…

Всхлипнул, вытер лицо рукавом. По скулам каменные желваки заходили. Вспомнилась, видно, прокуратору Меловая, песчаные берега, родная беседка в саду и участковый Соловей, исполнявший на лету все желания начальства. Все мы не ценим достигнутого и жалеем о потерях. Казалось бы, чего еще Федору Борисовичу желать? Ну кто он был при советской власти и демократах? Начальником районной милиции, которого в областном управлении и за человека-то не считали. А в империи он кем стал? Кем он стал при божественном принцепсе? Прокуратором он стал целой области, пальцем пошевелит, и все исполнится. Да что пальцем?.. И это еще раз доказывает, что ежели в человеке живут административные таланты, то они себя в любом времени, при любой общественно-экономической формации проявят. Тому примеров достаточно. Вон Аркадий Голиков, успешно махавший шашкой во время российской гражданской войны, он ведь и в мирное время не потерялся. Известным писателем стал, детвора в нем души не чаяла, приключениями Тимура и его команды зачитывалась. И наоборот, скажем, внук его Егор Тимурович — в тяжелые тоталитарные времена партийным журналом заведовал, статьи про успешную поступь социализма печатал. Но и в демократические времена он ведь тоже не потерялся — до таких вершин поднялся, что и сказать-то страшно, а уж шашкой рубал направо и налево, похлеще, чем его легендарный дед. И надо сказать, куда более эффективно!

Но все-таки милы были Федору Борисовичу воспоминания о недостижимой и так несчастливо утраченной Родине.

Видя сумрачное настроение приятеля, прокуратор поторопился плеснуть в чаши варварского напитка.

Выпили еще. Настроение постепенно поднялось, и Сафоний уже с веселой усмешкой поглядывал на прокуратора.

— Ну ты и вырядился, — сказал он.

— С тоски, — сознался Понтий Пилат. — Булгакова вспомнил. Очень мне тогда его роман «Мастер и Маргарита» нравился. Как там у него? — прокуратор прикрыл глаза и по памяти процитировал: — «W belom plasche s krowawum podboem, scharkajuschei kawaleriiskoi pjhodkoi, rannim utrom chetyrnadzatogo chisla wesennego mesjza nisana w krytuju kolonnadu…» Ах, матерь туа! — выругался он. — Думалось ли, когда я «Мастера» читал, что сам буду за него в этой колоннаде сидеть и с тобой вот варварскую samogonku хлестать?!

Лицо прокуратора побагровело, сразу видно было — расстроился человек, аж давление у него поднялось.

— О многом тогда не думалось, — признал Сафоний. — Нечего нам было легионеров на Меловую тащить! Ладно, полкаш, проехали! Ты о других что-нибудь слышал?

— Знаю немного, — нехотя сказал прокуратор. — Ромул Луций при мне. Парнишка шебутной, но это у него скорее возрастное. А так верный, он мне моего Соловья чем-то напоминает. Помнишь участкового? Мастер был, на все руки мастер! Ну, я думаю, у Ромула пройдет все со временем, если на какой-нибудь войне не убьют. Гладышев с нашими денежками вроде в Грецию подался, учится у какого-то скульптора. Ладно, мы тоже теперь не нищие, пусть ему, паразиту, наши общие деньги на пользу пойдут! Говорят, заказы уже получал от римских патрициев. Сам знаешь, этот без мыла в задницу влезет. Он и в Бузулуцке трудился, местным не угнаться. Помнишь его Аллею Цезарей? Тут тоже развернется, дай срок. Может, те скульптуры, что в наше прежнее время со дня Черного понта поднимали, Степочка и ваял. Ну, про Онгору ты знаешь, он прорицает. И ведь как прорицает! Все в точку. А чего ему не прорицать, если он в Бузулуцке труды по истории Древнего Рима купил, чуть ли не самого Тита Ливия! Да «Иудейскую войну» Флавия ему в придачу навязали…

Сафоний смачно надкусил грушу.

— А о первом ничего не слышал?

— Ничего, — покачал головой прокуратор. — Как его в школу гладиаторов продали, так я о нем ничего больше не слышал. Убили, наверное.

Пал, так сказать, смертью храбрых на ристалище! Нет, я тебе так скажу, э-э-э… Сафоний. Задатки у нашего первого неплохие были. Помнишь, как он в песках на караванщиков повел? Завизжал, кинжал выхватил… Задатки лидера у него, конечно, были. Не каждый на мечи с одним кинжалом пойдет! А вот поди ж ты, сгинул в безвестности. Трудно ему было на арене с более молодыми бойцами состязаться. И про Плиния Кнехта ничего не слыхать. Как в воду канул после отправки на галеры! Ни слуху, понимаешь, ни духу!

— Не в воду, но почти, — мрачно сказал Сафоний. — Этот тоже пал смертью храбрых. Погиб при открытии Америки. Я об этом вчера в харчевне узнал. Один легионер рассказывал. У него индейцы скальп сняли.

— А может, это не о Кнехте? — усомнился прокуратор. — Мало ли каких совпадений не бывает! Не верится мне, чтобы с него скальп сняли. Он в пустыне пообтерся, таким бравым легионером стал, что сам с кого хочешь скальп снять может!

— Таких совпадений не бывает, — сказал Сафоний. — О нем речь шла. У кого еще мог быть советский юбилейный полтинник с изображением Владимира Ильича? А я этот полтинник вчера сам видел.

— Да, — вздохнул прокуратор. — Редеют наши ряды.

— А про Волкодрало что слышно? — продолжил расспросы Сафоний.

— Этот и здесь выбрался. В доверии у первосвященника. Правой рукой у него наш Иван Акимович. В книжниках ходит. Такой правоверный стал: шаббат блюдет, заповеди моисеевы наизусть выучил, Книга Исход прямо от зубов отскакивает! Истинная ханжа. Одно слово — фарисей!

Помолчали.

Под молчание выпили и закусили фруктами. Где-то вдалеке играли на незнакомом Сафонию музыкальном инструменте. Печальные звука мелодии удачно вплетались в шум дождя.

— Ты-то что здесь делаешь? — поинтересовался прокуратор.

— Бизнес, Fedja, — объяснил Сафоний. — Торгуем потихоньку. Финики в Рим продаю, рыбку краснобородку, за нее патриции неплохие деньги платят. Снадобья индийские для похудения и повышения потенции. У меня египетский лакричный корень представители самого принцепса берут.

— А назад чего? — усмешливо скривился прокуратор. — Не с пустыми же руками возвращаешься?

— А это когда как, — развел руками Сафоний. — Иногда выгодные предложения бывают.

— А на этот раз, какое предложение тебе было? — спросил Понтий Пилат.

Знал он, с кем дело имеет. Краснобородкой Сафоний если и торговал, то лишь для отвода глаз. Знал этот торгаш, где и на чем ему заработать!

Караванщик уверенно выдержал пристальный взгляд прокуратора.

— Чего мне от тебя таиться? — прищурился он. — Хорошее мне было предложение. Без труда можно кучу аргентариев заработать.

— Небось, опять бычьи жилы потребовались? — спросил прокуратор. — С огнем играешься. На крест ведь угодить можешь. Знаешь же, что это стратегическое сырье!

— Да брось ты! — усмехнулся Сафоний и снова налил обоим. — Помощи не прошу, с этим сам справлюсь. А вот если по-настоящему заработать! — он приглашающе поднял чашу.

Снова выпили.

— Ну? — сдавленно сказал прокуратор, отщипывая с грозди крупную виноградину.

Сафоний беспокойно огляделся по сторонам, склонился к прокураторскому уху.

— Баллиста нужна, — сказал он. — Персы у себя небольшую заварушку затеяли. Хорошие деньги дают.

Понтий Пилат едва не подавился виноградиной. Лицо его вновь побагровело.

— Да ты, дружок, с ума сошел, — сказал он. — Да ты знаешь, что за это будет? За это ведь и креста мало будет. Зашьют в баранью шкуру и диким зверям скормят!

Сафоний развел руками.

— Да это я так, к слову! — сказал он поспешно. — Я ведь не настаиваю. Просто говорю, заработать можно неплохо.

— Я тебя не слышал, ты мне не говорил, — сказал прокуратор. — Торгуй вон лучше краснобородкой: тебе деньги, а римлянам удовольствие.

Они посидели еще немного, но разговор не клеился. Тайная сделка, предложенная персами, разъединила товарищей по несчастью. Чего греха таить, хотелось, как говориться, и краснобородку съесть, и…

Молчание угнетало обоих. Тайна, которой они сейчас владели вдвоем, рвалась наружу, чтобы найти необходимую в этих случаях свинью.

Сафоний поднялся, низко поклонился прокуратору, криво усмехнулся.

— Пойду я, — сказал он. — Дел невпроворот, да и товары развезти надо. Рад был тебя увидеть.

Он уже выходил из колоннады, когда прокуратор настиг его и жестко ухватил за плечо.

— Слушай, — сказал Понтий Пилат, вильнув взглядом. — Эти твои персы, они чего за баллисту дают?

Глава шестая,

в которой римские легионеры патрулируют окрестности Иерусалима

Нашли молодого!

Ромула Луция отправили в патрулирование по иерусалимским окрестностям, и это существенно испортило ему настроение. Патрулировать в окрестностях города было небезопасно, запросто можно было нарваться на пьяных сикариев, которые с вина дурели так, что порой на мечи с голыми руками лезли. А ведь и кривые еврейские ножи у сикариев тоже имелись и пользовались этими ножами сикарии с большим искусством. Вообще-то ножи предназначались для того, чтобы холостить ослов или бычков, но разве от того было легче пострадавшему? Римских легионеров не холостили, их резали. Успокаивало Ромула Луция лишь одно — это было последнее дежурство. Прокуратор включил его в инвентаризационную комиссию, поставил задачу и устрашительно сунул под нос Ромулу кулак. Дураку бы не понять, следовало сделать все так, чтобы и волки были сыты, и овцы довольны.

Правда, в патруле могло и посчастливиться. Иногда попадался ночной дурак с крименой, набитой серебром и даже золотом. Тут уж, как водится, извиняй, купчина, была кримена ваша, а нынче будет наша. Легионеры божественного принцепса тоже пить-есть хотят, нечего с деньгами по ночам гулять, ты же не Моисей, бог иудейский за тебя не заступится!

Как в легионе поют?

Не ходи, купец с крименой,

раз гуляет легион…

Сумерки уже легли на кипарисовые и лавровые рощи близ Иерусалима, встала на горизонте огромная медная Селена, заливая все вокруг мерцающим своим светом. Иудеи по ночным дорогам не шастали зазря, готовились к своему шаббату. В этом, конечно, были свои плюсы и свои минусы. С одной стороны, пустынные дороги гарантировали, что все легионеры из патруля доживут до утра и не станут бесполезными для женщин инвалидами, а с другой стороны — скука была такая, что скулы от зевоты и жажды сводило.

Ближе к полуночи все-таки повезло: вышел на патруль лихой человек, по лику, даже и гадать не пришлось, истинный иудей. Его обыскали и нашли персидский кинжал с широким страшным лезвием и тугую кримену, набитую аргентариями. Кинжал говорил сам за себя, а кримена уже исчезла за пазухой старшего, поэтому, естественно, встал вопрос, что делать с задержанным, который назвался Иудой из Кариота. Мнения большинства склонялось к тому, что надо бы, конечно, Иуду этого самого отвести на пост при воротах, чтобы подержать в яме, но лень было тащить иудея, а своими ногами, понятное дело, он идти не желал.

Тут легионер из греков по имени Пантер, который Иуду невзлюбил с первого взгляда, начал кричать, что такого типа отпускать просто нельзя. С такой разбойной мордой по ночным лесам можно шастать только для лихого дела, а потому Иуду надо отвести в лесок и допросить там с пристрастием, только вот заступы надо взять в ближайшей деревне. Настроение у всех было хорошее, да и деньги задержанного уже пора было поделить, поэтому легионеры на Пантера наорали и предложили ему заняться «допросом» Иуды в одиночку, коль уж у него такая охота в земле копаться. Вон он, Иуда, здоровый какой вымахал, такому придется до утра что надо копать. При этих словах и сам Иуда занервничал, начал всех хватать за руки, кричать, что его призвал сам Яхве и нельзя его убивать, пока он предначертанного не выполнит. Что-то он там говорил непонятное, вроде должен был в городе с каким-то мужиком целоваться, но всем это было по барабану. Какой бы здоровый этот Иуда не был, а всего-то делов было — ткнуть его в живот мечом, да подождать пока он кровью не истечет. Но опять же — так не бросишь, обязательно пришлось бы могилу копать, поэтому с задержанным иудеем поступили проще — поставили его на дороге, и Пантер под общий хохот придал задержанному такое ускорение, что только пыль у того под ногами заклубилась. «И все-таки, — сказал задумчиво и сварливо Пантер. — Надо было этого сикария прирезать! От таких одни только беды!» Тут на него все дружно накинулись, мол, грек, он всегда греком и останется, в крови у них одна голая философия и гомерика. Пантер злобно оправдывался, потому что философом себя не считал, а о Гомере только слышал несколько раз, а свитков его и в глаза не видел. Посмеялись над незадачливым иудеем, поржали над Пантером, все начали поглядывать на старшего патрульного — не слишком ли оттянула пазуху ему кримена с общими аргентариями?

Старший по имени Цезиний Метр сел под смоковницей, достал отнятую у задержанного кримену и высыпал перед сгрудившимися легионерами целую кучу кодрантов, денариев и других монет, как с изображениями цезарей разных стран, так и еврейских — без изображенией людей и животных. Монет было много, и легионеры тут же вознесли благодарения Аресу, хотя, если по совести, благодарить надо было этого самого неизвестного им Яхве, который выманил иудея на наглую ночную прогулку. Да при том еще и с деньгами.

Ночная прохлада стояла над пальмами и кипарисами. Низкая желтая Селена освещала все странным мертвящим светом. В ночном небе метались и попискивали многочисленные летучие мыши, раскинулся Млечный Путь, и испуганно разлетались в стороны созвездия хитроумных греков. Всей оравой пошли в ближайшую деревушку, нашли винокура и долго стучали к нему, требуя именем божественного цезаря продать им вина и ягнятины. Было уже поздно. Испуганный винокур открывать не желал и грозился ударить жалобой самому прокуратору, поэтому, поразмыслив, от винокура отстали, а вино нашлось у него в сарае, где были вкопаны в землю амфоры. В примыкающем к сараю хлеву неожиданно заблеяли козы. «Не хотел за деньги, — сказал, вызвав общее веселье, Цезиний Метр, — угощай тогда за жалобу!»

За жареной на вертеле козлятиной и под молодое вино ночь прошла незаметно и была заполнена рассказами бывалых легионеров. Говорили о Черном всаднике, о морском отшельнике, что подманивал корабли у лихих островов бриттов, кто-то рассказал о карательной экспедиции в страну черных антропофагов, уже под утро посыпались сальные любовные истории, и Индуксен Брабер, нестриженый и бородатый варвар, попавший в легион неведомо как, на ломаной латыни принялся рассказывать о путешествие в страну амазонок. По рассказу его выходило, что амазонки те были бабами красивыми, но с существенным физическим недостатком — у каждой из них была всего одна грудь, пусть пышная и с соском, что твой нос, но одна, клянусь вашим Юпитером! Вторую сиську, если верить Браберу, им еще в раннем детстве отрезали, чтобы не мешала она им лук натягивать. Похождения Брабера были такими неприличными, что с них всякий римский патриций покрылся бы краской, а под самый конец об этих похождениях вообще можно было рассказать, лишь используя такие выражения, что от них любой пергамент, любой папирус вспыхнул бы ярким стыдливым пламенем. Словом, народ Брабер повеселил достаточно, после него рассказ Децима Руста о том, как некие знакомые ему легионеры в Парфянии ухаживали за армянками, да сами потеряли невинность с их хитрыми мужьями, вообще никого не рассмешил.

Ведя подобные разговоры, патрульные римляне оказались у храма халдейского мага Мардука. В предутренних сумерках храм выглядел очень таинственно и жутковато. Кто-то вспомнил рассказ иудеев о том, что Мардук любит по ночам превращаться в летучую мышь. В таким виде он летает по близлежащим селениям и ищет пьяных, у которых при нападении выпивает всю кровь. «Брехня! — отреагировал варвар Брабер. — Пусть только попробует присосаться, я ему хобот тут же оторву!»

Решительность варвара вызвала одобрительные смешки. Некоторые легионеры начали высказывать предположения, чтобы сосал халдейский маг, если бы иудеев не было, а лишь одни доблестные римские солдаты обитали в окрестностях Иерусалима. Другие же, подогретые вином, предложили пойти в храм, найти там мага в его стеклянном гробу и сделать так, чтобы он не только летать бы не смог, но и двигался бы с большим трудом. Но в разгар самого веселья из храма вдруг вылетела огромная летучая мышь и сделала несколько планирующих кругов над легионерами. Тут напускное мужество их куда-то ушло и даже вспоминать этого самого Мардука никому уже не хотелось. Не дай бог услышит, ведь обидеться может! А обиженный маг, если его своевременно не прирезать, много пакостей натворить может. Настроение у патрульных испортилось.

Децим Руст, правда, сделал попытку возродить общее веселье своим рассказом о походе на бриттов, но его глупый гогот никто не поддержал. Нашлись среди легионеров и такие, что уже с надеждой смотрели в быстро светлеющее на востоке утреннее небо, где гасли созвездия, и прикидывали, как они поутру распорядятся иудиными денежками. Одно было несомненным — потратить их можно было с большим толком к своему удовольствию и восторгу еврейских проституток с бритыми подмышками и промежностями.

А когда совсем рассвело, то легионеры увидели движущийся к городу Иерусалиму табор, во главе которого ехал худой рыжебородый мужчина верхом на осле.

— Ну и процессия! — задумчиво сказал Пантер, почесывая затылок.

— Может, нам сразу их разогнать? Ведь если их прокуратор увидит, чую я, несдобровать нам. Глянь, сколько их, ведь в городе сплошная неразбериха начнется.

— И не мечтай! — пресек шустрого и наглого грека Цезиний Метр. — Забыл, что шаббат у них празднуют? А принцепс сказал, что, мол, порядок порядком, а чужие обряды уважать нужно. Наш прокуратор только-только от неприятностей оправился. Помнишь, как эти ишаки против акведука протестовали? Такие сборища у стен дворца Ирода устраивали, до сих пор вспомнить страшно! Пусть едут. Как говорится, в заднице глупого ишака репей больших неприятностей не доставит. Понял, Пантер?

— Конечно, — нахально осклабился грек. — Насчет репьев ишаку всегда видней!

Цезиний Метр нацелился было урезонить забывшего субординацию грека, но в это время ишак заревел, заскрипели и стали открываться тяжелые ворота, и Цезиний погнал своих легионеров к остановившемуся табору — до смены еще далеко, а следить за порядком Юпитер не станет!

Глава седьмая,

в которой въезжает в город проповедник верхом на осле, и грядут великие события

Проповедник въехал в Иерусалим верхом на осле через Навозные ворота. Следом за ним бежала толпа поклонников с пальмовыми ветвями о семи листьях. Иерусалимский плебс, услышав о приезде чудотворца, радостно ревел: осанна! — признавая в невысоком рыжеволосом человеке своего вожака и учителя. Известное дело, плебс всегда ликует, встречая кого-то, дай плебсу хлеба и зрелищ и можно не волноваться за волнения, но отбери в свою очередь у людей что-то одно, хотя бы зрелища, и ты увидишь, как вскипает волна бессмысленного и беспощадного бунта, и как вопят оборванцы:

— Хлеба и зрелищ! Долой!

При этом они даже не знают, кто должен уйти долой. Но так уж повелось, что если недород или зрелищности не хватает, кто-то обязательно должен уйти. Правители с бунтовщиками обычно договаривались. Понятное дело, уж если нет хлеба, так пусть будут зрелища!

Иксус Крест сидел на осле с большим достоинством и милостиво принимал приветствия, благодаря плебс короткими кивками. Время от времени он поднимал руку, осеняя толпу знамением. Рядом с ослом бежали двенадцать дюжих мужчин в коротких туниках и внимательно поглядывали по сторонам. Не иначе, как были они телохранителями, что блюли новоявленного мессию от приставаний бродяг из толпы и проявлений совсем уж неумеренного восторга. Был ведь года два назад случай, когда жаждущий чудес народ накинулся на проповедника и оставил его голым, разодрав на мелкие чудотворные части бурнус, виссон и даже набедренную повязку. Особенно доставалось от женщин. Те, если уж нельзя прямо в толпе завести от проповедника ребеночка, старались хоть пояс его получить или прядь волос отрезать. Чего за примерами далеко ходить? В прошлом году приезжал один знаменитый прорицатель. Лысым ведь из города уехал! А дочка Ирода Саломея спала и видела, что папашка ей на шестнадцатилетие голову того мужика подарит, который желающих в Иордани купал. И дождалась ведь, зараза, сделал ей папа подарочек!

До празднования Пасхи оставалось еще восемь дней, и проповедник остановился на постоялом дворе «Приют караванщика». Остальные встали табором на базарной площади, поставив шатры и палатки. Запылали костры, жалобно заблеяли барашки и вот уже над площадью поплыли манящие голодных бродяг запахи жареного мяса и свежевыпеченных хлебов. А ведь земледельцы плакались, хлеб в этом году не уродился, скотоводы на падеж жаловались. Но ведь есть чем народ порадовать?

Сам проповедник на площадь не пошел, отправился отдыхать в снятую комнату на постоялом дворе. Повсюду за проповедником следовал рослый молодой мужчина с жуликоватыми быстрыми глазами на свирепом лице. На боку у провожатого висел на ремне деревянный ящичек, в котором весело позвякивали монеты. Если бы дежурившие ночью легионеры не отсыпались в казармах да публичных домах, они бы сразу узнали в этом иудее ночного разбойника, у которого они отобрали деньги. Узнали бы и удивились, где он новые суммы взял взамен отобранных.

Комнату для проповедника уже убирали три женщины. Две из них были в годах и при теле, но третья была нежным цветком, который бы сделал честь и букету гарема владыки кочевников. Видно было, что проповедник красавице благоволит, а это благоволение в свою очередь вызывает недовольство провожатого проповедника. Только он напрасно рожу свою кривил. Спать Иксус Крест целомудренно лег один.

Отдохнув немного в комнате, Иксус вышел в зал и прошел на чистую половину харчевни. Кидаренок смотрел на него с некоторой настороженностью. Не раз были случаи, когда заезжие проповедники ели и пили, что хотели, а вот когда доходило дело до расплаты, то денег у них не оказывалось, и проповедники принимались обещать Кидаренку, что в загробном мире он получит от Яхве втрое больше, нежели потратил. И выкинуть их было проблематично и даже опасно: во-первых, никто не знал, какие взаимоотношения у проповедников с Богом, во-вторых, плебс, как правило, был за них, и потому мог сжечь постоялый двор за неучтивое отношение к божьим слугам, а в-третьих, кто ее знает, может, и впрямь на том свете воздастся втрое против затраченного.

Но этот платил. И платил полновесно.

Попробовав монету на зуб, Кидаренок повеселел и приказал собрать на стол, а сам уже стал приглядываться к головным уборам гостей, но проповедник был битым — заметив взгляд Кидаренка, он сразу же пододвинул свой кидар поближе, а затем, к великому сожалению хозяина постоялого двора, и вовсе сел на него. Видно было, что отсутствием аппетита проповедник не страдает. За еду он взялся, едва только прочитал молитву кадиш о пришествии царствия божьего. Быстро он разделался с печеной бараниной, рыбой и лепешками, запил все большим кувшином вина и рассеянно взялся за печенье и сушеные фрукты.

И в это время в зал вошли выспавшиеся караванщики. Сафоний сел за стол и зычно потребовал к столу хозяина харчевни. Проповедник поднял на голос взгляд, увидел караванщика, побледнел и едва не выронил очередное печенье. Видно было, что Иксус Сафония знал хорошо, даже слишком хорошо.

Сафоний обвел взглядом харчевню и тоже заметил проповедника. Бороду караванщика квадратно прорезала непонятная улыбка, он коротко кивнул проповеднику и склонился к печеному боку барашка. Могуч и живописен был караванщик, и ел он, как самум, — все сметал на своем пути, и даже костей за ним не оставалось.

А у Иксуса явно испортился аппетит. Он поковырялся в финиках, брезгливо съел пару персиков и при этом все поглядывал на караванщика с опасливой осторожностью, словно боялся, что караванщик у него блюдо с фруктами отберет. Да, похоже, что эти двое друг друга знали и уж встречались на пыльных дорогах Малой Азии. Кидаренок понял, что эта неожиданная встреча еще будет иметь свое продолжение. Не один день на свете пожил, многое в жизни повидал, а сообразительностью его Бог не обделил, как и всякого достойного иудея.

Наконец Крест встал и, даже не поинтересовавшись у хозяина городскими новостями, что само по себе уже было верхом неучтивости, отправился в свои покои. Расстроен он был, сильно расстроен.

На выходе проповедник столкнулся с караванщиком.

— Ну, здравствуй, Митрофан Николаевич, — не глядя на проповедника, сказал караванщик. — Дал Бог свидеться! Живой, значит? А мы тебя в мыслях уже похоронили!

— Здравствуй, Ваня, — в сторону сказал проповедник. — Вижу по твоему виду, что удача тебе улыбается, мой друг. А я, выходит, живой. Рано вы меня хоронить вздумали! Да оно и к лучшему, говорят, кого при жизни покойником объявляют, потом очень долго живут!

— Потолковать надо, — выдохнул Сафоний. — Или ты уже здесь прижился, Митрофан Николаевич? Занят-то чем? Построение царствия божьего в отдельно взятой стране проповедуешь?

— Не томи душу, — вздохнул проповедник. — Я, понимаешь, Дон ночами вижу… Про остальных что-нибудь знаешь?

Караванщик благообразно огладил бороду.

— Я же тебе говорю, что надо потолковать, — буркнул он. — Вечером у Мардука в его мавзолее встретимся. Приходи обязательно, если хочешь старых друзей увидеть. Знаешь, где Мардук проповедует и прорицает?

— Найду, — сказал Иксус. — Уж кто кто, а проповедник проповедника…

С тем и разошлись, степенно и вежливо кивнув друг другу.

Кидаренок проводил их любознательными взглядами. Не ошибся он, знали друг друга его постояльцы. Очень хорошо знали! Вот только не знал он, где и когда это знакомство случилось. А если бы и узнал, никогда не поверил бы. Или разум свой не сохранил.

Ближе к обеду братия, окружавшая Иксуса, засобиралась.

— Куда собрались? — удивился тот.

— Да мы ненадолго, учитель, — смущенно сказал Симон, отводя глаза в сторону. — Тут рядышком какой-то Мардук пророчествует. Вот, решили сбегать да послушать. Сам говорил, что врага надо знать. А этот, говорят, из халдейских магов… Про будущее рассказывает, и, говорят, очень занятно!

— Да я вам сам про будущее рассказать могу, — обиженно сказал Иксус. — Кому интересно, тот может остаться.

Лица большинства учеников стали, как у той мартышки, которая решала, к кому ей примкнуть — к красивым или к умным. А с другой стороны, Иксуса они все не один раз слушали, и послушают еще, куда он денется, а про Мардука в Иерусалиме такое рассказывали!

Один Иоанн сразу же полез за пергаментом и письменными принадлежностями. Это растрогало Иксуса. Слабым движением руки он отпустил остальных. С радостными лицами ученики разбежались. Только Иоанн сидел в комнате Иксуса с напряженным лицом и, казалось, был готов на духовный подвиг.

— Один ты мне верный, — обиженно сказал Иксус, вздыхая. — Ну садись, я тебе про будущее расскажу. А то у вас уже здесь все перепуталось: сам читал, как вы себе будущее представляете, у вас там последний землепашец имеет не меньше двух рабов. Дерзкие и умные все, словно греки. А будущее… — он прикрыл глаза, словно вглядывался в непостижимые бездны пространства и времени.

Иоанн терпеливо ждал.

Его учитель задумчиво посапывал.

— Как тебе это рассказать? — открыл он на мгновение глаза. — Как, если ты о jdernoi bоmbe понятия не имеешь, про samolet s tankom и слышать не слышал, а государства будущего еще и не образовались даже, вон варвары в Германии до сих пор еще в звериных шкурах ходят?! А ведь половину Европы в свое время захватят, миру условия диктовать начнут! Это сейчас пока они в шкурах ходят…

Но ведь будет все, будет, Иоанн! И люди по небу будут летать и города уничтожать, словно ангелы небесные. И зеленая саранча по миру пройдет со «шмайссерами»… Тайна все это еще, тайна за семью печатями. Пока еще те печати снимут… Как города jponskie, словно Содом и Гоморру, в один с лица земли сотрут. Упала с неба звездочка, и все — третьей части живых, как не было на Земле…

Да, брат, а потом tanki пустят, с великой бронею, а за ней саранча железная с закатанными рукавами… И править будет зверь настоящий, он для иудеев специальные печки придумает, чтобы сжигать их вместе с потомством, как сор…

«Это надо запомнить, — лихорадочно думал Иоанн. — Семь ангелов небесных… печати сорвут… Стало быть, печатей тоже семь будет! И звезда Полынь, вот что еще не забыть — про звезду! Покатится с небес… И про то, что третью часть живущих… Ага! Саранча с броней железной…»

— Но найдется великий вождь, — вдруг с пафосом сказал проповедник. — Будет он строить Царствие Небесное на Земле. Погонит он жадных да богатых. Народ станет править, Иоанн. Твердой рукой. Вождь этот скажет, что достойны жить люди в стенах мраморных да ясписных, а отхожие места быть из чистого золота. Жаль, недолго будет жить. А на смену ему придет другой. Размечет он железную саранчу сильной рукой. Возвестит вечный мир, а верных последователей своих назначит наместниками своими на Земле. Станут люди жить в счастии и осененные его мудростью. И станет главным труд, а серп и молот в мозолистых руках станет эмблемой всего человечества! Так будет, Иоанн, ты мне верь, я знаю, сам в наместниках не один год еще ходить буду. Думаешь, умру я, и все? Как бы не так, мне еще в будущем возродиться придется, чтобы учить людей правильной жизни и вести их в светлое будущее! Буду я читать труды мудрых классиков, и однажды сказано будет, что надлежит мне пророчествовать о народах и царях, и племенах многих.

«Умрет и воскреснет, — лихорадочно записывал Иоанн. — И будет наместником Бога среди людей. Возьмет книги у ангелов и проглотит, их, и будут книги те ему сладки, как мед. Здорово! Но про отхожие места из чистого золота равви, конечно, загнул. Где ж столько золота найти? И все-таки, хоть помочиться в таком отхожем месте, и умирать не жалко…»

Он посмотрел на Иксуса. Тот возлежал с задумчивым и строгим лицом.

— Много бед еще впереди у человечества, — сказал Иксус. — Кометы, например, с метеоритами. Кометы, значит, хвостатые такие, а метеориты, как звезды падающие… Яды, опять же, всякие изобретут, в море такую гадость выльешь — и нет рыбы! Да что море, земля, и та отравленной станет, помню, был я однажды na Norilskom nicelewom combinate… Ты даже представить себе не можешь такого ekologitschescogo безобразия… Многие тогда восплачут и возрыдают…

Подумав еще немного, он безнадежно махнул рукой и сказал:

— Ладно, иди, Иоанн, я тебе потом все расскажу, и про Маркса с Лениным, и про войны мировые и про светлое будущее… Трудно сразу все высказать, без конспекта, понимаешь. Надо все сначала на папирусе или на пергаменте изложить, тогда и получится цельное откровение. А так, что я тебе кусками…

Иоанн торопливо поднялся, поклонился Иксусу и пошел прочь, пытаясь не расплескать полученные знания, как-то сохранить их в памяти.

«Звезды с хвостами, — думал он. — Ударит хвостом о землю и ангел чашу с ядом выплеснет в моря да океаны. И город, в который ничто нечистое не войдет. Потому как его наместники охраняют. С серпом и молотом в руках».

Пергамент уже почти тлел в его нетерпеливо дрожащих пальцах.

— Иоанн, — позвал его уже от порога Иксус. — А этот… Мардук… Он сейчас где обретается?

Иоанн объяснил.

Проповедник подумал и махнул рукой.

— Блаженны званые, — непонятно сказал он.

Глава восьмая,

в которой списывается баллиста, рождается хитроумная лазейка для всяких хозяйственников

Акт о списании баллисты «Мы, нижеподписавшаяся комиссия, в ходе инвентаризации вооружения Иерусалимского гарнизона составили настоящий акт о том, что баллиста инвентарный номер б/9 в результате боевого использования и хранения пришла в непригодность по следующим причинам:

1. Площадка баллисты рассохлась и пошла трещинами, что создает угрозу личному составу, закрепленному за ней приказом прокуратора.

2. Оси баллисты треснули и не держат колес, в результате чего данное орудие стало непригодно для дальнейшей транспортировки его волами к осаждаемому объекту и установки на боевое дежурство.

3. Ложка баллисты, служащая для метания боевого заряда, треснула в основании и имеет значительные обломы по краям, что препятствует метанию боевого заряда в соответствии с расчетной траектории и снижает меткость при попадании.

4. Метательные канаты баллисты, изготовленные из воловьих кишок, поражены цепенем и плохо служат приведению баллисты в боевое положение; более того, вследствие своей трухлявости они могут в любое время создать угрозу для лиц, осуществляющих из баллисты боевую стрельбу.

5. Поворотный механизм, на который накручиваются воловьи кишки, вследствие частых стрельб и неправильного хранения пришел в негодность, и шпеньки в гнездах не держатся. Данный факт также препятствует приведению баллисты в боевое положение.

На основании изложенного комиссия считает дальнейшее хранение баллисты инвентарный номер б/9 и нахождение ее на вооружении Иерусалимского гарнизона нецелесообразным. Вследствие этого указанная баллиста, являясь секретным оружием, подлежит списанию и уничтожению путем ее разборки на части со сжиганием последних на специально разведенном костре в присутствии руководства и комиссии».

Старослужащий Квинт Легий с актом согласился сразу и поставил под ним по причине неграмотности жирный крест. А, собственно, чего кочевряжиться, если ты неграмотен? Сказано, что баллиста пришла в негодность, значит, так оно и есть. Все равно не тебе из нее стрелять. А, положа руку на сердце, стал бы ты стрелять из неисправной баллисты или катапульты? То-то и оно! Себе дороже!

Молодой и нахальный Вермутий Клит подписывать акт категорически отказался.

— Как это не пригодна для стрельбы? — удивился он. — Мы ее месяц назад на озеро вывозили, рыбу глушить. Нормальная была баллиста, с первого выстрела мы, правда, две иудейских лодки в щепки расфигачили, а потом приладились — глушенную форель полтора месяца ели: и вареную, и жареную, и вяленую, будь она неладна. И все было нормально, никаким цепенем и не пахло, обломки скалы метала так, что никаким Бриареям[38] не угнаться.

А узнав, что баллисту уже сожгли, прямо заявил:

— Кто-то кримену аргентариями набьет, а я липовый акт подписывать буду? Не, братцы, никто меня к этому не принудит. Потом разнюхают, кого на крест? Меня, меня на крест отправят. А вот вам! — и Вермутий сделал жест, которым цинично отрекался от самой возможности быть причастным к каким-либо злоупотреблениям, а тем более к самой возможности попасть на крест.

Ромул Луций некоторое время словесно уламывал непокорного, потом пригрозил лично отвести его к прокуратору, да не просто так, а с ликторами. Прокуратора Портвиний Клит видел всего два раза, да и то издалека, ликторов он боялся даже больше, чем корникулярия, поэтому сама возможность предстать перед грозными очами всадника c ликторами за спиной так потрясла непокорного воина, что он, не раздумывая уже, начертал под актом сразу два жирных креста.

— Знаем мы этих всадников! — сказал он. — Тут хоть горшком о камень, хоть камнем о горшок, но плохо будет только горшку!

Акт о списании баллисты направили на утверждение прокуратору. Ознакомившись с ним, прокуратор приказал привести к себе лукавого инвентаризатора. Ликторы, как обычно, не разобрались, явились в лагерь и увели потрясенного Ромула Луция, заломив ему руки за спину, во дворец Ирода.

Узнав от легионеров об аресте главного инвентаризатора, Вермутий Клит запаниковал и принялся прилаживать меч среди камней, чтобы, бросившись на него грудью[39], избавить себя от дальнейшего бесчестья. Старые воины долго уговаривали Вермутия повременить с роковым решением, объясняя Клиту, что зарезаться никогда не поздно, а вот ожить после этого практически невозможно, а если и оживешь, то толку от того не будет, с бывшими покойниками служить никто не желает, будет тогда у Вермутия один путь — в пустынный легион, чтобы гоняться по пескам за антропофагами, пока они, наконец, тебя где-нибудь не подловят и не сожрут. Вермутию было двадцать пять лет, жизнь ему еще не надоела, и он решил подождать. В конце концов, торопиться действительно было некуда, а вот в ожидании определенная выгода все-таки была.

А Ромула Луция в это время допрашивал сам прокуратор.

— Ты что, вообще офонарел? — опасливо оглянувшись по сторонам, спросил Понтий Пилат. — Жить надоело? Ты кому эту филькину грамоту показывал? За такое списание нас всех сей секунд повяжут и на крест, понимаешь ты это, дурачина?! С кем ты, придурок, этот пергамент согласовывал?

— Соф-Ону показывал, — растерянно признался Ромул Луций. — Тот меня даже похвалил. Ты, говорит, новые горизонты римской бюрократии открываешь. С тебя, сказал, отныне все римские хозяйственники пример брать будут!

— Сафоний глупого не скажет, — вслух подумал прокуратор. — Он в свое время в потребкооперации столько списал, Римскую империю купить можно было бы или заново отстроить! Ладно, — внезапно решился он и, подойдя к низкому мраморному столу, утвердил акт. — Смотри! — сказал он. — Если что не так пойдет, я с тебя первого шкуру спущу! Ты меня понял?

«Ну вот, — уныло подумал Ромул Луций. — Прав был Клит: что камнем об горшок, что горшком по камню, хреново будет только горшку!»

— Держи! — сказал прокуратор и швырнул Ромулу Луцию туго набитую кримену. — Это тебе за труды и молчание.

Кланяясь и пятясь задом, счастливый и радостный Ромул Луций покинул прокуратора.

В лагерь он шагал весело и уверенно.

«Это другое дело, — светлея душой, подумал он. — Не надо с нас шкуры снимать, ты нас материально заинтересуй!»

В лагере его встретил взволнованный и угрюмый Вермутий Клит.

— Живой? — кинулся он к Луцию и принялся его щупать. — Ну, слава Юпитеру! А я думал, тебя за катапульту загребли. Ну, думаю, откувыркались. Испугался, веришь, — на меч кидаться думал. Спасибо квиритам, отговорили. Веришь, децим, я уже прикидываю — все, конец нам пришел. Ликторам только волю дай, загрызут, не хуже волчицы, что Ромула с Ремом выкармливала. Хорошо если нас сразу на крест, а если в шкуры козлов зашьют, да на арену к диким зверям выпустят? А тут ты идешь. Веселый и здоровенький. Ну что? Обошлось, значит?

И тут Ромул Луций сделал достойный ход, позволивший успокоить Вермутия и сделать его в полной мере своим соучастником. Он достал кримену, полученную от прокуратора, развязал ее и показал опешившему Вермутию аргентарии.

— Вот, — сказал он. — Награда за честную работу. Как будем делить: поровну или по справедливости?

Вермутий Клит радостно блеснул глазами.

— Дождешься от тебя справедливости, — проворчал он. — Дели поровну.

Денег было много. По крайней мере, и Ромул Луций, и Вермутий Клит такое количество монет разного достоинства видели впервые.

— Да тут не только погулять хватит, — удовлетворенно сказал Клит. — На эти деньги и землицы прикупить можно будет.

— Да что тебе той землей делать? — спросил Ромул Луций. — Ты трать себе помаленьку, все равно однажды в бою голову сложишь. А мертвому, сам знаешь, землю бесплатно выделяют.

— Ты дели, — нетерпеливо сказал Вермутий. — И считай лучше, думаешь, я не видел, что ты себе две монеты подряд бросил?

— Так у них и достоинство соответствующее было! — возразил Ромул. — И вообще, будь я жуликом, я эти деньги втихую заныкал бы и нипочем бы тебе их даже не показал.

— Ты дели, дели! — снова сказал Вермутий Клит. — Я тут давеча бегал туда, где, по твоим словам, баллисту сожгли. Так там даже пепла нет! Это как же такую дуру без пепла сжечь можно было?

«Вот ведь козел! — зло подумал Ромул Луций. — Пепел он, видите ли, искать вздумал! Надо бы тебя действительно в шкуру зашить да на арену выпустить! Так ведь такой вонючкой и звери побрезгуют!»

Но это Ромул Луций лишь подумал, потому что вслух он сказал совсем другое.

— Был там пепел, — сказал он. — Только его ветром раздуло. Ты что, не помнишь, какие последнее время ветры дули?

— Как же, — весело сказал Вермутий, сгребая свою долю. — Хорошие были ветры, баллисту вообще могло в пустыню Негев унести.

И подельники, откинувшись на спины, принялись мечтать, как они потратят свои деньги. Ромул Луций решил провести время с греческой гетерочкой. Та хоть и брала много, прикид имела вполне товарный, да и в постели она… гм-м… отменно, говорят, на флейте играла.

Мечты Вермутия Клита были туманными и несбыточными. Кто же плебею позволит землю рядом с дворцом цезаря покупать? А узнай цезарь, что Вермутий Клит мечтает познакомиться с его дочерью, бравый легионер вообще бы не дожил до рассвета. Но то ли цезарь о мечтах Вермутия Клита никогда не узнал, то ли дочери у него не было, только угроз с его стороны в адрес легионера не было, тем более что до покупки земли дело так и не дошло. Да и не могло дойти — все до последней лепты в тот же вечер Вермутий Клит и Ромул Луций пропили в харчевне постоялого двора «Приют караванщика».

Соблазнительной греческой гетерочке и неведомой дочери цезаря только и осталось, что облизнуться.

Как и полагается, весь вечер пили за славу и мощь римского оружия.

Глава девятая,

в которой друзья, хоть и не все, но встречаются вновь, а также рассказывается о неприятном открытии Иксуса Креста

Бог уже щедрой рукой засеивал звездами чернозем небес, когда Иксус тайно покинул постоялый двор и покинул пределы города. С вечера пришлось попросить немного денег у казначея. Кариотянин хмуро выслушал шитую белыми нитками историю, рассказанную учителем, но отсыпал некоторую сумму серебром и медью. Для выпивки с гетерой это было слишком мало, для раздачи милостыни — слишком много, но, как говорится, поступайте с людьми так, как хотели бы, чтобы и они поступали с вами.

Жаркая душная ночь бродила у стен Иерусалима. Каждый куст лавра казался затаившимся в засаде разбойником, а кипарисы были похожи на лохматых чудовищ, мечтающих закусить запоздалым путником.

В бархатной тишине трещали цикады.

Поначалу проповедник заблудился и вышел к Голгофе. На лобном месте пахло мерзко тленной плотью и разложением, а в земле под лучами луны белели высохшие черепа и кости. Вид этого мрачного места вообще почти отбил охоту у Иксуса бродить по темным окрестностям, тем более что некоторое время спустя на него напал разбойник с лицом, завязанным белой повязкой. Разбойник приставил нож к горлу, хрипло требуя деньги, но потом всмотрелся в бледное от ужаса лицо жертвы и, глухо сказав: «Простите, равви!», ушел, оставив Иксуса Креста в приятном недоумении. Иксус проверил деньги, они не только были в наличии до последнего кодранта, до самой истертой лепты, но сумма еще и увеличилась, не иначе усовестившийся разбойник добавил к подношениям казначея немного своих. По пропорциям телесным разбойник немного напоминал кариотянина, но тот, конечно, никак не мог бродить по ночам вокруг Иерусалима и грабить путников. Никто из ячейки на это не был способен. Что и говорить, а событие с Иксусом случилось нерядовое. Иксус уже предвкушал, как наутро он скажет казначею, что, мол, мало дал ты денег учителю, да Бог увидел недостойность твою и оделил учителя трижды, против выданного тобою. Но тут темным пауком из тьмы выполз дворец Мардука, перед входом в который горели мрачные голубоватые факелы. В отполированном базальте ступеней отражались любопытствующие с вселенского безделья звезды.

Иксус боязливо ступил на ступени и дрогнувшим голосом спросил темноту:

— Есть тут кто?

Ответом было молчание.

Проповедник приблизился к хмурому и неосвещенному проему входа, которая напомнила ему пасть Левиафана.

— Есть тут кто? — снова спросил он.

И тут из тьмы к нему выплыла белая тень, более похожая на привидение, нежели на человека. Проповедник испуганно ойкнул и ощутил слабость сразу во всех членах.

— Чего орешь? — хмуро спросило привидение. — Идем, раз пришел…

Иксус Крест, опасливо оглядываясь по сторонам, последовал за своим таинственным и загадочным провожатым. Они шли по коридору, слабо освещенному голубыми факелами. Впереди них и позади них слышалось эхо шагов, и от этого казалось, что вокруг много людей.

— Откуда огонь? — спросил Иксус, любознательно приглядываясь к факелам. — Чаду нет, и горят странно…

Привидение, не оборачиваясь, пожало плечами.

— Тут поблизости месторождение газа оказалось, — глухо сказало оно. — Грех было не воспользоваться… Да и людей впечатляет…

Путаный гулкий лабиринт коридора окончился хорошо освещенным залом, в центре которого стоял роскошно накрытый стол, за которым сидел Софоний и о чем-то разговаривал с полным мужчиной в белом плаще с алым подбоем. Мужчина сидел спиной к входу и с ленивым интересом слушал караванщика. Иксус видел лишь мощный бритый и в складках затылок. Лица сидящего человека ему не было видно.

Привидение подошло к столу и оказалось хмурым озабоченным мужчиной с небольшой пегой бородкой. Из-под надвинутой на лоб фуражки на присутствующих смотрели внимательные жуликоватые глаза, по которым в хозяине дворца можно было узнать экстрасенса Онгору, сменившего в одночасье прежних богов. Да полно, богов ли? Все-таки экстрасенсы скорее уповают на нечистую силу, чем на помощь Бога и Ангелов. Онгора кисло морщился. Видно было, что неожиданное сборище в его обители прорицателю не особо нравилось.

Мужчина в белом плаще медленно повернулся, и Иксус обомлел.

Да кто бы не узнал в бритом круглолицем и по-имперски суровом военачальнике беспощадного прокуратора Иудеи? При более внимательном рассмотрении в беспощадном прокураторе проповедник узнал…

— Федор Борисович! Дорогой мой! — Иксус радостно развел руки и кинулся на прокуратора, словно собирался сдаться ему в плен. Прокуратор с еле заметной брезгливостью отстранился, взял проповедника за худые плечи и, делая вид, что всматривается в лицо собеседника, негромко сказал:

— Ну здравствуй, здравствуй, Митрофан Николаич! Со свиданьицем, как говорится!

— Прошу к столу! — пригласил бородатый Сафоний. — Чем, значит, богаты, тем, значит, и рады.

— А где… — Иксус растерянно огляделся.

— Отказался, сучок, — сообщил Сафоний. — Никогда ему, стервецу, не верил. И не зря! Я, говорит, Тору изучаю. Я, говорит, с гегельянцами и материалистами никаких дел иметь не хочу. Законы Моисеевы в жизнь претворяет, гаденыш!

Митрофан Николаевич Пригода с жадностью всматривался в лица вновь обретенных товарищей. Надежда теплилась в его душе. Вспомнились скитания по пустыне. Бывшему партийному работнику хотелось верить, что в этих скитаниях был не из худших. Впрочем, почему бывшему? Партийная принадлежность, она, понимаете ли, неизменная. Люди и в лагерях себя членами партии считали. А тут хоть и в прошлом, но на свободе ведь! А из рядов первых секретарей людей вообще только повышение или смерть исключает.

— А этот… Ромул Луций? — напрягая память, поинтересовался Пригода.

— Молод он еще на таких совещаниях присутствовать, — сурово и рассудительно сказал прокуратор. — Не по чину. А остальные… Кого уж нет, а кто, как говорится, далече.

Все сели за стол.

Проповедник оглядел стол и восторженно покрутил головой.

— Богато живешь! — сказал он Мардуку.

— Я же не отшельник, чтобы акридами сушеными[40] питаться! — буркнул тот, поднимая чашу. — Да и Сафония благодари, он ради встречи расстарался.

— Разбавленное? — осторожно поднял Иксус до краев наполненную чашу.

— Здесь чужих нет, — сказал Мардук. — Чего же вино портить?

Выпили без тоста.

Вино оказалось превосходным, а барашек хорошо пропеченным, хотя и изрядно подостывшим. Иксус вдруг ощутил, что он проголодался. То ли блуждания близ Голгофы его раззадорили, или внезапное нападение разбойника с завязанной мордой подействовало, но ребрышки барашка он глодал усердно, не забывая время от времени приложиться к чаше с вином. Остальные с легкими ироничными усмешками наблюдали за проповедником.

— Оголодал ты, Митрофан Николаич, — сказал прокуратор. — Ну рассказывай, где тебя носило. Где был, что видел?

Иксус отставил чашу.

По лицу было видно, что воспоминания ему удовольствия не доставляют. Что хорошего могут найти в своих воспоминаниях осколки кувшина?

— Чего ж тут рассказывать? — вздохнул он, с сожалением поглядывая на блюдо с дымящейся бараниной. — Попал в гладиаторскую школу, бежал, разумеется… Ну какой из меня гладиатор?! В первом же бою закололи бы… Полмесяца в песках скитался, потом меня бедуины поймали, в Египет отвезли, да в рабство продали. Там сначала на скотном дворе работал, потом в храме у тамошних жрецов… — он пожал плечами и снова потянулся за куском баранины. — Нахватался у них малость, а тут купцы приплыли. Я и смотался… Теперь вот хожу, — он криво усмехнулся, — проповедую…

Прокуратор покачал бритой головой.

— Я и смотрю, — сказал он. — Воистину нахватался ты, Николаич, нетленных истин, учениками обзавелся… В город вчера как триумфатор въехал…

Иксус скромно потупился.

— Похоже, ему эта жизнь нравится, — мрачно сказал Сафоний.

Иксус поднял голову.

— Ты мне покажи того, кому эта жизнь понравится, — сказал он. — Я, братцы, три года каждую грозу на улицу выбегал, все ждал, когда молния ударит. Ночью проснусь, зубами скриплю, спасу нет, как обратно на Дон хочется… Бузулуцк, понимаешь, ночами снился…

Тяжело вздохнув, Иксус мрачно посмотрел на Сафония.

— Жизнь эта нравится, — передразнил он купца. — А ты, дружок, рабом когда-нибудь был? А тебя пороли за кусок украденного с голодухи хлебушка? Ты вот там купцом был и здесь купцом пристроился. А здесь первых секретарей нет, вот и пошел в проповедники, чтобы будущее, понимаешь, приблизить.

— Брешешь ты все, — тяжело сказал Сафоний. — Ничего ты приближать не хотел. Тебе бездельничать хотелось. Вот и пошел в проповедники, чтобы языком молоть. Ты и в Бузулуцк вернуться хочешь, чтобы опять свое место в райкоме партии занять.

— Да хватит вам! — хмуро уронил прокуратор. — Не для того мы здесь собрались, чтобы друг другу на больные мозоли наступать. Верно я говорю, Мардук?

Лжехалдей пожал плечами.

— Мне лично и здесь хорошо. А обратно все равно не попасть. Приспосабливаться надо, товарищи, приспосабливаться к реалиям местной жизни. Да, прошлое. Зато здесь партийного диктата нет. Говорю что хочу. Анекдоты из нашей прежней жизни в местные притчи перекладаю.

— Прорицаешь, — с сарказмом ввернул Сафоний.

— Прорицаю! — живо повернулся к нему Мардук. — Здесь это законом не запрещено! Каждый крутится, как может! Надо трезво смотреть на реалии!

— Конечно, — иронично протянул Сафоний. — Купил в книжном магазине «Историю Рима», так что ж тебе с ней не приспособиться к этим самым реалиям!

— А тебе кто мешал? — остро и недобро глянул на него Мардук. — В вашем магазине эти книги два года пылились, никто в них и заглянуть не хотел. А книга, как говорили мудрые люди, она есть источник знаний. — Он самодовольно оглядел тускло освещенный факелами зал, роскошный стол и добавил: — Она, дорогой товарищ, не только источник знаний, она еще и источник изобилия.

Прокуратор махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Что с этим делать будем? — он указал на проповедника.

— А что со мной делать? — Иксус даже жевать перестал. — Не надо со мной ничего делать. У вас свои заботы, у меня свои.

Прокуратор грустно усмехнулся.

— Ничего ты не понял, — хмуро сказал он. — Ты себе здесь какое имя взял?

— Иксус, — сказал проповедник и пояснил: — По-гречески, значит, неизвестный.

— Крестился? — в упор спросил прокуратор. Не ответить ему было невозможно. Опыт, большой жизненный опыт помогал прокуратору и не таких орешков раскалывать.

— Естественно, — смущенно сказал Иксус. — На реке Иордань. Потому меня Крестом и прозвали.

— Все правильно, — сказал прокуратор и через плечо спросил Мардука: — Ну, сможешь ему предсказать дальнейшую судьбу?

— А чего ее предсказывать? — удивился тот, хрустя твердой сочной грушей. — Повесят его на Голгофе меж двух разбойников. Как говорится, «и к злодеям причтен».

— Вы мне это бросьте! — сказал с достоинством Иксус и нервно отхлебнул из чаши вино. — Это шантаж. Что значит — «и к злодеям причтен»? Кто меня в злодеи запишет?

Прокуратор хмуро улыбнулся.

— А ты сам прикинь, — посоветовал он. — Иксус Крестос… крещен Иоанном на реке Иордан… в город Иерусалим прибыл накануне Пасхи… Может, скажешь, что среди твоих учеников и Иуды нет?

Видно было, как Иксус Крест побледнел.

— Есть, — быстро и нервно усмехаясь, признался он. — Целых два… Так это что же выходит? Выходит, что я это Он? Черт! Вот вляпался! Получается, значит, что Он — это я, — проповедник снова торопливо отхлебнул из чаши.

— Дошло, — удовлетворенно сказал бородатый Сафоний.

— А Волкодрало в книжники подался, — продолжал торопливо прикидывать Иксус. — Он меня всегда не любил, значит, и здесь я от него какой-нибудь подлянки ждать должен. — Он помолчал, прикидывая что-то в уме, потом неожиданно возопил: — Что ж это получается, выходит, мне и жить-то осталось совсем ничего?

— Проняло, — снова прокомментировал Сафоний.

— Я же и имя себе понезаметней взял, — с рыдающими нотками причитал Иксус. — Мне много ли надо — на опреснок и баранинку, да на хорошего вина кувшин! Никого не трогал, людям по возможности помогал… За что на крест-то?!

Мардук злорадно улыбнулся.

— С умом проповедовать надо было, — сказал он. — А тебя куда занесло? Гордыня, брат, она самый тяжкий грех. Ты зачем построение Царствия Небесного в отдельно взятой стране проповедовал?

Видно было, что аппетит первоначальный у Иксуса пропал. Проповедник поднял глаза и тоскливо оглядел товарищей по несчастью.

Товарищи эти смотрели на него со скучающим интересом, и Иксус понял, что им его распять на кресте — что скворчонку в поле червячка склевать. И склюют не задумываясь, склюют во имя собственного благополучия и спокойствия. Слишком хорошо Иксус их знал, не один год с ними в партбюро персоналки провинившихся партийцев рассматривал. Схарчат, бисовы дети, и не поморщатся…

— Вот беда-то! — токующим глухарем закружился он на скамье. — Вот уж беда так беда! Выручать меня надо, братцы. По глупости ведь, по незнанию я в это самое влез по самое не хочу… Что молчишь-то, Федор Борисыч? Иуда, он ведь из твоих осведомителей будет, что ж ты со своим собственным сексотом не справишься, рот ему заткнуть не сумеешь? Ну, что ты молчишь, Феденька? Что ты жилы из меня тянешь?

Прокуратор смущенно кашлянул.

— Ты, Николаич, не обижайся, — сказал он, отводя взгляд в сторону, — но тут, понимаешь, такое дело… Тут мы, дорогой мой человек, высокой политики касаемся. И Иуду ты мне напрасно приписываешь, не мой это человек, совсем не мой. Первосвященник его на тебя нацелил, — он неожиданно взъярился. — А не хрена было себя Царем Иудейским именовать! Ишь, партийные гены взыграли! Не сориентировался ты, Митрофан Николаич, в текущем моменте, а теперь ответственность на товарищей взвалить пытаешься!

Проповедник широко открытыми глазами посмотрел на багроволицего прокуратора.

— Значит, ты меня, Феденька, на крест отправишь? — слегка дрожащим голосом спросил он. — Во имя общественного блага и спокойствия товарищем пожертвуешь, дружбу нашу многолетнюю растопчешь?

Сафоний почесал бороду.

— Кидаешься ты словами, Николаич, — укоризненно сказал он. — Дружба, товарищество… Где ж оно было, когда ты меня на бюро за растрату песочил? Что-то не заметил я тогда товарищеской дружбы и взаимопомощи…

Он осекся, заметив, что за ними с явным злорадством наблюдает бывший экстрасенс, переквалифицировавшийся в халдеи. И такой живой интерес блестел в жуликоватых глазах Мардука, что Сафоний опомнился и неуклюже закончил:

— А вообще-то, Борисыч, негоже с ним так поступать. Как говорится, конечно, он — сукин сын. Но нельзя же забывать, что он все-таки наш сукин сын! Кадры беречь надо, не зря же было однажды вождем мудро подмечено, что кадры решают все!

Прокуратор залпом выпил чашу вина и нервно заходил по пустому гулкому залу.

— Тебе хорошо рассуждать, — хмуро и язвительно сказал он, остановившись перед караванщиком. — Ты сегодня здесь, а завтра сел на верблюда, и только ветер тебя видел да пески безжизненные. А мне с людьми жить. Я людьми руковожу, и ты только заметь, где я ими руковожу — на оккупированной территории я ими руковожу! Ты ведь иудеев знаешь, они без мыла в жопу залезут. Наговорят Вителию, тот в свою очередь принцепсу донесет, меня ведь в два счета в глухую британскую или испанскую провинцию дослуживать отправят, или вообще к черту на кулички — в Парфянию[41] загонят!

— Все к Дону ближе, — мечтательно сказал Сафоний.

Прокуратор сел.

— Ладно, — все так же хмуро и отрешенно сказал он. — Обещать ничего не буду, но помогу по мере сил и возможностей.

Он посмотрел на проповедника. Иксус с обреченным видом покачивался на скамье. Взгляд прокуратора смягчился, и в нем проскользила еле заметная жалость.

— Ну, что ты скис, Николаич? — грубовато спросил прокуратор. — Не распяли ведь еще! Может, все оно еще и обойдется.

Некоторое время собравшиеся в храме молчали.

— Мужики, — сказал хозяин подземелий, и все обернулись к Мардуку. — А хотите музыку послушать? — сказал тот с внезапной и оттого подозрительной душевной щедростью. — У меня ведь, когда нас сюда закинуло, магнитофон японский в кармане был. И две кассеты Розенбаума…

— А питание ты откуда берешь? — подозрительно спросил Сафоний, цепко вглядываясь в лицо лжехалдея. — Или батарейки совершенно случайно у тебя в кармане завалялись?

Мардук беззаботно махнул рукой.

— Главное, что голова со мной оказалась, — беспечно сказал он. — Батарейки я сам сделал из цинка, графита и лимонной кислоты. Минут на двадцать хватает. Так будем мы слушать Розенбаума или по домам расходиться станем?

— А идите вы со своим Розенбаумом, — с тоскливым отчаянием сказал Иксус. — Тут того и глядишь, завтра повесят, может быть, даже стремглав. А они Розенбаумом достают… Эх, — горько выдохнул проповедник. — Правильно царь Соломон говорил: человек одинок и другого нет. Каждый, выходит, в одиночку умирает…

Но когда из динамиков магнитофона, поставленного на стол, послышался хрипловатый и душевный голос барда, выводившего:

А на окне наличники,

Гуляй и пой, станичники…

Иксус подпер щеку ладонью, и такие глаза у него при этом были, что смотреть в них присутствующим не хотелось.

Верно сказано было: кто находится между живыми, тому еще есть надежда, так как и псу живому лучше, ежели мертвому льву.

И еще — кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу свою.

Глава десятая,

в которой оказывается, что Пасха — это праздник, но не для всех, выясняется, что отрекаются даже любя; злодейство замышляют первосвященники, а страдают, как всегда, их рабы

Женщин к праздному столу не допустили.

Известное дело, у женщины всегда на уме, что у пьяного мужика на языке. А тут все-таки была последняя вечеря, и нельзя было, чтобы превратили ее в блуд. Тем более что готовились к празднику загодя. На столе стояли пасхальные блюда; горькие травы, опресноки, в чашах — густой взвар из груш и яблок, смешанных с орехами и фигами, не забыт был и званый харотсетх[42], а уж печеный барашек был подан к столу не один. О вине и говорить не приходилось, все-таки не последний кусок доедали, чтобы разбавленным уксусом жажду за праздничным столом утолять. Не за поску трудились! Ведь как оно было — кто по доброте сердечной Сына Божьего кормил, а кто по зависти и далеко идущим замыслам будущего царя Иудейского прикармливал.

Иксус был грустен, почти меланхоличен. Выпуклыми печальными глазами он обводил стол, поглаживал бородку, то и дело останавливаясь взглядам на обоих Иудах, и загадочно говорил:

— Истинно говорю вам, один из ядящих со мною нынче же предаст меня!

— Да что ты такое говоришь, равви?! — укоризненно сказал кариотянин. — Никто тебя предавать не собирается.

— Ухо отрублю, ежели такой подлец сыщется! — мрачно пообещал плечистый и статный Кифа.

— Один из ныне ядящих со мною предаст меня! — продолжал тосковать Иксус, испытующими взглядами сверля обоих Иуд.

— Блажит, равви! — развязно сказал Иуда из Кариота, пожимая плечами и тайно делая красноречивый жест. — Мнительным стал, своим уже не доверяет!

В ногах у учителя уселся недоверчивый и все проверяющий эмпирическим путем Фома Дидим, мрачно сообщил, отщипывая виноградины от грозди:

— Там переодетых римлян полно, словно не в Гефсиманском саду сидим, а у Аппиевой дороги. К чему бы это?

— Может быть, у них свои гуляния, — заметил старший Иоанн, тот, который был из Воанергесов. — Ну, римляне, ну, оккупанты. Что ж им теперь из-за этого и выпить в свободное время нельзя? В казармах, небось, начальство гоняет, вот и переоделись в цивилку, чтобы на природе, так сказать, вдали от чужих глаз вмазать. Глупо ведь разбавленным вином давиться. Ведь в жизни как все бывает? Закон обязывает, а душа требует своего.

— Дурость! — кратко подтвердил Фома, прикладываясь прямо к кувшину. — Вино портить — значит душу губить.

Красные капли густо усеяли его черную бороду.

— И откуда только обычай такой глупый взялся? — сказал Фома.

— Из-за рабов, — авторитетно сказал Симон по прозвищу «Кифа». — Неразбавленное вино они рабам дают. Потому как если народ не поить, то обязательно бунты начнутся. А рабов-то у них о-го-го сколько! Вот для себя нормального вина и не остается; приходится римлянам разбавленным пробавляться или вообще поску уксусную пить!

— Так пили бы хорошее сами, — усомнился Фома, выпятив задумчиво толстые крупные губы. — А рабам бы разбавленное давали.

Симон бросил на него короткий взгляд и хмыкнул.

— Вот тут-то самые бунты и начались бы, — сказал он. — Знаешь ли ты трезвый бунт, бессмысленный и беспощадный?

В середине стола поднялся Иксус. В руке он держал чашу с вином.

— Слова! — послышались возгласы со всех сторон. — Скажи слово, Крест!

Иксус поднял чашу. Лицо его было бледно и меланхолично спокойно. Рыжая бородка и рыжие же давно уже не стриженные волосы, соединенные с пронзительным взглядом, придавали проповеднику фанатичный вид. Отхлебнув из чаши, Иксус окинул взглядом присутствующих за столом. Устроившие стол сидели справа, допущенные к столу сидели слева от учителя.

— Товарищи! — сказал Иксус, оглядывая присутствующих за столом. — За отчетный период наша организация потрудилась неплохо. Созданы первички в Пергаме, Смирне, Эфесе, Филадельфии и ряде других городов. В ряды организации влились новые верующие в светлое будущее человечества. Многие наши товарищи зарекомендовали себя как пламенные трибуны, интернационалисты, добивающиеся подлинного равенства, как в социальном, так и в политическом смысле этого, понимаешь, слова. Многие из вас помнят, каким к нам пришел Матфей. Неграмотный, забитый пастух, вот кем он был. А теперь это закаленный пропагандист, овладевший методами диалектики и материализма, и мы, я не боюсь вслух сказать это, направляем его на самые тяжелые участки идеологического фронта. А Левий Матвей? Ведь мытарь, пробы ставить некуда было, у ребенка последнее отберет и в закрома Ирода Агриппы снесет. А сейчас? Сейчас это грозный боец, на счету которого уже шесть мытарей и три беглых колона, что промышляли грабежом и разбоями в отношении бедных самаритян и других жителей многострадальных Иудеи и Галилеи.

Не могу не сказать доброго слова о Петре. Если дом начинается с фундамента, то Петр есть краеугольный камень нашего дома. Тронь его и дом рухнет. Но нет, товарищи, той силы, которая могла бы пошевелить Петра. Если уж он в социальную справедливость и всеобщее равенство уверовал, то уверовал навсегда. И никаким ортодоксам эту его веру не поколебать. На крест он, конечно, не пойдет и отречется даже в случае нужды, а потребуют того обстоятельства, Петр и трижды отречется, но отречение это, товарищи, будет мнимым, чтобы усыпить бдительность нашего общего врага и с новым задором и рвением взяться за дело.

Он оглядел товарищей, сидящих под смоковницей.

— Иуда, — сказал он с некоторой печалью. — У нас их, как вы все видите, сразу двое. Один — боевой товарищ, второй — порченый, словно плод высохшей смоковницы. К сожалению, кто из них есть кто, рассудит время.

— Да ладно тебе, равви, — сказал кариотянин, приближаясь к Иксусу с чашей. — Что ты заладил свое — порченый… предаст… Дай я тебя поцелую!

Иуда обнял проповедника и неловко ткнулся ему в ухо сухими губами.

— Эх, равви, — пробормотал он негромко. — Нет среди нас виноватых, жизнь просто такая сволочная!

Проповедник все понял. Он сразу обмяк и покорно, словно теленок, которого ведут на бойню, уставился на набегающих врагов. Первым к нему подскочил раб первосвященника Малх, больно схватил проповедника за локоть, но тут же взвыл от боли — стоявший рядом Симон ловко отхватил ему ухо мечом.

— Петя, — печально и укоризненно покачал головой Крест. — Раб-то в чем виноват? Забыл, чьи интересы мы должны защищать? Вспомни, что я тебе о классовой борьбе рассказывал!

Малх, держась левой рукой за голову, прыгал вокруг Иксуса и причитал:

— Сотвори чудо, равви! Сотвори чудо!

— Пусть сотворит чудо тот, кому ты неправедно служишь, — хмуро заметил Иксус. — Беги к нему в дом, может, книжник заставит прирасти к глупой голове отрубленное ухо?

Малх понял, что чудес не будет и, как всякий обиженный, немедленно возжелал мести:

— Хватайте его! Се царь Иудейский!

Иксуса окружили переодетые римляне. Многие на ходу доставали из-под плащей короткие испанские мечи. Симон прикинул силы и незаметно сбросил свой меч в лавровые заросли.

— Не надо только руки ломать, — сказал с достоинством Иксус. — Ведь не слуги сауловы, не из mentowki, чтобы на невинного человека набрасываться. Скажите, куда идти, — сам отдамся в руки неправедного вашего закона!

Дюжий бритый детина в мятой хламиде — по облику видно, что римский легионер, на оккупированной территории таких сытых жителей не бывает, подозрительно спросил у Симона, уже выкинувшего меч:

— Не ты ли слуга царю Иудейскому?

Симон смалодушничал.

— Знать его не знаю. Гуляя по саду, столкнулся я с этой подозрительной компанией.

Иксус сплюнул.

— Верно я говорил — не пропоет петух, а ты уже трижды предашь меня! Эх, Петр!

— А что, Петр? — нервно и по-арамейски отозвался тот. — У нас за объявление себя царем, знаешь, что бывает?

Крест грустно оглядел своих сподвижников. Все смущенно отворачивались, Иксусу в глаза смотреть никто не спешил. В разговоры со слугами первосвященника, а тем более с римскими легионерами, товарищи проповедника вступать тоже не решались. Волк овце всегда глотку перегрызет, чего ж блеять напрасно?

Иксус понял, что помощи ему ждать неоткуда и опустил голову.

— Ваша взяла! — хмуро сказал он. — Чего уж там… Ведите!

Вокруг него сгрудились легионеры и служители. Один из них уже записывал на пергаменте проступки Креста и его сподвижников.

— Хорош базарить[43]! — рявкнул один из гуляющих. Судя по голосу, он занимал чин не менее корникулярия. — В узилище выделываться будешь! Отметь, — приказал он. — При аресте оказывал сопротивление, речами своими пытался возбудить пьяную толпу и подстрекал ее к бунту!

Иксуса повели.

Иуда придвинул к себе кувшин с вином.

— Вот беда, — сказал он. — И поцеловать никого нельзя без особой опаски!

А над Гефсиманским садом летали сумасшедшие нетопыри и попискивали негромко. Кто бы вслушивался в этот писк! Но найдись такой, чтобы вслушался, непременно показалось бы ему:

— На крест! На крест! На крест!

Фома Дидим оглядел всех присутствующих белым бешеным глазом.

— Продали учителя? Чего молчите, человека на крест, может быть, повели, а вы о новом исходе думаете?

Иуда поставил на стол две корзинки.

Одна корзинка была со смоквами весьма хорошими, каковыми бывают смоквы ранние, а другая корзинка — со смоквами весьма худыми, которых по негодности их есть нельзя. Сунул рукою в одну из корзинок, да ошибся.

— Вот ужас-то, — сказал он, осознав ошибку. — Благохоты, никому верить нельзя!

А над Гефсиманским садом сгущались южные сумерки, тянуло свежим ветром с моря, пахло печеной бараниной, вином, кровью, имперским злым насилием, и еще доносился странный и непонятный для иудеев и римлян запах. Социализмом пахло, религиозным социализмом с человеческим лицом. А чего еще можно было ожидать от первого секретаря райкома партии, хлебнувшего шипучего вина горбачевской перестройки? Смешение материализма и веры в Бога порой дают поразительный результат.

Привычные понятия меняют свой прежний смысл. Арестованного националиста объявляют интернационалистом, демократа — казнокрадом, обжору — алкоголиком, коммуниста — индивидуалистом, истинного последователя древнегреческих философов объявляют предтечами ницшеанства, гегелизма, марксизма и ленинизма. Господи, сколько терминов существует! Слава Богу, ни один из них не соответствует случайно сложившемуся положению вещей, это обычный терминизм, а никак не постижение сущности.

Найдутся люди, которые упрекнут автора в несправедливости оценок. Заранее соглашаясь, тем не менее автор может заметить, что человек может позволить себе определенную несправедливость в суждениях и оценках действительности. Эта маленькая субъективная несправедливость несколько смягчает несправедливость действительности, что окружает самого человека.

Глава одиннадцатая,

в ней рассуждается об искусстве, о художниках и времени, в котором они творили, а также говорится о еще одной встрече, на которые оказалась столь богатой Малая Азия

Нет, все же поговорка о том, что художник должен жить впроголодь, неверна в корне. В этом Степан Николаевич Гладышев убедился в первые же дни своего пребывания в школе Филарета Афинского.

Скульптором Филарет был посредственным.

Все личности, которых он ваял, были удивительно похожи друг на друга, а еще больше походили на самого Филарета. Это сейчас мы древних греков и римлян представляем себе атлетами навроде Геракла. Филарет бицепсами похвастаться не мог, да и красотою не особо блистал. Был он низкого роста, совершенно сед, небольшое морщинистое лицо его постоянно имело кислое выражение, словно завтракать каждое утро Филарет начинал с недозрелого зеленого лимона, а потом весь день после этого лимона не мог придти в себя.

Но у Филарета были связи, и это решало все.

Все в мире неизменно. Если внимательнее вглядываться в прошлое, можно сразу отметить, что во все времена в почете и на вершине славы находились бездарности и серые в творческом отношении люди, в то время как истинные таланты жили впроголодь и получали признание только посмертно.

Древняя Греция и не менее древний Рим приятными исключениями из общего правила не были. Такой бесталанный ваятель, как Филарет, находился на вершине славы, имел на обед все, что желал, хотя и не мог этим достаточно насладиться по причине застарелой язвы, а талантливый до гениальности Степан Гладышев, взявший себе творческий псевдоним Агафон Критский, вынужден был перебиваться на дармовых апельсинах и финиках, а обедал он обычно лепешками, которые он разламывал на куски и макал их в дешевое оливковое масло. Попробуйте сами, и вы поймете, что в таких условиях трудно изваять что-то безусловно и бесспорно талантливое. Трудно проявить себя, если внешние причины этому препятствуют.

Но Агафон Критский верил, что со временем его имя станет достойным встать в один ряд с Фидием и другими греческими талантами, поэтому от Филарета он не уходил.

Как уже говорилось, у Филарета были связи. А связи во все времена имели решающее значение. Тот, кто обладал связями, всегда мог получить выгодный творческий заказ и, следовательно, добавить в свой рацион к апельсинам и финикам жареную баранину, тушеную по-македонски рыбу и даже дичь.

Поэтому, когда Филарет предложил ученику отправиться в Малую Азию, Агафон приуныл. Не о том он мечтал в Художественной школе имени Сурикова, тем более совсем об ином мечталось ему на спокойных песчаных берегах тихого Дона. Толку было в этой поездке! Агафон уже знал, что в тамошних краях запрещается изображать человека, а это означало, что особых заработков в Малой Азии не предвиделось. Деньги поступают от кого? От заказчиков они поступают, от клиентов. А если нельзя изображать сильных мира сего, а тем паче обнаженную натуру, то какой дурак станет платить деньги?

— Зато впечатлений наберешься! — утешал ученика Филарет. — А это для творчества самое главное. Ну толку от того, что ты за деньги будешь ваять героев и богатеев? Ты, Агафон, должен проникнуться духом Природы, должен изучить какая красота и где ценится, разобраться, почему ценится. Вот я в свое время в Египте…

Лукавил Филарет.

В Египте он был десятка два лет назад, но не по своей воле. А рабу, понятное дело, не до искусств. И если бы не выкупил его толстый перс, Филарет и сейчас бы занимался в Египте тяжелым физическим трудом, быть может, даже строил с остальными рабами какую-нибудь пирамиду.

Поэтому Агафон и упрямился.

Переубедил его молодой грек с птичьи быстрыми глазами и размашистыми стремительными движениями. Звали грека Хирон, и был он родом из Микен и, как все микенцы, по мере сил и возможностей занимался астрологией и омономастикой.

— Езжай, — коротко сказал он. — Мессию увидишь.

Тут у Агафона и открылись глаза.

Боже мой! Малая Азия! Времена римской оккупации. Нерон уже с девицами, небось, вовсю хороводится, лиры из рук не выпускает. С лавровым венком на кудрявой голове по кипарисовым рощам бегает, в состязаниях кифаристов участие принимает!

Вкупе все это значило, что близ Иерусалима объявился тот, чьи заповеди лягут в основу христианства, тот, чье имя будет прославлено в веках, как имя Сына Божьего. Нет, Агафон всегда знал, что не просто так родился на свет, а тем паче оказался заброшенным в далекое прошлое. Теперь он понимал знаки Судьбы. Ему, Агафону Критскому, предстояло отлить в бронзе или в мраморе высечь истинный лик голгофского страдальца.

Разве не для этого живет художник? Разве не для того он страдает и мучается, пробавляясь финиками, апельсинами да лепешками с оливковым маслом? Каждый художник мечтает оставить свой след в искусстве, и такой след, чтобы любому было видно, кто тут шел. Агафон Критский начал собираться к отъезду. А чего ему было собираться? Пара хламид, один виссон, резцы с молотком да лепешек в дорогу с пифосом оливкового масла взять.

По невежеству своему Агафон даже не представлял, что Нерон родился через четыре года после казни на Голгофе, а потому с лирой бегать никак не мог. Но в целом Агафон был прав, в ближайшее время в Малой Азии стоило побывать. Исторические реалии этого требовали.

Дорога в Малую Азию известна каждому умному греку, к каковым Агафон Критский себя уже, безусловно, относил. Дорога была простая — торговым кораблем до Лидии, там на другой торговый корабль перебраться, что везет товары в Яффу, вот тебе уже и Палестина, а оттуда до Иерусалима рукой подать. Главное, на морских разбойников по дороге не нарваться.

Филарет неожиданно расщедрился — выдал ученику в дорогу пять серебряных дирхемов, из тех, на которых человеческий лик не изображен. Знал ведь, куда ученика своего направляет!

Дорога была трудной.

Из Малой Азии выводили легион. Легион направляли в Галлию, и, быть может, именно поэтому, легионеры были бесцеремонны, а порою просто грубы. В порту Лидии они устроили драку с местной босотой. Не то что они что-то не поделили с портовыми грузчиками, просто развлечься захотелось. Грузчики были сплошь греками, поэтому били в основном за внешность, досталось и Агафону, вид у него был гречески жуликоватым. Сидя на земле и сплевывая кровь, Агафон только благодарил Афину Палладу, что не убили его до смерти, а зуб… Что зуб, если душу могли запросто вынуть!

Зато от Лидии до Иоппии и оттуда до Иерусалима путь был безоблачным и спокойным.

Войдя в город через Навозные ворота вместе с толпой красильщиков, Агафон сразу же поинтересовался приличным постоялым двором. Серебряные дирхемы гарантировали спокойный отдых.

Хозяин постоялого двора встретил скульптора с некоторой настороженностью, но, увидев, как Агафон расплачивается за обед, прибавил в приветливости и если раньше утверждал, что свободной комнаты для одного у него нет, сейчас эту комнату нашел. И все было бы хорошо, только после окончания обеда Агафон заметил, что хозяин постоялого двора недоверчиво оглядывает его, шарит глазами по скамье, но причин беспокойства хозяина понять не мог, пока тот не осведомился, почему уважаемый гость не носит хоть какого-нибудь головного убора, который спасал бы его, несомненно, умную и достойную голову от дневного жара. Агафон пожал плечами и шмыгнул носом. Греки головных уборов не признавали, из всех головных уборов они носили обручи, которые назывались стефане и надевались на лоб, смыкаясь на затылке с другим обручем, который охватывал заднюю часть головы и потому назывался уже сфендоне. Да и эти обручи носили не все греки, а только те, которые были приближены к царю. Правда, были еще фессалийцы и македоняне, которые носили каузии или петасы — широкополые войлочные шляпы, но истинный грек, к каковым Агафон относил себя, с простолюдинов или инородцев пример брать не станут. Услышав ответ гостя, хозяин постоялого двора горестно поцокал языком, жалея греков вообще и своего гостя в частности.

Агафон закусил, чем Зевс послал, вытянул ноги в башмаках, изготовленных искусными сикионскими мастерами. Башмаками своими Агафон очень гордился. Красивая, ловко обтягивающая ногу обувь, всегда является признаком благовоспитанности и материальной обеспеченности, а хорошо и умело сшитые крепидисы ноги нашего путешественника облегали более чем ловко.

Бородатый караванщик, вышедший в зал, некоторое время стоял в недоумении и удивленно вглядывался в закончившего трапезу скульптора. Недовольный проявлением столь явного внимания к своей персоне Агафон уже хотел цыкнуть на дерзко глазевшего перса, но, взглянув на караванщика более внимательно, узнал его и едва не подавился воздухом. Агафон Критский съежился, стараясь казаться незаметнее, птичье завертел черной круглой головкой по сторонам в поисках какой-нибудь защиты и, не найдя таковой, резко снялся с места и попытался шмыгнуть мимо торжествующе ухмыляющегося караванщика.

— Грек, значит? — караванщик довольно ловко ухватил скульптора за шиворот. Только подбитые гвоздями крепидисы Агафона мелькнули в воздухе.

— Пустите! — сдавленно сказал Агафон, с ужасом глядя в красное лицо караванщика. — Обознались вы. Грек-то я грек, но не тот, о ком вы думаете! Скульптор Агафон я… С острова Крит, значит…

— Скульптор? — караванщик, продолжая удерживать собеседника на весу, удовлетворенно усмехнулся. — С острова Крит, говоришь? Обознался я, говоришь?

— Обознались, — подтвердил Агафон. — Спутали вы меня с кем-то! Меня все время с кем-то путают! Вот в лидийском порту зуб по ошибке выбили! Отпустите меня!

Караванщик раздвинул в тяжелой ухмылке бороду.

Перепуганный Агафон закрыл глаза и к своему изумлению вдруг услышал уже совсем было забытую им русскую речь.

— Я тебя, Степан Николаевич, спутать ни с кем не могу. Мне твоя Аллея Цезарей иной раз по ночам снилась… Закрою глаза и вижу белые бюсты! Что ж ты тогда от нас смылся? И денежки с собой прихватил, скотина! Оставил нас без единой лепты!

Скульптор Агафон обвис в крепких руках караванщика.

— Иван Семенович! — задохнулся он. — Ну, виноват! Гермес попутал!

— Сказал бы я, кто тебя попутал! — гневно сплюнул Сафоний. — Нет, не ждал я такой встречи. Надеялся, что встретимся, но что вот здесь и вот так!..

Он поставил скульптора на каменный пол. С такой силой поставил, что одновременно звякнули зубы и крепидесы Агафона.

— Мы чуть с голода не сдохли! — буркнул он.

— Так ведь не сд… э-э-э… Все живы, здоровы! — попытался улыбнуться его собеседник. — Ты не представляешь, Иван Семенович, как я рад тебя видеть! Там ведь, в Греции, греки одни, поговорить толком не с кем… Соскучился я по всем вам! Ты мне скажи, что-нибудь про остальных слышал?

Посетители, заметив, что ссора грека и караванщика дальнейшего развития не получила, вновь вернулись к столам. В углу начали громко биться об заклад, споря, набьет ли караванщик морду греку или так все миром и завершится. Видно было, что спор нарочито ведется на повышенных тонах, таким нехитрым способам спорщики надеялись побудить караванщика к более активным действиям.

— Ишь… грек! — уже более спокойно сказал Сафоний. — Ладно, пошли за стол. Ставь два кувшина вина… Только филадельфийского не бери, у них в прошлом году урожай винограда неудачным был, а в этом вообще лоза не удалась!

Агафон Критский замялся лишь на секунду.

Видно было, что жадность и скаредность в нем боролись со страхом перед караванщиком. Победил, разумеется, страх. Кидаренок услужливо принес кувшины, с завистью поглядывая на новый головной убор караванщика. Заметив его взгляд, Сафоний показал хозяину постоялого двора кулак, снял шапку, свернул ее и сунул за пазуху. Кидаренок скорбно вздохнул.

Бывшие товарищи выпили вина.

— Сам-то ты как? — спросил Сафоний, тяжело разглядывая собеседника. — Картины малюешь или другим делом занялся?

— Иван Семеныч, — всплеснул руками Агафон Критский. — Да какие здесь картины? Барельефы еще, может быть… Не пишут здесь картин, больше скульптурами балуются. Вот и я пристроился… Есть там такой… Филаретом зовут. Я тебе честно скажу, редкая бездарность. Но связи! — Агафон выразительно почмокал. — Да что мы обо мне, — неискренне спохватился он. — Ты мне про мужиков расскажи. Кто где? Чем заняты? Не бедствуют?

— Не бедствуют, — сказал Сафоний. — Хотя ты, Степа, и пытался нас по миру пустить… Зевс тебе судья! Только ты учти, не все такие гуманисты, вроде меня. Другие могут к тебе совсем по-иному отнестись. А кое-кто при хороших постах много тебе неприятностей доставить может. Вон Федор Борисыч, он и здесь прокуратором устроился. Ходит, понимаешь, в белом плаще с алым подбоем, в Мастера и Маргариту играется… Да и Иван Акимович неплохо в местном Синедрионе пристроился. Такой стал, лишний раз через губу не плюнет… Взятки, говорят, такие берет, что в Кремле позавидовали бы! Да и Мардук, Онгора который, он здесь халдейским магом заделался, я тебе скажу, здесь тоже неплохо устроился. Оракулом работает, в авторитете у местного населения.

— А Первый наш как? — поинтересовался Агафон, торопливо прильнув к чаше с вином. Видно было, что рассказ Сафония ему не слишком понравился. — У него все хорошо?

Сафоний хмыкнул и налил себе вина.

— Вот у него как раз все и плохо, — сказал он. — В узилише наш Митрофан Николаевич. На Пасху его взяли. Теперь суда ждет. Но я думаю, ничего хорошего ему не светит. Тут ведь колоний усиленного режима нет, тут запросто — либо на крест, либо в рабы продадут. Да что я тебе лекции читаю? Ты и сам все не хуже меня знаешь! Евангелие-то почитывал? Про тебя ведь говорили, что ты там, — Сафоний сделал рукой неопределенный, но понятный обоим жест, — к баптистам заглядывал.

Агафон Критский помолчал, обдумывая услышанное.

Сейчас он был совсем прежним учителем рисования Бузулуцкой средней школы, только беретика на нем не было. Да, большая потеря для хозяина постоялого двора, уж такого экзотичного головного убора Кидаренок ни за что бы не упустил.

— А за что его в узилище? — осторожно поинтересовался Агафон. — Украл чего или… — он порозовел личиком, — не дай Зевс, за прелюбодеяния его?

— Голодной куме… — вздохнул Сафоний. — Тут такое дело… Царем Иудейским он себя объявлял… Построение Царстия Божьего в отдельно взятой Иудее проповедовал!

— Он что, с ума сошел? Да за такое даже у нас, в Греции, не помилуют. Поступят, как с Прометеем, если не хуже!

Сафоний вздохнул.

— У нас в Греции… Быстро ты, Степан, греком заделался! Не знаю, как у вас с Прометеем поступали, может, все это вранье чистое, мало ли греки мифов придумали! Это ведь как орла надо было выдрессировать, чтоб он каждое утро говеться прилетал! А вот Митрофану Николаичу полной чашей отмеряно будет. Тем более историю вспомни и сам прикинь, кого на Голгофе распяли!

— Да ты что?! — ахнул Агафон. — Ты думаешь, что наш Николаич — это он? Не фига себе! Может, ошибка какая? Все-таки ты его не один год знал, он у тебя, что говорится, с руки харчился. Нет, Иван Семеныч, не может этого быть! Ты сам прикинь, ну какой из него Сын Божий!

— Все мы в какой-то мере Его дети, — философски вздохнул Сафоний. — Мы тут у нашего Онгоры собирались. Прокуратор и подтвердил, долго к нашему Николаичу подбирались. Говорят, Волкодрало на него обиделся. А он сейчас книжник, он в местный Синедрион двери ногой открывает.

— Дела-а, — протянул Агафон, покачивая маленькой черной головкой с выразительными жульническими глазами, и нахмурил чело. — А молодняк наш как? Эти… как их… Ромул с Кнехтом?

Сафоний отщипнул от кисти виноградину.

— Ромул здесь. Его прокуратор пригрел. Да и мне, признаться, жалко салажонка. Пропадет он без нас в этом мире. Как Плиний Кнехт пропал. Пал, понимаешь, смертью храбрых при открытии Америки.

— Так ее вроде еще не открыли? — удивился Агафон. — Колумб-то еще не скоро родится. Ты что, хочешь сказать, римляне еще до испанцев в Новый Свет плавали?

— Мало мы еще знаем о нашей истории, — вздохнул Сафоний. — Мы о будущем теперь больше знаем. Вот ты живешь, греком прикинулся, а какой ты, на хрен, грек? На что надеешься? Думаешь, Зевс тебе с талантом и заказами пособит? Думаешь, что своего Филарета переплюнешь?

Он невольно повысил голос. Посетители харчевни опять стали поглядывать на странную парочку. А действительно, что общего могло быть у пронырливого грека и настырного перса? Противоестественен был их союз, не отвечал он требованиям времени, даже наоборот — противоречил им. Но богатым людям в рот не заглядывают, богатые люди, они сами по себе, жуешь с ними рядом и радуйся. Правда, остроносенький грек особо богатым не выглядел.

— Я тебе так скажу, — вздохнул Агафон. — На Зевса надейся, а сам не плошай. А что касается Филарета… Знаешь, Семеныч, плох тот рядовой воин, который не мечтает стать полководцем. Но Митрофана Николаича жалко!

— Сам виноват, — мрачно заметил Сафоний. — Сам ведь православный, крестили его папа с мамой, мог бы предполагать, чем его проповеди закончатся!

Еще немного оба посидели в молчании. Агафон Критский все вздыхал, поглядывая на сидящего рядом караванщика. Видно было, что хочется Агафону о чем-то спросить собеседника, да не решался он никак задать свой вопрос.

— Пойду я, — сказал караванщик, вставая из-за стола. — Ты, э-э-э… Агафон… имей в виду. Я-то тебя простил, а вот другие… За них я не ответчик. А власть у них сейчас не маленькая. Если что, висеть тебе рядом с нашим Николаевичем рядышком. Голгофа, она, брат, шутить не любит.

Глава двенадцатая,

в которой объясняются некоторые аспекты иудейской жизни времен римской оккупации, и появляется книжник Ана, в котором нетрудно узнать Ивана Акимовича Волкодрало

Во времена, о которых говорится в нашем рассказе, иудеи по своей жизни и философским взглядам, которыми они смотрели на эту жизнь, делились на ессеев, саддукеев и фарисеев. Нет, были еще, конечно, и хлеборобы с землепашцами, но не о них речь.

Ессеи претендовали на особую святость, поэтому во всем, кроме ненависти к оккупантам, проявляли умеренность во всем и постоянно боролись с обуревающими их страстями.

Супружество им было тягостным, а вот детей, особенно чужих, ессеи учить очень любили. Чужих детей воспитывать всегда легче своих, им ты знаешь, что можно сказать. В крайнем случае, взял щенка за ухо, и тому сразу все стало до боли ясным.

Вместе с тем ессеи презирали богатство и, вступая в общину, передавали ей свое имущество.

Были у ессеев и странности. Одной из них было презрительное отношение к маслу, поэтому если кого из них и помазали, то истинный ессей немедленно умывался и вытирался досуха. При этом надо учесть, что ессеи носили постоянно белые одежды. Ясно, что масло и белые одежды несовместимы. Если кто-нибудь и сомневается в этом, пусть наденет белый фрак на тракториста, занимающегося ремонтом своей машины, и посмотрит, что из этого получится. Могу поспорить, что я выиграю наш с ним спор, а еще более вероятно, что, узнав об условиях пари, мой визави откажется от дальнейшего спора.

Живут ессеи общинами, и это понятно — ведь община это именно тот коллектив, который в соответствие с его направленностью может доверенное новым членом имущество приумножить или его пропить в самые кратчайшие сроки.

Поскольку каждый ессей ничего не имеет в отдельности от общины, то к товарищам по общине они относятся как к старым знакомым, даже если до того его никогда не видели. А почему? Потому что помазком, скажем, для бритья легче пользоваться, если ты человека знаешь и надеешься, что чесотки или фурункулеза тебе от него не передастся. Да и харчеваться у старого знакомого несравненно легче, знаешь, что ничем неординарным не накормят.

В каждом городе у ессея всегда готов и стол и угол для жилья, поэтому настоящий ессей ничего с собой в дорогу не берет кроме оружия. Понятное дело, чем-то в дороге питаться необходимо, да и имущество общины желательно постоянно приумножать.

Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают, поэтому два ессея волею случая торгующих пирожками на промтоварном рынке, могут даже умереть с голоду, если у них не окажется конкурентов, у которых можно спокойно поесть, не нарушая нравственных общинных установок. Сами у себя они ничего не возьмут, ведь у общины воровать нельзя, а платить деньги за свои же пирожки им будет жалко. А отнять у незнакомого человека закон и окружающие не позволяют.

Молятся ессеи преимущественно коллективно — утром они у бога просят, а вечером его благодарят. Благодарят они его искренне, даже если бог их утренним просьбам не внял или легкомысленно пропустил эти просьбы мимо ушей.

В спорах они ведут себя крайне пристойно, как и при богослужениях, — никто не орет, не размахивает руками, каждый говорит по очереди, используя для своих речей все богатство иврита.

Самостоятельности ессей не проявляет, но если старший приказал зарезать какого-нибудь купца, будьте уверены, приказ этот будет выполнен неукоснительно и в кратчайшие сроки.

Где бы он не появился, ессей старается распространять мир, даже если ему приходится применить для того силу или ненормативную лексику. Клятв ессеи не принимают и не клянутся, а тех, кого все-таки тянет на клятвы, почитают за скота. Поэтому на простое слово ессея можно положиться крепче, чем на торжественную и цветистую клятву кочевника. Там, где кочевник обязательно нарушит клятву и обманет, ессей будет стоять до конца, чтобы клятвы этой не давать.

Поэтому надо сказать, что ессей есть улучшенный вариант современного еврея. И это тоже понятно, ведь присоединиться к ессеям — это еще не значит получить передник, топорик и белое облачение. Приходится еще жить весь испытательный срок по заветам общины. Неудивительно, что это тяжкое испытание не всякий выдерживает. А после этого срока в течение двух последующих лет настоящие ессеи всякими обидными штучками и высказываниями испытывают самообладание и дух кандидата. Если во время этого тяжелого испытания топорик и передник тебе не понадобятся, а белое одеяние не придется застирывать, — ты тоже самый настоящий ессей. После этого достаточно освободиться от принадлежащего тебе имущества, плохо относиться к супружеству и пообещать, что не станешь пытаться встать вровень с богом и священниками, не будешь по собственному почину причинять зла людям, говорить правду, разоблачать лжецов, ничего не открывать врагам, но не иметь тайн от близких, а главное — чтить имена ангелов, и ты уже человек, который по праву владеет топориком, а тем более ходит в белых одеждах.

Но все-таки вступить в ессеи легче, чем выйти из них. Исключенные из ессеев часто умирают голодной смертью — ведь они не могут принять пищу от несобрата. Если вы видите лежащего на земле человека, который отворачивается от лепешек с бараниной и стонет, что умирает от голода, то знайте — это лежит исключенный из братства ессей, а вокруг него толпятся искушающие его фарисеи.

А уж как они чтут субботу!

Они даже не испражняются в этот день! Мучаются, конечно, но ведь — шаббат!

Вообще-то есть у них лопатка, для того чтобы своевременно прятать от бога то, что ему видеть не надо. Но если ты взялся соблюдать заповеди, соблюдай их, подлец, до конца. С лопаткой ведь каждый сможет, но без нее блюсти внутреннюю чистоту и божий порядок значительно труднее.

Если мы внимательно посмотрим все нравственные установки ессеев, то обязательно придем к выводу, что каждый русский есть далекий потомок этих странных людей, ведь современное нам российское общество живет по ессейским принципам, коротко сформулированных одним русским политиком второй половины двадцатого века — мы всегда хотим, как лучше, а получается у нас, как всегда.

Что касается саддукеев, то люди, входящие в эту секту, относятся к общественной верхушке. Потому саддукеи и утверждают, что воля человека свободна, что он сам выбирает сторону в борьбе между Добром и Злом. Отрицают они и загробное бытие с воздаянием там по заслугам. Неудивительно, что саддукеи ненавидят и боятся ессеев, кому понравится, что нажитое тобой имущество пустят однажды на распыл, разделив между многими? Вот они и требуют строгого соблюдения священных законов, не допуская никаких устных дополнений. Поэтому любой проповедник, дерзнувший дополнить раз и навсегда установленные догматы, рискует закончить свою жизнь под градом камней.

Если только его живьем не закопают в землю.

Третья секта — фарисеи, не зря обрели статус приспособленцев и лицемеров. Они вставят все происходящее в зависимость от Бога, а души людей, по их мнению, бессмертны, только вот души добрых после смерти переселяются в другие тела, а души злых обречены на вечные муки. Фарисеи выступают за чистоту иудаизма и против контактов с чужестранцами. Вместе с тем фарисеи за скрупулезное соблюдение всех норм поведения, что всегда граничило с ханжеством. А поскольку сами они обычно являются людьми зажиточными, то стоило ли удивляться, что, отрицая контакты с чужеземцами и язычниками, с римлянами они эти контакты поддерживают, и именно потому проповедника, заговорившего о Царствии Небесном в отдельно взятой Иудее, они приговорили к смертной казни?

Что с них, с фарисеев, возьмешь?

Тем более что по невежеству своему эти дети начального века, включая первосвященников, и не знают, что они на самом деле творят. Все кроме одного человека, имя которому было — книжник Анна.

Про книжника Анну любой бы сказал, что это настоящий фарисей. Фарисейство его проявлялось во всем — в том, как он трактовал законы, изложенные в святых книгах, в том, как он чтил субботу, а главное, в требованиях соблюдать нравственные установки и законы, хотя всем было известно, что сам книжник их частенько нарушал.

Кто приготовил харотсех с мясом черного барашка?

Кто скандально прославился тем, что окрестился троеперственно при входе в храм, хотя делать этого было никак нельзя никому, а уж тем более такому человеку, как книжник? Знал ведь, что нет такого жеста!

Злые языки даже договаривались до того, что по субботним дням книжник занимается блудом. Блудом? В шаббат? За одно это книжника можно было вывести за крепостную стену и побить камнями у Навозных ворот. Если ты этим делом в субботу занимаешься, делай это тайно, чтобы других не соблазнять. Нет, бить надо было таких камнями, и крепко бить!

Но этому препятствовали два обстоятельства.

Во-первых, не пойман и, как говорится, не вор.

А во-вторых, не у каждого в заступниках ходил сам Каиафа.

Про любого, у кого в заступниках ходил Каиафа, можно было сказать, что этот человек ходит в любимчиках Иеговы вроде патриарха Иакова. Счастье, как известно, не в здоровье, а в вольной борьбе.

Каиафа сидел высоко и смотрел далеко. Не последним человеком был в Синедрионе.

Но тут еще надо было внимательно посмотреть, кто и кому покровительствовал. Дело в том, что сам Каиафа был зятем Анны. Тут надо сказать, что Иван Акимович Волкодрало был человеком умудренным жизнью, а в Иерусалиме он появился аккурат, когда помер первосвященник Ханан сын Сифа. Деньги у Ивана Акимовича после разбойных пустынных странствий были, а пыль в глаза пускать он умел не хуже любого самума, что ж удивительного в том, что уже через год Иван Акимович занял место рядом с вдовой первосвященника, а еще через год пользовался авторитетом покойного как своим.

Думал ли Иван Акимович, что тяготивший когда-то пятый пункт государственной анкеты принесет ему когда-нибудь покой? Ни в коем случае! Этот самый пятый пункт казался ему похожим на родимое пятно — в целом не беспокоит, но и особой красоты к внешности не добавляет. Разного рода кампании, вроде образования автономной области с центром в Биробиджане или борьбу с космополитами, Иван Акимович пережил без особого труда, чему немало способствовала окружавшая его ленивая и равнодушная сельская глубинка, а вот сейчас, оказавшись в далеком прошлом, Иван Акимович купил накладные пейсы, а рассудительность и острый ум не покидали его никогда.

С авторитетом заслуженного предшественника Ивану Акимовичу протолкнуть на вожделенный пост зятя было сравнительно простым делом. Каиафа понимал, кому и чем он обязан, а потому всегда шел навстречу всем начинаниям тестя, тем более что тесть показал себя человеком разумным и рассудительным, а Талмуд и другие священные книги мог цитировать наизусть. Хорошей памятью он с детства отличался, а тут еще к тому и обстоятельства подталкивали.

Поэтому когда Иван Акимович узнал в проповеднике своего бывшего первого секретаря, участь Митрофана Николаевича Пригоды была решена. Нет, мстительность была несвойственна бывшему председателю исполкома Бузулуцкого района. И мелко мстить Пригоде он, конечно, не собирался, хотя и были у него на то самые веские основания.

Негодование прокуратора он воспринял удивительно равнодушно.

— Садись, — кивнул Анна. — Будь попроще, и люди к тебе потянутся.

— Ваня, опомнись! — простонал прокуратор. — Ты с ума сошел? Как у тебя только мысль такая появилась — Митрофана Николаевича на кресте распять? Или ты не православный?

— Садись, я сказал, — вздохнул книжник. — Забодал ты меня своими вопросами. Ну во-первых, настоящий еврей и православие несовместимы. А во-вторых, ты сам спокойно подумай: не можем мы его не распять!

— Как это? — привстал Понтий Пилат. — Ты думай, что говоришь, Ваня!

— Я-то думаю, — рассудительно сказал книжник. — А вот ты, Федя, этой работой себя не очень-то утруждаешь. Я, конечно, понимаю, по большому счету ты и там был и здесь обретаешься при военных чинах. Но ведь голова человеку дана не только для того, чтобы фуражку носить!

— Да какие уж тут фуражки! — только и вымолвил прокуратор, вытирая пот с выбритого загорелого черепа.

— В том-то и дело, дорогой ты мой, — назидательно сказал книжник. — Вот ты финтишь, все пытаешься выгородить нашего страдальца, орешь на каждом углу: «Се человек!» Да я и сам понимаю, какой он человек, наш Митрофан Николаевич. Потому-то и на крест он должен в обязательном порядке попасть.

— За что? — быком вскинулся прокуратор.

— Да не за что, а почему! — сухо отрезал книжник. — Ты здраво прикинь, что получится, если мы его не распнем! Ты же не зятек мой, тебе ведь растолковывать не надо, это для него я целую сказку придумал, как первосвященники из-за проповедей нашего первого секретаря насиженных мест и прежнего дохода лишатся. А дело — то куда серьезнее! Ты что, друг ситцевый, хочешь человечество христианства лишить?

Прокуратор снова вытер пот. Что-то похожее на тонкую мысль мелькнуло в ясных глазах прокуратора, и он весь обратился во внимание.

Глава тринадцатая,

в которой арестованного пытаются всячески подбодрить

Думаете, что сладко сидеть в камере?

Ошибаетесь, люди добрые. Если вы считаете, что со спокойной душой отсидите десяток суток в камере смертников, вы глубоко ошибаетесь. Не верите? Ваше дело. Но проверить все это очень несложно. Достаточно запереть за собой окованную железами дверь, сесть на тюремную шконку, печально осмотреть парашу, и сказать себе: «Здесь я буду жить долгие тридцать лет. Дайте цветной телевизор или на худой конец собеседника!»

А не дадут.

Вот тогда-то и повернется к тебе черное лицо тюремного досуга. Но у нас ведь еще все достаточно цивилизованно, адвокаты приходят, порой прокуроры в камеры заходят, здоровьем подследственных интересуются. Свидания с родственниками дают. А что говорить о римских, а тем более иудейских тюрьмах, да еще на заре цивилизации? Грязь, вонь и крысы шныряют. Об адвокатах только мечтать приходится, а вот прокуроров да прокураторов, как всегда, на всех хватает.

Камера, в которую посадили Иксуса Креста, была обычной для того времени — маленькая вонючая каморка. Рядом имелось еще несколько таких же тесных каморок. У дверей одной из них толпились женщины. В этой камере сидел Варрава, и каждой женщине хотелось хоть глазком взглянуть на сексуального маньяка. Купцы да ремесленники так были увлечены своей работой, что на своих законных половинок ночное внимание обращали лишь изредка. Разумеется, женщин это не устраивало. Поэтому охотниц посмотреть на легендарного разбойника, который ради женщин жертвовал интересами своей основной работы, не убывало.

В камеру, где сидел Иксус Крест, лишь изредка заглядывали из любопытства.

— Это все Ванька Волкодрало, — стонал Иксус в своем узилище. — Ну, Иван Акимыч! Это он мне простить не может, что я его одно время на Егланский район не отпустил! Вот и мстит, сволочь!

Сев в углу, он бессильно прижал к груди охапку соломы. Да за что на крест?! Ну, жил, ну, проповедовал светлые истины! Жить ведь надо было! А что он умел? Средняя школа, первым секретарем ВЛКСМ потрудился немного, потом с возрастом в райком выдвинули. Сначала, конечно, в инструкторах походил, потом идеологией рулить доверили. Что он знал, кроме диалектического материализма? Нет, ну Ванька — сволочь первостатейная! Подсидел-таки! И где? Где подсидел-то? Ну, нельзя же так. Совесть надо иметь. Ведь в одинаковом же положении, вроде как в тылу у рабовладельцев… Тут, понимаешь, партизанский отряд создавать надо, за справедливость биться, а этот подлец Волкодрало вроде как в полицаи записался! В таких вот бедах человек проверятся, а не на берегу Бузулуцка в День советской торговли!

Скрипнула решетка. На пол камеры легла большая угловатая тень. Иксус испуганно забился в угол, но, вглядевшись, с облегчением вздохнул. Слава Богу, это был прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Да какой к черту Понтий! Родной человек это был. Во всей Иудее роднее его сейчас не нашлось бы. Потому как стоял на пороге хмурый и озабоченный Федор Борисович Дыряев, бывший милицейский начальник Бузулуцкого района, волею случая облеченный властью и здесь. Бритая голова его потно поблескивала.

— Феденька! — Митрофан Николаевич Пригода подскочил к Дыряеву, как к спасителю своему. И плевать ему было, что вошел этот спаситель в роскошном гимасии с орнаментом по подолу и не менее роскошном плаще. — Молить за тебя стану! Не погуби, Борисыч! Наветы все! Происки Волкодрало! Он, он, сволочь, народ против меня восстановил! Он местных подуськивает!

Понтий Пилат с видимой брезгливостью отстранился. Боялся, что затравленный и на смерть перепуганный узник измажет грязными руками его белоснежный гимасий.

— Ты, Митрофан Николаевич, успокойся, — сказал он, встав посреди узилища и с заметной опаской поглядывая на дверь. — Сделаю все, что могу. Но и ты меня должен понять, мне здесь тоже не сладко. Настучат на меня Вителию, и прости-прощай Малая Азия, пошлют в Намибию когортой командовать. Чем я тогда тебе помогу?

— Что же делать, Феденька? — всплеснул руками Иксус.

— Раньше надо было думать! — мрачно сказал Пилат, раскачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину. — Ишь… Царь Иудейский! Нельзя же так! Думать надо было! Не в пустыне отшельником жил, люди же кругом были! Гордыня тебя обуяла, Митрофан Николаевич!

Душно стало в узилище.

Иксус печально поник головой, потом торопливо встал с колен и приблизился к прокуратору.

— Врут, Феденька! — лихорадочно зашептал он, срываясь на крик. — Не было этого… Никогда я себя царем не называл! Ты же знаешь, я старый партиец, с семьдесят первого в партии… Мне ли поддерживать идею самодержавия! Сам знаешь, мы с тобой понятия демократического централизма с молоком матери всосали! — Он схватился за пухлую руку прокуратора, пальцы которой были унизаны драгоценными перстнями. — Веришь?

Прокуратор шумно и недовольно вздохнул.

Суетливость товарища заметно раздражала прокуратора. Да и само товарищество, надо прямо сказать, тяготило.

— А свидетелей куда девать? — хмуро спросил он. — И этот… Иуда, он, брат, тебя по полной программе закладывает! Чешет, как по Евангелию!

— Феденька, выручай! — задрожал нижней челюстью бывший первый секретарь, а ныне самозванец. — Не дай пропасть за чужую зависть! Сволочь он, сволочь, он из общей кассы лепты воровал, ночью на дорогах путников грабил а я его, подлеца, жалел все, не знал, чем мне эта жалость обернется!

Пилат махнул рукой.

— Сказал же, что чем могу помогу! — он обвел глазами камеру и нерешительно добавил: — Но ты особо не надейся, Митрофан. Сам знаешь, надейся на худшее, чтобы лучшее было, как подарок.

Пригода отшатнулся. Глаза его с душевной болью смотрели на прокуратора. Затравленным зверьком смотрел на прокуратора старый партийный товарищ.

— На крест пошлешь? — дрогнувшим голосом спросил он. — Товарища по партии, друга, можно сказать, со спокойной душою на крест отправишь? И сердцем не дрогнешь? Не дрогнешь, Феденька? И жилка никакая не забьется?

Прокуратор тяжело вздохнул.

— Эх, Митрофан! Да ты пойми, человек всегда раб обстоятельств. Не я тебя на крест отправляю, обстоятельства толкают! Я же тоже только человек! Согрешил малость, схимичил с Софонием, списали баллисту новую, а эти, из Синедриона, пронюхали… Шантажируют теперь, гады! — он с яростью взглянул на зарешеченное окно. — Боком им, сукам, этот шантаж обойдется! А ты, Митя, главное не теряйся, честь партийную блюди. Ты ведь, Митрофан Николаевич, гордость должен испытывать! Ведь не каждый день, понимаешь, человек за свои убеждения на крест идет! Уж если выпадет, ты, Николаевич, гордо держись! Ты Александра Ульянова вспоминай, народовольцев, понимаешь, помни! Кибальчича, там, Желябова, Веру Засулич! Ты ведь, Митя, первый, с тебя коммунизм начинается! Кодекс строителя помнишь?

Пригода бессильно сел на солому.

— Не раскусил я вас раньше, — с крепнущей ненавистью прошептал он с каменного пола. — Знать бы раньше! Ах, кабы знать!

Прокуратор надменно улыбнулся.

— Ты о чем, Митрофан Николаевич? — дернул щекой он. — Чтобы ты сделал? Ну, разобрали бы нас на парткомиссии, может быть, по строгому выговору в личную карточку внесли. Ведь и без партии люди живут, и совсем даже неплохо. Да и партия последнее время свои позиции сдавать начала, кто знает, как там все за время нашего отсутствия обернулось! Нет, Митрофан Николаевич, недостойно ты себя ведешь, не по убеждениям!

— Ты себя больно по убеждениям ведешь! — запальчиво выкрикнул бывший первый секретарь. Лицо его от негодования покрылось красными пятнами. — Шкуру свою бережешь, а товарищей на крест посылаешь!

— Тише, Митя, тише! — замахал руками прокуратор, с явным испугом оглядываясь на дверь. — Ты про товарищество-то слишком громко не ори! Ну, снимут меня, тебе-то от этого легче не станет! Кто тебя тогда отмазывать будет? И потом, ты, Митрофан Николаевич, не прав. Я тоже этот рабовладельческий строй ненавижу. Но я же не ору об этом на каждом углу. Я этот строй, Митя, потихонечку изнутри разлагаю. Ты Ленина с Марксом читал? Империи, они, брат, не сразу рушатся, тут великое терпение необходимо. А ты все решил разом, с налету, как комсомолец какой! Энтузиазм, дружище, он в дело нужен — Магнитки строить, БАМы прокладывать… И на Волкодрало ты зря грешишь. Иван Акимович, если хочешь знать, на Егланский район не очень и рвался. Район-то отстающий был!

Товарищи по партии и несчастью тоскливо замолчали.

— Ты ведь сам им о светлом будущем рассказывал, — сказал через некоторое время Пилат. — Интернационализм, братство, равенство проповедовал… Ловко ты подметил, что легче верблюду в игольное ушко пролезть, чем богатому в коммунизм проползти! Молодец! У меня бы мозгов не хватило! Но ты сам понимаешь, прогресс, Митрофан Николаевич, без жертв не бывает. Вся история, понимаешь, на крови замешана. А ты, можно сказать, краеугольный камень. Ежели по совести, ты ведь, Митя, фигурой мирового значения становишься, если через страдания пройдешь. Сам посуди, кто ты сейчас? Рядовой проповедник, таких в Малой Азии, как фиников. А на крест взойдешь? На тебя же вся европейская культура равняться будет!

Митрофан Николаевич, он же Иксус, страдальчески сморщился и забегал мелкими шажками по узилищу.

— Да не надо мне первых ролей! — замотал он головой. — Ты же, Федя, знаешь, я наверх никогда не рвался. Меня же в обком приглашали, третьего секретаря давали, а я отказался.

— Ну, ты сравнил! — обиделся прокуратор. — Третий, понимаешь, секретарь и фигура мирового значения! Я о чем тебе толкую, может, и обойдется все, попробую тебя спасти, есть у меня кое-что для размена подходящее. А не получится, так что ж… Ладно, Митрофан, — оборвал себя Понтий Пилат и машинально посмотрел на запястье левой руки, понял, что оплошал, и нервно закончил: — Ты отдыхай, Митя, отдыхай, у тебя впереди еще трудные дни.

Иксус остался один. Беспокойно и тоскливо было у него на душе. Прокуратору легко было пускаться в философские рассуждения, ему шкуркой собственной рисковать не приходилось, рисковал в этой ситуации лишь сам Иксус. И ни чем-нибудь, жизнью собственной рисковал. Кто же знал, что так обернется? И странное дело, лютой ненавистью сейчас Митрофан Николаевич Пригода почему-то ненавидел своего преподавателя научного атеизма в Высшей партшколе: учил бы хорошо, не вляпался бы бывший первый секретарь Бузулуцкого райкома партии в такую неприглядную историю. Кое-что Митрофану Николаевичу сейчас припоминалось, но воспоминания вызывали лишь гнев и тоску.

Как там было сказано: «И к злодеям причтен»?

Глава четырнадцатая,

в которой Иксус Крест размышляет о превратностях судьбы, а судьба привычно играет человеком

Вот уж истинно — судьба играет человеком!

Думал ли когда-нибудь Митрофан Николаевич Пригода, всю активную жизнь проработавший на руководящих постах различного ранга, что конец своей жизни он будет встречать на вонючей соломе в странной и непривычной для партийного руководителя одежде, слушая, как в соседнем узилище половой разбойник Варрава охотно уделяет внимание экзальтированным купеческим женам? И мысль ему эта в голову не приходила! Руководители ранга Митрофана Николаевича жизнь свою заканчивали обычно в кругу семьи и близких, да и помирали они не на кресте, а в уютной постели, и не от жажды, соединенной с голодом и утратой сил, а от инфаркта или инсульта, явившегося следствием какого-нибудь большого совещания, на котором этот руководитель попался на зуб еще более высокого по рангу начальника — каждому известно, как у нас могут критиковать более низких по рангу чиновников, требуя от них еще большей самокритики. Чаще всего начальники критику вышестоящих чинов переживают довольно удачно, но вот неуемная самокритика с трибун обычно приводит к летальному исходу. Главное в жизни руководителя — везение, помноженное на случайность и подхалимаж. Невезучим, а так же не склонным к приукрашиванию действительности и деловых качеств начальников в руководителях делать нечего. Разве что в далеком прошлом им могла светить незнакомая звезда удачи.

Но и в далеком прошлом Митрофану Николаевичу Пригоде не повезло.

Простой разбойник пил местную самогонку, булькал кувшинами с вином, валял в своей камере дамочек и, вообще, прожигал последние часы своей жизни, а вот Митрофан Николаевич, который всю жизнь радел за наступление общечеловеческих ценностей, даже этого себе не мог позволить. А ведь не зря говорят, что излишества не только укорачивают жизнь, они ведь и делают ее полнее и приятнее!

С надеждами Митрофан Николаевич, который последние годы жизни именовал себя Иксусом, расстался под утро. Размышления были тягостны, но к утру стало ясно, что надеяться проповедник возможности построения Царства Божьего в отдельно взятом государстве, мог только на себя. Бывшие друзья стали в окружавшем Пригоду прошлом заклятыми его врагами. Было немного обидно, но Пригода их не осуждал. Ясное дело, своя рубаха всегда ближе к телу.

Обидно было, что все его предали.

Предали местные, которые около него кормились и в рот ему заглядывали. Но этих Митрофан Николаевич еще как-то понимал, темные они были люди, к тому же из отсталых сельскохозяйственных районов, где овец можно было по пальцам пересчитать, да и пшеницы выращивали мало, больше на ячмень налегали. А вот то, что от него откачнулись товарищи по несчастью, попавшие в этот мир волею судьбы, это Митрофана Николаевича крепко обижало.

Дыряев ладно, это служака, их во все времена хватало. Дорвался до прокураторства, самодурствовать начал, местное руководство податями обложил. Тут еще посмотреть надо, в чью пользу эти самые подати собираются! Рим далеко, а прокуратор голодным не ходит, вон какие перстни камнями у него на руках горят! Ему, конечно, жалко с достатком расставаться, живет он здесь получше, чем когда-то в будущем жил.

О сопляках, которые в римское воинство вступило, Пригода тоже не вспоминал. Чести много, шпану разную вспоминать. Да и помочь они ему, Пригоде, ничем не могли, а Иксусу Кресту и вообще бы не захотели.

Не вспоминал Митрофан Николаевич и учителя Гладышева. От этого тоже помощи ждать было глупо. Ждет, небось, дрожит от ожидания, боится пропустить час, когда первого секретаря на крест поведут. Еще бы! Можно сказать, своими глазами. Этот, наверное, уже и глыбу мраморную приготовил, к славе готовится — кто кроме него такое событие смог бы увековечить? Только не иудеи, эти изображений человеческих не признают, да и способностями к скульптурным работам не проявляют.

Не надеялся он и на прорицателя Мардука, чьи арабско-ведические боги жили в пирамиде в достатке, а потому плевать они хотели на разных бродячих проповедников, которых собираются отправить на крест.

Больше всего Митрофан Николаевич надеялся на помощь бывшего руководителя райпотребсоюза, который и в условиях древности умудрился устроиться по купеческому делу. Этот помочь мог, этот и на подкуп мог бы деньги найти, и на выкуп, но захочет ли он помочь? Конечно, в Бузулуцке он за Пригодой как за каменной стеной жил, как сыр в масле катался, так ведь то в Бузулуцке! Здесь Сафоний от бродячего проповедника ничем не зависел, поэтому можно было только надеяться, что добрые дела и добрые поступки Сафонием не забываются.

А вот при воспоминании об Иване Акимовиче Волкодрало в жилах у Митрофана Николаевича сама собой вскипала кровь, скулы сводило от ненависти, а нехорошие слова сами собой крутились во рту, обжигая язык. Слов у Митрофана Николаевича не было, только эмоции.

Вот кого сам Митрофан Николаевич Пригода с удовольствием и удовлетворением распял бы на кресте, да что там на кресте, таких негодяев, по мнению бывшего первого секретаря, нужно было засовывать в мешки и топить в отхожих местах в назидание всем другим перевертышам.

Думалось ли вчерашнему руководителю, что растит он гадюку на собственной груди? Пятнадцать лет, пятнадцать лет они с Волкодрало жили душа в душу, совместно отбиваясь от инструкторов Царицынского обкома партии, проверяющих всякого ранга и званий, от соседей, которые завидовали их дружному тандему. А сколько было выпито водки на берегах Дона? А совместные поездки в дома отдыха и санатории? И вот этот негодяй растоптал все святое, что было когда-то между ними. И вовремя, подлец, предал — теперь Иксусу Кресту предстояло пойти на крест, а Иван Акимович, этот старый негодяй и книжник, рядящийся в тогу первосвященника, закончит свою жизнь в покое и среди домочадцев и, быть может, оставит после себя папирусы с мемуарами, которые так и озаглавит — «Он был моим другом, но истина оказалась дороже!»

Вот эта сама возможность волкодралинских мемуаров сводила Иксуса с ума и заставляла его дрожать от бешенства.

Иксус встал и принялся мерить свое узилище шагами, хотя и знал наизусть, что в длину оно было шесть шагов, а в ширину только пять.

Из соседней камеры послышался шепот.

— А чего он ходит? — тихонько спрашивала женщина. — И ходит, и ходит…

— Потому что лежать не с кем! — отвечал ей грубый голос разбойника.

В соседней камере тоненько засмеялись, потом послышались звуки поцелуев, а потом Иксус даже покраснел — доносящиеся из камеры Варравы звуки явственно говорили о занятиях узника и его гостьи, спутать эти звуки с чем-то другим было просто нельзя.

Тут дверь в камеру Иксуса со скрипом открылась, и в камеру заглянула молодая, но тщательно выбритая голова.

— Митрофан Николаич, не спишь? — по-русски поинтересовалась голова. Дверь приоткрылась шире, и цепкая рука поставила у стены греческий пифос и положила рядом тряпицу, в которую было что-то завернуто. — Я тут тебе вина принес, чтоб настроеньице малость поправить!

Ромул Луций исчез.

Некоторое время Иксус, сидя на соломе, тоскливо смотрел на запертую дверь, потом встал, прошелся по камере и присел на корточки перед неожиданными подношениями.

В кувшине было вино.

В тряпицу были завернуты куски ягнятины, переложенные ячменными лепешками.

— Ишь ты, — покачал головой Иксус и задумчиво подергал бородку. — Я его и за человека не считал, а поди ж ты…

Он выпил несколько добрых глотков вина, съел лепешку с бараниной и малость повеселел, уже без прежнего раздражения прислушиваясь к тому, что происходит в соседней камере.

В соседней камере прерывисто дышали.

— А чего это он молчит? — тихо спросила женщина.

— Вино пьет, — объяснил грубый мужской голос. — А потом песни петь станет!

— А песни-то зачем? — удивилась женщина.

— Для поднятия духа, — щелкнул ее ласково по носу невидимый Иксусу узник. — Это же проповедник, милушка, а для проповедника петь псалмы — первейшее дело. Вы, матрона, собирайте свои тряпочки и выметайтесь. Мне тоже с Богом поговорить надо, чую я, это дело добром не кончится. Никогда себя ближе к смерти не чувствовал!

Иксус позавидовал разбойнику, который и в темнице был более свободен, чем он в свое время в кресле первого секретаря. А позавидовав, он снова с жадностью припал к кувшину. Верно говорили римляне, что истина в вине. Через полчаса настроение у Митрофана Николаевича значительно улучшилось, скажи ему кто-нибудь, что пора на Голгофу, узник бы, не задумываясь, сказал: «А пошли!»

Не зря же говорится, что на миру и смерть красна.

Глава пятнадцатая,

в которой решается судьба Иксуса Креста, а также размышляется о роли личности в истории

Снаружи стояла жара, а в мавзолее у колдуна и прорицателя Мардука было прохладно. Ну, газом немного пахло, с этим недостатком было легко примириться. Зато голубоватые факела освещали каменные внутренности мавзолея. Стол гостеприимный хозяин накрыл, причем накрыл он его по вкусам самого дорогого гостя, каковым без сомнения являлся прокуратор Иудеи Понтий Пилат, в прежней жизни — милицейский начальник Федор Борисович Дыряев, который восседал на неудобной твердой скамье с достоинством римского всадника — по-хозяйски. Впрочем, милицейским чинам это тоже свойственно, они в любом месте, кроме кабинета своего непосредственного начальника, чувствуют себя, как дома.

— Юпитер возьми, как я устал! — покачивая бритой загорелой и оттого похожей на череп головой, сказал прокуратор. — Второй раз пытаюсь доработать до пенсии и чувствую, что мне это вряд ли удастся. В Бузулуцке совсем уж было собрался, так нет, эти римляне, как снег на голову свалились. Думал, в Иудее порулю немного, и в благословенные Альпы подамся. И климат там неплохой, и народ приветливый! Но разве что-нибудь задуманное получается? Теперь этого идиота принесло, думай, что с ним делать. Ну, вещал бы где-нибудь в пустыне, где эти проповеди всерьез бы не приняли! Или выбрал бы племя и принялся бы его по пескам водить. Как раз бы ему до конца жизни хватило. Нет, приперся в Иерусалим, фарисеев разозлил, саддукеев обидел, ессеев напрасно обнадежил!

Колдун и пророк Мардук развлекался, метко кидая абрикосовые и персиковые косточки в череп быка-примигениуса, который он случайно нашел в пустыне и приволок в жилище. Косточки звонко отлетали в стороны от полированного песками крепкого лба.

Услышав патетические восклицания прокуратора, колдун отвлекся.

— А мне плевать! — заявил он. — Драхмы с сестерциями капают, газа хватает, вино со жратвой корзинами приносят… Прокрутимся!

— А вот сдам тебя Синедриону, — злорадно пробормотал прокуратор. — Посмотри тогда, как ты под камнями крутиться станешь!

— Не сдашь, — беззаботно махнул рукой колдун. — Тебе, Федор Борисович, тоже живые сестерции нужны! Ты же золотого тельца закалывать не станешь?

Уязвленный прокуратор хотел что-то сказать, но в разговор вмешался караванщик Сафоний.

Оставив обычное спокойствие, караванщик взволнованно жестикулировал.

— Надо вопрос решать в принципе, — сказал он. — С одной стороны, негоже товарища в беде бросать. Не по казачьему это дело выходит. А с другой, у нас философская проблема вырисовывается. Кто мы такие, чтобы человечество христианства лишать? И как отсутствие христианства повлияет на судьбу мира? Шутка ли, мужики, треть людей на Земле нашему товарищу поклоняться станут! Треть, прикиньте! Да и мусульманам не у кого будет своего Иссу содрать. А это уже больше чем две трети! Нет, книжник прав, тут треба в корень проблемы смотреть. Нет Митрофана Николаевича на кресте, вся человеческая история изменится. Крестовых походов не будет, Варфоломеевская ночь спокойно пройдет, но это еще половина беды, с этим смириться можно. Так ведь шире смотреть надо. Кампанелла свой «Город Солнца» не придумает, Маркс с Энгельсом «Манифест коммунистической партии» не напишут, революции не произойдет!

— А вот это, может, и к лучшему, — развязно сказал Мардук, наливая себе вина из тонкогорлого пифоса. — Тридцать седьмого года не будет, в гражданскую моего дедушку буденновец не зарубит!

— Молчи, ренегат! — скулы на лице прокуратора окаменели. — Знаем мы твоего дедушку, он в зеленых был, Царицынскую мануфактуру с атаманом Кудряшом грабил![44] Его, если хочешь знать, все равно бы зарубили — не красные, так белые. Мотался твой дедушка, как навоз в проруби, все выгоду искал!

Сафоний встал.

— Да не о том вы, казачки, гуторите, — с досадой сказал он. — Белые, красные, зеленые… Тут речь идет о том, что с нашим первым делать. В беде бросать — подлое дело, от креста спасать — чревато историческими неприятностями. Вот об чем думать надо, казачки! А вы опять политические споры затеваете!

— Тебе-то какая беда, станут французы друг друга резать или к согласию придут, — усмехнулся Мардук. — В твоем казачьем роду сроду ни одного француза не было!

Смуглое загорелое лицо караванщика смущенно потемнело.

— По батяне — да, — сказал он. — А вот с матерниной стороны, тут такое дело, если бы Варфоломеевской ночи не случилось, не пришлось бы гасконскому дворянину де Фолту в Россию перебираться да с нашей прапрабабкой амуры плести. Вы вот что подумайте: не случись всех этих пертурбаций, навроде всеобщего крещения, может, наши предки и не встретились бы никогда, отцы и деды бы не родились, а через них и мы на свет не появились бы. Вот об чем думать надо, казачки! Вот об чем надо мыслю напрягать!

Присутствующие подавленно замолчали.

Колдун и прорицатель Мардук, еще не забывший, что когда-то раньше он был магом Онгорой, а еще раньше простым советским гражданином Андреем Васильевичем Ухваткиным прошелся по залу и склонился, присоединяя тоненькие проводки магнитофона к самодельной батарее. И вот уже под каменными сводами послышался голос незабвенного Розенбаума:

Под ольхой задремал есаул молоденький,

Преклонил голову к доброму седлу.

Не буди казака, ваше благородие,

Он в окне видит дом, мамку да ветлу.

— Бред! — сказал прокуратор, подпирая сильной полной рукой не менее полную щеку. — Спектакль, и я в нем римлянина играю! Проснуться бы, мужики!

— Проснешься, — мрачно пообещал Сафоний. — Откроешь глаза, а гроза снова принесла со Средиземного моря прохладу, в беседке твой верный стукач Афраний со свежей информацией отирается, Вителий очередной приказ прислал…

А песня все набирала обороты. Умел этот негодяй, питерский бард Розенбаум, дергать чувствительные казачьи струнки, умел и дергал за них, подлец!

Не буди, атаман, есаула верного,

Он от смерти тебя спас в лихом бою,

Да еще сотню раз сбережет, наверное,

Не буди, атаман, ты судьбу свою…

— Выключи! — неожиданно зло потребовал прокуратор и даже хлопнул ладонью по столу. — Выключи, и так уже всю душу наизнанку вывернуло!

Мардук пожал плечами и тронул белый сенсор магнитофона. Под каменными сводами воцарилась мрачная гнетущая тишина.

— Уж лучше бы мы все тогда в пустыне полегли, — сказал прокуратор. — Когда на караван кинулись. Хоть не среди ковыля да полыни, а все-таки б с честью легли!

— И то верно, — сказал Мардук, хмуро посмотрев на край стола, за которым сиротливо съежился Гладышев. — Картишки раскидывали вместе, а выигрыш один сгреб!

— Ладно, — с напускным равнодушием сказал прокуратор. — Учиться человек мечтал! Он ведь эти деньги не пропил, по шалманам не раскружил — в Грецию человек подался, новым Фидием себя возомнил.

Новоявленный Фидий пытался возразить, но прокуратор его остановил, подняв вверх руку.

— Дикси, — сказал он. — А то ведь ребята и осерчать могут. Сиди, Степа, и помалкивай в тряпочку. Или как тут в Иудее говорят, смотри в хвост ишака.

— Так что делать будем? — упрямо продолжал брать быка за рога Сафоний. — Надо все-таки определяться, сдаем мы нашего Митрофана Николаевича, или все-таки попытаемся его спасти от местного народного гнева?

— С историей не поспоришь, — задумчиво пощипывал бородку колдун и прорицатель Мардук. — Сам говоришь, нельзя историю менять. Это ведь что тогда получится? Крещения на Руси не случится, манифеста коммунистического не будет, революции тоже не будет… А что будет?

— Да кто ее знает? — с душевной легкостью признался Сафоний. — Главное, мы, скорее всего, исчезнем. И таким образом парадокс будет устранен.

— Ты погоди, погоди, — сказал задумчиво Мардук. — Если мы все исчезнем, значит, и распинать некого будет? Кого иудеи тогда на крест пошлют, если нашего Митрофана Николаевича не будет?

— Свято место пусто не бывает, — брякнул Гладышев.

— Вот и я говорю, — упрямо продолжал развивать свою мысль Мардук. — Если с нашим исчезновением ничего в этом мире не изменится, то зачем же нам исчезать?

— Но тогда придется нашего Николаича распинать, — исподлобья глянул прокуратор. — Иначе ведь не получится. Или одним жертвовать, или всеми.

— А как в святой книге говорилось? — почесал подбородок Мардук.

— По книге — распяли, — неохотно принялся вспоминать прокуратор. — Помню, римский воин еще его под ребро копьем кольнул, чтобы не мучался. Во-от. Повисел он на кресте и начал кричать, мол, лама, лама, лама самахвани! Отца небесного стал призывать, значит. Потом его ученики украли и в пещере спрятали. Приходят, нет никого, только тряпки окровавленные лежат. А на третий день он им и объявился. Ухожу, говорит, обратно на небо, а вы тут до второго пришествия мучайтесь![45]

— Интересный сценарий, — задумчиво пробормотал хозяин мавзолея. — А главное, придумывать ничего не надо!

— Ну, ну? — поощрил раздумья жулика прокуратор. — Я вижу, у тебя уже план созрел? Давай, делись мыслями с народом!

Мардук принялся суетливо наливать в чаши густое фаллернское вино.

— Какие там мысли, — сказал он. — Наметки одни.

Выпили, разумеется, за отсутствующих. Включая книжника Анну. Все-таки, как образно заметил однажды по подобному случаю один американский президент, был книжник, конечно, сукин сын, но ведь их сукин сын, куда скитальцам времени от него было деться?

— Нет, — хмуро сказал Сафоний. — Интересная штука все-таки жизнь. Гоношишься, прикидываешь, свое урвать стремишься, а где-то уже все взвешено, измерено и определено. Прямо менел, текел, фарес! А ведь в конечном счете во всем случившемся мы сами и виноваты. Не засуетились бы тогда, не побежали на Меловую, так ничего бы и не случилось. Митрофан Николаевич так бы и секретарствовал, Феденька на пенсию ушел бы, Семен детишек учил разумному доброму вечному, а в свободное время аллеи Бузулуцка украшал. И предательства никакого не было бы, не проявилось бы подлое нутро Волкодрало!

— Ты говори, да не заговаривайся, — хмуро шевельнул пальцами с перстнями прокуратор. — На пенсию он меня уже отправил. Да мне только пальцем шевельнуть…

— Верю, Феденька, верю! — вскричал караванщик. — Только ты сам недавно говорил, что одна у тебя заветная мечта!

Прокуратор, апоплексически сопя и массируя затылок, прошелся по залу.

— Сидим, как упыри! — ненавистно сказал он. — Надо же, до чего все дошло — на улице вместе показаться не смеем! Сразу в заговорщики запишут, скажут, тайный комплот плести затеялись. — Остановившись перед хозяином мавзолея, прокуратор властно кивнул: — Давай, Мардук, или как там тебя по-нашему, выкладывай. Что надумал. — И ни к кому особо не обращаясь, посетовал: — У жулика голова завсегда иначе работает. Потому и планы такие дерзкие, что они от стереотипов и обыденности уходят.

Глава шестнадцатая,

в которой продолжается наше повествование

Вот так порой и бывает — пойдешь по шерсть, а вернешься стриженым.

В соседней камере продолжал догуливать свои денечки разбойник Варрава, и надо сказать, что так аппетитно он их догуливал, что Иксус ему завидовать начинал. Сразу было видно, что бандит своего ремесла не опозорит. Ореол героичности витал вокруг Варравы, и ореол этот отнюдь не казался краденым. Поэтому к нему и липли женщины, буквальным образом из камеры не вылезали. Женщины, вино, опий, жареная баранина, бананы и финики — голова кружилась от запахов и происходящего.

А около камеры Иксуса только ученики его толпились и жаловались, что не стало учителя, и сразу подношения закончились, хорошо еще у Иуды деревянный его ящичек отняли, там тридцать денег серебром оказалось, видно, столько он за предательство и получил. Ученики слаженно пели молитвы, но песнями сыт не будешь, а тем более пьян. А хотелось, хотелось выпить, чтобы грустные мысли хотя бы на время отогнать.

Один раз приходил книжник Анна, пытался поговорить, но Иксус к нему как повернулся спиной, так и просидел весь визит неприятеля, сгорбленными плечами высказывая тому неприязнь и недоумение.

— Ну и глупо! — сказал книжник. — Это ведь история уже, большая история, а ты косоротишься. Я ведь не о тебе, я о мире думаю!

Вот ведь как бывает, о мире человек думает, потому и ломает бездумно и беспощадно единичную человеческую судьбу. Лучше бы эти благодетели думали о людях, быть может, тогда и судьба мира куда более счастливо выглядела.

Приходил прокуратор. Этот не обнадеживал, рубил с римской прямотой. На милосердие суда надеяться не приходилось. Торговцы рыбой и хлебами были недовольны, что Иксус в свое время накормил толпу голодных и тем лишил их уже подсчитанной прибыли.

«Не было этого! — возопил Иксус. — Не было! Легенды проклятые!» — и совсем забыл, что этой легендой совсем недавно гордился. «Гильдия лекарей, — невозмутимо продолжал прокуратор, — недовольна методами лечения, которые применял Иксус в Галилее». — «Феденька, да случайно у меня коробка со шприцом и ампулами бициллина оказалась! — простонал узник. — Жене хотел укол сделать, приболела она у меня!» — «И общество богатых землевладелельцев выступило заодно с обществом охраны животных, не понравилось им, как обвиняемый обошелся со свиным стадом в Гергесе. Валютчики недовольны изгнанием из храма, требуюсь привлечь обидчика за нанесение побоев бичом. Священники недовольны, требуют наказать за незаконное присвоение обвиняемым звания царя Иудейского. А это обвинение уже куда как серьезно, тут уже плетьми не отделаешься, все-таки к бунту подстрекал!» — «Федя! — задохнулся в камере Иксус. — Да я же иносказательно, я же предупреждал их, что царствие мое не от мира сего!» — «Думать надо было, что говоришь, — хмуро сказал прокуратор. — Восстановил людей. Вчера в Синедрионе говорю, праздники все-таки, давайте по обычаю одного узника помилуем? На помилование они сразу согласились. Я уж думал, выгорело наше дело. Не Варраву же им миловать! И что ты, Митрофан Николаевич, думаешь? Именно Варраву они и амнистировали, а тебя, стало быть, — к ногтю! Вот ведь, брат, как бывает!»

Вот и получалось, что разбойник по соседству гулял, не гибель свою неизбежную, а скорое освобождение отмечая. Знал бы о том, с ума бы от радости сошел! Иксус с ревнивой ненавистью прислушался к происходящему в узилище разбойника. Звуки, доносящиеся оттуда, не оставляли никаких сомнений в происходящем.

Иксус вскочил и снова забегал по камере.

«За что?» — этот извечный вопрос русского интеллигента терзал измученную душу бывшего первого секретаря. В принципе вся наша жизнь состоит из вопросов. Начав с любопытствующего «почему» рано или поздно мы задаем вопрос «зачем», который с течением жизни становится все более приземленным: «А оно мне надо?». И вот когда ты начинаешь ясно понимать, что тебе ничего не надо, наступает наказание за разочарование, и вот уже ты потрясенно вопишь, глядя в небеса: «За что, Господи? За что?» А просто так, как говорили герои известного советского мультфильма. За твое разочарование жизнью.

Какую фантастическую жизнь дано было прожить Митрофану Николаевичу Пригоде — от рядового и в общем-то безвестного секретаря райкома партии захолустного района провинциальной области до бродячего проповедника, которого предстояло узнать всему миру. Другой бы надулся от гордости, голову вконец потерял, а Митрофану Николаевичу почему-то все это совершенно не нравилось.

О технике распятия он ничего не знал, только не без оснований полагал, что это будет больно.

Пока Митрофан Николаевич Пригода от отчаяния выцарапывал на каменной стенке нецензурные русские слова в адрес Синедриона, римского цезаря и непосредственно тех, кого он считал виновником своих несчастий, в убежище халдея Мардука заседал штаб его спасения. На этот раз приглашен был жаждущий казни книжник Анна, чтобы по возможности четко разъяснил свою позицию товарищам. И не пойти было нельзя — прокуратор обеспечил явку с участием легионеров, которые приказы выполняли не задумываясь. Одно слово — римские отморозки! Таким только моргни, они любого на крест, словно бабочку, пришпилят и встанут рядом с чувством выполненного долга.

— Не вижу выхода, — сухо сказал книжник. — В конце концов, он сам себя загнал в этот тупик. Оказаться в подходящем месте, в самое нужное время… Нет у нас выхода, да и для него это будет лучшим выходом. Прав я, Федя? Что бычишься? Скажи людям, прав я или нет?

Прокуратор, которому накануне прозрачно намекнули об ответственности за продажу потенциальному противнику секретного оружия[46], хмурился и морщился, но с возражениями не спешил.

Сафоний вел себя более активно. Как сын пустынь, он к Иерусалиму не очень-то и привязан был, никто не мешал ему скрыться в песках и надеяться на то, что люди прокуратора его остановят, было смешно и наивно — дураком прокуратор не был и задерживать того, кто мог свидетельствовать против него конечно же не стал бы.

Сафоний это понимал, а потому его нападки на хитроумного книжника сразу же приобрели агрессивный характер.

— Будя, будя прикрываться государственным интересом! — кричал он. — Ишь, про общечеловеческие ценности заговорил! Человек, душа его — вот главная ценность, другой нету. А это месть, Ваня, мелкая месть!

— Да пойми ты, дурья голова, — продолжал уговаривать товарища книжник. — Не нам он уже принадлежит — истории! Мне его, может быть, жальче, чем другим. То, что мы с Митрофаном в области вынесли, не каждому дано пережить. А выпито сколько было? А баб перещупано? Только не имеем мы сейчас права на жалость. Распятие, братцы мои, это факт истории, поворотный пункт можно сказать, после которого человечество от язычества отвернется и к истинному Богу свой лик обратит!

— Ты, Ванька, говори, да не заговаривайся! — резко осадил старого товарища караванщик. — Где ты истинного Бога увидел?

— Это для тебя он товарищ, — хмуро сказал Волкодрало. — А для других? Ты сам посуди, — принялся книжник загибать пальцы. — Из будущего пришел, столько рассказал людям про Царствие Небесное, чудес натворил, а тут еще и смерть мученическую принял с терновым венцом! Это ты не поверишь, а иудеи народ доверчивый, как дети из интерната для умственно отсталых, они же через год на него молиться станут! И не предположения это, а исторические факты. Римские граждане от своих богов отрекаться начнут! Да вы сами прикиньте, где в наше время папа римский обретается? Ну? Где Ватикан находится? Вы ведь не хотите, чтобы вместо православия в России, скажем, буддизм был? Или на Перуна со Святовидом молились?

— Пусть они на кого им хочется молятся, — гневно вскричал караванщик. — А Митрофана я вам не отдам. Он ведь тогда в пустыне Негев меня от верной смерти спас. Не пырни он кинжалом того кочевника, так бы и похоронили меня около колодца!

— Ну и иди вместо него на крест! — запальчиво крикнул Волкодрало. — Жалостливый какой!

И осекся под пристальным взглядом караванщика.

Караванщик обошел его, оглядывая со всех сторон, и, ни к кому в отдельности не обращаясь, сказал:

— Комплекцией он, конечно, поплотнее будет, но это до поры — за недельку на тюремной диете до нужных кондиций дойдет. А бороденка такая же пегая и взгляд лихорадочный.

— Федя, да скажи ты им! — нервно выкрикнул книжник.

И вновь прокуратор промолчал. Взгляд у него был отсутствующий, словно прикидывал римский ставленник, что ему выгоднее — проповедника на крест послать или книжником его заменить. И по улыбке на выбритом лице прокуратора понималось, что второй вариант ему нравится больше.

— Я так понимаю, — нарушил недобрую тишину черноглазый скульптор. — Надо нам и рыбку съесть, и…

— А вот этого не надо! — перебил скульптора Сафоний. — Ишь, нахватался в Грециях!

Сказанное разрядило обстановку и беспощадный блеск в глазах прокуратора Иудеи погас. Потянувшись за сочной грушей, прокуратор недовольно сказал:

— Риск!

— Риск, — согласился караванщик. — Но кто не рискует, тот скудной поской пробавляется. Значит, будем спасать товарища? Я правильно понял присутствующих?

Взгляды хищно пронзили книжника. Под этими взглядами книжнику стало неуютно, он заерзал на скамье, заелозил ногами по полу и сказал в пространство:

— Да я-то что? Нашли царя Ирода! Я — как народ решит!

Вздохнул и пожаловался:

— Вам хорошо, а меня уже третий день раб достает. Чуда требует. Бегает за мной с отрубленным ухом: «Сотвори чудо, рабби! Сотвори чудо!» Ну нет у меня клея, чтобы ухо ему обратно присобачить!

— Ты ему второе отрежь, — посоветовал Сафоний. — Для симметрии.

— Кстати, — сказал прокуратор. — А с кариотянином что будем делать? Он таки свидетель! Сколько ты ему заплатил? Тридцать сребреников?

— Он что, рассказал, негодяй? — вскинулся книжник Анна и побагровел. — Откуда ты сумму знаешь?

Глядя на него, можно было смело сказать, что в сумме прокуратор не ошибся. Хотя сумма была приличной, вполне можно было хозяйством обзавестись и еще на развлечения некоторые осталось бы.

— Ничего мне твой кариотянин не рассказывал, — повел могучими плечами прокуратор. — Просто сумма такая стандартная, у нас в Бузулуцке мы агентам всегда по тридцать рублей платили![47] Как раз на бутылку водки с закусью хватало. Чтоб, значит, совесть не мучила.

Глава семнадцатая,

в которой изучается дорога на Голгофу и разрабатываются планы спасения человека

Это сейчас каждый шаг на Голгофу известен.

Туристам досконально объясняют, кто и куда шел, показывают, где крест был вкопан, где злорадствовали первосвященники, а где изнывал от угрызений совести великий прокуратор Иудеи.

Пройдем и мы горестный и тяжкий путь, который суждено было пройти два тысячелетия назад первому секретарю Бузулуцкого райкома партии, пройдем и почувствуем силу духа человеческого. Не каждому дано за свои убеждения взойти на крест, более того, можно предполагать, что если бы за убеждения на крест посылали бы в обязательном порядке, желающих их не скрывать было бы значительно меньше, а заблуждающихся не стало бы вовсе.

Многих обманывает само громкое имя — Голгофа, хотя на деле это место едва ли заслуживает название холма. Начинается холм прямо за стенами крепости, казнили преступников там испокон веков, а потому в ночное время холм был обителью многочисленных шакалов, которые воем своим и желтыми сверкающими глазами до смерти могли напугать неосторожного путника.

Встающие стены белокаменных храмов странно выглядят в подернутых дымкой желтовато-зеленых просторах, над которыми провисает синий купол неба, с которого роняет на землю пульсирующие жаркие лучи горящее солнце.

Справа выгибают свои зеленые горбы пальмы, собравшиеся в небольшую рощицу, вдоль этой рощицы извивается каменистая дорога, ведущая в город, у дороги, почти касаясь стен дворца, тянутся в небо корявыми ветвями усталые смоквы.

Там, где когда-то был пыльный желоб трудного и мучительного подъема, сейчас устроены два всхода по семнадцати ступеней. И это правильно, нельзя же изнывать от жары и мучится всем там, где когда-то всходил на место лобное один.

— Если мы иудеев оставим внизу, — сказал прокуратор, — то ничего такого и видно не будет! Нормальное распятие, даже по закону необязательно руки и ноги деревянными клиньями прибивать, можно и на ремнях — так даже дольше мучиться будет. А ведь в приговоре самое главное — мучения! Ну-ка, Ромул, дуй наверх, да встань, где кресты вкопают, я прикину, что видно будет!

Ромулу Луцию два раза повторять не надо было, молодой легионер сделал загадочный жест рукой и устремился наверх — только подошвы его гетов засверкали.

— Я же говорил! — удовлетворенно отметил прокуратор. — Никто ничего и не заметит! Правда, повисеть придется до ночи, но ведь лучше повисеть, чем совсем загнуться!

— Можно еще третью планку поставить, чтобы ноги в нее упирались! — сказал, сбежав с горы, Ромул Луций. — Со стороны незаметно, а тому, кто на кресте висит, даже удобно.

— Рационализатор, — с улыбкой похвалил легионера прокуратор. — На глазах растешь, парень. Тебя бы для стажировки по всем временам погонять, цены бы тебе не было! Ну как? — повернулся прокуратор к молчащему греческому скульптору Агафону. — Неплохой вид?

Черноволосая и остроносая голова скульптора часто закивала.

— Очень живописно, — сказал Агафон. — Обрыв, три креста с белеющими на них телами и в низине, затянутой голубоватой дымкой, древний храм. Само на полотно просится, Федор Борисович!

— Значит, план ясен, — сказал прокуратор. — Ромка, слушай сюда, тебе у крестов возиться придется. Чужого ведь не поставишь!

— Я весь внимание, Федор Борисович! — сказал легионер. — Да вы не сомневайтесь, все будет в лучшем виде.

— Я и говорю, — с достоинством кивнул прокуратор. — До вечера он у нас висит, кричит, что полагается, а вечером мы его потихоньку снимаем и в пещеру. Потом, как полагается, воскресение, последняя проповедь любимым ученикам, и чтоб его духу в Иерусалиме не было! За эвакуацию отвечает Иван Акимович… тьфу, Сафоний! Слышишь меня, Иван Акимович?

— Верблюды и ишаки уже куплены, — бодро отвечал караванщик. — Через неделю его вообще в Малой Азии не будет, уж это я гарантирую!

— А этим двум, которые вместе с нашим Митрофаном Николаевичем будут, — деловито заметил прокуратор, — им придется копье под ребро ткнуть. Нельзя нам свидетелей оставлять.

— Я ничего не слышал, — заявил скульптор Агафон. — Это уже не мое дело. Прямо странно вас слушать, вроде бы советские люди, а послушаешь — убийцы хладнокровные. Федор Борисович, вы же в милиции работали, вы сами таких ловили!

— Засохни! — с римской прямотой сказал Ромул Луций. — Будешь на пахана тянуть, язык отрежу!

Скульптор замолчал, опасливо сверкая черными глазами.

— Все будет тип-топ, — успокоил Ромул Луций. — Есть у меня мужик на примете, только сестерции нужны. За сестерции он родного дедушку зарежет, а уж двух бандитов распятых…

— Сестерции будут, — пообещал караванщик Сафоний, неодобрительно покосившись на скульптора. — Хотя если по совести, то на холм эту гниду с копьем надо было поставить. Как с барышом от товарищей бежать, это он может, а дело делать — кишка тонка. Ничего, ничего, чистоплюй несчастный, это ты сейчас кукожишься, а зарежешь трех-четырех, сразу привыкнешь, будто этим делом сроду занимался. Слышишь, чего я гуторю?

— На преступление не пойду! — побледнев, отрезал скульптор Агафон.

— Ты молчи, ворюга! — добродушно сказал Сафоний. — Когда ты с нами караваны грабил, это было не преступление? Когда ты нас бросил и со всей нашей казной смылся, это было не преступление? Да и в Бузулуцке не я, а ты, сукин сын, несовершеннолетних на пленэры тягал. А сейчас кочевряжешься, праведника из себя корчишь? Молчи, пока тебя самого не удавили! У грека грехов, как блох у уличной собаки.

— Да какой же я грек? — вскричал несчастный Агафон. — Федор Борисович, скажи ты ему!

— Хватит! — веско уронил прокуратор. Так веско, что присутствующие сразу поняли — действительно, хватит.

— Смотрю на вас и удивляюсь, — хмуро сказал прокуратор. — Что за людишки такие! Теперь я понимаю, почему нам мир покорился, понимаю, почему и империя, придет срок, распадется. Все от людей зависит. Нельзя же так жить — в грызне и грязи! Нет, не меняются люди. Правильно Михаил Афанасьевич заметил, не меняются люди. Воланд их из прошлого в будущее изучал, а мы, значит, наоборот. А все равно не меняются — те лучше не стали, но эти-то ничуть не хуже. И не лучше! — подумав, назидательно сказал он. — Гляжу вот я на вас и не пойму, какие вы на самом деле — сегодняшние или уже вчерашние? Не-ет, за столько лет и никаких изменений! Не прогрессирует человечество нравственно, только паровозы и совершенствуются. Тошно от вашего скубежа, хоть сам на крест отправляйся.

— Батя, — сказал ничего не понявший Ромул Луций. — Да ты только скажи, да за тебя весь легион, как один, шагнет, да мы за тебя любому… Ты только скажи!

— А фамилию ты себе, конечно, наследственную взял? — мутно скользнул по преданной физиономии легионера прокуратор. — Так, Полиграф Полиграфович?

Тут уж и Ромул Луций не нашелся, что сказать. Развел в стороны руки и тоскливо посмотрел на присутствующих — блажит, старик, точно ведь на пенсию собрался! Спит и видит во сне домик на берегу швейцарского озера.

А на Иерусалим опускалась звездная ночь.

Известно ведь, как крупны и ярки южные звезды.

Жирной извилистой лентой обозначился Млечный Путь, из которого пытался лакать звезды Телец, вытянул длинную шею у горизонта Лебедь, а с другой стороны уже покачивался Южный Крест, еще не зная, что когда-нибудь станет так называться. Обозначил себя звездами и замер в пространстве предтечей страшного и грозного будущего.

Где-то далеко прошли сторожа с колотушками, свежий порыв воздуха со Средиземного моря на последнем издыхании докатился до городских стен, на мгновение освежил лица людей и угас.

И тогда между оливковыми деревьями вспыхнули желтые огоньки. Гиены по своей натуре звери очень любопытные, потому они и не преминули поинтересоваться: а что это вы здесь, на Голгофе, делаете, люди добрые? Какую пакость замышляете в ночи?

Глава восемнадцатая,

из которой становится понятным, что не так все было, совсем не так!

Много таких, кто называет себя очевидцем или свидетелем.

Если их слушать, история приобретет такой вид, что больше будет похожа на фантастический роман. Поэтому к очевидцам надо прислушиваться с осторожной внимательностью, вычленяя из их слов явный вымысел и с сомнением относясь к тому, что считается правдой.

Взять, например, Гомера. Ребенку ясно, что дал автор волю фантазии. Все эти циклопы, Цирцеи, русалки, Сциллы и Харибды, несомненно, являются порождением авторского буйного воображения. Хитроумный Улисс прожил куда более бедную событиями жизнь, нежели это описывает Гомер, хотя для тех лет все, что он испытал, не так уж и мало. Но искать пещеру циклопов или остров, на котором проживала злопамятная и зловредная царица Цирцея, дело глупое и безнадежное. Вместе с тем, не обратись к творчеству Гомера небезызвестный исследователь прошлого Шлиман, мы бы и сейчас считали город Трою сказочной легендой — где же это видано, чтобы из-за женщины, пусть даже писаной красавицы, разгорелась жестокая и беспощадная война? Или у греков это была единственная красавица? Но Шлиман усомнился и правильно сделал: Троя была открыта, отрыта, и теперь мы куда больше знаем о древних греках, чем до его раскопок.

А теперь посмотрим внимательно на творения евангелистов. Скучно излагают и точно. Прямо социалистический реализм какой-то. И это убеждает, что событие и в самом деле имело место. Распяли мужика. Если по нашим современным законам судить — так вообще без вины.

Но вместе с тем, надо сказать, что событие все-таки было историческое. И многие, в том числе евангелисты, это понимали. А потому и приукрашивали немного. Ну, не сказки ради, а только для того, чтобы свою роль, может быть, самую малость приукрасить. Поэтому сразу надо отделить зерно от плевел — распяли человека, это было, но все остальное — легенды.

Пришло время всю правду рассказать.

Тем более что распинали все-таки нашего современника. Может, и не самого лучшего, не ум, честь и совесть, как это обычно говорили на съездах, но и не самого худшего. По крайней мере, Митрофан Николаевич по всем анкетным данным был чист, смело писал — нет, не был, не привлекался, не состоял.

Это только кажется, что на смерть за свои убеждения идти легко и радостно. Придумано это разными борзописцами в кабинетной тиши. А вот если бы этого борзописца да с крестом на спине заставить шагать в гору, да еще при этом время от времени покалывать его остриями копий, то сразу он и поймет, что жизнь человеку дается один раз и прожить ее хочется. Очень хочется эту самую жизнь прожить от начала и до конца.

С утра Иксус Крест чувствовал некоторое беспокойство. Предчувствие у него было нехорошее. Так он себя чувствовал обычно, когда его вызывали на заседания бюро обкома партии — знал, что на этом бюро его обязательно шворкнут, только еще не догадывался — за что. В отличие от благословенных бузулуцких времен, здесь он уже догадывался, что шворкнут его обязательно, даже знал примерно за что, только одним вопросом и мучился — когда?

Разбойник в соседней камере повеселел, не иначе ему о помиловании объявили. Уже с утра и мурлыкал себе что-то немелодично под нос, попросил охранников Иксусу вино в камеру передать, остатки пиршества, а с ними и трубку, диковинно выгнутую, а с ней и кисет с пряно пахнущей смесью.

Искус Крест чиниться не стал — выпил, обстоятельно закусил и уже с некоторым благодушием разлегся на грязной соломе. С опаской взял в руки гнутую трубку, повертел ее в руках и отложил, потому как всегда был некурящим. Полежал еще немного, потом снова потянулся за трубкой, повертел ее в руках. Конечно, оно, курение, для здоровья и жизни несомненный вред, только сколько той жизни осталось? Как говаривал первый секретарь Царицынского обкома партии товарищ Калашников, в жизни все надо испытать. А наказы партии и ее вождей для Митрофана Николаевича всегда были приказом, поэтому он посидел еще немного, потом набил трубку смесью из кисета и попросил у стражников огонька.

И в простоте своей не знал бузулуцкий партиец, что курит он отнюдь не вирджинский табак, и даже не моршанскую махру — гашиш перевосортный был в кисете.

Еще в лечебнике китайского императора Шен Нуна, который был написан в 2737 году до нашей эры, о гашише говорится, как о средстве от кашля и поноса. Кроме того, он использовался и как обезболивающее средство при хирургических операциях. И тут надо сказать, что в руки Иксуса этот самый гашиш попал как нельзя вовремя, потому что не успел он докурить трубку до конца, как за ним пришли. А кому, как не человеку, которого собираются казнить, более других требуется обезболивание? Надо сказать, что к тому времени, когда двери камеры прощально распахнулись, Иксус уже находился в состоянии прострации, а на лице его стыла характерная улыбка, которую можно было принять даже за презрение к смерти, так своевременно она загуляла на лице первого секретаря, волею случая ставшего бродячим проповедником и за то угодившего на крест.

Впрочем, крест Иксус нести категорически отказался. Дерзким он стал, накурившись.

— Вам надо, вы и несите! — независимо сказал он. — Не царское это дело — кресты на Голгофу таскать!

— Признался! — загудели в толпе. — Слышали? Царем он себя назвал!

— Молодец, — сквозь зубы пробормотал прокуратор, который по случаю казни был в своем знаменитом белом плаще с алым подбоем. — Хорошо держится, в аккурат для легенды!

Первосвященники растерянно озирались, видно было, что никому из них крест нести не хотелось. И неизвестно, кому этот крест пришлось бы тащить, если бы не услужливый Симон Киренеянин, который понимал, что вокруг него сейчас творится история, и который в эту историю очень хотел попасть.

— Я понесу! — громко вызвался он.

Тьма стояла над городом Иерусалимом.

Низкие тучи наползали со стороны Средиземного моря, и у горизонта уже что-то громыхало раскатисто и протяжно. Было душно.

После гашиша и от невыносимой духоты хотелось пить. Сохли губы, и их то и дело приходилось облизывать, но это почти не помогало, а просить пить у тех, кто тебя собирается распять, Иксус считал невозможным.

Двое разбойников, согнувшись под тяжестью крестов, брели на Гологофу. Следом шел Симон Киренеянин, а за ним налегке шагал Иксус Крест. По сторонам он не смотрел — то ли полностью углубился в себя, то ли, наподобие небезызвестного фон Денникена, вспоминал будущее, а скорее всего, не хотелось ему видеть окружавших его любопытствующих иудеев и злорадствующих первосвященников. Нашли развлечение!

— Поторопитесь! — сухо сказал прокуратор, который в представлении, устроенном на Голгофе, тоже ничего интересного не видел. Да что там говорить! Ничего приятного лично ему это не сулило, хоть он и умыл символически и даже в самом прямом смысле свои руки после неправедного и несправедливого решения, принятого под нажимом Волкодрало. — Не дай Зевс, гроза вот-вот начнется! Промокнем все!

Сказал и даже оцепенел от неожиданности. Гроза! Как тогда, на Меловой! Тогда тоже было принято политически верное, но все-таки неправедное решение. Как сейчас! И гроза! Гроза!

Двух разбойников уже вздернули на кресты и вкопали эти кресты в каменистую почву Голгофы. Разбойники, как и полагалось, громко стенали. Так громко, что прокуратору начало казаться, что он играет в каком-то любительском спектакле. Сейчас закроется занавес, и из темного зала раздадутся бурные аплодисменты, переходящие, как водится, в овации.

Он прикрыл глаза, чтобы справиться с собой, а когда открыл их, легионеры, неудобно скучившись, с натугой поднимали третий крест.

— Ну, Ванька, — неожиданно по-русски закричал с креста Иксус. Да какой Иксус! Митрофан Николаевич Пригода с креста закричал, только что кулаком погрозить не сумел. — Отольются тебе мои слезы! Займутся еще тобой, сукиным сыном, компетентные органы!

В толпе заволновались.

— Отца небесного зовет! — авторитетно сказал хмурый плечистый мужик в грязной милоти.

— Может, нас проклинает?! — с не меньшей уверенностью возразил ему еще один любопытствующий.

— И тебе, Феденька, мои слезы отольются! — снова закричал Миттрофан Николаевич из поднебесья. — Иван! — он явно обращался к Софонию. — Доведется вернуться, напиши все в органы, обязательно напиши! Пусть знают Иуд поименно!

— Иуду вспомнил! — загомонили в толпе. — Значит, правду говорят, что он его предал!

— А я еще воскресну! — неожиданно по-арамейски пообещал Митрофан Николаевич Пригода. — Сейчас вы меня судите, а тогда уж я вас судить буду! По всей строгости законов!

Толпа снова взволнованно охнула.

«Господи! — подумал прокуратор. — Надо было бы молчание обеспечить. Ведь каждое слово интерпретировать станут!»

Тут и гадать не стоило, к какому выводу чуть позже собравшиеся на Голгофе придут.

Ромул Луций внимательно смотрел на прокуратора. Прокуратор еле заметно кивнул, а чтобы сомнений в его дальнейших указаниях не было, уткнул большой палец правой руки в землю.

Увидев столь недвусмысленный знак, Ромул зашептал на ухо Вермутию Клиту, бывшему у него в напарниках.

— Ты этих двух, — показал он рукой. — А я этого!

— Ты серьезно? — Вермутий покачал головой. — Непорядок! Распятый помучиться должен, для того их на солнышке и вкопали. А это, друг Ромул, ненужное милосердие получается, не может быть, чтобы прокуратор этого требовал! Не может быть!

Однако, услышав о сестерциях, быстро изменил свое решение.

— Начальству виднее, — заметил он, выполняя свой легионерский долг. Как это не прискорбно, но в армию нас берут совсем не для того, чтобы мы посмотрели мир и почувствовали себя настоящими мужчинами. В армию нас берут для того, чтобы мы исполняли свой служебный долг, а он как раз и заключается вот в такой щекотливой работе, которую выполнил по указанию прокуратора Портвиний Клит. «Убей или умри сам!» — вот девиз, которого свято придерживался не один призыв, начиная с незапамятных еще доисторических времен. И тут нет никакого преувеличения, солдат в армию набирают не для того, чтобы они браво маршировали на парадах или помогали колхозникам в их вечной и нелегкой битве за урожай. Святая обязанность солдата — убить врага по приказу своего командира. Портвиний Клит был настоящим солдатом и в легионе служил не первый год, а потому сомнений не испытывал.

— Митрофан Николаич, вы уж потерпите, — извинился Ромул Луций и ловко кольнул копьем первого секретаря, который от неожиданности замолчал. Опустив голову, он увидел багровую ссадину на впалом смуглом животе и осознал, что это его собственная кровь. Как это часто бывает, люди легко проливают чужую кровь и к ее виду относятся без особого содрогания, но при виде собственной немедленно теряют сознание. Грянулся в спасительный для всех обморок и Митрофан Николаевич. Собственно, даже не грянулся, а обвис на кресте и перестал реагировать на происходящее вокруг.

И тут ударил гром.

Гром раскатился над Голгофой сухо, словно небесный кашель.

А вслед за раскатом на измученную зноем каменистую почву Иудеи, на вялые и серые от пыли пальмы, на заросли мандаринов и хурмы, на жаждущий Гефсиманский сад обрушился долгожданный ливень.

Ливень этот разогнал первосвященников и зрителей, он хлестал по земле, обещая обновление, и вместе с тем был похож на падающие с небес слезы, словно там, высоко над землей, и в самом деле оплакивал первого секретаря Бузулуцкого райкома партии, волею случая заброшенного в далекое прошлое и принявшего в этом прошлом мученическую смерть.

Народ бежал.

В отличие ото всех остальных и к их общему недоумению на холме осталось несколько человек, которые не бежали от дождя, — напротив, они поднялись по склону, окружая крест, и напряженно вглядывались в распятого проповедника, словно надеялись, что им откроется истина.

Стоял прокуратор в своем необычном одеянии. По бритому лицу его текли капли дождя, и оттого казалось, что прокуратор искренне скорбит по распятому.

Хмурясь недовольно и ладонью прикрывая от дождя лицо, стоял первосвященник Анна, напряженно вглядывался в фигурку на кресте, словно не верил в смерть проповедника.

Стоял, жадно впитывая события, приезжий грек. Не иначе был он из историков или тех, кто святотатственно подобия людей из камня высекает. Стоял, смотрел, паразит смуглый, запоминал.

Застыл подле прокуратора римский воин, дерзнувший поднять копье на святого проповедника. Стоял, опустив копье, и весть такой растерянный был, словно понял, что совершил. И второй, что ему помогал вкапывать крест, тоже растерянно застыл, обратив свой взгляд на неподвижного прокуратора. Ликторы, окружавшие прокуратора, поначалу тоже держали марку, но тут грянуло особенно грозно, а ветвистая молния впилась в землю совсем близко, и ликторы не выдержали — не было у них уговора шкурой зазря рисковать.

А бородатый караванщик, не так давно объявившийся в Иерусалиме, тоже стоял, поминутно вытирая ладонью могучую черную бороду. Только караванщик смотрел на не крест, а куда-то поверх него, в серые небеса, словно видел там того единственного и всемогущего, к которому проповедник обращался.

— Гроза! — зачарованно пробормотал прокуратор.

— Ноги надо делать, пока молнией не пришибло! — с некоторой развязностью вскричал Портвиний Клит, но на слова его никто не обратил внимания.

Все выходцы из будущего были в сборе. Не было лишь экстрасенса Онгоры, которому и в своем мавзолее было достаточно хорошо. «Что я, распятий не видел? — удивился он накануне. — Вы, как хотите, а мне и здесь хорошо! Мне ваши забавы ни к чему, к завтрашней проповеди готовиться надо, а я историю христианства не слишком хорошо знаю!» И еще не было Плиния Кнехта, героического погибшего при открытии нового континента. Но это была неизбежная жертва, гораздо больше погибло народу при вторжении в Египет, но кто теперь помнит, когда, кто, а главное, зачем в этот самый Египет вторгался?

Вновь ударил гром.

— Давай! — восторженно закричал по-русски прокуратор.

Так закричал, что Митрофан Николаевич Пригода пришел в себя и посмотрел с креста на лежащий внизу город.

За дымчатой пеленой ливня Иерусалим был похож на сказочный мираж. Купола его храмов влажно блестели, пальмы и кусты тамариска расправляли свои листья навстречу падающему с небес ливню, и где-то далеко у Навозных ворот радостно визжала детвора, бегая по лужам.

Бок саднило, но смотреть на него Митрофану Николаевичу не хотелось так же сильно, как и видеть лица стоящих внизу друзей-предателей.

Ах, как ему сейчас хотелось быть настоящим царем Иудейским! Ах, как сейчас ему хотелось выносить справедливые приговоры и карать! Тем более что все обвиняемые толпились внизу, и искать их не надо было.

Снова раскатился над Голгофой гром.

Извилистые молнии образовали над печальным холмом нечто вроде шатра, светящегося мертвенным синеватым светом.

Зеваки, что спасались от ливня, видели не слишком много, поэтому верить им особо не приходится. Тем не менее из рассказов их можно сделать вывод о необычайности происходившего на Голгофе. Вроде бы мутные вихри закружились над печальным холмом, захватывая застывшие человеческие фигурки. Сухо раскатился гром. Над вершиной Голгофы высветилось призрачное голубоватое дерево, достигающее темных грозовых туч. Голубые ветви этого фантастического дерева мерцали, и вместо листвы на них горели многочисленные голубоватые огоньки. Вокруг чудесного дерева многоцветно вспыхнула гигантская радуга.

Потом все еще раз вспыхнуло и исчезло.

Глаза редких свидетелей с трудом привыкали к пасмурному серому свету дня, а когда привыкли к нему, вновь стал видным холм. Людей на нем не было, и пытливый глаз обязательно бы отметил несоответствие картины недавно происходившему.

Мало того что на печальном холме больше не было людей! Вместо трех крестов с преступно белеющими телами на холме четко обозначались лишь два. Третий бесследно исчез, и если бы нашелся любопытный, он бы увидел маленький неровный пенек со свежим изломом, указывающий на то, что третий крест все-таки был.

— Вознесся! — просветленно сказал Петр.

— Но обещал вернуться! — значительно посмотрел на товарища Иоанн. — С железной саранчой и семью ангелами, чтобы стать первым. Судить станет людей по их делам, а тех, кто грешил, — атомной бомбой!

А над Иерусалимом лил печальный тропический дождь, покачивались под средиземноморским ветром пальмы, содрогались, сталкиваясь, свинцовые низкие тучи, освещая голубоватыми вспышками потемневшую землю, и только на горизонте просматривалась уже голубая полоска, показывающая, что ненастье не вечно, и, когда уже даже не надеешься, на смену неприятностям всегда приходят нежданные удачи.

Глава девятнадцатая,

в которой чудеса продолжаются, но уже в другом времени

Птолемей Квинтович Пристов с женой Клавдией возвращался из райцентра.

Сам Птолемей Квинтович был там на областном совещании фермеров, посвященных грядущей посевной, а Клавдия в город поехала просто так — по магазинам погулять, да что-нибудь купить подрастающей дочери Клеопатре. Пятый годик дочке пошел, но росла она так стремительно, что платьица оказывались ей малы уже через три-четыре месяца.

«Вся в папу!» — умилялась Клавдия.

Птолемей Пристов молчал, только горделиво багровел, обнимая жену, сажал на ладонь дочь и придирчиво вглядывался в личико, с удовлетворением отмечая, что носик у дочери точно его — римский, прямой, а глазки только подчеркивали горячую южную породу — черноглазенькая росла, как и полагается итальянке. Последнее время Птолемея подмывало съездить на родину, посмотреть, что там изменилось со времен цезарей, да на акведуки посмотреть, по Колизею походить, вспомнить былые гладиаторские схватки.

Клавдия против Италии не возражала.

После возвращения легионеров в Бузулуцк, что немало порадовало женское население городка и ввергло в уныние воспрянувших было мужчин, жизнь постепенно вошла в свое обычное русло. Заместитель исчезнувшего начальника милиции был человеком решительным, доложил все, как было, а результатом его доклада стали многочисленные комиссии, которые приезжали в Бузулуцк из самых разных мест, пока у государственных органов средств на командировки хватало.

Но шума решили не поднимать, работы комиссий, как водится, засекретили, выходцев из иностранного прошлого паспортизировали, с тем чтобы влились они в дружную семью советских народов. Все-таки шел восемьдесят седьмой год, и перестройка только начиналась, но партия еще своих позиций не утратила, а Комитет государственной безопасности еще не испытал прелести демократических преобразований и был силен и всемогущ.

Некоторых легионеров с удовольствием взял на работу в милицию бывший заместитель пропавшего начальника, который за преобразования в органах внутренних дел взялся с большим рвением и многих сотрудников, считавшихся надеждой и опорой при бывшем начальнике, отправил на заслуженный отдых. Не минула сия горькая чаша и участкового инспектора Соловья, место которого занял быстро освоивший азы милицейской работы и закончивший школу милиции Гней Квин Мус по прозвищу Челентано, который женился на чаровнице Леночке Широковой, взяв ее фамилию, а заодно и несколько изменил свое имя и стал теперь именоваться Корнеем Ивановичем Широковым. Впрочем, его пятилетний сын Помпей уже ходил в детский садик, отличался там неугомонностью и интересом к сверстницам и уже так уверенно таскал за косы черноглазую Клеопатру Пристову, что не было никаких сомнений в его первой влюбленности.

События между тем развивались стремительно, вот уже и коммунистическая партия распалась, а главой администрации Бузулуцкого района стал Вован Богунов, который к тому времени открыл в районе мебельный кооператив, два магазина и к тому же держал пасеку, на которой у него работали наемные рабочие. Вован Богунов посолиднел, но на работу в бывший райком партии являлся по-прежнему в футболке и потертых джинсах. Каждое утро он начинал с разглядывания карты района. Разглядывание это сопровождалось тяжкими размышлениями о будущем района, который Вован про себя уже называл Богуновским. Очень много надо было приватизировать, а то и просто купить, чтобы мечты Вована стали реальностью.

Однако вел он себя довольно сдержанно, даже продажей спиртного не злоупотреблял, хотя это занятие и давало тот самый трехсот процентный навар, из-за которого, как гласят учебники экономики и «Капитал» основоположника коммунизма Карла Маркса, капиталист, не задумываясь, пойдет на любое преступление. Тому способствовал «Союз потерявших Родину», созданный римскими легионерами. Кроме самих легионеров в него охотно вступали представители закавказских республик, но, узнав поближе цели и задачи Союза, не менее решительно его покидали.

Из бывших легионеров вышли неплохие хлеборобы и животноводы, многие подались в фермерство, но были и такие, кто неожиданно достигли определенных успехов на политическом поприще и даже вошли в местные и областные Советы депутатами от коммунистической партии и стремительно набирающей политический вес партии известного сына юриста Жириновского.

Что еще сказать? Жизнь продолжается, и она ассимилирует самые различные общественные группки, превращая их в то, что всегда казалось единым и сплошным монолитом, — единую общность, называемую советским народом.

События августа одна тысяча девятьсот девяносто первого года показали, что эта общность не так уж и монолитна. События эти разделили даже бывших легионеров — говорят, что при обороне Белого дома от путчистов наблюдались странные личности в белых туниках и при коротких прямых мечах. Люди эти отличались своей немногочисленностью, решимостью и стойкостью, а потому после победы демократии вошли в личную охрану Президента Бориса Николаевича Ельцина.

Правда, поговаривали, что подобных бойцов можно было наблюдать и в противоположных рядах. Вполне вероятно, что это было именно так: принимая решение, люди склонны ошибаться, даже если ошибки эти оказываются роковыми и ведут к бесславию и забвению. Но уж если говорить откровенно, то помнят правителей, бойцов же, которые защищали их интересы, не помнит никто. Вряд ли среди читателей найдется человек, который так вот, с размаху, скажет, кто был телохранителем у Помпея, разбитого и спасающегося от войск императора.

Птолемей Квинтович Пристов спокойно управлял автомашиной «Жигули», купленной на полученный им в Агропромбанке кредит, весело поглядывая в зеркало заднего вида на жену Клавдию, которая сидела на заднем сиденье и кормила своей пышной грудью маленького Марка.

Грудь Клавдии по-прежнему волновала Птолемея, он с удовольствием сейчас остановил бы машину, но понимал, что нельзя Клавдию отвлекать от ее важного занятия — сын должен хорошо питаться. Погода постепенно портилась, с северо-запада надвигались грозные сизые тучи, изредка у горизонта негромко погромыхивало, вот Птолемей и ехал прямой дорогой, стараясь быстрее добраться домой. Потому он и срезал путь, свернув на дорогу, что шла мимо горы Меловой, с которой у Птолемея были связаны самые неприятные и одновременно самые приятные воспоминания.

Машину Корнея Широкова он заметил сразу, да и попробовал бы Птолемей ее не заметить — развязный Корней издалека начал сигналить, а потом еще и замигал фарами, призывая бывшего центуриона остановиться. С неудовольствием Птолемей притормозил. Понятное дело, кто перед дождем задерживаться в дороге будет. Пять лет они уже жили в Бузулуцком районе, а дороги проселочные никак не улучшились, поэтому после дождя возвращение в поселок становилось проблематичным из-за знаменитой сельской грязи.

Корней вылез из машины. Вслед за ним вылез и пассажир, которым оказался, разумеется, Валентин Аверин, знаменитый кладбищенский старатель и не менее знаменитый рыбак. Не иначе как старые приятели ездили на рыбалку в одно из заветных аверинских местечек.

— Птолемей! — вскричал Широков. — Из города?

— На совещании был, — неохотно сказал бывший центурион, ревниво загораживая от нескромного взгляда Клавдию. — Все учат, как правильно пшеницу сажать, чем коров кормить. А то мы этого сами не знаем. А вы, я вижу, с рыбалки?

— А то! — жарко вскричал бывший легионер. — Валентин такие места знает!

— И много поймали? — поддерживая разговор, спросил Птолемей.

Широков смутился.

— Ин омнибус аликвид, ин тото нихиль, — смущенно сказал он. — Пескарь да окунек, плохой клев сегодня был!

Птолемей даже не сразу его понял, напряженно вдумался в слова и перевел для себя: всего понемногу — а в итоге нуль… Ни хрена эти рыбачки не поймали.

Раскатисто и совсем близко разорвал темную кисею гром.

Часто и крупно заморосил дождь.

— Смотри! — крикнул Гней Мус, бывший легионер по прозвищу Челентано.

Валентин Аверин повернулся неуклюжим медведем и восхищенно выругался.

Над вершиной Меловой голубовато и призрачно высветилась уже знакомая им корона из ветвистых молний. Словно крона фантастического дерева светилась она над вершиной горы. Вспыхнула и повисла над горой разноцветным коромыслом гигантская радуга.

«Боги! — взмолился Птолемей. — Только не сейчас! Жертвы принесу! Баранов порежу! Только не сейчас!»

И словно вняв его просьбе, пляска молний на вершине горы прекратилась. Более того, над горой внезапно открылся кусок синего неба, и бездонная голубая окружность быстро расширялась, словно кто-то невидимый разгонял тучи с небес, давая солнечным лучам иссушить увлажнившуюся было землю.

— Во, блин, какие дела! — озадаченно сказал Валентин Аверин.

На вершине горы шевелились крошечные человеческие фигурки. Поблескивали, отражая солнце, доспехи, белел белый плащ, и кто-то обнаженный держал на спине крест.

— Отвязывайте, гады! — выдохнул Митрофан Николаевич Пригода.

Ромул Луций вопросительно глянул на прокуратора. Но что ему мог сказать прокуратор, в одночасье ставший самим собой — подполковником милиции Федором Борисовичем Дыряевым? Он только кивнул.

— Ответите, сволочи, за все ответите! — лихорадочно бормотал Митрофан Николаевич, нетерпеливо освобождаясь от пут. — Из партии — поганой метлой! Зона по вам плачет! Ничего, ничего, комитет разберется в подоплеке ваших деяний! Комитет вам отмерит! Ничего, ничего!

Окружающие подавленно молчали. А чего было говорить? И так было все ясно. Как говорится, эрраре хуманом эст! Покажите таких, что прожили жизнь без ошибок!

Волкодрало пощипал бороду и меланхолично заметил:

— Что ты, Митрофан, элефантэм экс муска фацис? Эст модус ин ребус!

Тут он, конечно, был прав — предел есть всему, а муху из слона делать было незачем. Могли ведь, но не распяли. Нормальными советскими людьми оказались, за товарища боролись до последнего, хоть и нельзя было на историю так отчаянно и беспринципно воздействовать. Что история человечества без христианства? Сера и скучна будет человеческая история без этого религиозного учения.

Если бы бывшие легионеры имели хороший слух, они сразу бы поняли, что за люди суетятся на вершине горы. Но слух у них был обычный, а что касается Аверина, то он с рождения был глуховат, и это обстоятельство служило поводом для постоянных насмешек и подтруниваний над ним.

Они только увидели, как обнаженного человека отвязали от креста, и он ничком бросился на землю, покрывая ее безумными поцелуями или кусая от ярости. Первый секретарь Бузулуцкого райкома партии Митрофан Николаевич Пригода возвратился из тяжких и опасных странствий во времени в родные края.

Его спутники смущенно толпились рядом. Каждый, и особенно Иван Акимович Волкодрало, чувствовал себя виноватым, но никто не знал, каким образом эту вину можно загладить. И от этого чувство виновности особенно обострялось.

Стоявший у автомашины Валентин Аверин неизвестно зачем полез в машину и, словно следуя какому-то наитию, включил приемник. Радиостанция «Магнат» передавала концерт по заявкам слушателем. Динамики у широковского «Пионера» были достаточно мощными, чтобы исполнявшуюся песню услышали и на холме. Шел одна тысяча девятьсот девяносто второй год анно домини, поэтому и звучавшая песня воспринималась не как откровение, а скорее, констатацией факта, тем не менее прозвучавшие хрипловатые слова барда заставили всех примолкнуть и печально задуматься.

Оглянись — и на сто верст окрест

Не найдешь, кто в вере был неистов.

Среди миллионов коммунистов

Не нашлось, кому взойти на крест…[48]

Вместо эпилога

Посетители Царицынского музея изобразительных искусств, что находится на пересечении проспекта Ленина и улицы Порт-Артура, несомненно, обращали свое внимание на несколько картин, выставленных в самом начале экспозиции картин местных художников.

На одной из картин среди мерно вздымающихся океанских волн изображено судно. Несомненно, что это римская трирема. Об этом говорит и одеяние воина, который вполоборота застыл на носу рядом с сильно загнутым носом, из которого на уровне ватерлинии торчит железный наконечник с тремя зубцами. Специалисты и те, кто интересуются историей, сразу же узнают в трезубце ростру, предназначенную римлянами для пробивания вражеского судна. Ветер надувает паруса, напряжены в подъеме весла, а лицо воина полно нетерпения и жизни, кажется, что он вот-вот радостно крикнет извечный клич, что всегда с нетерпением ожидают путешествующие: «Земля!»

Странным кажется название картины «Открытие Америки», ведь каждому здравомыслящему человеку известно, что Америку открыл на беду всему миру Колумб. Впрочем, последние научные изыскания называют первооткрывателями Америки викингов, китайцев и даже египтян, поэтому смелое допущение художника вполне вероятно, римские мореплаватели были людьми тройной меди[49], они вполне могли пересечь Атлантический океан.

Вторая картина не менее фантастична: на ней изображен трактор ДТ-75, окруженный людьми в туниках. По вооружению и характерной амуниции в этих людях очень легко узнать римских легионеров.

Художнику удалось передать выражения нетерпеливого изумления древних латинян, столкнувшихся в поле с трактором, который для них, несомненно, являлся чудом техники, если не фантастическим драконом из мифов. На заднем плане видно, как один из легионеров пробует прочность современной стали бронзовым мечом — занятие столь же безнадежное, как и невероятное. Однако справедливости ради надо заметить, что чувство меры в данном случае изменило художнику, как говорится, амикус Плато, сэд магис амика вэритас, потому и невозможно промолчать.

Но самое странное впечатление производит третья картина, около которой всегда можно увидеть живые цветы. На картине изображен древний город в голубоватой дымке. На переднем плане обрыв. На краю обрыва стоит три креста с распятыми на них людьми. Рядом толпятся воины и священники, которых легко угадать по их одеяниям. Чуть в стороне стоит полный мужчина в одеянии персидского путешественника и купца. Полнолицый дюжий военачальник в белом плаще с алым подбоем моет руки в медном тазике. По его брюзгливому лицу видно, что все происходящее облеченному властью римлянину очень не нравится. Собственно, картина написана на известный библейский сюжет, тем неожиданней надпись под ней: «Первый секретарь райкома партии Митрофан Николаевич Пригода отстаивает вечные истины». После чтения надписи многих начинают обуревать сомнения: история перестройки известна всем, но никто не помнит, чтобы кто-то из канувших в Лету вождей отстаивал свои убеждения с такой невероятной силой, — коммунистическая империя канула в прошлое, оставив после себя многочисленных демократов, которые с превеликой радостью сожгли свои партбилеты и бросились в бурные воды свободного предпринимательства.

Даже в Бузулуцке имя последнего первого секретаря райкома партии вспоминают с трудом. Узнав о крушении своего мира, Митрофан Николаевич Пригода покинул райцентр и поселился в областном центре. Говорят, он даже написал книгу, которую романтично назвал «Последний первый», но о его путешествиях во времени в этой книге нет ни слова.

Но годы идут. Вот уже администрацию Бузулуцкого района Царицынской области возглавил Помпей Широков, его жена Клеопатра в девичестве Пристова — известная в районе журналистка, вечно разъезжает по району в поисках сенсаций, но что необычного может произойти в сельской глубинке, где даже асфальтовая дорога в райцентре всего одна и предназначается она для митингов и демонстраций. Особенно любопытно наблюдать, как в дни демонстраций и митингов, если приходятся они на дождливое время, жители райцентра с трудом добираются до асфальтовой тверди в резиновых сапогах, переобуваются и идут митинговать, в то время как оставленная владельцами у дороги обувь терпеливо этих владельцев ждет, и эта сюрреалистическая картина еще более достойна своего картинного воплощения, нежели события, ставшие сюжетной основой для картин, выставленных в Царицынском музее изобразительных искусств.

Как говаривали древние римляне, арс ленга, вита бревис. С этим трудно не согласиться. Действительно, жизнь коротка, и еще более верно утверждение, что искусство долговечно. Но думая об этом, никогда не стоит забывать, что именно короткая человеческая жизнь порой подбрасывает искусству сюжеты, делающие его долговечным.

И именно это позволяет а минори ад майюс, или, говоря по-русски, судить по части о целом.

Дикси. Как говорили древние, темпориа филиа вэритас, и это действительно так: истина — дочь времени, она рано или поздно обнаружит себя. То, что мы называли истиной, вполне может оказаться завтра несусветной глупостью, а то, что мы почитаем за глупость ныне, вполне может оказаться истиной завтрашнего дня.

Время коварно и непостоянно, как человеческая история, которая зависит от летописцев. Поэтому я и старался придерживаться золотой середины, именуемой правдой. Человеческое общество развивается по спирали, а нетленные истины потому и нетленны, что они истинны. Там, где однажды прошел, громыхая поножами римский легион, на перекрестках человеческих судеб, где маялись наши герои, в любое время может появиться новый путник, который в силу стечения природных и жизненных обстоятельств пройдет по дороге времени. А это значит, что нас еще ожидают потрясения и удары судьбы, и мы не первые, кто живет в эпоху перемен, а значит, и не последние, кто идет сквозь столетия, еще не подозревая о том, что его ждет в конце долгого и утомительного пути.

г. Царицын, март 1999 — июнь 2001 года

Тайная война в Лукоморске

Уведомление автора: всякое приближение к истине является условным

Часть первая

Принеси то, не знаю что

Глава первая

Раскатилось революционное времечко по седым ковыльным да полынно-горьковатым украинским степям!

В это знойное лето одна тысяча девятьсот девятнадцатого года трудно было даже представить, кого с утра встретишь на дорогах близ провинциального приморского городка Лукоморска. Бродили по ним в изрядно уже поношенном английском обмундировании усталые запыленные деникинские солдаты, уставшие драться и за царя, и за веру, и за отечество с Учредительным собранием, будь оно неладно. Свободно можно было столкнуться с картинной кавалькадой красных бойцов, гарцующих в никуда на потных лошадях под красным знаменем, услышать лихой разбойничий посвист зеленых и грохочущее дребезжание бандитских тачанок с тупорылыми «максимами» на них.

Вот и сегодня сразу с трех сторон в Лукоморск втягивались три извилистых длинных людских потока, позвякивающих смертоносным металлом.

С севера в город входили деникинцы. Вроде и песня звучала задорная, строевая — прямо предназначенная для долгого и утомительного броска, а вот не было радости в солдатском шаге. Усталость чувствовалась во всем — даже в унылом позвякивании котелков на солдатских поясах, и столь же уныло вздымалась под солдатскими ботинками серая пыль проселочной дороги. Впереди мерно вышагивали уже не совсем молодые, но по-прежнему безусые прапорщики, подрастерявшие в долгих странствиях по дорогам войны прежний задор и уверенность в правоте своего дела.

С востока — там, где горбились соломенными крышами дома бедноты — в город входили красные. Впереди, разумеется, командир на лихом коне, красное знамя, полученное от Реввоенсовета за бои за Екатеринодар, развевается, запевала изо всех сил старается, только не особо веселы и красные — помотало их революционное времечко, даже братки с Черноморского флота в своих полосатых душегрейках, перепоясанных крест-накрест пулеметными лентами, разбойничим переливистым свистом запевалу не разбавляли, все в думах были.

А вот на западной окраине все казалось куда веселее — оттуда в Лукоморск рвалась нахальная и отчаянная банда батьки Кумка. И лошадки были справные, так под седлами и играли, и таратайки с пулеметами резво рвались вперед и задорно пугали и белых, и красных воинственными смачными лозунгами, да и граммофон, с которого гремела ария о правящем бал сатане, некоей лихости банде зеленых придавал. Сам батько Кумок в жарком душном реглане, надетом не по сезону, а для форсу, обнимал повизгивающую красотку в черном шелковом платье и черной шляпке да в длинных — по локоть — черных перчатках. Да и народ в банде выглядел совсем иначе — сыто и весело он смотрелся, сразу ясно было, что в революционных да контрреволюционных боях «зеленые» не участвовали, а в город заглянули с одной-единственной и совершенно очевидной целью.

И вот три силы, пугая старгородских обывателей, с гиком, топотом и посвистом прошли по городским улицам. А куда ведут улицы в небольших уездных городках? К центральной площади они ведут, к майдану, где городское начальство заседает, где магазины располагаются, обязательный рынок, почта да телеграф, словом — все те учреждения, которые рекомендовано захватывать для установления в городе власти и в целях обязательного и непременного грабежа, который одни называли конфискацией, другие — экспроприацией, а третьи — справедливым дележом общественного продукта.

Сошлись и замерли в ожидании неизбежной бойни.

Нос к носу, глаза в глаза. Даже граммофон задребезжал, начал заикаться и стих.

И тут уж кто первый за наган схватится, кто первый к пулемету прильнет или просто в пьяной кровавой ярости бомбу метнет на противоположную сторону майдана.

— Братки! — закричал зеленым комиссар красных. — Мы же социально близкие, братки! Тонка преграда, разделяющая нас! Бей белую контру! Бей, чтоб умылась она кровавыми слезами! Чтобы свобода, равенство, братство! — голос его поднялся до тонких заоблачных высот и сипло рухнул на землю. Комиссар закашлялся.

И черт знает, как откликнулись бы все три стороны на его провокационный призыв, только у деникинцев спрыгнул с телеги седоволосый человек, накинул на себя шинель, где на истертом золоте погон виднелись императорские вензеля, надел на седую голову изломанную фуражку и неторопливо вышел на майдан.

— Хватит, настрелялись! — сказал он. — Хороши же защитнички многострадального отечества! Волки вы, так я скажу, каждый другого норовит за пищик взять. Ну, перегрыземся мы нынче, так кому от того польза будет? Бабы в деревнях да городах ревут, сиськи ихние мужскими руками не давлены. Правильно мне Лавр Георгиевич в семнадцатом говорил, что ничего доброго с этой самой революции не получится, одно кровопускание народу. Ну, чего смотрите? Не надоело еще могилы для боевых товарищей копать?

Красный командир картинно подбоченясь, тронул коня.

— Красноречив ты, ваше благородие, сил нет, — с прячущейся в редких мальчишеских усах усмешкой сказал он. — Оно, конечно, постреляли немало, только вот ради чего? Мы, — он махнул рукой в сторону неровного строя красных, — мы кровушку лили за торжество революции, за победу мирового пролетариата. А вот ты ее за ради чего проливал? За ради царя? Али поместье за собой сохранить хотел? Али Антанту на наши плечи посадить вознамерился?

Красные всколыхнулись, одобрительно загудели, но полковника это не смутило.

— Молчи уж, радетель, — с горькой иронией осек он красного командира. — Пока вы тут по буеракам да балкам кровь проливаете, ваши комиссары в Питере да Москве жируют на каспийской икре да баб ананасами угощают! Ваш Троцкий баб в поезде своем валяет!

— А ты не лей горячие щи на нашего дорогого товарища Троцкого! — запальчиво сказал красный командир Павел Губин. Было ему двадцать лет, из бывших матросов, в политике он особо не разбирался, но бойцы его уважали за твердую руку и доблесть в рубке, когда в смертельной буре схлестываются две конные лавы, и тут уж приходится полагаться на коня, верную шашку да способность товарища снять из маузера уже торжествующего победу врага. — Верно я говорю, товарищи?

Бойцы за его спиной загомонили, но уже нестройно — отдельные голоса даже можно было разобрать, а смысл высказываний этих горлопанов сводился к тому, что неплохо бы и самого товарища Троцкого к стенке поставить, как он поступил с иными дорогими бойцовским сердцам краскомами. Да и что там говорить, прав белый полковник, жируют комиссары в столицах! Небось, у них-то пайки не с воблой и черным хлебушком! Высказывания пресекались комиссаром. А что ж ему их не пресекать, под два метра ростом комиссар был и кулаки имел как маленькие гарбузы, смотреть на них страшно, а опробовать в деле, да еще на собственной физиономии, и вообще казалось невыносимым.

Батько Кумок на все происходящее смотрел философски: когда красно-белая пена опадает, все вокруг начинает зеленеть. Нет, в товариществе с любой из противных сторон он бы сам с удовольствием помесил и красных и белых, но сочувствующим, панове, только сочувствующим!

«Максимы» хищно поводили в стороны тупыми рыльцами, словно вопрошали: есть здесь отчаянные или народ собрался понимающий и от ненужных эксцессов откажется?

— Я предлагаю, — сказал полковник. — Организованно уходим. Как пришли, так и уйдем, и что еще более важно — теми же самыми дорогами!

— А городок кому останется? — выкрикнули из красных рядов.

Батько Кумок даже приподнялся, словно хотел рассмотреть неразумного говоруна. Как это — кому? Представителям местной власти город останется. К местной власти Кумок относил себя, в своем уезде он даже деньги собственные печатал — «кумки» достоинством в пятьсот и даже в тысячу рублей. И уйти из Лукоморска он не мог. Это сколько в таком случае не-окученных еврейских негоциантов останется, сколько дармовой мануфактуры до сел не дойдет! Нет, за свое Кумок готов был драться до последнего члена банды. Мысленно он уже считал своим все ценное, что в городе имелось. А разведка доносила, что в Лукоморске много чего есть.

— Шурик, — капризно дохнула ему в ухо дымом от папиросы «Дюбек» красотка в черном платье. — Ч-черт! Я уже спать хочу!

— А городок — никому! — твердо сказал полковник.

— Я не согласен! — крикнул атаман. — Вы тут договаривайтесь скорее, а то жидки все гроши заначат. Оно мне надо — излишнюю жестокость проявлять?

— Граждан бандитов просят немного помолчать, — дипломатически сказал красный командир Павел Губин. Он уже понимал, что полноценного отдыха не получится. Нет, можно было, конечно, рискнуть, но скольким бы тогда пришлось выбирать вечный причал? — Граждане бандиты пока могут помолчать в тряпочку, пока умные люди рамсы промеж собой разводят! А где гарантии?

— Мое офицерское слово, — сказал деникинский полковник. — Слово офицера! Надеюсь, его будет достаточно?

— А что, — согласился краском Павел Губин. — Ежели по совести, так оно не хуже моего будет. Ты как, ваше благородие, мое слово против своего принимаешь?

— Не будет вам моего слова, — донеслось от бандитских тачанок. — Вы своими словами можете как хотите бросаться, а я своего слова не дам. И из города не уйду. Шиш вам с маслом! Точка — и ша!

Тут уж загомонили и красные, и белые. Недовольно загомонили. И понять тех и других можно было — это что же, погромщики и мародеры сегодня будут на чистых пуховых перинах спать, за девками по улицам гоняться, водочку попивать, а славным бойцам Красной и добровольческих армий снова под открытым небом валяться и на звезды смотреть? Хватит, насмотрелись!

И все шло уже к большому и кровавому безобразию, которое всегда происходит, когда среди спорщиков появляются упертые и несогласные, но тут из неприметного переулка, что выходил на площадь, раскидывая в стороны плетни вместе с висящими на них чугунками да макитрами, полезла неторопливая странная тварь, при первом взгляде на которую и добровольцам, и красным, и бандитам стало не по себе, а после более внимательного рассмотрения и вообще захотелось бежать без оглядки, только вот стыдно было афронт показать на глазах у политических врагов. И стороны остались на месте, с чувством беспокойства и некоторого страха разглядывая выходящее на площадь существо.

Существо выглядело непривычно. Представьте себе серую массу небольших шариков, которая волею странного случая или неведомого создателя вдруг сформировалась в некое подобие человеческой фигуры, слепленной карикатурным и вместе с тем смеха никак не вызывающим образом. Ростом существо было повыше любого из бойцов, даже красный комиссар Буераков рядом с ними жидким и хлипеньким казался. А ведь рослым красавец комиссар был, когда он в Севастополе клешами по весеннему бульвару мел, девицы восхищенно млели, замужние дамочки в тоскующие обмороки падали! Вместо головы у существа имелось нечто вроде пивного бочонка, на котором красно и выразительно горели жадные до смерти глаза. Тут и объяснять никому не надо было: не для разговоров существо вышло на площадь, рвать, метать и разбрасывать оно вышло!

— Это что еще за явление Христа народу? — с нарочитой нагловатостью поинтересовался красный командир, предусмотрительно перебираясь поближе к английскому пулемету «гочкис», под прикрытием которого он чувствовал себя не в пример уверенней. Встал и для наглядности покачал на широкой ладони ребристую бомбу.

Полковник, командовавший добровольческим отрядом, зачем-то снял фуражку и размашисто перекрестился.

И только батька Кумок разглядывал внимательно и пристально дом, скрытый зеленой пышностью старгородских яблонь. Дом был аляповатый, очертаниями своими напоминал широкополую шляпу раввина, тут и гадать не стоило, что в доме том располагалась синагога. А что хорошего можно было ждать от жидов? Только очередной подлой хитрости, поэтому недоучившийся гимназист, с началом революции подавшийся в атаманы, Саша Кумок взглядом усадил любовницу и ласково кивнул пулеметчикам:

— Добре, хлопцы! Работайте!

Что ты возьмешь с человека, еще не умудренного простым житейским опытом? Вся жизнь Саши Кумка умещалась в два незатейливых слова — гимназия и каторга. Конечно, и они человека многому учат, особенно если ему учиться хочется. Но Кумок родился без башни. Другой бы на его месте поостерегся, посмотрел, как старшие товарищи на непонятную угрозу среагируют, да и вообще, бывают мгновения, когда лучше покурить в стороне, а не рваться в первые ряды, где всегда получаешь больше, чем остальные, — от карманных часов испуганного интеллигента и его бумажника до пуль, которых не жалеет полиция. А в революционное время, когда человеческая душа стоит не больше струйки пара из кипящего чайника, торопиться тем более не следует. Сами понимаете, народ в это время сходит с ума, даже прилично мыслящие люди, собравшись в толпу, творят то, чего не могут понять, оставшись наедине со своей совестью.

Но Саша Кумок сказал своим пулеметчикам «работайте», и сделал это по незнанию жизни с легкостью художника, накладывающего первый мазок на пока еще девственный холст.

Что ж, стрелять — тоже работа. Хотя и своеобразная.

Пулеметчики сделали свой ход.

Пули отскакивали от странного существа, высекая из серой бугристой кожи радостные искры. Существо равнодушно и сосредоточенно двигалось дальше, не обращая внимания на маленькие неприятности, вроде визжащих в воздухе пуль. Развернувшись для атаки, оно все так же неторопливо двинулось на людей батьки Кумка, словно косарь, изготовившийся к жатве еще не готовой к тому травы. И люди атамана не выдержали. Сначала бросились назад отдельные конные, потом вскипели тачанки, заржали лошади, и тачанки, скрипя и испуганно взвизгивая под непрекращающийся пулеметный лай, рванули на окраину. Возницы не обращали внимания на гневные оклики атамана, который гневно и картинно потрясал маузером.

— Шурик, мне страшно! — простонала из глубин тарантаса любовница из провинциальных трагических актрис, уставшая жить ржаным хлебом, маргарином и ржавой воблой, а потому отдавшаяся атаману по любви к хорошей жизни. — Что это за урод? Откуда он?

В воздух взлетела первая телега из нескольких десятков, предназначенных для экспроприированного добра. Взлетела вместе с парой шальных от возмущения и негодующе ржущих лошадей, грохнулась оземь, рассыпаясь в воздухе и разбрасывая окрест составлявшие ее детали, но она была только первой в начавшейся вакханалии, только первой!

— Брашпиль мне в глотку! — озадаченно сказал краском Павел Губин. — Это еще что за хрень? Осади, братки, осади! Это вам не бычков на Привозе у торговок тырить!

И это доказывало, что не зря его в девятнадцать лет командовать людьми поставили. Разумную осторожность Губин сейчас проявлял, потому и принял решение — отойти, коли встретились с непонятной опасностью.

Впрочем, и полковник добровольческого отряда полковник Глызотин был человеком опытным, в свое время под Мукденом оборону держал, в Маньчжурии японские цепи выкашивал, в Первую мировую вместе с генералом Самсоновым на свой полк немецкий удар принял, и стоял, не поморщившись и смятения не выказывая. Поэтому он и в данной ситуации не сплоховал. Еще раз перекрестившись, он повернулся к горнисту:

— Играть общий отход!

Под звуки трубы красные и белые организованно покинули площадь, двинувшись каждый в свою сторону. Белые привычно и организованно отступили на север. Красные нестройной, но не менее организованной толпой, из которой доносилось возмущенное ржание и недовольные крики анархически настроенных матросов, повернула на восток. А позади, на оставленной ими без боя площади все еще отчаянно ржали лошади, слышался треск ломаемых неведомым монстром повозок, и одинокая бричка атамана повернула на юг, ища спасении в скорости и быстроте лошадиных ног. Тут совсем уж некстати и граммофон ожил:

Ямщик, не гони лошадей!

Нам некуда больше спешить…

Ох, не прав был певец, ну совершенно не прав: спешить как раз и стоило, в противном случае сам атаман за свою жизнь не дал бы и собственных ассигнаций, пусть даже достоинством в тысячу кумков.

Так чаще всего и бывает на войне: каждый думает, как бы убить врага и самому остаться в живых, но вдруг наступает момент, когда точно понимаешь — смерть ходит рядом. И ищет она отнюдь не чужую душу, а пришла по твою собственную.

А странное существо, покончив с разбойничьими телегами, неторопливо развернулось и покинуло площадь, скрываясь в ранее неприметном переулке, который его усилиями превратился в еще одну (и широкую!) улицу, ушло и оставило на городском майдане печально ржущих лошадей, изломанные телеги и ощущение непонятной людям угрозы.

Что и говорить, непонятно все было, невероятно, и если бы рассказчик этой истории был черноморским моряком, он бы не преминул с печальным удивлением отметить: брашпиль мне в глотку, товарищи, господа и панове. Брашпиль мне в глотку!

Заметим только, что и белые, и красные, остановившись в своем бегстве на подступах к городу, с определенным злорадством наблюдали, как с запада вместо бежавшей и рассыпавшейся банды Кумка, позвякивая рогатыми касками и котелками, в Лукоморск деловито входит колонна немцев. Ой, не вовремя немцы входили в городок! Едва поравнявшись с домишками пригорода, немцы стали четко отбивать шаг, а запевала их уже вовсю голосил известную строевую песню о храбрых гренадерах, что однажды вернутся с победой в рейх. Если учесть немецкую настырность и упрямство, помножить ее на мощь неведомого существа, опрокинувшего бандитский обоз, то в самом понятии возможного возвращения гренадеров в родную Германию скрывался большой вопрос.

Но немцы об этом пока не догадывались.

Глава вторая

Колоритные типажи являет обществу гражданская война.

Кипел-закипал русский котел на угольях братской вражды, и в котле том варилась не сталь — человеческий дух в ней вскипал, выплескиваясь в разных уголках страны несгибаемыми партизанами вроде Лазо, бесшабашного и мудрого батьки Махно, отчаянного и бесстрашного до сумасшествия белого барона Унгерна, отчаянных каппелецев, способных пойти в атаку под барабанный бой с пахитоской с зубах, дух человеческий являлся миру неистовым Львом Давидовичем Троцким или несгибаемым адмиралом Колчаком, сладострастным харьковским садистом Саенко и благородным разбойником Григорием Котовским. При желании каждый может продолжить этот ряд по собственному желанию и в соответствии со своими политическими воззрениями.

Порождением гражданской войны являлся и Антон Кторов.

Как и полагается будущему авантюристу, Антон Кторов окончил перед Первой мировой войной Одесское коммерческое имени императора Николая I училище. Учились там дети еврейских маклеров, иностранных купцов и сановитых поляков. В отличниках Кторов не значился, хотя и проявлял определенную склонность к историческим наукам и стихосложению и даже пописывал вполне недурственные романтические стишки, которые изобильно печатал в многочисленных одесских бульварных газетах, что давало ему возможность пить дешевые ординарные бессарабские вина в портовых кофейнях греков. На почве стихосложения некоторое время дружил с Валей Бачеем, Эдиком Дзюбиным и Юркой Олешей, но слишком пресная жизнь их казалась Антону неинтересной. Это были юноши школьного возраста, которые неуклюже скрывали, что они гимназисты и реалисты. Форменные пуговицы их курток были обернуты материей, пояса сняты, а разговаривали они специально выработанными жлобскими голосами, небрежно смягчая шипящие и произнося «е» вместо «о». При этом каждое слово произносилось с величайшим отвращением, как бы между ленивыми плевками в сторону. В конце концов пути их разошлись. В портовых кофейнях Антон научился неплохо катать шары, конечно, не до такой степени, чтобы состязаться с такими уважаемыми маркерами, как Пейсах Ангел или Григорий Михайлович Строс, но иногда обретенное мастерство позволяло Антону выигрывать партии у столь заядлых одесских бильярдистов, как художник Федоров и легендарный авиатор Уточкин, которому рукоплескала не только Одесса. С началом войны Антон ушел на румынский фронт рядовым солдатом, после Октябрьского переворота работал в одесской ЧК, где не сошелся во взглядах на контрреволюцию с ее руководителем Вихманом, после этого некоторое время подвизался в Наркомпросе, прислонялся, впрочем, недолго, к авторитетам Молдаванки и даже участвовал в создании первого деклассированного красноармейского полка, который возглавил небезызвестный и печально окончивший печальную повесть своей жизни Миша Япончик. После неудачного ограбления Одесского коммерческого банка Антон отправился в Россию, где воевал против Юденича, по протекции своего одесского знакомого Григория Котовского, с которым еще до империалистической войны сиживал в одной камере одесской следственной тюрьмы, попал в разведотдел Первой Конной армии и наконец-то нашел свое место в жизни. Работал в киевском подполье, отсиживался от врангелевской контрразведки в одесских катакомбах, сидел в печально известной камере смертников города Ревель, но никогда не терял бодрости и присутствия духа.

— Устали? — участливо спросил Дзержинский.

Антон покачал головой.

— Конечно, устал, — признался он. — Но я не в обиде. Я понимаю!

— Трудно в Средней Азии? — спросил Дзержинский.

— Не то слово, — сказал Антон. — Там придется поднимать все, они же из каменного века недавно вылезли. Но есть и разумные люди. Однако и с ними будет нелегко. Восток любит лесть и деньги. Потребуется масса терпения и огромная работа, чтобы там что-то сдвинуть с места.

— Феодализм, — сказал Дзержинский. — Им предстоит совершить скачок через формацию.

— Не думаю, — с сомнением сказал Антон. — Всех этих баев никто не заставит прыгать. Да и люди там иные — они еще живут в прошлом, для них близкий бай выше далекого шахиншаха. Они так и будут делиться на баев и рабов. Даже если партбилетами обзаведутся.

Дзержинский, сутулясь, подошел к окну, некоторое время разглядывал шумную суетливость московской улицы.

— Как вы поняли, Антон, отдыха не будет, — не поворачиваясь, сказал он. — С условиями жизни на Украине знакомы хорошо?

— Обижаете, Феликс Эдмундович, — сказал Кторов. — Я же с Одессы!

Название города выговорилось нежно и мягко, так мог назвать свой город только одессит.

— Одесса — это еще не вся Украина, — Дзержинский вернулся за стол. — В Лукоморске когда-нибудь бывали?

— А где это? — с любопытством поинтересовался Кторов.

— Ясно. Черноморское побережье — это не только Одесса. — Дзержинский сел за стол, размашисто написал на чистом листе бумаги короткую записку. — Зайдете в АХО и в финансовую часть, там вас обеспечат всем необходимым. В роскоши, конечно, купаться не придется, но и нищим не будете, это я вам обещаю. Но особо деньгами не сорите, они могут понадобиться в самый неподходящий момент. Теперь о задании… Садитесь поближе, как всегда, записывать ничего не придется, слушайте и запоминайте. Детали уточните у Бокия, он в курсе всех дел.

* * *

В гостинице «Метрополь» жили многие ответственные работники.

По распоряжению правительства в отелях класса «Метрополь» могли жить лишь ответственные работники, занимающие должности не ниже членов коллегии, и высококвалифицированные партийные работники. Но это писаное право постоянно нарушалось, и отель был заполнен разными лицами, вообще не состоящими ни в каких учреждениях. Сильные мира сего устраивали в отель своих любовниц, друзей, приятелей. Заместитель Троцкого Склянский занимал три роскошных апартамента для трех своих семей на разных этажах. Другие следовали его примеру, и лучшие помещения были заняты черт знает кем. Здесь шли оргии и пиры, здесь ссорились, дрались, пили и мирились, чтобы через некоторое время вновь устроить пьяный дебош. С одной стороны, в «Метрополь» невозможно было проникнуть без пропуска, так как вход охраняли красноармейцы. С другой стороны, опасному элементу не приходилось прилагать особых усилий, чтобы проникнуть в гостиницу — он здесь просто-напросто жил.

В гостинице царила грязь. Нет, не в помещениях сановников, там было чисто и нарядно. Но в стенах «Метрополя» ютился разнообразный люд, поэтому ничего удивительного, что гостиница была полна клопов и вшей. Нередко можно было видеть, как женщины, ленясь идти с детьми в уборные, держали их прямо над роскошными коврами, вытирали бумажками розовые попы и бросали грязные бумажки на тот же ковер. Мужчины курили, усеивая коридоры окурками.

Кторову все это не нравилось, но он был из той же стаи, а потому вынужден мириться с происходящим.

У него был в гостинице номер, но это еще ничего не значило. Иной раз на нескольких человек выделялся один номер — все равно большую часть времени люди находились в командировках. Случалось и такое, что ответственный работник, возвращаясь в номер, который считал своим, обнаруживал на постели небритую личность, только что вернувшуюся из Сибири или еще более отдаленных мест, а то и просто освобожденную из тюрьмы предписанием ВЧК или юридического отдела Совнаркома.

Обижаться не приходилось.

Все были товарищи, все делали одно дело — приближали мировую революцию.

В артистических кафе за самогоном и морковным, приторным от сахарина чаем прыщавые длинноволосые молодые люди с завыванием декламировали Александра Блока:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови…

Господи! Благослови!

Понятное дело, любой из них был горазд помахать наганом перед носом испуганного обывателя, но на фронт никто бы из них не поехал ни за какие коврижки.

К удаче Кторова, номер пустовал, и он отпер его своим ключом. Воды, разумеется, не было, ее давали по выходным дням, и не в номера, а в особую ванную комнату, куда пускали за отдельную плату. Но Кторов оказался рад и этому. Его чемоданчик тоже не тронули, немудреные пожитки лежали на прежнем месте. Кторов побрился, глядясь в маленькое зеркальце и поливая себе из графина над кадкой с фикусом.

Разведчик — не профессия, это состояние души.

Большую часть времени разведчику приходится балансировать на остром лезвии бритвы, быть своим среди чужих и чужим среди тех, кто тебе духовно близок. Приходится выворачивать душу наизнанку, даже думать ты должен так, чтобы мысли твои не вызывали подозрения у окружающих тебя врагов.

Разведчик — человек, личная битва которого продолжается независимо от того, мир ли вокруг или полыхает пожар войны. И неизвестно еще, что труднее — быть среди врагов в суровое военное время или во время передышек, стыдливо называемых миром. Редкие минуты отдыха, когда не надо было притворяться, Антон принимал за дар божий.

Спать не хотелось.

Кторов привел себя в порядок, надел свежую рубашку и вышел из номера. Бывший ресторан «Метрополь», знавший членов царской семьи, ныне превратился в обычную обжорку, где уже не спросишь «Шато де Бриньон» урожая одна тысяча восемьсот двадцать седьмого года, да и заливной осетрины или судака-фри, или, скажем, дьяблотены из камамбера не потребуешь, но можно было поесть сытно и недорого: комиссары о собственных желудках и кошельках постарались.

У входа в ресторан курило несколько человек, уже в изрядном подпитии, а потому багроволиких и косноязычно громкоголосых. Один из них — невысокий русоволосый молодой человек с приятным даже в таком состоянии лицом — о чем-то спорил со своим спутником. Тот не соглашался и размахивал руками. Устав убеждать его, молодой человек снял лакированную туфлю и несколько раз ударил ею своего собеседника по лицу, громко повторяя:

— Как я ненавижу тебя за твою клерикальность и богоискательство!

Его собеседник поднес к носу молодого человека увесистый кулак.

— Нюхай, нюхай, сукин кот, — сказал он. — На учителя руку поднял?

— Антон! — окликнули Кторова.

Он оглянулся. Окликнувший его багроволицый молодой человек в кожаной куртке с неестественно большой желтой кобурой на поясе приветливо помахал ему рукой.

— Какими судьбами?

В то же самое мгновенье Кторов его узнал. Перед ним стоял Яков Блюмкин, работавший в ЧК.

— Здравствуй, Яша, — сдержанно сказал Кторов.

— А мы тут с Сережей отдыхаем, — сказал Блюмкин, беспричинно поправляя кобуру на поясе. — Слышал, наверное? Есенин Сергей, чертовски талантливый человечище. Сережа, Толя, — сказал он, обращаясь к собутыльникам. — Знакомьтесь — Антон Кторов, наш человек и недавно оттуда, — выделил он интонацией.

— Яша! — укоризненно сказал Кторов.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Блюмкин. — Проверенные товарищи, я за них лично ручаюсь. Знакомься — это Сергей, а это Толя Мариенгоф. Тоже незаурядный и, надо сказать, недурственный сочинитель. А вот это наш патриарх, фамилия ему — Клюев. Тоже пишет хорошие стихи. Можно сказать — гениальные. Хочешь выпить?

— Не хочу, — сказал Антон.

Нет, выпить можно было. Только вот компания ему не пришлась по душе. О Есенине он слышал не самое хорошее, хотя несколько стихотворений, опубликованных поэтом в «Красной ниве», Кторову понравились. Но стать участником очередной пьяной истории, в которую то и дело попадали поэты, ему никак не улыбалось.

— Забурел, забурел, — с явной укоризной сказал Блюмкин. — Ты не бойся, они теперь спокойнее стали. Я тут на днях Сереже расстрел показывал. Эрлих белых офицеров к Духонину отправлял. Очень этот расстрел на Сережу неизгладимое впечатление произвел. Ведь произвел, Сережа?

Блондин в лакированных штиблетах, еще недавно бивший одной из туфель одного из своих собутыльников, кивнул и радостно расплылся в пьяной улыбке.

— Только я не понял, зачем духовой оркестр играл, — сказал он. — Для торжественности, что ли?

— Чтоб крики глушить, — мрачно сказал Блюмкин и повернулся к Антону. — Не хочешь пить, и черт с тобой!

И компания устремилась в зал, отчего самому Кторову входить туда сразу же расхотелось.

На улице моросило.

У гостиницы мокли под дождем несколько извозчиков. Кторов сторговался с одним и отправился на Арбат, где в подвале двухэтажного дома располагалось артистическое кафе «Белая лошадь». Народ здесь собирался подозрительный и разнообразный — тут можно было наткнуться на налетчиков, празднующих очередной удачный грабеж, на продавца марафета, на длинноволосого анархиста, на проститутку из бывших гимназисток, но и с глупыми расспросами здесь никто не лез, и в компанию не набивался.

Кторову хотелось побыть одному. Уж больно необычную задачу перед ним поставили товарищи, хотелось все обдумать в одиночестве, но главное — привыкнуть к мысли, что это не из романов Уэллса и Бенуа, не фантазия старика Жюля Верна, а просто очередное задание, к которому следовало отнестись с неизбежностью и без особых удивлений. Мало ли что в жизни случается? Случается разное, порою даже такое.

— Девочку не желаете? — из сумрака зала ткнулся неопрятной бородой хитроглазый сводник. — Можно дворяночку, с родословной!

Словно собаку предлагал. Ишь, тварь, с родословной девочки у него! Но Кторов сдержался. Сутенер всегда под чьим-то присмотром. Затевать с ним ссору — себе дороже выйдет. Конфликты Кторову были не нужны.

— Не интересует, — сухо сказал он.

«Интересно, а знают об этом вожди? — неожиданно подумал Антон. — Знают ли они об этом гное, который медленно заполняет подвалы здания их светлого завтра? Ведь не для того же затевалась революция, чтобы на останках великой империи пиршествовало воронье. Не для того марксисты брали в руки власть, чтобы дворянская дочь отдавалась в подворотнях за кусок хлеба любому желающему, и тем более не для того, чтобы неграмотное быдло мусолило сотни, желая за свои, за кровные, девочку поблагороднее, чтобы непонятные, равнодушные ко всему на свете люди нюхали в притонах кокаин и курили гашиш, кололись морфием и упивались даже не водкой — дешевым самогоном».

Красный разведчик Антон Кторов, вернувшийся из Средней Азии, попал в новый для него мир, в котором все оказалось поставленным с ног на голову: место идеалов как-то незаметно заменили эталоны, на гребне волны мировой революции вскипела и обрушилась на мир накипь, изнанка человеческой жизни незаметно стала ее лицом, в то время как одни умирали с голоду, другие жировали, наращивая ляжки и зады, и торжествующий хам, о котором однажды писал Мережковский, вдруг утвердился в мире, требуя от него свое.

В самом деле: будучи в Ревеле, Антон Кторов видел поступивший из-за границы вагон с предметами, закупленными по указанию Зиновьева для нужд Коминтерна. Большой ящик из общего груза был под завязку набит пакетиками немецких презервативов, а еще там были шелковые женские чулки, куртуазное белье, и Антон, созерцая это сладострастное изобилие, с едкой насмешливостью подумал, что если все это действительно поступает для нужд Коминтерна, то у этого Коминтерна есть одна-единственная нужда — не иначе как Коминтерн затеялся трахнуть советскую власть. Для того он весь этот глямур и заказывал.

Сам Кторов особо революцией очарован не был. Просто авантюрная душа его требовала приключений. Скучно ведь жить пресной жизнью. А касаемо революции — Антон помнил изречение какого-то французского философа, который хорошо сказал, что революцию обычно задумывают романтики, совершают прагматики, а плодами ее пользуются циники и негодяи. Но революция — это всегда водоворот событий, в вихрях ее рождается новая жизнь, правда, не всегда можно понять, к лучшему все случившиеся перемены или они только ухудшают вашу жизнь. Не зря же у китайцев существует проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!»

Он пил скверное сладковатое пиво и смотрел на сцену, где умело полуобнаженная красотка с мушками на потасканном лице почти пела томным бархатным голосом — словно большая гибкая кошка мурлыкала:

И тогда вошла Силикима, окинув нас фамильярным взором.

Уселась она на скамью. И посадила Глотис на одно колено, а Киссию — на другое, и молвила: «Приблизься, малышка!»

Но я сторонилась ее. Она повторяла: «Приблизься. Чего ты сторонишься нас? Приблизься, приблизься, ведь дети эти так любят тебя. Они научат тебя всему, что ты отвергаешь — медовым ласкам женщин.

Мужчины грубы и ленивы. Ты их познала, конечно. Ненавидь их отныне. У них плоская грудь, жесткая кожа, мохнатые руки, и они лишены фантазии!

А женщины, Билитис, они прекрасны.

Только женщины, одни женщины понимают толк в любви. Останься с нами, Билитис, останься. И если у тебя пылкое сердце, ты, словно в зеркале, увидишь красоту свою в телах своих возлюбленных»[50].

К столику протиснулась очередная небритая рожа и интимным шепотом предложила:

— Папиросы? Есть в пачках и россыпью — «Дукат», «Париж», «Савой»?

— Не нуждаюсь, — сказал Антон и, не глядя на посетителя, спросил: — Татарин здесь?

— Так это смотря кто его спрашивает, — в щетине блеснула короткая улыбка. — Что сказать?

— Скажи татарину, — сказал Кторов, — его «Луза» ждет, скажи, что «Луза» Никиту Африкановича ищет.

Никита Африканович Мохов был хозяином преступного мира Москвы. Человек, который ищет встречи с такими людьми, всегда вызывает интерес и почтение: лоточник еще раз ожег его любопытным взглядом и исчез в накуренной полутьме.

Глава третья

Все дороги на юг идут через Харьков.

Пассажирские вагоны, изрядно обветшавшие за годы революционной разрухи, составили небольшой поезд, который упрямо тянул через сальские степи черный, похожий на трудолюбивого жука паровоз. Разумеется, никаких отдельных мест не было — все вагоны были общими, и только в служебном купе сидели два чекиста в черных, одуряющее пахнущих кожанках. Хмурые и неразговорчивые, они не расставались с большим портфелем, в котором везли совершенно секретные и никому не нужные декреты, постановления и указания — с их помощью московская власть пыталась повлиять на вакханалию окраин. У обоих курьеров на кожаных ремнях висели большие — точь-в-точь как у Блюмкина — желтые кобуры. Оружие и мандаты давали курьерам власть на толпой и, прежде всего, над юркими и угодливыми проводниками, которые для чекистов морковного чая с ядовито-сладким сахарином не жалели.

В поезде ехали разные люди — пробирающиеся на юг чиновники и интеллигенты, которых легко было узнать в шевелящейся стонущей массе по робким нерешительным улыбкам и уступчивости, матерые уголовники, которые вели себя с ленивой наглостью волков, которые не драли случившихся в дороге баранов лишь по причине временного совместного проживания, ехали в поезде спекулянты, ревниво охраняющие свои мешки, добирались до родных сел украинские дезертиры, соскучившиеся по салу и мутной горилке, — одним словом, поезд немного напоминал библейский ковчег, на котором, как известно, было каждой твари по паре.

Напротив Кторова сидел дюжий бородатый мужик в армяке. Было уже тепло, и армяк выглядел совсем не по сезону, но бородач армяк не скидывал, справедливо полагая, что снятое с плеча может оказаться вконец потерянным. С мужиком на лавке ютилось несколько детишек разного возраста, которые Антона разглядывали с недетской серьезностью, словно прикидывали, сгодится он каким-то боком в хозяйстве или так — ненужный на селе предмет.

За стеной рассказывали — сипловато, неторопливо и обстоятельно:

— Кум-то в Чека служил. Как с него сапог потянули, он сразу в себя пришел. Маузер приготовил, думает, щас я этих сволочей с поличным возьму. А сапог до половины стянули и за другой принялись. Кум думает, ага, такое значит дело — приспустят сапоги, потом зараз оба с ног сорвут и в бега! А вот хрен им! Не на того напали! А эти жулики и в самом деле с него сапоги до половины стянули, а потом вдруг хвать у кума вещмешок с-под головы. Кум за ними рванулся, да где там — много ли набегаешь со спущенными сапогами! И ушли, ушли, сучьи дети! Два пуда соли — считай, состояние — взяли. Обездолили кума, как есть обездолили! Тот приехал в деревню пустой, походил с черной мордой по друзьям да знакомым, а потом опять в город подался. Я, говорит, теперь всех этих мазуриков лично, не хуже трибунала какого, к стенке стану ставить!

По проходу прошел хмурый усатый проводник с дымящимся чайником в руках.

— А что, мил человек, — обратился к проводнику обладатель армяка. — Говорят, в этих местах на дорогах банды пошаливают?

Проводник глянул на него, оглядел копошащихся рядом детей.

— Это как сказать, — уклончиво сказал он. — Всякий народ бывает. Иной раз глянешь — чистые бандиты, а приглядишься — бойцы революционной армии, а другой раз точно знаешь — защитнички пришли, а на поверку они настоящими бандитами оказываются.

— До Лукоморска далеко? — поинтересовался Кторов.

Проводник окинул его взглядом, словно пытался определить социальный статус, не определил, но все-таки отозвался:

— А это как с углем в Харькове повезет, а то, глядишь, ведрами на станциях закупать придется.

Ехать в общем вагоне — не сахар, но Антон уже ко всему привык, в его жизни и не такое случалось. Тем не менее приходилось держать ухо востро: мазурики по вагонам перед Харьковом зашустрили усердно, и люди среди них попадались всякие — от морячка балтийского, опоясанного пулеметными лентами и с ручной гранатой на поясе, до странного приблатненного человечка в малиновом пиджаке и соломенной шляпой-канотье на нестриженой лохматой голове. Встречались и вообще странные личности в строгих английских френчах с оторванными погонами, в казачьих галифе и солдатских сапогах с грубыми голенищами. С верхней полки у кого-то увели сидор, и несколько часов Кторову пришлось выслушивать гневный и обиженный мат потерпевшего, а привычные ко всему дети сидели на отцовском армяке, хихикали и шепотом переговаривались между собой.

Харьков их встретил обложным дождем и революционными плакатами на стенах вокзала. Поезд стоял долго, и мимо постоянно ходили женщины, предлагая компот, молоко в глечиках и нехитрую домашнюю снедь за сумасшедшие украинские карбованцы, а некоторые — закутанные в платки — шепотом предлагали мужчинам стыдные услуги. На площади перед вокзалом кипел людской водоворот, шныряли всезнающие беспризорники, прогуливался въедливый наряд в скрипучих кожаных черных регланах и серых шинелях, и цыганки в цветастых юбках голосисто обступали намеченные жертвы, а за всей этой людской никому не нужной суетой с крыш близлежащих домов наблюдали равнодушные красноногие и горбоносые голуби.

Слава богу, уголь им подвезли, и грузили его на паровоз трое молодых украинцев — неторопливых, сноровистых, не делающих лишних движений и не отвлекающихся на ненужные разговоры.

На соседних путях стояли товарняки, сформированные из теплушек и открытых платформ. На платформах всхрапывали нервно кони, и Кторов вдруг подумал, что напрасно отцы-командиры так относятся к животным — обдует их весенним ветром в пути, полягут кони ни за понюх табака! И его словно услышали — как по команде, бойцы стали спускать лошадей с платформ и заводить их в теплушки, занимая место животных: война кое-где еще шла, война, и на войне этой жизнь строевой лошади стоила куда больше человеческой.

— Вот так, — сказал усатый проводник вернувшемуся в вагон Кторову. — Будет так и дальше везти, к утру в Лукоморске окажемся, — он снова скользнул взглядом, стараясь определить, какое обращение — «господин» или «товарищ» — ближе пассажиру, не определил и осторожно добавил: — Сударь.

— Слушай, — сказал Антон. — Деньги у меня есть. Поспать бы мне малость в нормальных условиях. Здесь разве уснешь? А и уснешь, нахватаешься разных вредных для жизни и здоровья насекомых. Не выручишь?

Проводник, которого звали Григорием Кузьмичом, выручил. А чего не выручить хорошего человека, у которого имеются деньги и который эти деньги желает потратить на улучшение своих бытовых удобств? Тем более что остановки становились все чаще и чаще, и самому проводнику отдыха не предвиделось? Поезд тронулся, а Кторов уже сидел в служебном купе и пил горячий приторный чай из обжигающей пальцы алюминиевой кружки, и все вспоминал с грустной усмешкой берлинский экспресс с его спальными местами, умывальником в купе и чопорными проводниками, разносящими по утрам ароматный вкусный чай в высоких стаканах и серебряных подстаканниках.

Дверь открылась, и в служебное купе вошел некто, пахнущий плохо выделанной шкурой теленка, водкой и смертью.

— В соседях будете? — неприятно ослабившись, спросил он. — Документы? Мандат?

— Ваш мандат на право проверки? — свою очередь поинтересовался Кторов.

Мандат чекиста впечатлял, только вот сам Антон первым впечатлениям не слишком доверял. Хватало еще на Руси авантюристов, имевших на руках письма за подписью Дзержинского и даже Ульянова-Ленина. Народ на Руси был неграмотный, покажешь такому бумагу со свободной размашистой подписью и неразборчивой печатью, и вот тебя уже за посланника Господа нашего принимают, и кланяются подобострастно. Впрочем, у чекиста бумаги были в порядке.

Поколебавшись, Кторов протянул ему свой мандат.

Увидев размашистую подпись Дзержинского, чекист снова заулыбался, но уже иначе. Словно волкодав, который признал своего, а потому и клыки спрятал.

— Ну, — сказал он, возвращая бумагу Кторову и переходя на «ты», — выходит, мы с тобой с одного котла кашу хлебаем? К себе, извини, не приглашаем, сам понимаешь — почта. Но ежели что, поддержку окажем в два ствола.

* * *

В Лукоморск поезд прибыл ранним утром.

Как обычно в такое время года утро было холодным, но день медленно наливался спелой голубизной, обещавшей жару. Кторов встал рано и даже успел попить с Григорием Кузьмичом чаю. Проводник разговаривал охотно, но вполголоса, поглядывая с видимой опаской на служебное отделение, в котором засели чекисты со своей почтой.

— Вы здесь ухо востро держите, — благожелательно говорил проводник. — Места здесь неспокойные, одно время за сутки власть по два-три раза из рук в руки переходила. Да и сейчас, говорят, батька Кумок никому покоя не дает. Местный он, потому его ЧОН гоняет, а поймать никак не может. Не любит он большевичков, сильно не любит.

— Мне с ним детей не крестить, — отхлебывая горячий сладкий чай, сказал Антон. — У него дела свои, а у меня свои. Нет у нас общих интересов. Проводник еле заметно усмехнулся.

— Так ведь оно как бывает, — сказал он. — Сегодня и интересов общих нет, а завтра вместе банчишко метнули, надо карты раздавать. Я к чему клоню: городок этот непростой, на первый взгляд многое странным показаться может. Так вы не удивляйтесь, в жизни много странного происходит, но, как говаривал мой дед, чудес на свете не бывает, рано или поздно все находит свое простое и жизненное объяснение.

— Умный у вас был дед, — осторожно заметил Кторов. — Истинный философ.

— Приказчиком он служил, — сказал проводник. — В магазине Семена Глузмана на Сретенке. Но я не про дедушку, он свое, слава богу, пожил. Успел, ага. Аккурат перед революцией помер. Девяносто второй ему шел. Я это к тому, что вам здесь многое странным может показаться. Так вы не спешите удивляться. Лукоморск он и есть Лукоморск. Просто у каждого города — своя душа. И тут проводник говорил очевидные истины.

У каждого города своя душа. Только сколько Кторов не ездил, никогда он не видел городов солнечных и открытых, любому городу присуща была тайная пасмурность. Долго Антон этого не понимал, пока не сообразил: каждый город стоит на костях своих строителей.

* * *

Вокзал был маленьким, из красного кирпича, к нему прилегала площадка перрона, крытая навесом, покоящимся на белых колоннах. Снаружи пространство от земли до крыши густо поросло плющом и декоративным виноградом, площадь перед вокзальным зданием украшали клумбы, которые уже зеленели листвой глянцевых бегоний — пока еще без цветов. По краям площади тянулись к небесам вечнозеленые кипарисы.

Спокойная леность провинциального курортного городка резко контрастировала с происходящим в стране, сюда словно не докатились раскаты и переливы гражданской войны, поэтому рассказы проводника о нешуточных испытаниях, которым подвергался город совсем недавно, воспринимались сейчас с определенным недоверием.

Тем не менее Антон, переложив браунинг и наган в карман пыльника, попрощался с проводником, щедро уплатив ему за чай, шагнул на перрон и, поставив портфель на землю, некоторое время недоверчиво оглядывался по сторонам. В Лукоморске сошло с поезда совсем немного пассажиров. Видимо, где-то были более хлебные места, известные тем, кто отправился из дома на поиск продуктов или возможных заработков. Кторов сразу же отметил, что ехавшие в служебном купе чекисты слезли следом за ним. Это ему не очень понравилось, хотя ничего особенного не значило — возможно, именно в этих местах отдыхал от тягот службы какой-нибудь партийный чинуша, которому и адресовались документы. Подхватив портфель, Кторов двинулся через площадь.

Он уже почти пересек его, когда сзади грохнули сухие отрывистые выстрелы, послышались крики, и он оглянулся. Двое чекистов бежали через площадь, а за ними, азартно паля и выкрикивая что-то воинственное, бежало несколько человек. Первым побудительным желанием Антона было немедленно вступиться за коллег, пусть даже они были ему в поезде неприятны. Но он сдержался. Чекисты благополучно исчезли в зарослях барбариса и тамариска, трое или четверо из преследователей отважно рванулись за ними, а остальные остановились неподалеку от Кторова, возбужденно и часто дыша, сплевывая и матерясь.

Портфель, брошенный чекистами, раскрылся, и из него посыпались драгоценности. Не карбованцы, не керенки, не ненабравшие еще силу червонцы и даже не пачки фунтов стерлингов или франков посыпались из портфеля сверкающей на солнце грудой, и Антон мысленно похвалил себя за осторожную осмотрительность. Не могло быть у чекистов таких ценностей! Просто не могло. Конечно, в том случае, если они не являлись жуликами с фальшивыми мандатами. Один из преследователей — грузный длиннорукий и коротко стриженный мужчина в серой косоворотке, подпоясанной солдатским ремнем и в офицерских черных галифе, скрипя сапогами, присел на корточки и стал укладывать выпавшие драгоценности в портфель. Он ссыпал их в портфель горстями, словно воду сливал.

Перехватив взгляд Антона, человек подбородком указал на него товарищам.

— А что, товарищ, — подступился к Кторову худой смуглолицый юноша, которому на вид можно было дать не больше шестнадцати. Чем-то юноша напомнил Кторову Павла Судоплатова — воспитанника первого ударного Мелитопольского полка, с которым судьба сводила Кторова в девятнадцатом году. Помнится, Антон тогда еще шутливо предсказал ему большое чекистское будущее, конечно же в случае окончательной победы красных. Паренек из Лукоморска здорово на Павла смахивал.

— А что, товарищ, — заливаясь нежным румянцем, сказал он. — Документы какие имеются?

Второй раз за последние два дня у Кторова проверяли документы. Из какой-то неясной ему самому предосторожности Кторов предъявил юноше документы, подготовленные Наркомпросом.

Чернявый юноша долго вертел их в руках, краснея и шмыгая носом, рассматривал печати и затейливую подпись Луначарского, потом, не глядя на Кторова, передал документы старшему товарищу. «Да он читать не умеет!» — догадался Кторов и едва не рассмеялся.

— Луначарский, значит, — сказал стриженый здоровяк в косоворотке. — Я понимаю, культура, танцы-шманцы, к нам-то зачем, товарищ?

— Простите, — спросил Кторов. — С кем имею дело?

— Начальник оперативного отдела Лукоморской ЧК Павел Гнатюк, — представился здоровяк. — Так я не понял, вы к нам надолго? И с какой, извиняюсь, целью?

— В творческую командировку, — сказал Кторов. — На предмет написания романтической книги о революционной действительности.

Стриженый просиял.

— Писатель, значит? Как Боборыкин? Здорово! А о ком, извиняюсь, книга будет? О каких героях?

— Там видно будет, — сказал Антон. — А что, гостиница или постоялый дом у вас здесь имеется?

— Тут, значит, такое дело, — сказал смущенно начоперотдела. — Место у нас курортное, раньше люди в мебелирашках селились, но их сейчас под органы и под Советы реквизировали. Да вы не волнуйтесь, товарищ, у нас с этим запросто, в прежнее время, почитай, каждая семья отдыхающих на постой пускала. Долго ходить не придется.

— Хотите, я вас к матери отведу? — спросил смуглолицый юноша. — Как брат уехал с семьей в Киев, у нас половина домика пустует. Останетесь довольны, точно говорю.

— Конечно отведи, — сказал Гнатюк. — И под присмотром товарищ будет. У нас тут беспокойно бывает, случается еще, лихие люди шалят.

— Вроде этих? — кивнул Кторов на портфель.

— Врангелевская разведка, — с досадой сказал Гнатюк. — Упустили их мои мудаки. Теперь вот гадай — куда и к кому они шли.

Из кустов галдящей толпой высыпали преследователи. Судя по их растерянным потным лицам, преследование удачи не принесло.

— Ты, Котик, отведи человека к матери, — сказал чекист. — И не задерживайся, сразу назад. Совещание будем проводить, авось у кого-нибудь добрая мысль появится. Га?

— Га! — сказал Котик, принимая важный и солидный вид многоопытного пожившего на свете человека. — Так шо, товарищ писатель, пидемо до мамкиного дому?

Глава четвертая

Лукоморск был одним из многих провинциальных курортных городков империи, которые существуют в силу того, что в местах, где они выросли, поселились люди. Много ли в мире городов, которые появились и выросли в силу иных причин? Был бы торговый путь, а поселение всегда возникнет.

Как всяких город, Лукоморск рос в окружении легенд, в которые невозможно поверить, но которые неизбежно всегда сопровождают людские поселения. По преданию, Лукоморск был заложен на черноморском побережье в одна тысяча сто двадцать восьмом году от Рождества Христова и начался с трех домов и бревенчатой церквушки, которая была заложена людьми, желавшими обратиться со своими жалобами и пожеланиями к Богу. Люди всегда желают многого, зачастую они считают, что трудом мало чего достигнут, поэтому исполнение амбициозных личных желаний всегда ставят в зависимость от степени расположения Бога.

Поскольку молитвы горожан были искренними, город их трудами потихонечку рос и в конце концов превратился в довольно крупный населенный пункт, лежащий на пересечении торговых дорог. Населяли его разные люди. Железная дорога разделила город надвое — западную часть населяли чистопородные хохлы, на востоке, в свою очередь, проживали русские, которые западниками презрительно именовались москалями или кацапами.

На южных окраинах — ближе к морю, постепенно тесня дома москалей и щирых украинцев, появились флигеля, в которые заселились степенные многосемейные евреи, занятые торговыми делами, адвокатской практикой и врачеванием. Как ни странно, из среды этой выходили и самые отчаянные бандиты Лукоморска, вроде Левы Барашка, который прославил себя далеко за пределами городка. Говорят, даже в многоопытной Одессе молдаванские налетчики имя Левы произносили с чувством глубокого уважения, а известный всем Миша Япончик не раз утверждал, что Ленчик из Лукоморска ему как брат и даже больше брата. Ходили слухи, что уважение молдаванских налетчиков Лева Барашек стяжал нападением на императорскую почту, в результате чего он завладел почти миллионом еще тех, дореволюционных, полновесных рубликов, обменял их в Турции на доллары, доллары обменял в Варшаве опять же на рубли, а на полученные таким образом средства к существованию устроил для товарищей роскошный банкет в известном одесском ресторане «Черноморец». Поговаривали, что живых осетров для этого банкета везли с берегов Каспия, из Италии греки привезли свежих устриц, а с холодного побережья Бискайского залива доставили знаменитых французских осьминогов. Пили же исключительно вино «Бордо» урожая тысяча восемьсот двенадцатого года, греческую «Метаксу» и португальскую мадеру. В последнее верилось с трудом, ведь всем было известно, что налетчики не признают ничего, кроме местечкового самогона, предпочитая его прочим напиткам. Но, с другой стороны, самогон требует сала, и трудно представить, что его можно было заедать устрицами или осьминогом по-пикардийски. Поэтому сомнения гасились в корне, чтобы не ломать всей легенды.

К описываемому моменту Лукоморск представлял собой уютный южный городок, зеленый от кипарисов и тиса, дикого винограда и плюща, в изобилии разросшегося на стенах дворов. Даже гражданская война, в результате которой городок не единожды переходил из рук в руки и менял власть, не особо обезобразила его внешний облик. Одно время в городке проживал известный скульптор Грум-Гурановский, спасавшийся субтропическим климатом от одолевающей его чахотки. Результатом пребывания в городе этого скульптора явились многочисленные гипсовые и даже мраморные скульптурные группы на улицах и площадях городка. Больше всего пересудов вызвало открытие копии знаменитого фонтана «Писающий мальчик», который в народе прозвали просто и незатейливо «Ссыкуном». Говорят, при открытии фонтана один из сельчан, прибывший специально на это события из близлежащей Дурновки, покачал головой и отметил слабость фонтана, на что один из местных жителей тут же отозвался:

— Та що ты хочешь? Вин же хлопчик еще!

Вот неподалеку от этого достопримечательного фонтана, который не работал по случаю гражданской войны, и проживала мать смуглолицего юноши из ЧК. По дороге Антон с ним познакомился. Звали его Остапом, а фамилия у него и в самом деле была забавная — Котик. Мать его оказалась полненькой круглолицей хохлушкой, перевалившей уже тот возраст, когда природная миловидность постепенно начала уступать место косметическому вмешательству. Впрочем, о какой косметике можно говорить, если пудра «Коти» и духи «Л*оДор» изготовлялись исключительно на Молдаванке? Дарья Фотиевна это хорошо знала, а потому для подчеркивания своих женских достоинств использовала природные средства — сажу, буряк, корень солодчи и десяток-другой менее известных, но эффективных заменителей.

И щеголяла она в длинной синей юбке и голубой кофточке на костяных пуговицах. Постояльцу Дарья Фотиевна откровенно обрадовалась, поэтому и цена за постой, установленная ей, оказалась вполне даже приемлемой.

И комната была светлая чистенькая, с геранью на окне и постелью, на которой белели взбитые пуховые подушки. Более всего Антона порадовал отдельный вход — всегда можно уйти, не беспокоя хозяев.

Хозяева оказались деликатными, после расчетов они оставили Антона одного.

Некоторое время он слышал их голоса — хлопец восторженно объяснял матери, что их постоялец столичный писатель, который приехал в Лукоморск, чтобы написать роман о революции.

— Як Гоголь? — певуче удивилась мать.

— Та шо Гоголь! — степенно объяснил хлопец. — Выше, мамо, берите. Як Тарас Шевченко.

* * *

Ложиться на неразобранную постель казалось кощунством.

Антон сел за стол, некоторое время смотрел на начинающий зеленеть сад. Вот он и на месте. Но, если говорить честно, пока даже не представлял, с чего ему начать и как приступить к выполнению задачи. Хорошо, что город оказался в руках красных. Будь здесь белые или тем паче немцы, работать было бы значительно труднее. Он вспомнил, как сидел в кабинете Бокия.

Худощавый, с удлиненным бледным лицом, в черном гражданском и потому непривычным для глаза костюме, Глеб Иванович расхаживал по кабинету.

— Нет, Антон, это не бред, — сказал он. — Эта информация исходит от источника, заслуживающего безусловного доверия. Мы не знаем, что там произошло и что за существо это было, но факт, что оно выступало на чьей-то стороне, а значит, каким-то образом подчинено человеку — это не вызывает сомнения. Кроме того, из Лукоморска поступали самые противоречивые сообщения, в некоторые невозможно даже поверить. Но невозможность восприятия и невозможность существования — две разных вещи.

Будем рассматривать вопрос так: перед нами неведомая сила. Страшная сила, непонятная, но реально существующая. Вопрос стоит так: можно ли приручить эту силу, чтобы она послужила делу пролетарской революции? Если этого сделать нельзя, надо поставить вопрос иным образом — как сделать, чтобы эта сила не угрожала делу пролетарской революции.

— Глеб Иванович, — поднял руки Кторов, — я не политик. Мое дело найти и доложить.

— Это ты зря, — еле заметно улыбнулся бледными губами его собеседник. — Разведчик вне политики не бывает. Я такими вещами давно интересоваться начал, еще до войны. Понимаешь, мир велик, в нем хватает места для любых, казалось бы, совсем невозможных чудес. Был такой инженер Оленин, одно время активно оптикой и теплотехникой занимался. Он к Колчаку ушел. Умный человек, а перспектив не увидел. Так вот, мне известно, что он в Сибири изобрел чудовищный луч. «Борьбу миров» Герберта Уэллса не читал? Там марсиане тепловым лучом пользовались. Вж-жик, — Бокий сделал рубящее движение ладонью, — и английский крейсер напополам. Так вот, нечто подобное этот Оленин изобрел, называл он свое изобретение теплорезом. Гургиянц даже плиту металлическую доставил. Представляешь — стальная плита в пять-семь сантиметров толщиной, а по ней надпись, словно лобзиком выпиливали: «Оленин, 1918 год, проба пера». Ты только прикинь, что могло бы произойти, дойди его тепло-рез до промышленного изготовления и поступи он на вооружение к адмиралу? Только не повезло инженеру, что-то он не рассчитал и погиб при взрыве в своей лаборатории. И наоборот — нам повезло, и очень сильно повезло. И такие случаи не единичны, Антон. Революция не может выпускать из своего поля зрения подобные вещи, в противном случае она захлебнется в собственной крови. Так что ты уж постарайся, Антон, сильно постарайся. Комиссию туда посылать нет никакого смысла, ну помахают они там наганами, арестуют с десяток жителей, так люди замкнутся — и все. А один человек при известной сноровке может выяснить многое. Понимаешь?

В свете слов Бокия визит неизвестных в Лукоморск Кторову не нравился. Нет, вполне возможно, что незваные визитеры и в самом деле являлись курьерами врангелевской разведки. Только почему они сели в поезд в Ростове? Откуда у них все эти украшения — ведь хорошо известно, что Врангель в деньгах последнее время сильно нуждается, не могли от него ехать люди с такими ценностями. А самое главное — зачем такие ценности везти в Лукоморск, особого стратегического положения не имеющий? Ничто не указывало и на наличие в Лукоморске крупных контрреволюционных сил, способных повлиять на расстановку сил на юге. Поэтому Антона тоже интересовало, кто были эти люди, к кому они направлялись и зачем везли в Лукоморск столько золота и камней. А из этого, в свою очередь, проистекало, что без откровенного разговора с начоперотделом местного ЧК никак не обойтись, и Кторов заранее недовольно морщился от неизбежности этого шага. Однако раскрываться перед местными товарищами ему рано или поздно придется. Впрочем, в любом случае торопиться не следовало, а вот залегендировать до конца свое появление в городе следовало немедленно. И начать следовало с приобретения бумаги для будущей рукописи.

* * *

Уже спускаясь к майдану Незалежности, Антон Кторов понял, как мал этот городок. Жители домов с интересом разглядывали незнакомого человека, пестрой стайкой за ним плелась детвора, а встречные приветливо здоровались. Кторов отвечал на приветствия, чувствуя себя от столь пристального внимания не в своей тарелке. Центр города, коим являлся майдан Незалежности, и являлся центром — обок с ним высилось несколько трехэтажных домов. Над одним лениво колыхалось красное знамя, над вторым — жовто-блакытное, другие были без флагов, но множество прикрепленных у входа табличек указывало на то, что и они являются государственными учреждениями. Здесь же притулилось несколько магазинчиков, ютящихся в полуподвалах. По левой стороне располагался рынок, и в открытые его ворота было видно, что продавцов (да и покупателей) на нем не шибко много. Продавцы, в основном степенные сельские дядьки и пышногрудые большеротые бабоньки, зевали, судачили между собой и грызли семечки, ловко швыряя их в рот из далеко отставленной руки.

На рынке Кторову пока нечего было делать, хотя и оставлять без внимания подобное место, порой являющееся источником бесценной информации, не следовало.

Лавку, торгующую канцелярскими принадлежностями, он нашел сразу. Убогость ее бросалась в глаза — ни тетрадей, ни цветных карандашей и акварелей, да и из бумаги была лишь зеленоватая, грубо нарезанная упаковочная, которая продавалась на фунты. Антон взял два фунта, чернильницу, пузырек чернил и ручку с запасом перьев «рондо», подождал, пока ему покупку завернут, поговорил со стоявшим за стойкой человеком, по виду которого невозможно было понять — государственный ли он продавец или в приказчиках ходит.

В городе было двоевластие.

Особо оно ничем не проявлялось — только в одном здании засели самостийники и последователи Рады, которые люто ратовали за независимость от Москвы. «Не дадим москалям нашим салом подавиться, — выступали они на митингах. — Спасем москалей от лютой смерти — оставим сало да бураки на Вкраине!». Их пока не гнали в силу политических причин, и ЧК пока не особо трогал националистов, не иначе и в ЧК сидели люди, не знающие, каким задом или передом к ним та или иная власть повернется.

В самый разгар разговора в лавке появился огромный черный кот, равнодушно оглядел Кторова, брезгливо обнюхал штанину его брюк и развалился на свободной от товара полке, прикрыв зеленые глазищи. Сказать, что кот был огромен, все равно что ничего не сказать. По прикидкам Антона, живым весом кот был фунтов под сорок, если не больше. Продавец видимо смутился, начал запинаться и время от времени поглядывал на кота, словно мысленно вопрошал того, не сболтнул ли чего лишнего. Кторов сразу ощутил возникшую напряженность, заторопился, забрал покупки и поднялся на улицу по скрипучей деревянной лестнице с широкими ступенями.

На базаре было по-прежнему безлюдно. Торговали самым незамысловатым товаром — копченой скумбрией, свежими бычками и кефалью, солеными огурцами, квашеной капустой, зерном, густой деревенской сметаной, молоком парным, молоком квашеным, молоком топленым, маслом растительным и — салом. Сало было знаменитое — с мясными прожилками в пять слоев, пахнущее чесночком, вишневым листом и укропом, а рядом коричневыми брусками лежало сало копченое, один вид его уже притягивал взгляд, а запах пьянил и дурманил, возбуждая немедленный и обязательный аппетит. И Антон не удержался — за пятьдесят карбованцев взял темный брусок и кусок домашнего ноздреватого хлеба, выпеченного в домашней печи, уже представляя со слюной во рту, как вернется на квартиру, нарежет тонкими кусочками это дивно пахнущее сокровище, уложит эти кусочки на ломоть хлеба…

— Так что, товарищ, устроились? — прервал его гастрономические размышления знакомый голос.

Кторов обернулся.

В двух-трех шагах от него стоял коренастый начоперчастью Павел Гнатюк и доброжелательно улыбался.

— Ге, — сказал он. — Вам бы в мирное время здесь погулять. Какой базар был, какой базар! — Причмокнул, мечтательно и маслянисто улыбаясь, вздохнул, развел руками и почти виновато добавил: — Вот побьем контру в мировом масштабе — так милостью прошу!

— В мировом масштабе, — усмехнулся Антон и кивнул в сторону жовто-блакытного стяга. — Сдается мне, вы в городском масштабе никак не управитесь.

— Так шо ж, — рассудительно сказал Гнатюк, — ничего лишнего самостийники себе не дозволяют, а что грозятся москалей сала лишить, так то ж еще не преступление. Иной раз вожди с трибун и не такое балакают, та мы ж понимаем — политика!

— Послушайте, Гнатюк, — поинтересовался Антон. — Баня у вас имеется? Что-то запаршивел я в дороге, сами знаете, в поезде вшей нахвататься запросто можно.

Гнатюк расцвел в улыбке.

— Баня! — презрительно сказал он. — Шо баня, товарищ! Тю! Тут к твоим услугам Черное море! — Подумал и добавил: — Только у катакомб не советую купаться.

— Опасно? — спросил Кторов.

— Разное, товарищ, может случиться, — уклончиво сказал чекист. — И что, понимаешь, характерно — не всегда приятное. А тут еще те гниды врангелевские, вымя сучье, похоже, в катакомбы ушли. Да думаю, недолго они там продержатся.

— Так холодно же еще, — мысленно ежась, сказал Кторов. — Вода-то, поди, еще не прогрелась.

— А горилка на ще? — ухмыльнулся Гнатюк. — Да сами побачьте, в плаще-то уже жарко.

Глава пятая

Не зря хохлы говорят, что с салом любое дело веселее спорится.

Брусочек копчености кончился на удивление быстро, хотя хлеба еще оставалось вполне достаточно, и Антон Кторов понял, что пора идти к морю. Идти пришлось недалеко — как-то вдруг открылся галечный берег с площадкой маленькой мокрой пристани на деревянных сваях. У пристани были привязаны пара баркасов и несколько лодочек, которые покачивались на зеленоватых волнах. Недавняя непогода пригнала к берегу сотни небольших медуз, и они сейчас покачивались в воде белыми полупрозрачными мешочками.

Кторов огляделся.

Город располагался на большой подкове залива. Слева над морем нависала темным массивом огромная гора, поросшая низкорослым кустарником, знавшим еще меловой или юрский период, справа белели скалы с редкими вкраплениями зелени — морщинистые, растрескавшиеся, они напоминали лицо старого человека, уставшего от случившейся с ним жизни. В море трещал мотор, и какая-то фелюга косо скользила к горизонту, где волны сливались с синевой неба.

Вода была холодной, но вполне терпимой.

Кторов искупался, собрал по берегу сучья и досточки, разжег костер и тщательно прожарил над ним одежду, уделяя особое внимание швам — в швах потрескивало, и это значило, что меры предосторожности Антон принял своевременно: поезд наделил его нежелательным соседством вшей.

За свою короткую жизнь Антон попадал в самые различные переделки, поэтому готов был ко всему. Он бедовал в высокогорных районах Тянь-Шаня, в одиночку пересек Каракумы, был в плену у казахского бая Агая и батраком у горцев за Марухским перевалом, даже бесправным матросом на одной из турецких фелюг ему довелось пробыть почти месяц, а уж это такие лишения, что про них и вспоминать страшно, не то что писать. Внутренняя собранность помогала Антону выживать в любых обстоятельствах. Вот и сейчас он вдруг ощутил настороженность. Не отпускало чувство, что за ним наблюдали. И наблюдали как раз из района катакомб — белых растрескавшихся скал, которые скрывали многочисленные входы в тесные подземелья. Продолжая беспечно сидеть у костра, Кторов осторожно оглядывал скалы. У одного из каменных валунов, похожего на яйцо огромной птицы, блеснула стеклянная искра. Он не ошибся, за ним действительно наблюдали. Кторову такое повышенное внимание к себе не нравилось. Неторопливо одевшись и проверив оружие, убедившись в его исправности и готовности к выстрелам, Кторов неторопливо побрел в сторону белых скал, всячески изображая незаинтересованного человека, ничего не знающего о местной жизни.

Идти пришлось довольно долго, это только на первый взгляд казалось, что до белых скал рукой подать, на самом деле до них оказалось минут тридцать неспешного ходу.

У валуна никого не было.

Но следы выдавали недавнее присутствие человека. Песок вокруг валуна был истоптан, но вот что странно, — по зрелому размышлению следовало признать, что все эти следы были детскими. Даже будучи глубокими, они были не более как тридцатого-тридцать второго размера — в ладонь Кторова, и, следовательно, могли принадлежать лишь подростку двенадцати или тринадцати лет. Глупо полагать, что кто-то из них был шпионом. А тем более бандитом. Скорее, где-то здесь нашли пристанище беспризорные, которых гражданская война наплодила в изобилии.

Он огляделся по сторонам и едва не присвистнул в изумлении. Неподалеку явно имелись пещеры, но странное дело — входы в них были устроены так, что совокупность их делала поверхность скалы похожей на человеческих череп: два темных проема напоминали глазницы, еще один — продолговатый и расположенный ниже — напоминал нос. А длинная темная расщелина еще ниже казалась похожей на широкий рот, украшенный острыми клыками белых известняковых валунов. Белые валуны эти отличались от скальной породы, поэтому смело можно было сказать, что камни эти сюда принесены людьми, причем не слишком давно.

Подниматься к пещерам Антон не стал. Маленькие бандиты порой бывают опаснее взрослых: они сами не знают страха смерти, а потому беспощадны к остальным. Он постоял немного, раскачиваясь на носках, потом решительно зашагал обратно.

Легко было Бокию и Дзержинскому посылать его туда — не знаю куда, чтобы найти то — не знаю что. И пугали его напрасно. Обычный был городок — провинциальный. И чудесами в нем не пахло.

* * *

Не зря Антонов Кторов вспоминал про Глеба Ивановича.

Бокий в это время сидел в своем кабинете, а напротив него с деликатной развязностью человека, знающего себе цену, курил Блюмкин.

— Яков Григорьевич, — Бокий сердито отмахнулся от дыма. — Будь серьезнее.

— Так я и говорю, — блеснул стальными зубами Блюмкин. Свои ему выбили петлюровцы, когда после скандала, связанного с убийством немецкого посла Мирбаха, он нелегально переправился на Украину, чтобы работать в подполье. — Серьезный, очень серьезный человек. До революции преподавал физику в Казанском университете. Сейчас сидит в Гатчине на даче и работает. У него там целая лаборатория, и скажу тебе, Глеб Иванович, хорошо оснащенная лаборатория. Зовут этого человечка Гросс Фридрих Павлович, до революции был приват-доцентом, сейчас, как и весь ученый люд, на вольных хлебах. Занятные вещи этот Гросс излагает. Тебе бы самому послушать интересно было бы. С помощью системы зеркал он пытается заглянуть в будущее. Не знаю, насколько ему это удается, но говорит он весьма занимательно. Так, например, этот Гросс утверждает, что советская власть продержится семьдесят лет, но все рухнет в конце восьмидесятых, когда власть в партии возьмет горбатый человек с Северного Кавказа. И еще он утверждает, что большая часть этого времени пройдет под правлением стального человека, и это правление принесет России могущество и жесточайшие страдания.

— Партия этого не допустит, — сердито сказал Бокий. — Она сама может поправить любого из зарвавшихся чинуш. Так что же, этот хрен казанский намекает на скорую смерть Ильича?

— Я разговоры его пересказываю, — блеснул улыбкой Блюмкин. Коротко стриженный, краснолицый, он сейчас казался значительно старше своих лет. — А интерпретировать эти разговоры ты меня, Глеб Иванович, уволь. Не хватало еще оказаться перед лицом революционного трибунала или тройки из ЧК. Я все к чему клоню, Глеб Иванович? Самому тебе надо на этого приват-доцента взглянуть, мне-то он уже примелькался, глаз на нем замаслился. Сам же говорил, что если наблюдаешь загадочную силу, сразу прикидывай, как ее обернуть во благо революции.

— Обыкновенный не лояльно настроенный к нам интеллигент, — уже менее сердито сказал Бокий. — Взять его да попугать крепенько, чтобы штаны застирывать пришлось. Все его предсказания сами из головы выветрятся.

— Не скажи, Глеб Иванович, — Блюмкина встал, сгорбился над горящей спичкой, выпустил в сторону от начальника клуб дыма. — В том-то и дело, что все не так просто. Действия Колчака он нам по полочкам разложил, словно в штабе у него всю жизнь просидел. Про нападение на наших дипкурьеров в Ревеле он тоже сказал, но мы, по своему обычаю, его сообщение мимо ушей пропустили. Теперь он по международным вопросам совсем что-то непонятное талдычит: мол, Германия, хоть и проиграет в войне, в конце тридцатых большую силу наберет, к власти придут не коммунисты, а какие-то национал-социалисты, которыми будет руководить человек мистических убеждений, и имя его будет начинаться на букву «А». Я смотрел, среди тамошних политиков ничего похожего нет, да и партии такой не существует. Мистики есть, «Зеленая лампа» там, то, се, но ничего похожего я не нашел. Но это не значит, что слова Гросса — чистый бред, сами знаете, условия появляются, когда общество созрело.

— Хорошо, хорошо, — примирительно выставил вперед руки Бокий. У него были длинные нервные пальца. «Как у пианиста», — отметил Блюмкин. — Я возьму этого Гросса на заметку. Что Есенин?

— Сережа? — Блюмкин усмехнулся. — Пьет.

— Талант, талант, — забормотал Бокий, невидяще глядя сквозь Блюмкина. — Ладно, у тебя скоро предстоят долгие и опасные поездки. Поручим все Агранову, он справится. Как у тебя с фарси?

Блюмкин засмеялся и выдал длинную непонятную тираду.

— Меня впечатляет, — сказал Бокий. — Но меня нетрудно обмануть. Главное, чтобы твое произношение понимали в Иране. В скором времени тебе предстоит войти в ЦК компартии Ирана.

— Я тут недавно Антошу Кторова видел, — с неожиданной ревнивой ноткой в голосе сказал Блюмкин. — Мелькнул и пропал. Новое задание, да?

Бокий сделал несколько шагов по кабинету.

— Задание дает Разведупр, — сказал он, потирая бритый подбородок. — Скажем так, Кторов выполняет ответственное поручение правительства РСФСР. По случаю чего находится в очередном отпуске.

* * *

Сколько не говори ишаку о свободе, он ее не осознает, пока на шее у него хомут.

Отпуск и работа под видом отпуска, как говорят хасиды, совсем разные вещи.

Раби Симон бен Шетах однажды сказал: «Истинное наслаждение — освободиться на время от мыслей и забот; подлинное бедствие — освободиться от них навсегда; настоящее горе — предаваться мыслям и заботам в то время, когда ты приготовился к наслаждениям».

Предстояло не только работать, предстояло еще создать видимость того, что ты и в самом деле писатель и выполняешь по мере сил и таланта своего указание Наркомпроса. Тем более что тяги к литературным трудам Антон Кторов особо не испытывал. Тем не менее он терпеливо исписал за вечер десятка два зеленых листов, стараясь делать записи нарочито неразборчивым почерком, поэтому из фраз можно было выхватить лишь отдельные слова: «конная лава», «слепящее сверкание клинков, которые в остроте своей не хранили на блестящих телах крови», «комдив Бурлаченко повел своих конников», а все остальное только угадывалось, как угадывается мускулистое тело под грубой гимнастеркой. Для непосвященных этого было достаточно.

На второй день пребывания Антона Кторова в Лукоморске зацвели алыча и слива. Улицы окутались бело-розовыми клубами дыма, дни стояли солнечными, и море было спокойным. Медузы отошли на глубину. К деревянному причалу прибило мертвого дельфиненка. Хмурые растрепанные вороны расхаживали по мокрому песку, оставляя на нем крестообразные отпечатки, и клевали тело дельфиненка, изредка вступая в сварливые хриплые перепалки. В парке у деревянной набережной играл скрипач.

Высокий, с морщинистым печальным лицом, худой, неуклюжий, похожий на линейку для измерения тканей, он был одет в темный костюм, лакированные штиблеты с белыми вставками, и на голове у него была широкополая темная шляпа. Скрипач играл не для сбора милостыни, для этого он был слишком талантлив — скрипка в его руках вела себя, словно женщина: она капризно всхлипывала, вздыхала, постанывала и негодовала, удивлялась и падала в забытье, оттого слушать скрипача было грустно, словно ты вдруг попал на площадь, где недавно кончился праздник, но еще рассыпано конфетти и повсюду кружат разноцветные воздушные шарики.

Около музыканта остановился невысокий круглолицый мужчина, лысина которого являлась естественным продолжением лица. Мужчина был в белой рубахе с расшитым воротником, соломенной шляпе и в чесучовых белых брюках, заправленных в мягкие коричневые сапожки.

— Жид, — радостно и удивленно сказал он, выпятив округлый живот, как женщина, старающаяся привлечь внимание окружающих к своей беременности. — Однозначно, жидяра!

Скрипач играл, не обращая на прохожего внимания.

— Ты не здесь играй, — сказал толстяк. — Ты там играй!

Скрипач продолжал игру. Смычок в его худых длинных пальцах сам казался естественным продолжением руки.

— Тебе говорят! — визгливо возвысился толстяк. — Му-зы-кант!

— Вы меня знаете? — удивился старик, опуская смычок, но еще придерживая подбородком скрипку.

— Нужен ты мне! — презрительно сказал толстяк. — Шел бы к своим, да им бы и будоражил мозги! После твоей игры плакать хочется, так мы за три года уже нарыдались!

— Этика — есть философия убеждения, — сказал скрипач, опуская скрипку. — Вы меня не убедили.

— Щас, — злорадно сказал толстяк. — Щас, сука, убедишься!

— Komm, — сказал скрипач, — nach der Schwanz! — Подумал и добавил: — Die Vogel![51]

Ура-патриоты только притворяются, что они храбрые. Услышав непонятные и страшные слова, толстяк ретировался, что-то бормоча под нос — то ли угрожал, то ли перед собой оправдывался, то ли встречу в самом недалеком будущем обещал со всеми ее неприятными последствиями. Глядя ему вслед, Кторов засмеялся. Смех этот, казалось, развеял очарование утра. А может, все произошло раньше, когда в тихое пение смычка вторгся визгливый голос толстяка?

Старик медленно убирал скрипку в футляр.

— Не обращайте внимания, — по-немецки сказал Антон. — Идиотов у нас пока хватает. Их даже с избытком.

— Глупость — единственное качество, которое человечеству дано в избытке, — кивнул старик и приподнял шляпу. — До свидания, господин Кторов.

Некоторое время Антон смотрел ему вслед, потом спохватился: старик назвал его по фамилии! Этой фамилии в Лукоморске не знал никто и не должен был знать. Вот тебе и конспирация! Он хотел догнать старика, чтобы спросить, откуда тот его знает.

Но не успел.

Из кустов вышел недавний знакомый Антона — огромный черный кот из канцелярской лавки. Кот остановился, поднял распушенный хвост, задумчиво и грустно пошевелил усами и буднично сказал, широко разевая розовый рот и показывая клыки, которым мог бы позавидовать тигр:

— Ну и попал ты, Антоша, в переплет! А еще разведчик!

Коты, и те о его миссии все знали!

— За хвост тебя и башкой о дуб! — помечтал вслух Кторов.

— Слова-то какие! — фыркнул кот. — Вы же интеллигент, Кторов! Впрочем, еще Ларошфуко сказал, что человека нельзя назвать в полной мере интеллигентным, если его язык бежит впереди мыслей.

Вот так! Приложил его кот. Башкой о дуб.

Глава шестая

Лукоморск попал в поле зрения Глеба Бокия не случайно.

Будучи студентом Горного института, Глеб увлекся различными загадками и тайнами. Все началось с одной лекции, на котором профессор Николай Степанович Костомыш неожиданно для всех студентов рассказал о сподвижнике великого Ломоносова, российского минералога Александра Карамышева, который изобрел прибор, названный им «Просветителем», для изучения земных недр, и даже демонстрировал его действие в присутствии многочисленных студентов Петербургского горного училища в рядовой день 27 января 1776 года. В результате продемонстрированного опыта, как показывали впоследствии очевидцы, Карамышев доказал, что любому непрозрачному известняковому шпату, удвояющему камень, можно посредством науки придать полную прозрачность. «Представьте, господа, — сказал Костомыш, — каким мог быть труд геолога, сколь безоблачным и малозатратным он мог быть, если без бурения скважин и трудоемкого изготовления шурфов мы могли бы наблюдать естественное нутро нашей матушки земли, определяя залежи разных руд и камней, течение и истоки нефти и родниковых вод, движение подземных пластов и превращения минералов. Увы! Увы! Увы! Труды Карамышева были бесследно утрачены, как многое из того, чем могла бы гордиться российская наука и в чем совершенно не нуждаются политические мужланы, правящие Россией».

Костомыш был известным фрондером и не стеснялся свободных язвительных высказываний в адрес власть предержащих. Но рассказ его запал в душу Глеба Бокия. Он навел справки и узнал, что Александр Карамышев был не просто преподавателем Горного училища, он в свое время блистательно окончил Екатеринбургское горное училище, Московский и Упсальский университеты, под руководством самого Карла Линнея защитил диссертацию о сибирских растениях и был избран членом-корреспондентом Российской и Шведской академий, являясь к тому же автором многочисленных научных работ по геогнозии[52], минералогии и химии. И вдруг блестящий исследователь, перед которым открывалось самое широкое поле деятельности, забрасывает все, оставляет Петербург и занимает должность директора ассигнационной конторы в Иркутске, где и прозябает последующие десять лет и лишь под конец жизни возвращается к научной деятельности, занимаясь поисками — и успешными! — рудных жил в районе Колываново-Воскресенских заводов. Причина столь странного поведения казалась непонятным многим, но не Глебу. Все упиралось в политику, черт бы ее побрал! Как только весть о том, что Карамышев может делать камни прозрачными, донеслась до полиции, на изобретение было наложено табу, а самого изобретателя сослали подальше. Втаптывать дворянина в грязь не стали, дали должность, но разве могла она сравниться с той жизнью, которую он мог прожить!

Пылкому воображению Глеба представлялись геологи, изучающие недра и видящие их внутреннюю суть, а потому могущие точно сказать, где нужно бурить скважину, а где даже не стоит пытаться, где необходимо закладывать рудники, а еще его буйному революционному воображению представлялись партийные боевики, которые с приборами Карамышева в руках, которые Глеб для себя называл интрагеоскопами, обследуют места возможного захоронения кладов, получая таким образом средства, необходимые для победы революции в России.

И все это кануло без вести в прошлом, потому что кто-то побоялся потрясения государственных устоев! Глеб Бокий испытывал к этому человеку ненависть.

Поэтому уже после революции, заняв значительную должность в ВЧК, Глеб Бокий приказал направлять в его адрес информацию о небывалых событиях, изобретениях, загадочных и тайных явлениях, имевших место на территории республики, и даже принялся подбирать для работы специальную агентуру. К тому времени он для себя уже делил разведку на политическую и научную. Первой должны были заниматься революционные романтики, фанатики и авантюристы, второе направление могло быть доступно лишь людям, имеющим определенный склад ума, для которых ночные бдения над зашифрованным посланием приносили большее удовлетворение, чем скитания во вражеском тылу, перестрелки и лихие захваты штабов и пленных. Глеб Бокий подбирал в эту группу аналитиков, способных расчленить явление на важнейшие составные части, дать полную и обоснованную оценку каждой из них и таким образом определить степень опасности (или полезности) изучаемого явления в самом недалеком будущем.

— Глеб, — сказал ему Дзержинский. — Вы расточительны. Вы смотрите в будущее, а мы пока решаем единственную тактическую задачу — удержаться у власти. Если мы не удержимся — все ваши идеи окажутся просто ненужными.

— Я вас сильно уважаю, — глухо сказал Бокий. — Но эту работу надо закладывать сегодня. Завтра мы уже опоздаем это сделать. Государство, особенно государство рабочих и крестьян, на которое ополчился весь мир, не сможет существовать без сильного научно-технического потенциала. Владимир Ильич это хорошо понимает, иначе бы мы не закладывали в голодное время такое количество научных институтов. Это требование времени.

— Да я согласен, согласен, — сухо и безрадостно рассмеялся Дзержинский, поднимая обе руки. — Только, дорогой мой Глеб Иванович, положение в стране пока требует от нас решения стольких политических задач, что на все остальное времени пока не остается. Вот вы в Петербурге были, сколько же расстрелять пришлось, чтобы в городе было спокойно!

Бокий сухо сказал:

— Слишком много стреляли, Феликс Эдмундович. Если бы не истерики Зиновьева, который во всем видел контрреволюцию, жертв было бы меньше. Кровожадный и трусливый человек. Если дать ему волю, в Питере останутся только он с семьей и его родственники.

— Революция, Глеб, невозможна без перегибов — она строится субъективно, ведь никакого опыта нет, и приходится всегда опираться на собственные суждения о будущем.

— Оттого-то мне и беспокойно. Обещали мир и спокойствие, а на деле залили страну кровью. Когда-нибудь с нас спросится.

— Достоевского начитались? — Дзержинский приподнялся и заглянул в глаза Бокию. — Не мы все начали, не мы. Мы сначала и Духонина отпустили, и Краснову с Корниловым под честное слово свободу дали. У тебя все?

Бокий подумал.

— Есть один человечек, — сказал он. — Бывший приват-доцент, зовут его Гроссом Фридрихом Павловичем. Мне доложили, что он с помощью зеркал пытается заглянуть в будущее. Так вот, он говорит о том, что эра Ульянова-Ленина в политике недолговечна, а его место займет некий стальной человек, выходец с Кавказа, и это правление принесет России высшее могущество и жесточайшие страдания.

Дзержинский сел на стул, с непонятным любопытством разглядывая Бокия.

— А что? — вдруг весело спросил он. — Мы-то с тобой знаем, о ком идет речь. И надо сказать, что это не худший вариант. Он более предсказуем, чем Лев Давидович и прочая шатия-братия. Как его, говоришь? Фридрих Павлович Гросс? С помощью зеркал, говоришь? Надо же — русский Нострадамус! — он сделал пометку на листочке бумаге, потом спохватился, что может показаться слишком бездушным, и тревожно поднял голову: — А что он говорит об Ильиче?

Бокий молча пожал плечами.

* * *

— И долго ты собираешься меня разглядывать? — спросил кот. — Извини, — Антон смущенно отвел глаза в сторону. — Но и ты должен понять, я раньше говорящих котов никогда не видел.

— Ты многого не видел, — кот с заметным усилием вспрыгнул на скамейку и лег рядом. — Но хорошо держишься, почти не удивляешься. И правильно — еще Гюго говорил, что животные суть не что иное, как прообразы людских добродетелей и пороков, блуждающие перед вашим взором призраки ваших душ.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил Кторов.

— Здрасьте! А на фига я тебя обнюхивал в подвале? — обиделся кот. — Сам понимаешь, полная информация о людях — залог успешной работы. Не веришь? Зря! — кот зажмурился и скороговоркой пробормотал: — Кторов Антон Георгиевич, одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года рождения, родился в Одессе, там же окончил реальное училище и позже Одесское коммерческое имени императора Николая I, под судом и следствием состоял дважды, участвовал в боевых действиях против румынской армии, после октябрьского государственного переворота работал в Одесской ЧК, потом в Наркомпросе, ну, темные страницы твоей истории мы пропустим, хотя они и могут сыграть определенную положительную роль, затем был рядовым на Западном фронте с Юденичем, потом в Первой Конной, подполье, Разведупр, и наконец особо секретный научный агент коллегии ВЧК. Владение языками: идиш, немецкий — отлично, французский — хорошо, румынский и польский — на троечку. Ну, и награды: два ордена Красного Знамени — оба за выполнение специальных заданий правительства РСФСР. Ничего не упустил?

Ошеломленный Антон медленно приходил в себя.

— И что, вся эта информация есть в моем запахе? — спросил он.

Кот недовольно дернул хвостом.

— Дорогой ты мой, — сказал он. — Ты даже не представляешь, сколько информации может извлечь из вашего запаха умное животное. Я, конечно, не говорю о полицейских собаках, хотя этот их хваленый пес Треф был весьма и весьма неглуп. Но с котом ему, конечно, никогда не сравниться, он всегда брал только верхним чутьем. Будем считать, что знакомство состоялось?

Антон Кторов вздохнул. В его профессии удивляться не следовало ничему.

— Почти, — сказал он. — Я до сих пор не знаю, как мне называть… — он замялся, не зная, как обращаться к коту: обращение на «вы» казалось выспренним и смешным, а обращение на «ты» выглядело излишне фамильярным.

— Можно на «ты», — угадал его сомнения кот. — Считай, на брудершафт мы уже выпили. А зовут меня Баюном Полосатовичем. Не слишком сложно?

— Да нет, — сказал Антон. — Все нормально. Но ты, Баюн Полосатович, тогда понимаешь, зачем я здесь оказался?

Кот приоткрыл один глаз.

— Вот только в карьер не гони, — предупредил он. — Ну понравился ты мне, решил тебя немного просветить насчет жизни в Лукоморске.

А в агенты меня записывать не надо — я кот, который гуляет сам по себе. Поэтому я ни за белых, ни за красных, а зеленых я вообще терпеть не могу.

Он повозился, тяжело забрался передними лапами на колени Кторова и, подняв тяжелую голову, посмотрел ему в глаза.

— Чего сидишь? Кошки никогда в доме не было? Погладь, баки почеши, за ушком — но только осторожно, не люблю, когда грубо ласкают.

Дождался прикосновения пальцев и басовито с перерывами заурчал. Словно «паккард», прогревающий двигатель перед зданием Совнаркома.

Черт знает что происходило! Красный разведчик Антон Кторов сидел на скамеечке парка провинциального приморского городка и вместо того чтобы истово исполнять порученное ему дело, выглаживал говорящего кота, пытаясь таким образом добиться его благосклонности.

— Слышь, Баюн, — негромко спросил Кторов. — А почему Полосатович?

— Дурак ты, — сонно пробормотал кот, — потому и человек. Полосатом моего отца звали. Так ты поверь, рядом с ним ни одна тельняшка рядом не стояла. Я на эти тельняшки в прошлом году насмотрелся, когда красные город брали. Сплошное безобразие… — он повернул морду удобнее и, явно желая соблюсти объективность, сказал: — Впрочем, белые тоже не подарок — городские интеллигенты, такие с любого безо всякой жалости шкурку снимут!

Полежал немного, задумчиво пробуя когтем ткань штанины человека, нервно зевнул и добавил:

— Кумковцы еще хуже — они по три шкуры драли и при этом раз пять в году.

* * *

Что и говорить, все мы воюем за чьи-то свободы.

Что такое свобода — не знает никто. И это понятно, ведь никто из нас не был поистине свободным, все жизнь абстрактную свободу от нас заслоняли какие-то непонятные, но вполне зримые и конкретные жизненные обстоятельства. Тем не менее каждый из нас хорошо представляет, что за свободу надо бороться, отдавая борьбе все свои силы, а если потребуется, то и не жалея самой жизни. И никто даже представить себе не может, что свобода — понятие абстрактное, а вот жизнь конкретного человека представляет собой реальную субстанцию, которую при желании очень легко взять за кадык, чтобы вытряхнуть из живого человеческого тела то, что мы называем душой. Чаще всего, говоря о свободе, мы имеем в виду еще не обозначенные обязанности, которые мы добровольно взваливаем на себя, избавившись от обязанностей прежних, уже надоевших нам. В понимание свобод каждый вкладывает свои понятия, а вы уж поверьте — ни одно существо на земле не рождается без обязанностей. Даже птичка тари — и та самими природными законами обязана ковыряться в зубах крокодила, но по наивности и птичьим мозгам своим считает, что раз крокодил ее не глотает, то это ее свобода. Что же говорить о человеке, жизнь которого состоит из непомерных обязанностей, которые — поскольку они являются закономерными проявлениями и дополнениями случайности — объявил нашими свободами?

Гражданская война разделила всех в соответствии с пониманиями нами пределов наших свобод, но объединила в главном — методах достижения этих свобод. Почему-то всеми однажды и навсегда было решено, что свобод можно добиться одним-единственным путем — в результате борьбы, той самой борьбы, в которой отдельная человеческая жизнь не имеет какой-либо ценности, ведь каждая человеческая жизнь есть всего лишь средство достижения этих свобод. Причем терялось главное: для кого эти свободы будут достигнуты?

Человек — всего лишь пылинка на дорогах гражданской войны, пылинку эту малое мгновение носит ветер, носит до тех пор, пока она не найдет свое успокоение в жирном черноземе, терпеливо ожидающем посева зерна, из которого произрастет будущее.

Лишь немногие полагают, что они сеятели, и уж совсем ограниченный круг людей понимает, что от посева ничего не зависит. Ростки будущего прорастают там, где их вовсе не ждут. На вспаханных битвами и удобренных кровью полях прорастут лишь чертополохи, те красивые и неприхотливые растения, которые не зависят от сеятелей, ибо прорастают они помимо чьей-то воли, а делают это просто в силу необходимости, дарованной природой, той самой свободы, которая, по выражению философов, есть проявление и дополнение необходимости, в силу которой во вселенной и существует жизнь.

К борьбе за общие свободы всегда примазываются самые подозрительные личности, разного рода авантюристы стремятся использовать общую борьбу для обретения личных свобод. Одним из таких авантюристов был Александр Кумок.

Дореволюционная жизнь его была остра, проста и незатейлива, как плотницкий топор.

С трудом окончив реальное училище, Александр Кумок понял, что научная стезя не для него. Впрочем, и все остальные, где нужно было прилагать усилия для того, чтобы добиться в жизни успехов, тоже оказались не для него. Больше всего юный Шура Кумок любил валяться на крутой скале, нависающей над морем, и мечтать о кладе. Он даже ясно представлял себе, как с лопатой приходит в грот Голова Великана — тот самый, вход в который из-за пробитых природой отверстий и полоски белых валунов внизу напоминал весело скалящийся череп. Там он копает в самом углу и натыкается на железный сундук, зарытый греческими пиратами, весело и удачно грабившими турков и крымских татар. Вскрывает сундук… Остальное любой поймет без лишних слов. Александр так уверовал в это, что некоторое время и в самом деле не расставался с заступом, и в пещере было вырыто немало ям там, где, по расчетам Кумка, должен был находиться сундук.

Клада не было.

Со временем Александр Кумок охладел к поискам сокровищ и перестал верить в вещие сны, которые все еще продолжали ему сниться. Теперь Кумок отлично понимал, что это не Господь подсказывает ему, а Сатана искушает, поэтому вместо заступа он стал брать на прогулки револьвер «лефоше», у которого в рукоятку был удобно вмонтирован нож. И надо же было такому случиться, что на узкой дорожке ему одним жарким августовским днем повстречался грек Папа Папандопуло, который шел к морю по своим контрабандным делам и решил срезать путь. Что там у них произошло, не знает никто, но как бы то ни было, Александр Кумок облегчил жизнь Папы на пятьсот полновесных николаевских рублей. Обиженный грек поспешил в полицию, и Саша Кумок получил свой первый срок. Срок оказался небольшим — судьи учли возраст преступника, которому к тому времени едва исполнилось тринадцать лет, его социальное положение, а также личность потерпевшего, который симпатий к себе не вызывал. Выйдя на свободу, обиженный Александр поспешил встретиться с Папой Папондопуло, облегчил его кошелек уже на полторы тысячи рублей и при этом нанес Папе легкие, но оттого не менее болезненные повреждения организма. Теперь уже судьи были настроены к Александру куда менее лояльно и, учитывая повторность преступления, его дерзость и бесшабашную наглость, приняв во внимание общественную опасность обвиняемого, приговорили Кумка к четырем годам каторжных работ. Оказавшись по примеру декабристов в Акатуе, на Нерчинской каторге, Кумок быстро приспособился к местным условиям, а через пять месяцев зарезал правящего каторгой Петю Кумылгу — из Иванов, не помнящих родства, за что получил довесок в два года. Но стать героем каторги он не успел — грянула февральская революция, и каторжников распустили по домам. Александр Кумок вернулся в Лукоморск и, не теряя времени, дождался Папу Папандопуло на морском берегу. О чем они спорили и сколько денег Кумок взял у него на этот раз, никто не узнал, но труп Папы нашли через два дня, когда в ушах и носу контрабандиста уже поселились маленькие крабы-бокоплавы. В городе и губернии к тому времени воцарился полный бардак, империя рушилась, в далеком Питере власть взяли в свои руки неведомые большевики, о которых никто ничего толком не знал. Кумок ушел в банду екатеринодарского отчаянного экспроприатора Мишки Чепеля по прозвищу Сладкий Мальчик за его любовь к организации налетов на сахарные заводы. Было тогда Кумку восемнадцать лет, и он осознал нехитрую истину — всегда прав тот, кто стреляет первым. Поэтому тренировался он каждый день, патронов для этого не жалел и успевал в серебряный полтинник, подброшенный высоко в воздух, всадить пулю из нагана, с которым он не расставался даже в постели, хотя по-прежнему самые нежные чувства испытывал к «лефоше», на рукояти которого он сделал восемь зарубок.

Миша Чепель был слишком занят, чтобы обращать внимание на честолюбивого и слишком быстро взрослеющего юношу. И совершенно напрасно. В девятнадцать лет Сашка влюбился в актрису екатеринодарского театра Марию Семенову, которая молоденького поклонника ценила не слишком высоко, но обожала подарки, которые он ей делал. К тому же Кумок прилично говорил по-французски, и это поднимало его в глазах провинциальных артистов и завсегдатаев театра. Сценично обставив все, Мария отдалась молодому бандиту. Александр потерял голову, запустил руку в отрядную казну и, чтобы свести как-то концы с концами, в одной из попоек после успешного грабежа очередного сахарного завода пристрелил потерявшего бдительность Чепеля и встал во главе банды, которая отныне стала именоваться Первой партизанской бригадой деклассированного элемента имени Лесажа. Красные постепенно набирали силу, и Сашка предпочел покинуть негостеприимные места и обосноваться в окрестностях Лукоморска, где он знал все. Актриса, к тому времени ставшая его капризной и жадной любовницей, также примкнула к отряду и вскоре зарекомендовала себя еще более безжалостной разбойницей, заслужив среди местного населения кличку Паучиха.

Наступало время, когда трудно уже было выжить даже близ Лукоморска, но Кумок не спешил покинуть родные места, его словно что-то удерживало здесь. Ему вновь начали сниться вещие сны, в которых он шел с заступом по Голове Великана и точно знал, где следует копать, чтобы найти клад. Мария к его снам относилась смешанно: с одной стороны, ей было смешно, потому что она знала — никакого клада нет. С другой стороны, она часто задумывалась над снами Кумка — просто так ничего не снится. Поэтому она раскрывала сонник Миллера и искала хоть какое-то указание, но безуспешно — подобные сны герр Миллер не упоминал и не комментировал.

Глава седьмая

Вернувшись домой, Антон Кторов обнаружил на своем столе кринку молока, заботливо прикрытую куском ноздреватого хлеба, и рядом — завернутый в чистую тряпицу добрый шмат лукоморского сала, которое еще год назад являлось бесценной валютой и имело хождение во всем крае наряду с самогоном и рулонами керенок. Керенки в отдельных купюрах ничего собой не представляли, но в рулоне имели определенную ценность — ведь счет девальвированной валюты уже шел на миллионы, в отличие от них сало с самогоном как материальные ценности имели не в пример большую стоимость — за фунт сала или бутылку самогона этих керенок было мотать и отматывать.

Несомненно, что оставлено это было с женским умыслом, но Антон, не чинясь, уплел все, запив молоком, справедливо рассудив, что голод не тетка, а остальное как-нибудь рассосется. Заводить любовные шашни в этой командировке Кторов не собирался, ему говорящего кота с головой хватило.

Дал ему кот пищи для размышлений!

— Ты не отвлекайся, — строго сказал Баюн Полосатович. — Чеши давай! Я тебе кто теперь? Теперь я тебе кто-то вроде агента, даром что подписку не давал. Был такой у царя человечек, Зубатов ему была фамилия. Так вот он говаривал, что для пользы дела жандарм должен любить своего агента, как члена семьи. Я на это не претендую, но чесать тебе еще учиться и учиться. Помню, у нас здесь однажды князь Вяземский квартировал. Дворянин, но с обхождением. Вот он кошачью душу понимал!

И с меня сразу всего не требуй. Тайна, брат, она тогда удовлетворение от разгадки дает, когда эта разгадка не сразу постигается. А ты думал: вени, види, вици? Как не так, Антон Георгиевич, как не так! Вот тебя завтра бойцы из ЧОНа с собой позовут. Как писателя, конечно. Лестно же перед писателем предстать героем в белых одеждах, этаким дон Кишотом. Ты, конечно, откажешься. И зря, хочу тебя предупредить. Многое узнаешь, многое увидишь, да и народец к тебе доверием проникнется. А ведь это главное — расположения да доверия добиться. Ты, главное, наган с собой возьми, в нем у тебя пули особые — серебром пахнут.

— Не учи ученого, Баюн, — сказал Кторов строго. — Учитель выискался. Мало того что на колени забрался, ты еще и в душу пытаешься залезть. Ты мне вот что скажи: были события, о которых я тебя спрашивал, или бред это?

Кот обиженно сел, щурясь, разглядывал нового знакомого.

— Странный ты человек, Кторов, — сказал он. — Ты кого спрашиваешь? Ты ведь говорящего кота спрашиваешь, и тебе это даже странным уже не кажется. Думаешь, сейчас он все тебе выложит. Зря, зря. Понимать должен — это Лукоморск, тут тебе еще многое странным покажется. Помнится, здесь у нас Александр Сергеевич проездом бывал с родительницей своей. Милейший мальчишка — как разинул рот, так до отъезда его не закрывал. «Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит!»

— А это правда? — поинтересовался Антон.

— Поэтическое преувеличение, — довольно мурлыкнул кот, елозя мордой по кторовским коленям. — Что ты хочешь, ему еще двенадцати не было. Но путаться в Лукоморске ни с кем не советую. Чешуя да слизь еще полбеды, можно на настоящие неприятности нарваться. Солитера хватал когда-нибудь? То-то и оно! Выйди в полдень на берег, многое поймешь.

Кот снова сел.

— Разнежился я здесь с тобой, — сурово сказал он. — Но я в тебе, Кторов, не ошибся. В среду сюда приходи. В это же время. Валерьянки захвати, рыбки, лучше, конечно, речной, морская мне уже как кость в горле. Ты ведь радоваться должен — такие агенты не каждый день случаются, никто ведь на меня и подумать не может, а я существо наблюдательное, интересующееся, потому и потянуло к тебе, ведь ужас как поговорить захотелось. Тут ведь больше молчать приходится. Подашь голос — живо камнем голову пробьют, а то и на костре сожгут. Сам понимаешь — малороссы, еще Гоголь отмечал, что они в глубине души остаются язычниками.

— Так значит, завтра мне с ЧОНом лучше все же поехать? — вспомнив разговор, поинтересовался Антон.

— А то! — ответствовал кот, вытянулся, запустив когти в скамью, и для остроты ощущений подрал ее немного — не до свежих белых царапин, а так, чтобы сноровку и остроту когтей показать.

* * *

Проснулся Антон уже ночью — от голосов на улице.

Некоторое время он лежал, прислушиваясь к невнятному разговору за окном, постепенно разбирая голоса — говорили между собой Остап Котик и его мать Дарья Фотиевна.

— Вы поплавайте, поплавайте, мамо, — ласково говорил юноша. — Я ж понимаю, трудно вам на берегу усидеть, сохнет все. А я утречком раненько с тележкой на берег приеду, чтобы вам не подсыхать долго.

— Так проспишь же ты, Ося, — грудным голосом отозвалась мать. — Прошлый раз проспал, и вообще, у меня на тебя надежда небольшая. Ну что ты в ней нашел, в этой своей Чека? Не ровен час убьют, сколько ж разной погани по земле скитается. Та я ж все жданочки выплачу!

— Ой, мамо, — с некоторой резкостью сказал Остап. — Снова в тот же суп воду льете! Сколько ж можно? Стары вы уже, не поймете, в чем острота и цымус революции. А я вам так скажу, люди эти ваши отлучки тоже понять неправильно могут, скажут однажды: а куда это Дарья Фотиевна плавает по ночам? И кто ж тогда вам добро сделает, кто листком от непрошеного взгляда прикроет? Кто, если не сын родной! — Так-то оно так, — соглашалась мать. — Да все равно боязно мне.

— А это уж обязательно, — вздохнул Остап. — Все боятся, и главное, по нашей жизни — боятся всего. И человека незнакомого, и стука в дверь ночного непрошеного… Так жизнь такая, мамо, пошла. Не нам ее менять, сил у нас на то не хватает. — Он помолчал, потом сказал: — Так я вас провожу до берега? Время-то, мамо, ночное, опасное.

— Да проводи, — согласилась мать. — А утром не приходи, поспи лучше лишний часочек. Я у Дарькиной скалы отлежусь, пока в порядок все не придет. Там тихо, и людей никогда не бывает.

— Людей нет, — согласился сын. — А эти, из катакомб? Им ведь наши законы не писаны.

— Да на што я им, — вздохнула Дарья Фотиевна. — На што я им — мокрая да необсохлая? Это у Папы Папандопуло глаза сразу загорелись, драхмы в глазах светиться стали да доллары. Хорошо, Шурку Кумка на берег принесло, а у него с Папой свои счеты были. Кабы не Кумок, искал бы ты меня, Ося, в самой Греции, если не дальше. Умыкнул бы да продал! А тут, пока он с Папандопуло разбирался, мне облегчение и вышло.

Хлопнула калитка, где-то неподалеку сонно брехнула собака — то ли на людей, то ли во сне чего-то нехорошее увидала. И вновь наступила тишина.

Голоса медленно удалялись.

Антон на ощупь пробрался к столу, нацедил в кружку из ведра воды и долго пил, посматривая на ночное небо с тенями цветущих деревьев на нем.

Вот и еще одна загадка открылась ему. И трудно было понять — ждать от этой загадки каких-нибудь неприятностей или все происходящее к нему не имеет ни малейшего отношения, а значит, и беспокоиться Антону Кторову не о чем.

Антон, как был в бязевых белых подштанниках да с голым торсом, вышел во двор. Лишь ноги сунул в стоящие у порога высокие резиновые галоши, которые были бы впору любому, кто пожелал ими воспользоваться.

Нежно пахло цветом.

Яркие южные созвездия повисли над Лукоморском, переливаясь, помигивая, вспыхивая и вновь загасая, они горели над домами. Стояла тишина, в которую вплетался шум далеких черноморских волн, набегающих на каменистый пляж побережья, печальный крик козодоя, преждевременно начавшего искать над побережьем мошку, и ленивое гавканье дворовых собак, что лаяли, вовсе не желая подать тревогу, а так — показать остальным, что живы и находятся на своем посту.

И ничего здесь не напоминало о какой-либо угрозе: мирный курортный городок, где и бандиты должны были выглядеть степенно и приветливо, обращаться к любому горожанину исключительно на «вы», а грабить так, чтобы и у обиженного обывателя оставалось достаточно средств, дабы залить свои обиды и печали стаканчиком превосходного хереса.

Глава восьмая

Утром Дарья Фотиевна суетилась по хозяйству, щебетала, играя ямочками на щечках и показывая жемчужные зубки, и вела с Антоном кокетливые разговоры, в которых неназойливое заигрывание перемежалось двусмысленными фразами и наивным, но откровенным желанием понравиться…

Приличия ради Антон посидел пару часиков за бумагами. На этот раз неожиданно сочинительство его увлекло, он на полном серьезе принялся излагать историю захвата уездного центра Джеберда и спохватился лишь тогда, когда время на его часах, подвешенных на гвоздик у стола, пошло на полдень. Он еще вчера понял, что надо быть внимательнее. Вернувшись домой, он обнаружил, что в портфеле его тщательно покопались, а записи, оставленные на столе, любознательно прочитали.

— Снидать будете? — аппетитно выглядела Дарья Фотиевна, слов нет, но, на взгляд Антона Кторова, для него она уже была старовата. Да и намеки кота не прошли бесследно.

— Без меня обедайте, — вежливо отказался Антон.

На городской набережной толпились любопытные. Чуть в стороне стоял духовой оркестр из а-пистон-корнета, баса-геликона, барабанщика и тромбона. Барабанщик был на удивление маленький — почти карлик, метущий черной бородой по земле, его за барабаном и видно-то почти не было.

Все началось около двенадцати и выглядело весьма эффектно.

Все началось ровно в полдень.

Вначале среди волн загорелись огоньки, движущиеся по направлению к берегу. По мере того, как расстояние сокращалось, становилось видно, что не огоньки это, а солнце отражается на начищенных медных шлемах. Водолазы ровным строем выходили на берег. С резиновых их костюмов стекала вода. Водолазы встали в ряд и принялись свинчивать с себя водолазные шлемы — словно от голов хотели избавиться.

Все у них получалось синхронно, словно бы кто-то управлял ими со стороны.

Шлемы легли на песок рядом с водолазами, образовав еще один ряд, горящий лесным осенним пожаром, и стало видно, что все они одинаково — белокуры, мордасты и веселы.

— Вот они, защитники! — сказал продавец лавки, в которой Кторов накануне приобретал писчебумажные принадлежности. — А мой-то, мой! Вчера еще его за баловство порол, а теперь опасаться надо — сам по излишнему усердию любого насмерть запороть может!

Оркестр заиграл «Ще не вмерла Украина», но тут же к музыкантам требовательно подскочил уже знакомый Кторову Павел Гнатюк, о чем-то переговорил с дирижером, показал ему маузер, и оркестр, нестройно оборвав начатое, грянул «Вихри враждебные».

— Вы не правы, товарищ, — громко сказал толстяк в рубахе с расшитым воротом. — Это истинный волюнтаризм. Мы будем требовать обсуждения этого вопроса в ходе межпартийной дискуссии!

— Валяй! — весело ответствовал Гнатюк.

— Не для того мы свергали самодержавие, не для того проливали кровь за демократические свободы, чтобы посадить себе на плечи нового царька! — распалялся толстяк. — Мы будем требовать…

— Требуй, — ответствовал Гнатюк. — А лучше все-таки — проси!

— Отбой! — загомонили в собравшейся толпе. — Никак французы отошли?

— А и как им, батюшка, не отойти, — отвечал задавшему вопрос человеку звонкий голос. — Силища-то против них какая! Тридцать три богатыря! Таких вот в глубинах увидишь — и к берегу плыть не захочется.

Кторов посмотрел внимательнее.

— Что-то не пойму я, — сказал он. — Как же они в глубинах управляются? Ни шлангов нет, ни кислородных баллонов. Чем же они дышат в пучине морской?

— Ах, товарищ, оставьте, — сказал плотный толстячок, неистово аплодирующий вышедшей из морских глубин дружине. — Вам не понять, что такое революционный энтузиазм масс!

— Энтузиазм я понимаю, — сказал Кторов. — Не могу только понять, чем они в море дышат?

Рядом с ними уже стоял Павел Гнатюк. Стоял и внимательно прислушивался. Вокруг Кторова мгновенно образовалась пустота. Словно и не стоял никто рядом с ним.

Гнатюк вгляделся в лицо Кторова, обрадованно заулыбался.

— А-а, писатель! — с непонятной интонацией протянул он. — А я гадаю, кто у меня контрреволюционные заявления при людях делает! Ты, если что непонятно, меня спрашивай, я объясню!

— Вот я и спрашиваю, — сказал Кторов. — Чем ваши водолазы под водой дышат?

Гнатюк погрозил ему пальцем.

— Не вы первый, — сказал он. — Не вы первый, товарищ, подобные вопросы задаете. Вас ведь можно и за шпиона международной Антанты принять. Скажем так, революционный энтузиазм масс, помноженный на достижения пролетарской науки. Вы ведь, товарищ, и знать не знаете, что кровь и морская вода по своему составу весьма и весьма схожи. А если взглянуть на все, скажем, со стороны родословной наших богатырей, то никакого секрета и нет, надо только учесть определенные особенности…

— У вас чешуя в волосах, — сказал Антон.

— Где? — Гнатюк покраснел, обеими руками поискал в голове, посмотрел на мутные уже неживые рыбьи чешуйки. — Экий я неловкий, — сказал он после секундного замешательства. — Утром скумбрию чистил, а в зеркало посмотреть не удосужился.

На взгляд Кторова, для скумбрии чешуя была крупновата, но он промолчал.

— Наша морская гвардия, — сказал Гнатюк. — Гардемарины, можно сказать. Тридцать три хлопца, влюбленных в морскую стихию. В конце прошлой недели тут французские катера крутились, не иначе высадку планировали организовать. Побоялись — и не зря!

Водолазы построились и двинулись вверх по улице. Впереди двигался оркестр.

Забавно было наблюдать, как потный лысый толстяк что-то показывал на пальцах дирижеру, а тот делал вид, что расстреливает его из указательного пальца.

Оркестр играл «Интернационал».

* * *

— А что, товарищ писатель, не желаете с нашим ЧОНом вылазку совершить, так сказать, на классового врага? — прямо спросил Гнатюк. — Я человек откровенный, юлить не умею, а вам бы такая поездка на пользу пошла бы — не каждый день мы местную легенду кончаем. А тут сам Черный сотник, шутка ли?

О Черном сотнике Кторов уже слышал. Страшная легенда, слушком жуткая для того, чтобы быть сказкой, облетела все окрестные деревни и села, обрастая все новыми и новыми подробностями, которые может породить лишь человеческий страх. Рассказали Кторову о Черном сотнике на рынке. Каждый рассказывал свое, но все сходились в одном — появляется он на проезжих дорогах в безлунные ночи и беспощаден к любому путнику, что случайно окажется на дороге. Одни говорили, что это бандит Гвыля, служивший ранее у Котовского, потом у Махно, расстрелянный Мироновым, повешенный командиром Дикой дивизии Андреем Шкуро, забитый плетьми в харьковских застенках Чека садистом Саенко и утопленный вместе с пленными красноармейцами батькой Антоном Володько по кличке Водяной. Оттого и озлобился человек, что столько смертей лютых принял. Другие говорили, что Черный сотник к Гвыле никакого отношения не имел, а был это действительный сотник из красноармейского полка Григорьева. Полк этот сначала был бандой, а сам Григорьев атаманом, потом банда стала полком, а атаман превратился в красного командира, а потом красный командир вновь подался в атаманы, и полк опять стал бандой, но уже ненадолго — разбила его в чистом поле конница Семена Буденного, одолела в яростной и хрипящей сабельной рубке. В том бою Черного сотника контузило, и списали его из бойцов подчистую. Сыновья привезли его домой. Только батька и здесь не успокоился: контузия эта странным образом сделала сотника лунатиком, но особенным — луны он побаивался, а на проезжую дорогу с недобрыми мыслями выезжал именно в темные безлунные ночи и все искал того бойца, который огрел его красноармейской шашкой по бритому черепу. Третьи же вовсе отмахивались и, испуганно поглядывая по сторонам, под крестным знамением утверждали, что не было никакого контуженного сотника, и бандит Гвыля принял одну из мученических смертей, которые ему оптом приписывали, а на старогорских дорогах появляется Сам, не к ночи он будет помянут. И никаких сабель, зачем эти сабли тому, кто имеет цапкие когтистые лапы, может убивать словом и взглядом, а то и просто качнув головой.

Как бы то ни было, но охотников покончить с Черным сотником не находилось, в герои никто из селян не рвался, а число изрубленных путников на проселочных дорогах в окрестностях Лукоморска все росло, и конца начатому страшному счету видно не было. В сказки Кторов особо не верил, поэтому считал, что дело не в адских созданиях, не в каких-то сверхсуществах, не могущих закончить свой жизненный путь на земле, а в обыкновенных бандитах, все еще продолжающих свои черные дела во все еще беспокойное время.

— Желаете войти в историю? — усмехнулся Кторов.

— А сейчас вся жизнь историческая, — ответно хмыкнул Гнатюк. — И потом, сдается мне, что вы окажетесь полезны.

— Разве вы не знаете, где он скрывается? — удивился Антон. — Я думал, что вы его вычислили.

— Вычислили, вычислили, — неохотно сказал чекист. — Только ведь не это главное, теперь все заключается в том, чтобы заставить его проявить себя.

— И в чем это должно заключаться?

— А разве не ясно? — удивился чекист. — Он должен показать себя Черным сотником.

— А когда выезжать?

— А завтра утречком и двинем, — сказал Гнатюк. — В седле держитесь? Вот и славно. А спокойного жеребчика мы вам подберем, уж не сомневайтесь — смирным будет, как святоша после причастия.

* * *

У входа в трактир был красочный плакат, изготовленный из лакированной рекламной картонки сигарет «Дюшес», на которой была изображена аппетитная бабенка с дымящейся папиросой в руке. Плакат извещал, что в трактире в ассортименте имеется сало, солености и как главную приманку для посетителей плакат обещал виктролу с изрядной коллекцией грампластинок.

Коллекция грампластинок ожиданий не обманула: среди них оказался дореволюционный Вертинский, Петр Лещенко, Собинов, Шаляпин, Лемешев, тяжелые немецкие диски с записями оркестра под управлением Руди Креймера, и Ляля Черная с Надеждой Плевицкой, и исполнительница песенок из далекой заграничной жизни Иза Кремер, — глаза разбегались от обилия иностранных этикеток, да и имена исполнителей были достойные, славные.

— Да, да, — печально сказал хозяин трактира. — Сам меломан, понимаю ваше состояние. Но здесь… Кому это нужно? Садитесь, товарищ, ваш сейчас обслужат.

И видно было, что непривычно ему было произносить это шипящее, торчащее согласными буквами слово, не привык он к нему, а еще было видно, что и привыкать к нему хозяину не особенно хочется.

…Сало в трактире было в том же выборе, что и на рынке, солености тоже не отличались разнообразием, однако с лживой рекламой несколько мирило наличие приличного холодца, который подали с хреном и крепчайшей горчицей, от которой еще на расстоянии начинало гореть во рту.

Да и самогон оказался превосходным — чистейший, по прозрачности своей он мог спорить со слезами ангела, а уж крепости был необыкновенной и настоян был на полыни и смородиновом листе. И все-таки провинция это была, наивная провинция.

Слушать прозрачного Моцарта хорошо было бы в ресторане, попивая «Клико» с десертом из хорошего швейцарского сыра и ожидая чашечки колумбийского кофе, завершающего вечер. И чтобы кофе был заварен в медной турочке на крупнозернистом — обязательно крупнозернистом — песке.

А виктрола, мало чем отличающаяся от патефона и потому похрипывающая, шипящая на едва заметных трещинах и выбоинах, хорошему настроению не способствовала. Антон не любил, когда события вокруг приобретали неожиданный оборот, особенно такой, что граничил с бредом, фантасмагорией. Говорящий кот! Надо же! Теперь он казался Кторову чем-то нереальным, галлюцинацией, только вот все дальнейшее указывало на реальность происходящего, и это путало все планы. Глупо же надеяться на помощь говорящего кота! Еще глупее отправляться на поиски неведомого Черного сотника только для того, чтобы еще раз доказать чекистам, что ты свой, не буржуйский.

— Человек, — позвал Кторов.

И тут же рядом оказался мелкий угодливый человек, преданно заглянул в глаза, поправил полотенце на руке.

— Квасу, — сказал Антон. — И похолоднее.

— Только для вас, — сказал печальноглазый хозяин трактира. Вселенскую скорбь источали эти карие глаза, вселенскую скорбь. Тут и национальность спрашивать было без нужды.

— Только для вас, — сказал хозяин и поставил пластинку.

И сквозь шипение и треск заигранной пластинки пробился голос Пьеро, но всегда немного кокетливый, он был сейчас жестким, и ощущение прозрачной пронзительности — как от кокаиновой понюшки — вдруг охватило Кторова.

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожавшей рукой?

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой…

Антон пил холодный квас, а с пластинки доносился голос человека, которого он слышал не раз — в Одессе, Харькове и Киеве.

Осторожные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с искаженным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Боже, как все было давно! Как все было давно — мир, эстетские разговоры, чтение стихов на даче у художника Федорова, попугай, вытягивающий счастливые билетики у памятника дюку Ришелье, Миша Японец в скрипящих башмаках апельсинового цвета, в пикейном жилете, костюме в полосочку, в модной шляпе и с неизменной тросточкой в руках, греческая большеглазая богиня Андра Кристопуло в белом платье, задорно швыряющая надкусанное яблоко в зеленые воды лимана, экзальтированные выкрики дамочек, провожающих солдатиков на румынский флот, фотографические открытки, на которых был изображен могучий казак Кузьма Крючков, нанизавший на свою пику сразу с десяток немцев, завывающие моторами самолеты, высыпающие на дороги корзины с бомбами и стальными дротиками…

И никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги — это только ступени

В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!

Пластинка все еще шипела, но никто не торопился ее менять, игла доходила до глянцевого кружка и возвращалась назад через черное пространство, а они сидели и молча смотрели на это движение, смотрели завороженно, словно от этого зависела их жизнь.

— Говорят, вы приехали написать книгу, — сказал хозяин заведения. — Вы собрались писать о революции? Бог с вами, вы знаете, что делаете. Но попросите местных показать вам русалов.

— Русалок? — переспросил Кторов.

— Именно русалов, — сказал хозяин. — Вы не волнуйтесь, они покажут. Они обязательно покажут их вам. Они этим гордятся. Это чисто пролетарское изобретение.

Глава девятая

Порой квартира Глеба Бокия напоминала антикварную лавку. Здесь можно было увидеть старинные — на металлических застежках, с обложками из толстой свиной кожи — фолианты, коробки, коробочки, вазы, роспись которых хранила криптографические китайские секреты, странные, ни на что не похожие предметы, которые относились к древнему или более близкому, но оттого не менее языческому колдовству. Был в его коллекции камень-отец одного африканского племени, на котором расстались с девственностью десятки, если не тысячи достигших зрелости чернокожих девиц. Странно было представлять вечерами, как девицы, достигшие совершеннолетия, а праздник Тройной Луны по очереди насаживались на этот предмет под восхищенные вопли племени. Еще загадочней казалась сама этимология названия праздника, рассуждения об этом могли завести далеко, поэтому Бокий задумывался над этим крайне редко. Вечерами он работал дома. Вот и сегодня, поглядывая на окна, заклеенные крест накрест полосками газет, Бокий перебирал сообщения, которые ничего не давали для оценки политических моментов или расстановки сил на той или иной территории страны, не годились для доклада наверх, но давали простор фантазии и будили воображение.

Агент Мартын, работавший в уголовном розыске Тамбовской губернии, сообщал о странном существе, замеченном крестьянами деревни Кистеневка в близлежащем лесу. По виду существо напоминало человека, но было безобразно волосатым и ростом достигало двух с половиной метров. Пущенные по его следу собаки были обнаружены мертвыми, а существо, похитив из кистеневских хлевов корову, теленка и трех овец, покинуло места, где на него стали устраивать облавы.

Агент Дьякон, и в самом деле служивший по церковной линии в Подмосковье, сообщал, что на подворье крестьянина Ивана Сибилева в деревне Батышево для охраны добра используется настоящий крокодил, который в отличие от своих южных собратьев ходит на задних лапах, но проявляет не меньшую, чем у его соплеменников, кровожадность и жестокость. Самого крестьянина Сибилева животное, впрочем, жалует и явно признает для хозяина. «К нечистой силе, — деловито добавлял священник, — отношения не имеет, так как на крестное знамение не реагирует, а, будучи обрызганным святой водой, вел себя, ровно ничего и не случилось».

Московский источник Болт сообщал, что известный профессор Преображенский со своим ассистентом доктором Борменталем пересадил головной мозг убитого в пьяной драке Клима Чугункина дворняге по кличке Шарик, а потом и пришил ей половые органы Клима. Получился странный гибрид: шерсть осталась лишь на голове, на подбородке и на груди. Во всем остальном существо напоминает человека, ходит на задних лапах, членораздельно выговаривает отдельные слова и играет на мандолине. Агент интересовался, не взять ли ему гибрид под личную опеку, но чего с него взять, с председателя домкома, даже не знавшего толком, на кого он работает? Как обычно в таких случаях бывает, агент упирал на контрреволюционные настроения Преображенского и Борменталя, а еще более на тот факт, что профессор занимает в доме семь комнат и пользуется покровительством неизвестных контрреволюционеров из Моссовета, которые уберегают его от обязательного уплотнения.

Если первая часть сообщения показалась Бокию занятной и любопытной, то на все остальное он не обратил ни малейшего внимания — даже оторвал ту часть, где рассуждалось о контрреволюционных настроениях профессора и его ассистента и сжег в китайской пепельнице с пухлым нефритовым божком. Чтобы не отвлекала от сути.

На этот раз ничего интересного не было. Была еще пара донесений о рыбопаде, имевшем место в местечке Верхняя Салда, где-то в Сибири, и аналогичном выпадении рыбы во время ливня близ Майкопа. Различие было лишь в одном: в Сибири рыбопад состоял из мелкой скумбрии, а под Майкопом на землю выпадали исключительно караси, и было их столько, что, казалось, собраны они были со всех озер и речек Екатеринодарской губернии.

Последнее время Глеб Иванович взял за правило медитировать по вечерам. По возможности, конечно. Сегодня возможность была. А самое главное — был предмет, загадочный, страшный, который позволял сфокусировать внимание и подумать о невероятных вещах, все еще имеющих место в современном мире, где в небе Германии и Италии уже плыли первые дирижабли, а Африке бродили любознательные экспедиции англичан, в Америке были построены первые конвейеры для серийного выпуска машин, и все это обещало начало невиданного еще витка технического прогресса, который мог увести человечество куда угодно. Но самое невероятное скрывалось среди людей. С загадкою человеческого существа ничто не могло сравниться.

Он неторопливо поднялся, подошел к буфету и открыл нижнюю дверцу. Достал с полки запаянную стеклянную банку литрового объема, перенес ее на стол, осветил светом настольной лампы и задумчиво уставился на плавающий в прозрачной жидкости предмет.

У любого нормального человека этот предмет, привлекающий повышенное внимание Бокия, вызвал бы гадливое отвращение: в стеклянном контейнере в спирту плавала кисть человеческой руки. Вот только вместо пяти пальцев… Вместо пяти пальцев у отсеченной руки было пять дряблых обвисших фаллосов.

* * *

Предмет этот достался Бокию при странных обстоятельствах. Его привез из Англии инженер Красин, подпольная кличка Никитич, — перед революцией девятьсот пятого года. Красин возглавлял боевую организацию, а Бокий имел под началом боевиков Петроградской стороны и учил рабочих обращению с оружием. Красин знал об увлечениях Глеба, поэтому и привозил ему из заграничных вояжей разные загадочные безделушки, которые будили фантазию.

— Знаете, Глебушка, — сказал Никитич. — Я многое знаю о людях, но, глядя на это, прихожу в тайный ужас. Это не мистификация, Глеб, я привез и подлинную историю этого ужаса. Рассказанная история впечатляла.

Хозяина кисти руки звали Иво Штайнером. Он был немцем южноафриканского происхождения и в конце девятнадцатого века работал на строительстве железной дороги где-то в глубинке африканских территорий. Тогда ему было около тридцати лет, он имел привлекательную внешность и недостаток, который тщательно скрывал от других. Иво Штайнер был импотентом.

Однажды его тайна стала секретом Полишинеля, когда его местный помощник из народности шангаан принялся гадать ему на костях и объявил об этом недостатке в полный голос. При гадании случайно оказался пастух из племени манг-батту, он-то и сказал Штайнеру, что его недостаток исправим, ибо есть некая вода «мкеле-мвеле», которая готовится колдунами и исцеляет все половые расстройства. И Штайнер, к его несчастью, заболел идеей об исцелении, отправившись на поиски колдуна с проводниками из племени манг-батту. Если опустить все перипетии его приключений, то все сводилось к одному — после долгих лишений, после тяжелейших скитаний по тропическим чащам Штайнер не только нашел хижину колдуна, но и уговорил его помочь избавиться от расстройства. В обмен на «винчестер» и сотню патронов колдун провел с ним обряд инициации, на память о котором у Штайнера остались три клейма, выжженных на теле раскаленным металлом. Потом колдун налил ему в жестянку из-под оружейного масла ржавую воду, остро пахнущую мочой. В ночь, когда на небе не будет видно луны, Штайнер должен был облить этой жидкостью свой пах.

С приключениями Иво Штайнер добрался до поселка Майдугури, где остановился в гостинице. Дождавшись новолуния, он приступил к действиям. Однако он переволновался и опрокинул жестянку. Жидкость вылилась не на пах, а на руку Иво Штайнера. Кожа покрылась волдырями, кисть долго болела, Иво не чувствовал пальцев, а затем вдруг обнаружил, что пальцы стали дряблыми, бескостными и полностью лишенные ногтей. Штайнер с трудом удерживал пальцами карандаш. И с этого момента заканчивается история несчастного инженера, страдающего половым бессилием, и начинается история безжалостного убийцы.

Первое убийство он совершил в пригороде Кейптауна. Это была женщина, которую он встретил на безлюдном шоссе, вернее, проститутка, которую выкинули из проезжавшей машины. Увидев полуодетую женщину, Иво вдруг ощутил сильное возбуждение в кисти руки, эластичные бинты, которыми он затягивал пальцы, едва сдерживали напор. Штайнер снял бинты. Это была его тайна. Его кисть представляло собой нечто чудовищное — вместо пальцев на руке расположились пять возбужденных фаллосов, а ладонь представляла собой мошонку, покрытую курчавым негритянским волосом. Штайнер бросился на женщину, страшная кисть схватила женщину за шею, раздвинула щеки и невероятные «пальцы» проникли в рот жертве. Когда та затихла, Штайнер оттащил женщину в кусты. В течение последних двух лет он совершил ряд убийств. Казалось, что страшная рука действует помимо его воли. Самое ужасное, что семяизвержение «пальцев» на его руке было одновременным и обильным.

Иногда проституткам, которых он наметил себе в жертву, удавалось спастись. Слухи о насильнике-убийце с чудовищной рукой начали расползаться по Кейптауну, и в один прекрасный день все закончилось — Иво Штайнер был тяжело ранен при нападении на очередную жертву. Он прожил сутки — время достаточное, чтобы успеть рассказать свою жуткую историю полицейскому комиссару Ван дер Зерцу и доктору Байрону Ван-Вогту.

Кисть была законсервирована и сдана на хранение в Верховный суд страны, откуда позднее похищена группой злоумышленников, специализирующихся на африканском антиквариате. У них кисть приобрел известный коллекционер доктор Ватерзон, а после его смерти в числе прочих вещей она была выставлена на аукцион, где ее и приобрел Красин для Глеба Бокия.

Странные и ужасные превращения свидетельствовали о том, что человек еще ничего не знает о самом себе, что возможности человеческого тела и человеческого духа безграничны и невероятны, и, разглядывая сейчас сморщенную кисть человеческой руки, плавающую в чуть потемневшем формалине, Бокий думал, что было бы совсем неплохо заполучить такого вот колдуна, который, несомненно, владеет не только приготовлением воды «мкеле-мвеле», но и другими секретами обладает, а эти секреты могут весьма и весьма пригодиться в жизни. Впрочем, африканские колдуны были далеко. Но ведь и на территории РСФСР их пока еще хватало — знахарей, шаманов, людей, обладающих пока еще неведомыми или вконец забытыми знаниями, и надо было сделать все возможное, чтобы знания эти стали достоянием победившего пролетариата. Знания эти могли бы весьма пригодиться в грядущей мировой революции.

Рука двигалась. Возможно, это было всего лишь воображением Бокия или воздействием потревоженной при переносе сосуда жидкости, но иногда кисть руки причудливо изменяла свое положение. Бокий привык гадать по кисти о будущих удачах и неудачах, но, хотя ему очень хотелось узнать, что сейчас происходит в Лукоморске, гадать по руке он не решался. Впрочем, в Кторове Глеб Бокий не сомневался, этот человек сделает все и даже больше, чтобы достичь цели и выполнить поставленную перед ним задачу — уж слишком честолюбив, поэтому не потерпит неудачи.

* * *

Пугливая нищета окружала спящих бойцов, она просачивалась в дом запахом хлева, выметенных подчистую амбаров и будоражила тонким противным голосом единственной козы — любимицы хозяйки. С самого утра коза расхаживала по двору, расталкивая тонкими ногами желто-розовое трясущееся вымя, и выпрашивала у хозяйки подачки в виде кусочков черного хлеба, которые хозяйка — дебелая широколицая хохлушка — специально для нее таскала в кармане замызганного передника. С плетня щербато скалились старые кувшины, в которых сонно потягивалось ленивое деревенское время. — Пане, — сказала хозяйка. — Вы тревожите папашу.

Спящий на полу человек и не спал вовсе, он был мертв, мертвее не бывает — не может же жить человек после сабельного удара, косо раскроившего лоб. Рану уже облепили ленивые мухи, они не летали, а только ползали, переползая с уже засохших краев страшной раны на участки, еще сохраняющие влагу человеческого тела, совсем недавно бывшего живым и чувствующим человеком. Глаза старика были широко раскрыты, словно он пытался внимательно рассмотреть смерть, а сквозняк тревожил его седую бороду, отчего казалось, что покойник все еще пытается что-то сказать — и не может.

— Кто его так? — тихо спросил Кторов, ощущая, как в душе просыпается ужас.

— Кто же может так ловко чепелить человека? — вздохнула хозяйка. — Черный сотник, пан, Черный сотник! — Давно?

— Да ночью этой, — сказала нервно хозяйка. — И ведь у самых ворот достал, сукин сын! — А вы его видели? — Видела ли я его? Видела ли я его? — голос хозяйки стал визгливым и неприятным. — Так кто ж его, кроме меня, мог увидеть? Ай, сукин сын! Ай, негодяй! Папашка себя уже в безопасности чувствовал, сказано же, что на чужой двор, кроме хожалого, Черному сотнику хода нет. Тут он его сабелюкой своей и достал! Чтоб у него очи повылазило! Чтоб его по ошибке в печь вместе с углем засыпали! Чтоб ему…

— А выглядел он как? — прервал пустые угрозы хозяйки Кторов.

— Натурально и выглядел — черный, як ночь, и лошадюка под ним черная, и бешмет черный, чтоб ему пусто было!

— Вы, гражданочка, не убивайтесь, — деликатно сказал, кашлянув в кулак, Павел Гнатюк. — Папашка ваш тоже еще тот фрукт был. Он ведь в Дикой дивизии у Андрюшки Шкуро служил, — дал чекист пояснения специально для Кторова. — В свое время тоже всласть порубил нашего брата! У него и сабелька особенная была. С одной стороны лезвия надпись «Благослови на смертушку чужую!», а с другой «Прости, Господи, бо не ведаем, што творим!». Тот еще папашка был! Если б не Черный сотник, так мы бы рано или поздно до него добрались.

— Грех вам! — неуверенно сказала молодица. — Наговариваете вы на нашего папашку, смирный и набожный был человек — мухи не обидит!

— Ну, может, мух-то он и не обижал, — задумчиво согласился Гнатюк, присаживаясь на корточки и внимательно разглядывая след сабельного удара. По случаю выезда одет он был в черную черкеску с костяными газырями, галифе синего сукна и мягкие короткие сапоги. — Вот за людей — не скажу. Ну, а я что говорил? — радостно он повернулся к толпящимся на входе чоновцам. — Гаврик, а ну тащи сюда эту самую хреновину, что мы в музее взяли!

— В каком еще музее? — тихо спросил Антон.

— В каком, каком, — проворчал начоперотдела, но все-таки снизошел до объяснений. — В лукоморском музее сабельного удара! Да что мне на нее глазеть, умному человеку и так понятно, кто рубку затеял!

Приличия ради сравнил рану на лице человека со слепком удара, сделанного в мокрую, но позже высушенную глину, порывисто приподнялся и сплюнул в угол. — Я же говорил!

Выбежал во двор, сунул глиняный образец в руки ближайшего чоновца, пружинисто кинул тело в седло.

— Отряд! По коням!

«Экий неукротимый!» — едко подумал Антон, трогая поводья коня.

Жеребчика ему и впрямь подобрали спокойного да послушного, потрусил он вслед за вытягивающимся по улице отрядом частей особого назначения без особой охоты, скорее из стадного чувства и желания быть среди более опытных лошадей. И снова на мгновение Кторову показалось, что за ним наблюдают, но не так, когда выискивают слабые места, а скорее присматриваются с любопытством.

Тепло стремительно набирало силу, уже жужжали в воздухе пчелы, отправляясь к деревьям, окутанным розово-белым цветом, уже карагач на склонах невысоких кривобоких гор начал покрываться мелкой клейкой листвой, и совсем не хотелось думать о политике, о классовой борьбе, о необходимости стрелять друг в друга. Весна зарождением природной жизни подавала людям пример единения, но разведенные по сторонам идеями и тягой к убийству люди не слышали ее зова, не понимая, что если вовремя не остановиться, безжалостный молох, воссевший на трон, сжует и их. Впрочем, это не для человека, в борьбе каждый мнит себя победителем, а потому и обречен на обязательное поражение. Таковы законы революционной диалектики — в каждой победе живет зловонное зерно будущего поражения. Революцию можно изобразить змеей, вцепившейся в собственный хвост, — начав с врага, она обязательно заканчивает детьми.

Только дети об этом не подозревают до самого конца.

Глава десятая

Александр Кумок маялся с безделья.

Бывают такие дни — пить не хочется, есть не хочется, к картам прикасаться тошно, а любовница Кумку надоела, только вот оказалась она не той женщиной, с которой легко сойтись и еще легче расстаться. Читать Монтеня, как обычно поступал Кумок в такие тоскливые моменты жизни, тоже не хотелось. От хандры человека может избавить яростная сабельная рубка или добрый вооруженный грабеж, когда адреналин словно кипит в крови. Но в Лукоморск после известных событий банда Саши Кумка входить не решалась, а грабить проезжего человека — только время напрасно терять: ни денег от того, ни почестей особых.

Но и сельская жизнь не была идиллической — коней требовалось кормить, а бойцов из числа деклассированного элемента — тем паче. Не зря же говорят, что волк всегда в лес смотрит, а если его не кормить, так и убежать туда норовит.

— Шура! — капризно сказала бывшая артистка. — Вы совсем забыли обо мне!

Была она в черном одеянии, алом платке и длинных — до локтя — перчатках.

— Я занят, — раздраженно сказал Кумок. — Вы очень некстати, мадемуазель!

— Это отговорки, — с видимым раздражением сказала Мария Семенова. — Я сплю одна уже пятый день. Вам не кажется, что благородные люди себя так не ведут? Если рядом с женщиной начинает пустовать подушка, она всегда может найти того, кто согреет постель!

Они разговаривали по-французски, пусть и с нижегородским прононсом, а потому не особо опасались, что их кто-нибудь поймет.

— Разве я против? — широко осклабился Кумок. — Дорогая, дайте повод, можете поверить на слово, я воспользуюсь им самым достойным образом!

— Сукин сын! — чарующе усмехнулась мадемуазель Семенова. — Нет, вам не удастся отделаться от меня так просто! Я слишком молода, чтобы умереть[53].

Хандра, хандра… Даже спорить с любовницей Александру не слишком хотелось. Он уже намеревался встать со скамьи, чтобы отвесить Марии хорошую оплеуху и тем перевести их отношения на новый уровень, но тут за окном послышались голоса, щелкнул выстрел из обреза, и Кумок, чувствуя облегчение, поспешил на крыльцо.

— Батька, — сказал начальник взвода конной разведки Басюк. — Пленных взяли!

Пленных было двое.

Черные кожаные пальто с них уже сняли и теперь они ничем не напоминали властных чекистов, пивших чай с сахарином, и со снисходительным превосходством, которое дает обладание оружием, разглядывали пассажиров. Оба были в полувоенных френчах, синих галифе и грязных сапогах. Да и внешне пленные походили друг на друга, только один из них был чернявым, а другой — блондином с голубыми водянистыми глазами.

— И мандаты были при них, — сказал Басюк. — Чекисты, батько!

Кумок обошел пленных. Те в свою очередь разглядывали его без особого страха, но и подобострастия не высказывали.

— Красные комиссары, значит, — сказал Кумок. — Редкие птички. Так что с ними делать братва?

Вокруг загалдели, но и прислушиваться к голосам бандитов не стоило: придурку было ясно, чего желают ограбленным те, кто добротные кожаные пальто уже считает своими.

— К стенке, значит? — спросил пленных Кумок. — «Интернационал» изволите спеть или «Вы жертвою пали в борьбе роковой» вспомните?

— «Гоп со смыком» я вспомню, — сказал чернявый пленник. — Саша, ты и в самом деле меня за красноперого держишь?

Кумок с интересом повернулся к нему.

— Знакомый? — спросил он. — Что-то мне ваш фотографический портрет неизвестен.

— И правильно, — ухмыльнулся чернявый. — Ты ж на каторге сразу к Иванам приткнулся, а я с фармазонами кашу варил. Факира и Туза Пик помнишь?

Он шагнул, протянул руку и вытащил из-за воротника встрепенувшегося Басюка зажженную папиросу, картинно сделал затяжку и выпустил мастерски несколько дымных колец.

Факира и Туза Кумок помнил — ох и фармазоны были, ох и фармазоны! Первый был знаменит тем, что с польскими ворами обокрал принца Фердинанда во время его краткосрочного появления в Северной Авроре, второй прославился тем, что любил из себя изображать великого князя и в таком качестве представляться высоким полицейским чинам провинциального масштаба. Выгоды большой в том не было, обычно все ограничивалось заемом трех-четырех сотен рублей, но удовольствие, господа, удовольствие, которое при мошенничестве имело место, описать было невозможно. Как и авторитет, которым пользовался Туз среди уголовной братии.

— Садись, — заинтересованно приказал Кумок.

— А ты, значит, в Иваны вышел, — усаживаясь на скамью и оглядывая горницу, сказал пленный. — Я так и думал. Как ты Кумылгу завалил, я сразу сказал, что парень себе путевку в большой мир выписал.

Воспоминание было приятным, но Кумок сумел сдержать улыбку.

— Твоя шмара? — чернявый нахально и с нескрываемым интересом оглядел любовницу атамана.

— Обзовитесь, — потребовал Кумок.

— Я — Леня Медник. А это, — чернявый показал на товарища, — Сережа Африка. А мандаты… Так кто ж сейчас по чужим местам без хороших ксив ездит?

— А к нам, значит, в гости? — догадался Кумок.

— К вам мы вообще не собирались, — сказал приезжий бандит. — Это случайно вышло. Мы в Лукоморск ехали по хорошему делу, да кто-то, видать, сдал нас местным сукам.

Он неторопливо расстегнул китель, задрал нательную рубаху, показывая Кумку сложную татуировку на груди: — Убедил, бродяга?

— Почти, — сказал Кумок. — Самое время послушать про хорошее дело, ради которого вы приехали в наши места.

— Саша, — проникновенно сказал бандит, приводя одежду в порядок. — Я тебе что, кенарь или щегол безродный, чтобы петь на сухую да еще при этом в чужой руке?

* * *

Если ты не привык ездить в седле, то все очарование окружающего тебя дня быстро исчезает, а поездка начинает оборачиваться страданиями. К концу дня и ходить начинаешь особо — кавалерийской походкой, но не потому что зауважал в себе конника, а потому что иначе ходить мучительно больно. Именно этого бойцы ЧОН тайно ждали от Антона, но как раз в седле он держался превосходно, он даже на малорослых тибетских лошадках в свое время поездил, на зебрах скакал, а это, братцы, хлеще, чем удержаться на дончаке, еще расстроенном началом взрослой жизни и не забывшем о матери.

— Куда едем? — спросил Антон, поравнявшись с неукротимым краскомом.

— В духан! — крикнул тот. — Говорил же я, говорил! Э-эх! — он с досадой покосился на чуть приотставших товарищей. — Вот так и бывает, браток. Резать — не рожать! Из невнятных воплей Гнатюка трудно было что-то понять, но тут лошади выскочили на широкий перекресток дорог. С правой стороны и в самом деле белел духан — низенькое длинное строение, рядом с которым курились дымки. В воздухе пахло свежим хлебом и горячим мясом.

— Заур! — не своим голосом вскричал Павел Гнатюк, осаживая коня у входа. — Заур!

Конский топот в зарослях был ему ответом на эти горячие слова.

— Ушел, сука лютая! Ушел! — страдальчески кривя рот, крикнул краском.

— Кто ушел? Черный сотник? — не понял Кторов.

— Заур Газаватов ушел, — спрыгивая с жеребца, отозвался Гнатюк. — Ну, он мне ответит! В землю по уши зарою! Мочиться на него стану!

Кторов спешился, чувствуя спиной сгрудившуюся хрипящую конскую лаву.

— А Черный сотник?

— А этот здесь! — со злобной радостью сказал Гнатюк. — Этот от нас никуда не денется!

Они вошли в духан. Здесь было чисто и хорошо, еще пенился в стакане айран, шипел и трудолюбиво пыхтел в углу пузатый самовар — по всему было видно, что хозяева покинули дом под давлением обстоятельств, а не сообразуясь с внезапно возникшими у них желаниями посетить святыни или увидеть еще незнакомые места.

— Ну, — нетерпеливо дыша в спину краскому, спросил Антон.

— Да вот же он! Разуй глаза, не видишь? — ткнул нагайкой тот.

В зале никого не было, но на длинной стене были изображены сияющие снежными вершинами горы, среди которых встал на дыбы черный конь с черным всадником в черном бешмете.

— Вот ведь что удумала чеченская морда! — возбужденно сказал Гнатюк. — И вроде не при делах, и все время в достатке. Барахлишко ведь Черный всадник ему свозил! Встанет утром, а все на столе и всадник на месте!

— Так это же картина! — удивился Антон.

— И мы так думали, — с досадой отвечал краском, удерживая дрожащими белыми губами папиросу. — Ты английский роман «Портрет Дориана Грэя» читал?

— Читал конечно.

— Вот и я вчера, — нервно комкая папиросу и швыряя ее на пол, сказал Гнатюк. — Читаю вечером книгу, и тут меня словно кто обухом топора по голове — бац! Главное — выманить его теперь. Согнать со стены. А ну, ребята, пали духан!

Вспыхнули факела.

Духан занимался нехотя, но общие усилия сделали свое дело — вскоре постройка занялась жарким неярким пламенем. Гнатюк, раздувая ноздри, жадно вглядывался в огонь.

— Теперь бы не упустить… — начал он, но не договорил.

Стена духана рухнула, послышалось отчаянное конское ржание, и из дыма и пламени вынырнула темная фигура, взвился на дыбы конь, и страшно засвистела шашка, выбирая первую жертву. Один из чоновцев ахнул, покатился по земле, взметая дорожную пыль судорожно бьющими ногами, второй уже бессильно откинулся на круп коня, сжимая руками разрубленную буденовку, но больше Черный сотник ничего не успел — хладнокровно, словно по мишеням стрелял он в подвалах Лубянки, Антон Кторов всадил две пули из нагана в голову сотника, украшенную черной каракулевой папахой. Покатился сотник по земле, отчаянно заржал его конь, и бойцы революционной армии опомниться не успели, как конь и страшный ночной убийца вспыхнули загадочными синими огнями, превращаясь в трещащие скручивающиеся головешки.

Павел Гнатюк спешился, истово крестясь.

— Вот оно как! — нервно сказал он. — Ловко ты его, браток, срезал. Еще б чуток — и распластал бы он меня по самое «не хочу»!

С успехом и обратная дорога короче.

Ехали кучно, пели песни — и «Марусю» два раза спели, и «Вернулся казак в запорожский простор», и «Улыбнись козачине, дивчина», а «Интернационал» спели с особым воодушевлением, и легко было это понять: бешеную змеюгу, промышлявшую по ночам, кончили и авторитету рабоче-крестьянской трудовой власти прибавили.

Стало быть, день прожит не зря!

Вот только погибшие хлопцы настроение омрачали, потому и спели на въезде в Лукоморск «Вихри враждебные», чтобы понял народ все правильно — в кровавой борьбе без жертв не бывает.

— Слушай, Паша, — спросил Кторов. — Я тут краем уха про руса-лов услышал.

К его удивлению, Гнатюк густо покраснел.

— Какие русалки, браток? — неискренне удивился он. — Сказок начитался?

— Да я ж тебя не про русалок спрашиваю, — выделил голосом Кторов. — Я ж про русалов.

Гнатюк закаменел скулами.

— Кто ж тебе про них рассказывал? — без особого интереса спросил он. — Чувствую, торгаши постарались. Ну зачем тебе это? Если уж честно, я этого дела сам никогда не одобрял. Но сам знаешь, старшим в окорок не заглядывают, они ж у нас самые умные.

— Ладно трепаться, — сказал Кторов. — Скажи лучше — покажешь?

— А то, — с видимой печалью сказал начоперотдела.

И на глазах поскучнел.

* * *

Вечером Антон был на указанном котом месте.

Рядом со скамейкой стоял вчерашний музыкант и играл что-то печальное и Кторову незнакомое. Впрочем, знатоком музыки Антон себя никогда не считал.

— Добрый вечер, — сказал музыкант и кивнул Кторову, как старому знакомому. — Вы располагайтесь, располагайтесь, я уже заканчиваю.

— Ну что вы, — мягко улыбнулся Антон. — Играйте на здоровье, раз нравится. Кто-то сказал, что без музыки мир становится похожим на кладбище, музыка — это язык, которым с природой говорит Бог.

— Рад, что вы это понимаете, — сказал музыкант. — Две вещи наполняют мою душу все более новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее я размышляю о них, — это звездное небо надо мной и моральный кодекс во мне. Человек, и вообще всякое разумное существо, существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли; во всех своих поступках, направленных как на самого себя, так и на другие разумные существа, он всегда должен рассматриваться также как цель.

— Сильно сказано, — кивнул Антон. — Хотя и не слишком понятно.

— Это придет позже, — сказал музыкант.

В воздухе повисла недоигранная нота, она трепетала, медленно опускаясь на гравий парка, в то время как музыкант уже укладывал скрипку в футляр.

— Папа всегда говорил, — сказал музыкант. — Эммануил, говорил он, мир — это вещь в себе, он просто не существует помимо наших понятий о нем.

— Идеализм, — сказал Антон.

— Но тогда я его не понимал, — вздохнул музыкант, которого звали Эммануилом. — Очень жаль, но дети никогда не понимают родителей. А потом оказывается, что родители ничего не хотели, кроме добра.

— А вот это уже звучит двусмысленно, — усмехнулся Кторов.

— А все русский язык, — музыкант уложил в футляр шелковую подушечку. — Двусмысленность языка делает мир безумным, в то время как следует стремиться к его упорядочиванию. Хотя бы в речах. Счастливо вам, господин Кторов.

— Кстати, откуда вы меня знаете? — спросил Антон.

Музыкант грустно улыбнулся.

— Вы не поверите, — сказал он. — Но у вас это написано на лбу. Конечно, это видно не всем, а только тем, кто пытается понять суть явлений.

Некоторое время Антон Кторов бездумно смотрел ему вслед.

Странное дело, но музыкант не удалялся, вернее, по мере того как расстояние между ним и скамейкой росло, музыкант словно таял в воздухе. Вот он стал похож на легкое колебание листвы на ближайшем кусте, а еще через мгновение — на сполох южного ветерка, вздумавшего потревожить сонный покой вечерних сумерек, — и наконец исчез совсем.

— Впечатляет? — бархатно поинтересовался за его спиной Баюн Полосатович. — Меня тоже. Сколько смотрю, а привыкнуть никак не могу.

— А чего он каждый вечер здесь играет? — не оборачиваясь, поинтересовался Кторов.

— Птицу Сирин приманивает. Говорят, если ее к себе расположить, она тебе про грядущее истины откроет.

— А с чего он взял, что птица здесь объявится?

— Откуда я знаю, — недовольно сказал кот. — Чего ты меня спрашиваешь? Сам должен понимать — немец! Если он что-то для себя решил, никогда не отступится.

Уже привычно он расположился рядом с Антоном, сунулся влажным носом в ладонь, улегся удобнее, открывая роскошное пузо, довольно заурчал.

— И как тебе окрестности Лукоморска?

— Ты же, негодяй, нарочно меня с ЧОНом отправил, — сердито сказал Антон, демонстративно убирая руку. — Догадался ведь, что я только с ним сладить могу, у других-то пули — свинец и медь, серебряные только у меня были.

Кот сладко зевнул.

— Делов-то, — сказал он. — Подумаешь, на смерть его отправили! Ты чеши, не отвлекайся. Помню, ротмистр Грызлов… — и замолчал, словно понял, что сморозил что-то бестактное.

— Так ты, значит, и нашим, и вашим, — Кторов убрал руку. — Белые были, ты им про красных все выкладывал, теперь других дружков стараешься завести, а?

— А ты поживи здесь, — огрызнулся кот. — Это с виду все пристойно, а глянешь внимательнее — нежить на нежити, неумытик незнатью погоняет. Ты чеши, чеши, а то ведь я и рассказывать ничего не буду. Рыбку с валерьянкой принес?

— Принес, — с достоинством сказал Кторов.

— Это славно, — обрадовался кот. — Значит, попируем!

— Кто погуляет, а кто и зубами пощелкает, — Антон легонько щелкнул кота по носу. — Ишь, устроился, и рыбку хочешь съесть…

— В музей загляни, — сказал кот. — Папка белая, второй стеллаж от входа в третьей комнате, на третьей полке снизу. Там про твое дело интересные документики собраны. И не надо намеков, не надо! Никто меня не кастрировал, у меня подружки почитай в любой хате! Да! В любой хате!

Последние слова он произнес с особым жаром, потом заглянул в лицо Кторова круглыми глазами с огромными зрачками:

— Где там у тебя валерьяночка?

Глава одиннадцатая

Слух по городу все-таки прошел.

На Антона, идущего по улице в гимнастерке без погон, туго затянутой ремнем, в галифе и хромовых сапогах, горожане смотрели с плохо скрываемым восхищением и страхом. С одной стороны, как не восхищаться, если он их от Черного сотника спас. А с другой стороны, тот, кто с серебром дружбу водит, человек опасный — трудно понять, чего от него ждать. Такой и с носаком дружбу может водить, и ночную укуску за свою почитать.

Краеведческий музей располагался рядом со штабом самостийников в маленьком одноэтажном доме, но Кторова туда пустили без лишних расспросов и особых документов не потребовали. Сам музей представлял собой четыре комнаты с пузатой купеческой мебелью, что должна была отражать быт лукоморского горожанина конца девятнадцатого — начала двадцатого веков. На стене первой висел гобелен, на котором степенный хохол за обеденным столом тоненькими скибочками резал шмат сала. За столом сидели дети и хозяйка, с нетерпением ожидающие окончания этого захватывающего действа. У порога задорно поднял розовый пятачок подсвинок. На столе парил самовар.

Ниже затейливо шли вышитые на гобелене стихотворные строки:

Украинец! Страна твоя устала.

Не требуй многого,

довольствуйся лишь салом!

В красном углу горницы висела потемневшая икона, но как Кторов не вглядывался в нее, не мог он определить, что за святой на иконе изображен, а при одном из выбранных ракурсов Кторову даже показалось, что изображен на иконе ящер, сидящий верхом на лошади и поражающий копьем человека. Быть этого не могло, и Антон, оглядевшись по сторонам, даже перекрестился осторожно. Ничего особенного не произошло, но когда Антон перешел в третью комнату, сзади послышался сухой треск. Он обернулся и увидел, что странная икона упала на пол. Более того, задник ее отлетел и был виден кусок желтой плотной бумаги, свернутый в гармошку.

Он вернулся, поднял икону, вытащил из нее бумагу и, воровато озираясь, повесил икону на прежнее место.

В третьей комнате и в самом деле стояло несколько книжных стеллажей. Книг на них стояло немного, а все свободное место занимали тщательно разложенные предметы с пояснительными табличками рядом с ними.

У глиняной миски стояла табличка «VI век н. э. Глиняная посуда, из которой предположительно пил молоко кот Баюн». Рядом чернела высохшая странно изогнутая кость, рядом с которой белела табличка «ХVII век н. э. Позвоночная кость правой шеи Змея Горыныча». Все это было смешно и забавно, в другое время Антон Кторов провел бы в музее немало времени, копаясь в разложенных раритетах, но сейчас это ни на йоту не приближало его к постижению истины.

Он наклонился к указанной котом полке и действительно обнаружил там белую тоненькую папку, порадовавшись, что надел гимнастерку. Сунуть папку под гимнастерку за ремень оказалось делом нескольких секунд. Он выпрямился.

— Решили познакомиться с историей города? — поинтересовались сзади.

Антон обернулся.

У входа стоял начоперотдела местной ЧК Павел Гнатюк и, насмешливо щурясь, разглядывал столичного гостя.

— Забавно здесь у вас, — вместо прямого ответа на вопрос отозвался Кторов.

— Не только забавно, — Гнатюк кивнул на прозрачный сосуд в углу комнаты. В мутной жидкости сосуда плавало что-то длинное, белое, напоминающее длинную рыбину. — Маховая нога Сени-попрыгунчика. Около сотни жертв. Кровожадная была тварь, пробы ставить некуда. А вы — не писатель, как я понимаю. Не поговорить ли нам более откровенно, товарищ?

Кторов подумал.

— Можно и поговорить, — согласился он. В конце концов, помощь Гнатюка ему бы не помешала. Он и сам уже подумывал о том, что пора открыться местным чекистам. Не с котом же в заговоры играть!

Открыв тайник, искусно сделанный в портсигаре, Антон подал чекисту мандат, подписанный Дзержинским.

— Мощный документ, — одобрил Гнатюк. — Значит, это о вас меня предупредили шифровкой из Харькова.

— О чем? — не понял Антон.

— Да как обычно, — пожал широкими плечами Гнатюк. — Может обратиться… Личное поручение Ленина и Дзержинского… Просим оказать полное содействие в случае необходимости… А что, созрела такая необходимость?

— Пока не знаю, — вздохнул Кторов. — А вы обо мне как узнали? Только не говорите, что вычислили, мне кажется у вас более конкретные источники.

— Куда уж конкретнее, — кивнул чекист. — А вы не догадываетесь?

— Не то чтобы догадываюсь, — усмехнулся Кторов, — подозреваю. Баюн Полосатович?

— Кот, — признался Гнатюк. — Сам пришел. Подозрениями, говорит, поделиться хочу.

Они вышли из музея.

Около музея, привязанными к забору, стояли две оседланных лошади.

Кторов вопросительно посмотрел на чекиста.

— Так ты же русалов посмотреть хотел, — безмятежно сказал тот. — Чего же откладывать?

* * *

Залив был тихим и спокойным.

Горы, окружавшие его, густо поросли мохнатыми реликтовыми деревами, уже опушенными клейкой зеленой листвой. По узкой каменистой дороге они выехали на площадку, где зеленая весенняя трава перемежалась с бело-серыми каменными россыпями. — Здесь они, — сказал Гнатюк. — Смотри только внимательнее.

Кторов всмотрелся в прозрачную воду. Она была настолько прозрачной, что легко различалось каменистое дно. С глубиной вода становилась все более зеленой и густой, но и просматриваемого пространства хватило, чтобы различить на дне правильные ряды вытянутых фигур. Блюмкин рассказывал правду. В Москве Кторову казалось, что это пьяное хвастовство коллеги по работе. Оказалось — чистая правда.

— Ближе не советую, — сказал сипло Гнатюк. — По себе сужу, насмотрелся однажды, так веришь, неделю не спал.

— А я Яшке не верил, — вдруг сказал Кторов и потянулся к биноклю на груди у чекиста. — Лихо. Кто же это их?

— Розалия Землячка да Бела Кун, — Гнатюк снял бинокль и протянул его товарищу. — Нашли кому судьбы российских мужиков доверить!

В бинокль оказалось трудно различить что-либо определенное, разве что тени в воде вытянулись и обрели человеческие очертания. Страшно было представить, что находится в воде.

— И сколько их здесь? — спросил Кторов, опуская бинокль.

— Откуда я знаю? — буркнул Гнатюк. — Я их не топил. Знаешь, что я сейчас подумал? Всадить бы в твой затылок пулю, пока ты окрестности разглядываешь, и в воду. От таких вот гостей одно беспокойство. Когда мне что-то непонятно, я нервничать начинаю. А так — все спокойно, все хорошо, и проблем никаких. Мало ли что — ехал да не доехал. Время еще беспокойное.

— Те, которых вы ловили, действительно были врангелевскими курьерами?

— Так Харьков сообщил. — Гнатюк неприятно улыбнулся. — Хорошо держишься, браток. Другой бы за наган стал хвататься. А ты не суетлив. Считай, пошутковал я насчет мыслей своих. Опять же — герой, Черного сотника положил… К воде спускаться будем или назад поедем? Я тебе так скажу, покойник, он и в море покойник. Здесь они спокойно лежат, здесь хорошо.

— Назад поедем, — Кторов вернул чекисту бинокль. — А ты, я вижу, все это не одобряешь?

— Крови уж больно много, — сказал Гнатюк. — Я понимаю, когда в бою. Но эти-то вроде в плен сдались, оружие побросали. Если мы так мировую революцию делать будет, земля кровью захлебнется. Да и кто за нами пойдет, если мы чужой кровушки во имя даже самых распрекрасных идеалов жалеть не будем? Тебе-то это вроде тоже не глянется?

— Не глянется, — сказал Кторов.

— А чего ж служишь?

— А ты?

— А куда деваться, — вздохнул Гнатюк. — Все у меня здесь, сам местный в третьем колене, все, что предки нажили, не бросишь ведь, верно?

Лошади шли неторопливо, день был солнечным, и только на западе стягивались в молочную кучу растянувшиеся поутру облака. Никуда не хотелось торопиться. И делать после увиденного ничего не хотелось. Даже не верилось, что в этом благословенном Богом месте творились страшные дела. Интересно, как их топили? Вывозили на ржавой барже и по одному спускали под воду с грузом на ногах. На глазах у остальных. И каждый терпеливо ждал своей очереди. Антон почувствовал, как каменеют скулы. Зачем все это делалось? Ради чего? Революции совершаются во имя людей. А если людей топят, как слепых щенков? Кто будет жить в светлом и красивом будущем, если революционная доблесть — потопить людей, уставших воевать? Или вожди надеялись на мировую революцию? На теле земли раны зарастают быстрее, чем на теле единичной страны.

В молчании они подъехали к пригороду. Люди вглядывались во всадников, угадывали Гнатюка и успокоенно возвращались к обыденным делам. Не разговаривая, они доехали до майдана Незалежности, привязали лошадей.

— Зайдешь? — поинтересовался Гнатюк.

— Позже, — отказался Антон. — У меня тут еще кой-какие дела имеются.

— Знаем мы эти дела, — насмешливо подмигнул чекист. — Папочку, как прочитаешь, не забудь в музей занесть.

* * *

Баюн Полосатович, морда кошачья, предатель ушастый, не солгал — папочка и в самом деле содержала весьма и весьма любопытные сведения, которые непосредственно относились к полученному Кторовым заданию.

Странное существо появилось в семнадцатом веке в Праге, и изготовил его из особых глин раввин пражской синагоги Лоэв для того, чтобы существо, которое он назвал Големом, обеспечивало порядок и безопасность в еврейском квартале города. Для того чтобы существо двигалось и самостоятельно принимало решения, Лоэв, нашел тетраграмматон, дающий Голему жизнь. И все было нормально: утром раввин писал на лбу Голема заклинание, и тот начинал свое патрулирование, а вечером надпись со лба чудовища стиралась, и оно покорно замирало в углу синагоги до следующего утра. Но однажды вечером раввин забыл стереть запись, и существо взбесилось. Голем разрушил десятки домов, убил и ранил десятки людей, прежде чем раввин ухитрился стереть заклинание. После этого Голем превратился в небольшой кусок глины, а свиток, на котором заклинание было записано, Лоэв спрятал. Через некоторое время он умер, а имущество его, кроме рукописей конечно, было передано для реализации старьевщику Вассертруму. Что-то там произошло, может, соискатели свитка обнаружились, только у Вассертрума наступили неприятные времена: за ним и членами его семьи началась настоящая охота. Спасаясь от смерти, Вассертрум перешел русскую границу, некоторое время скитался по обширным пространствам империи, а потом осел в Лукоморске, благо, что прошение его на высочайшее имя о предоставлении российского подданства однажды было удовлетворено.

Вассертрум, как человек образованный, занял подобающее место среди еврейского анклава в Лукоморске, более того, его сын за высокую набожность, знание святых текстов и священных книг стал лукоморским раввином, взяв себе имя Гассиль бен Акиб. Некстати случившаяся революция ничуть не повлияла на положение бен Акиба, понятно ведь, что умные слова и мысли человеку в голову вкладывает Господь, а этих умных мыслей у равви было столько, что складывалось впечатление, что его голова ближе всех к Богу, потому он и не обходит милостью своей лукоморского мудреца.

Кроме старинных бумаг, в папке оказалась кем-то переписанная на русский язык инструкция по замесу глины, необходимой для изготовления Голема. В списке были указаны бокситовые глины и точно расписано количество драгоценных металлов и камней, которые надлежало растолочь и в виде порошка добавить в замешиваемую глину. Судя по списку, приложенному к инструкции, удовольствие стать владельцем глиняного великана обходилось довольно дорого. Указано было также, что после боевого применения Голема в августе девятнадцатого года создатель его, убоявшись мощи и могущества созданного существа, отвел Голема в подвалы синагоги, где собственноручно стер запись со лба, а свиток с заклинанием надежно спрятал. Конечно же свиток этот благополучно затерялся, так как через три месяца после боевого применения Голема его создатель заболел брюшным тифом и умер, так и не открыв никому своей тайны.

Собственно, уже этого материала было достаточно для возвращения в Москву.

Механизм разрушен, создателей нет, краткое описание добыто. Чего еще надо для успешного выполнения задания? И в глубине души Кторов порадовался, что все так удачно складывается. Представить себе этих Големов, идущих цепью на английские или французские танки, — и то на душе делалось нехорошо. Неуязвимые, практически бессмертные и к тому же своенравные — сумасшествие пражского механизма доказывало это со всей наглядностью. Страшно было подумать, что могли натворить такие чудища, взбесись они, скажем, в столичных городах. Нет, пускай уж красные бойцы по старинке шашками машутся!

Он долго сидел над бумагами, разбирая каракули сделавших записи людей.

Потом представил себе Троцкого, произносящего пламенную революционную речь перед строем Големов, и засмеялся от безумия этой фантасмагории. Зеленая сахарная бумага ему пригодилась еще раз: Кторов добросовестно копировал содержащиеся в папке материалы. Работа была трудоемкой и. честно говоря, совершенно ненужной — без заклинания в глиняного монстра невозможно вздохнуть жизнь, а заклинание, если верить источникам, было утрачено навсегда. Гадай, куда этот самый бен Аким спрятал маленькую бумажку, которая большинству людей показалась бы совершенно ненужной из-за бессмыслицы написанных на ней слов. И все-таки он выполнил эту работу: если однажды изобретение было сделано, то можно с уверенностью считать, что однажды оно будет повторено. Смущало одно: заклинание, оживляющее монстра, исчезло. Несомненно, взято оно было из одной из священных еврейских книг, которые написаны только согласными буквами. Каждый должен для самого себя подыскать к ним тайные гласные, которые открывают только ему одному понятный смысл. Сделано это было для того, чтобы живое слово не обратилось в мертвую догму. Однако на поиски тайного слова, как на поиски имени божества, можно потратить вечность. Поэтому Кторов полагал, что не изменит положения в мире, если доложит найденные материалы Бокию и Дзержинскому. Даже если чудо и существовало, теперь оно было абсолютно инертным к интересам любых представителей человечества по причине своей затерянности. Потерянное знание безлико, оно не имеет сторон, обращенных к добру и злу.

Можно было уезжать.

Кторов лег спать довольно поздно. Над землей уже бродила теплая южная ночь, в саду настырно попискивали летучие мыши, и двурогий месяц с любопытством разглядывал город, словно пытался понять живущих в нем людей. Где-то слышались тихие далекие голоса, кто-то в голос рыдал, и Кторов не сразу понял, почему плачет женщина, но потом он вдруг вспомнил о погибших накануне бойцах ЧОНа, которых должны были хоронить на следующий день. Гражданская война приучила людей к чужой смерти, поэтому Кторов быстро забыл о людях, погибших у духана на развилке дорог. Сейчас он пытался упрекнуть себя в черствости и бессердечии, но напрасно, сон пересиливал все, даже угрызения совести.

Он уже почти засыпал, когда еще продолжающий работать в дневном режиме мозг вдруг выдал мысль, которая заставила сесть на постели: «Почему лже-чекисты — попутчики, которых ловили на площади местные чекисты, везли с собой драгоценности? Не предназначались ли они для изготовления глины, из которой можно сделать Голема?»

И эта мысль вновь породила бессонницу. Кторов ходил по комнате и сам себе казался смешным. Увидев свое отражение в зеркале на простенке, едва не захохотал в полный голос. Взявшись за зеркало обеими руками, он долго разглядывал отражающееся в нем при свете керосиновой лампы темное угрюмое лицо.

Из-за зеркала посыпались зеленые листки.

Кторов подобрал их. Листки были исписаны мелким трудно разборчивым почерком, он сел у лампы, вглядываясь в каракули, с трудом продираясь через чужую грамотность, и не сразу сообразил, что перед ним. А когда сообразил, негромко засмеялся.

Перед ним были воспоминания Баюна Полосатовича. Кот был тщеславным существом, он полагал, что происходящее с ним представляет интерес для любого существа, владеющего пером и обученного грамоте.

Из воспоминаний кота Баюна

— Саша! — представился он.

Этот живой мальчуган с развитым воображением и способностью везде успевать, смуглый до некоторой черномазости, курчавый, засыпающий меня вопросами, не мог мне не понравиться.

— Баюн! — кричал он по утрам, и я, счастливый и гордый тем, что он избрал меня в свои наперсники, слетал с дуба, чтобы предаться упоительным путешествиям по городу, полных сообщениями о невероятных вещах, которые живое воображение Саши доводило до окончательно сказочного.

Мы вместе подглядывали за русалками, а потом задорный и полный научного склада ума мальчишка обстоятельно, с рисунками на влажном песке, доказывал мне, что иная анатомия не дает возможности русалке быть в полной мере женщиной, и вопрошал меня, мечут ли русалки икру для продолжения рода своего, и если мечут, то какова она на вид и сильно ли отличается от осетровой.

Да, это в полной мере были счастливые дни. Я показывал ему место, где выходят на берег морские бесы, чтобы устроить на пари соревнования на быстроту своих задних лап. Помнится, он постоянно донимал меня вопросом: кто бегает быстрее — морские бесы или зайцы? Признаюсь, меня самого одолевали сомнения.

Однажды мы забрались в ступу Яги Кузьминишны, а та вдруг начала сама собой двигаться, и мы в великом страхе бежали с чужого подворья, чтобы, засев в зарослях черной смородины, полакомиться недозрелыми кисловатыми ягодами.

Грот превращался у него в череп великана, павшего в битве с гномами, темный дым из трубы напоминал ему бороду бродяги Черноморченко, просящего милостыню у православной церкви, и мы наперегонки спешили на площадь, где хитроумный Александр забавлялся тем, что привязывал бороду бродяги к самым неподходящим предметам, а потом вдруг будил Черноморченко, и мы с Александром умирали со смеху, глядя на испуг и волнения бродяги.

Клянусь хвостом и усами, это было незабываемое время!

Он рассказывал мне о своих первых влюбленностях, и это было так наивно и так свежо, что я восторженно обнимал его обеими лапами, прижимал к груди и клялся в верности, как было принято у них в лицее.

Более всего Александр любил наблюдать, как после окончания тренировки выходят на берег пловцы из спортивного товарищества «Пловцы Лукоморья». Они казались ему мужественными и прекрасными, в то время как я едва сдерживался от смеха, разглядывая купальные костюмы этих пловцов, открывавших лишь руки и ноги и внешним видом оттого напоминающих оборванную в нужных местах шкуру.

Потихоньку я начал учить его стихосложению. Александр проявил в этом деле изрядную талантливость, вскоре он уже научился обходиться без моих въедливых и критических замечаний, находя их излишними и тормозящими его творческий рост. Однако и я старался держать себя придирчивым ментором. Но не погрешу против истины, если скажу, что уже тогда начинал писать он довольно изрядно, до сих пор в моей памяти сохранились его строки, посвященные мне, как товарищу по детским играм и наперснику в житейских делах:

Богами нам еще даны

Златые дни, златые ночи,

И томных дев устремлены

На нас внимательные очи.

Играйте, пойте, о друзья!

Утратьте вечер скоротечный;

И вашей радости беспечной

Сквозь слезы улыбнуся я.

А ты, забавник мой Баюн,

Застрельщик игр неутомимый,

Искатель радости ленивый,

Навек останешься в краю,

Куда мои стремятся думы,

Стеречь ты будешь тот же дуб

И, мой хвостатый многолюб,

О нас расскажешь девам юным![54]

Именно этого не хватало Антону Кторову для того, чтобы рассмеяться и обрести душевное равновесие. Его отпустило. Антон сунул листки за зеркало, стараясь оставить их в том же положении, что и обнаружил, а уже через пять минут спокойно и безмятежно спал, оставив все заботы и волнения наступающему дню.

Глава двенадцатая

Александр Кумок проснулся ранним утром.

Открывать глаза не хотелось. На ощупь он попытался определить, лежит ли он в постели или уснул совсем в ином месте. Выходило черт знает что! Хотелось рассолу. По богатому своему опыту Кумок хорошо знал, как благотворно и живительно действует на перепившего человека холодный рассол с плавающими в нем вишневыми листьями, крупными зернами укропа и зубчиками чеснока. Он так отчетливо представил себе литровую кружку с рассолом, что облизал шершавые со сна губы и с усилием открыл глаза. Слава Богу, он лежал в спальне. Пусть и не постели, где похрапывала любовница, выставив из-под простыни белое колено.

Он вышел в зал.

На столе виднелись остатки вечернего пиршества. Рассола там не было, но на худой конец сгодились и полстакана ядреного самогона, который на мгновение обжег глотку и желудок, но быстро сделал ясными мозги.

«Пора с этим завязывать, — в который раз подумал Кумок. — Хватит пить, пора и о жизни подумать!» Не думаю, что в этих размышлениях есть что-то новое. Каждый, перебрав накануне, утром клянется себе, что это было в последний раз. Он нашел в тарелке нетронутый кусок жареной курицы, жадно грызнул.

Вдруг вспомнился вчерашний разговор.

— Нет, ты прикинь, — убеждал его Леня Медник. — На два лимона марок всяких цацек. Гульнуть можно хоть в Монте-Карло, хоть в Шанхае. С такими бабками нигде не пропадешь.

— Чего ж вы сразу когти не подорвали? — подозрительно спросил Кумок. — Гуляли бы сейчас в Монте-Карло.

— Жадность погубила, — развел руками Леня. — И страх. Сказали, что за нами со стороны человечек наблюдать будет, не даст добру пропасть, если что. Ну, мы решили, раз тут такие секреты, то неплохо бы и на них поживиться. А что? Ксивы у нас железные, с настоящими подписями, нам их в Берлине вручали, сказали, что у настоящих чекистов их взяли. А раз так, то и бояться не надо. Приедем в Лукоморск, вычислим соглядатая, хлопнем его по-тихому. Потом сойдемся с этим мужиком, про которого нам сказали, вручим ему все, получим секреты, а потом потихонечку шило ему в сердца, цацки назад заберем и ходу. Тут ведь до Турции недалеко, а нам наводку дали на местного контрабандиста Папу Папандопуло. Говорят, что лучше его не было, нет и не будет.

— Может, и не было, — пробурчал Кумок. — И может, никогда уже не будет. Схлестнулись наши дорожки.

Чернявый озадаченно глянул на него, но тут же сообразил:

— Так ты его в штаб Духонина отправил? Ну, это, конечно, твое дело, Сашок, но фелюгу ведь всегда раздобыть можно. Нехитрое это дело — под парусом пройтись. Но тут, понимаешь, закавыка получилась. Ждали нас на вокзале. Какая-то сука стуканула. Ну, пальба, конечно, пришлось ноги делать, и этот фраер ушастый, — чернявый кивнул на своего товарища, — портфельчик-то и обронил. Сами, слава Богу, ушли, а вот к человечку теперь не с чем идти. Тю-тю, все у чекистов осталось.

— И что ты предлагаешь? — Кумок прицелился и бросил обглоданную кость в поганое ведро. — Не пойду же я Чека на приступ брать? И время не то, и сил у меня таких нет. Положат всех.

Леня Медник приуныл.

— А все ты, — сказал он. — Ах, Сережа, Сережа!

Африка безразлично пожал плечами.

— Бывает, — спокойно сказал он.

— А что за секрет? — Кумок показал пальцами, чтобы наполнили стаканы.

— Вроде здесь хмырь один обитает, — сказал Леня Медник. — Сделал механизму, вроде на человека похожа, но силищи невероятной. И не берут ее ни пуля, ни снаряд. Если из таких хмырей, скажем, армию создать, то армия эта непобедимой будет. А у немцев, сам знаешь, голова болит, как они войну проиграли. Ну, наверное, таким образом реванш взять хотят.

Кумок не донес стакан до рта.

— Хмырь, говоришь? — медленно спросил он. — Хмырь?

В памяти вдруг четко возникла картина недавнего прошлого: странное человекообразное существо расшвыривает телеги вместе с лошадьми, а пулеметчики палят, только без толку — пули от этого существа отскакивают, как от заговоренного, и лезет это чудище прямо к его таратайке, а возница нахлестывает обезумевших от ужаса коней.

— Видел я его, — сказал Кумок. — В деле видел!

Из всего этого вчерашнего разговора, который Кумок помнил нетвердо и призрачно, словно это и не разговор был, а продолжение загадочной и страшной истории, случившейся с ним, он хорошо помнил лишь о драгоценностях. «На два миллиона марок, — сказал Леня Медник. — Хватит, чтобы погужеваться в Европах». Это им, шпане залетной, все гужеваться, да кровью наработанное пропивать. Кумку такая жизнь глаза не застила. Александр давно понял, что дни его в Совдепии идут к своему печальному окончательному исходу. Пора было сматываться в более приветливые края. В Константинополе волею судеб Кумок уже побывал, ничего хорошего там русским не светило. А для Европы требовались деньги. И немалые. Поэтому Кумок про себя еще вечером решил, что такой кус он постарается не упустить. Значит, и интересы у него с Медником и Африкой пока общие. А дальше видно будет — может, и в самом деле придется каждого из них шилом в сердце ткнуть, чтобы без лишнего писка дело сладилось. Кумок даже не сомневался, что товарищи по каторге думают и рассуждают так же. А в таком случае ничего стыдного он в своих мыслях не видел: стратегия у всех одна, тут, значит, главное, кто первым успеет.

Он сел за стол, потянулся за соленым огурцом, сиротливо зеленеющим посреди пустой тарелки, и в это время в горнице появился Леня Медник. Видно было, что вчерашнее пиршество и для него не прошло даром — и трубы горели, и в голове ясности не было. И лицо было помятым, как письмо, которое читают и перечитывают.

— Паханам наш почет и уважение! — сипло сказал Медник.

— Сидай, — сказал Кумок. — Выпей для поправки здоровья.

Леонид выпил. Глаза его стали ясными и дерзкими.

— Так что, — спросил он, закусывая облюбованным хозяином огурцом. — Можем мы собрать несколько десятков человек, который пойдут в бой, не задумываясь и с отчаянием?

Кумок встал, прошелся по комнате, заложив большие пальцы рук за пояс.

— Романтиков мы здесь вряд ли найдем, — сказал он. — Такие натуры в местечках почти не водятся. Но найти три-четыре десятка молодых людей, которые смогут сообразить свою выгоду в этом деле — вполне реально.

— Трудно иметь дело с теми, кто выгоду свою понимает, — вздохнул Медник. — Они за жизнь цепляются руками да ногами.

Атаман хмыкнул.

— Жизнь, мой дорогой друг, — это то, что люди больше всего стремятся сохранить и меньше всего берегут. Когда предлагаешь закуску, всегда прикидывай, под каким соусом ее подать.

* * *

В окне появилась лапа.

Лапа выпустила когти и провела ими по стеклу. Послышался гнусный скрежет.

— Пошел, пошел, — сказал Антон.

За окном жалобно мяукнули.

— Жди, — Антон сделал несколько глотков молока из кринки. За окном раздался стонущий звук.

— Товарищ Кторов, — горько сказал снаружи кот. — Ну, товарищ Кторов!

Антон подошел к окну.

— Чего тебе. Иуда ушастая? — спросил он.

— Открой дверь, — сказал кот. — Поговорим, как самец с самцом. Ты ведь меня не боишься?

— Стану я всякую шкурку бояться, — Кторов дверь открывать не спешил. — А ты, значит, стучишь по-маленьку? Мне одно нашептываешь, ротмистрам — другое, а сам потихоньку в ЧК бегаешь, доносы строчишь? Стыдно, Баюн! Стыдно! Кот называется! «Хожу сам по себе!» — передразнил Антон. — Теперь понятно, куда ты ходишь!

— Да какой я кот! — со смущенной досадой сказал Баюн Полосатович. — Я, если хочешь знать, душа и совесть мирового пролетариата.

— Сам придумал или тебе кто это сказал?

— Стану я такое придумывать, — сказал кот. — Люди говорят. Ладно, открывай, я ведь и к тебе не с пустыми лапами пришел!

Кторов приоткрыл дверь.

Кот с достоинством вошел в хату, но на том его достоинство и кончилось — он бесшумно и гибко проскользнул в горницу, посидел, примеряясь, и вспрыгнул на табурет, пряча под себя хвост.

— Молочка бы налил, — не глядя на Кторова, попросил он. — С утра ни плавничка, ни косточки во рту не было.

— Я-то здесь при чем? — усмехнулся Антон.

— Так по твоим, по твоим же делам бегал, — кот склонил лобастую голосу и с видимой брезгливостью обнюхал ломоть хлеба, потом жадно понюхал салфетку, в которой когда-то лежало копченое сало. — Живут же люди!

— Ты или дело говори, или выметайся, — сказал Антон. — Своих дел невпроворот.

— Ой, какие мы обидчивые, — кот вспрыгнул на стол, нагло распластался на заметках Кторова. — Я ж, можно сказать, докладывал, а не закладывал. И тем обеспечивал взаимопонимание столичных и местных спецслужб. Ты к человеку опаску имел, он — к тебе, а я подозрительность взял и нарушил. Еще Александр Сергеевич говаривал, что излишняя взаимная подозрительность столь же вредна, что и чрезмерная доверчивость. Вот и нет промеж вас подозрительности.

— Слушай, Баюн, — Кторов почувствовал раздражение. — Тебе бы языком молоть, а у людей дел невпроворот.

— Нашел я его, — сообщил кот спокойно, словно не его сейчас пытались стащить за хвост со стола. — В подвале синагоги. Так и стоит. Страшная тварь, ни на что не похожая. Я как представил себе такое по улице идущее, веришь ли, сердце прихватило. Ну, думаю, попал ты, Баюн Полосатович! Пригляделся — а по нему мыши бегают! — кот плотоядно облизнулся.

— А говоришь, ни косточки, ни плавничка, — укорил его Кторов.

— Так это же вроде бы военный трофей, — ни капли не смущаясь, сказал кот. — Это не в счет, что тобой добыто, в харч не идет, это за удовольствие почитать надо!

— Молока, говоришь? — Антон щедро отлил из кринки в жестяную тарелку с красными петушками, сел напротив, разглядывая кота. — На тебе молочка! Рассказывай!

Но кот не торопился. Опустив голову, он быстрыми движениями розового языка лакал молоко, пока тарелка не опустела. Покончив с молоком, кот облизался.

— Хорошее молочко, — сказал он. — Такое только у Семукаевых и встречается, у них коровка бельгийских кровей. Семукаев-старший с империалистической привез. А ты разве с ними знаком?

— Так что там, с подвалом? — прервал его Кторов.

Кот грузно скользнул на колени Кторова.

— Я тебе про то и говорю, товарищ Кторов, — благодушно сказал он. — Стоит. В подвале ихнем стоит. С виду кукла и металлом отливает. В этом подвале давно никто не бывает. А чего им в подвале делать, там ни инвентаря, ни провианта? Там рукописи лежат, и те старые — с железными крышками, сплошь мышиными зубами усеяны. Ростом велик, морда странная — ни рта, ни носа, ни усов. Даже ушей нет, — говоря это, кот с достоинством демонстрировал свои детали, повернув к Антону лукавую морду. — Пыли на нем! Нет, товарищ Кторов, вот ты меня в семи смертных грехах обвиняешь, а я, между прочим, истинное мужество и героизм проявил. Я на медали не претендую, мне их на шкурку не вешать, но на премиальные в виде колбаски домашней или сальца копченного я согласен.

— И в чем же оно, твое мужество, проявилось? — хмыкнул Кторов. — Ну слазил в еврейский подвал, ну куклу механическую нашел…

— А ты бы сам в этот подвал слазил, — предложил кот. — Один, ночью, через узенькое окошко, в которое и пролезть-то толком невозможно. Не зря говорят, что чужую доблесть признают редко, каждый кичится своей, даже если ее вовсе нет. Там крысы вдвое больше меня, не знаю, с чего они такие, на кошерной пище особо брюхо не отрастишь. Это в церковь лазить не страшно — там все свое, православное. А синагога, брат, место загадочное, там священную книгу открой — ни черта не поймешь, одни согласные, а гласные они, товарищ Кторов, специально пропускают, шифруются таким образом от православного существа.

— Это ты православный? — удивился Кторов.

— А ты думал? — гордо сказал кот. — Если хочешь знать, в прежние времена меня православный поп два раза в проруби на Крещение кунал. Правда, вытаскивать не хотел, так я и сам выбрался.

— Ну, и что прикажешь дальше делать? — Кторов задумался.

Кот прошелся по столу, нахально сунулся мордой в кринку, но неудачно — морда у него для узкого горлышка кринки оказалась слишком широкой.

— А что тут думать? — с некоторой обидой отозвался Баюн. — Пойдешь к Гнатюку, возьмешь у него парочку толковых ребят, наведете шмон в синагоге, найдете куклу эту, а дальше — как революционное правосознание покажет. Лично я бы ихнего равви к стенке, не задумываясь, поставил, он по мне два раза в прошлом году мелкой дробью стрелял. А я тебе так скажу, куренок тот все равно хромал на правую ножку, такие, как он, не жильцы. И прав я оказался, все одно — у меня из зубов вытащили, а сами из куренка того шулюм сварили. Я же говорю — сволочи. Не зря их «Союз архангела Михаила» погонять пытался в девятьсот седьмом. А плесни-ка, товарищ Кторов, еще молочка. Что-то в горле першит, не иначе в синагоге древней пыли наглотался.

Кторов плеснул коту молока и задумался. Все запутывалось, вчера еще казавшееся ясным и чистым, как лампадное стекло, сегодня приобретало будущую неопределенность. Как там Глеб Иванович Бокий советовал? Помнится, он сказал: встретившись с необычайным явлением, подумай, как употребить его на дело мировой революции, а если это невозможно, подумай о том, что сделать, чтобы это необычайное революции не могло навредить. Только здесь шире надо было смотреть — не пролетариату грозили эти самые Големы бедой, всему миру они грозили бедствиями и несчастиями.

Некоторым секретам лучше было бы так и оставаться секретами. Уж больно много бед они обещали человеческому обществу.

— Все беды от иудейского семени, — вдруг поднял морду от тарелки с молоком Баюн Полосатович. — А почему? А вот не надо было себя богоизбранным народом объявлять, высокомерие перед остальным миром показывать. Моду взяли с дробовиками вокруг курятника ходить!

Ну да, только этого и не хватало! Баюн Полосатович оказался ярым антисемитом. Судя по высказываниям, были у него для того веские личные причины. Например, куренок, который ему так и не достался.

* * *

Бокий чувствовал, что он устал.

Усталость накапливалась долго, сейчас она вдруг проявилось внутренним надрывом, неожиданными приступами сонливости и периодов, когда он испытывал полное безразличие к происходящему.

С полным равнодушием он прочитал новое сообщение источника «Болт». Существо, развившееся из беспородного пса Шарика, после пересадки ему профессором Преображенским гипофиза и половых желез убитого в пьяной драке обывателя Клима Григорьевича Чугункина развивалось успешно. Играет на мандолине, повышает своей политический уровень путем чтения переписки Энгельса с Каутским, судит здраво о происходящем в Москве. Полностью обратилось низкорослым мужчиной среднего возраста с хилой комплекцией. Источником приняты меры к его паспортизации. При регистрации избрал себе новое имя — Полиграф Полиграфович Шариков. Рекомендован домкомом для работы в должности заведующего подотделом очистки города Москвы от бродячих животных. Черт знает что такое! «А ведь он должен этих бродячих животных ненавидеть, — вдруг понял Бокий. — Он их должен люто ненавидеть, как всякая бродячая собака, вдруг обретшая разум и осознавшая свое истинное происхождение! И людей это ничтожное существо тоже будет ненавидеть, и, дай ему волю, оно продолжит очистку города от кошек, собак, а потом и от людей, от настоящих людей, оно будет чистить город до тех пор, пока в нем не останутся ничтожества, равные ему или еще большие, согласившиеся подчиняться».

Бокий вдруг подумал, что уловил общий алгоритм революции, и это заставило его вздрогнуть от нехороших предчувствий, но он гнал их от себя, как только может это делать интеллигент, уверенный в правоте своего дела и в безоблачной светлости будущего, которое ожидает людей впереди.

Жертвы не должны быть напрасными.

Впрочем, вмешиваться в московскую историю он не желал. Легче было держать под контролем деятельность профессора Преображенского и его ассистента доктора Борменталя, нежели приступить к активному следствию, настроив тем самым против себя западную политику и прессу. Все-таки профессор был светилом с европейским именем, его знали многие. Пуанкаре он, например, помог избавиться от половой неврастении, да и принцу Монако он поправил здоровье, когда от того отказались европейские врачи, Черчилля от алкоголизма успешно лечил… Да и в правительстве у него были весьма и весьма влиятельные заступники, тут этот чертов домоуправ не ошибался. Этот самый Швондер даже не догадывался, что, шпионя за профессором, он становился первым кандидатом в Соловецкий лагерь. Таким образом, ему на собственной шкуре предстояло проверить утверждение Экклезиаста, что во всяком знании есть много печалей.

А вот в пухлом пакете, пришедшем из Сибири, были документы, содержащие весьма и весьма странную историю. В иное время эта история привела бы Глеба в полный восторг и волнение. Сейчас он испытывал лишь слабый интерес, какой присутствовал при чтении Берроуза, Уэллса или Бенуа с их боевыми фантазиями. Ну да, вполне могло случиться и так, дальше-то что?

Все началось с того, что в апреле 1919 года контрразведкой войск директории была задержана группа людей, пробирающихся из центральных районов России на Дальний Восток. Возможно, что это и в самом деле были обыватели, уставшие от тягот военного времени. Интенсивный допрос ничего не дал.

— Проверь, — хмуро и устало приказал начальник КРО Читинского гарнизона капитан Ромецкий. — Если на них нет ничего, то пусть они идут своей дорогой. Впрочем, можешь нарезать им красные звездочки на лбах, тогда они прекрасно обойдутся без головных уборов. Видно же, что красные!

Поручик Биберин был человеком не только исполнительным, но с изрядной долей самостоятельности и инициативности. И обладал особым юмором, которым наделены лишь те, кто любит поиздеваться над беззащитным человеком.

— Звездочки, — проворчал Биберин, глядя вслед неуклюже шагающим людям. — Я еще не сошел с ума, чтобы оставлять зрячими людей, которых истязал и которые могут тебя опознать.

Биберин лично выколол отпущенным пленникам глаза, чтобы они лучше видели свет своих звезд. Впрочем, звезды на лбу бывших пленников он тоже вырезал, потому что ни на секунду не сомневался, что перед ним скрытые большевики. Кто бы еще вынес интенсивный допрос, ни в чем не признавшись? Простой обыватель через четверть часа уже признался бы во всех смертных грехах!

С этого времени и начала отсчет времени легенда о банде одноглазых циклопов, совершающих налеты и грабежи в предместьях и окрестностях Читы. Ходили слухи, что в тайге появились жуткие люди в черных масках, у которых на лбу был всего один глаз — да и тот в виде красной пятиконечной звезды, но видели они этим глазом так хорошо, как некоторые не видят и двумя. Были они жестокими, и кровавый след тянулся за ними по окружавшим Читу деревням. Простой обыватель еще мог надеяться на спасение (такие случаи редко, но случались), но служащим директории на пощаду надеяться не приходилось. Наконец, выведенный из себя сообщениями о налетах, адмирал Колчак приказал покончить с бандой. Карательный отряд в сто сабель возглавил поручик Виктор Биберин, с июня девятнадцатого отряд начал охоту в окрестностях Читы.

Как и что там происходило, навсегда останется тайной, но в начале августа отряд, в котором оставалось не больше двадцати сабель, вернулся в Читу и привез тело поручика Биберина. Все, что он ранее творил в застенках, поручик испытал на себе — даже погоны на синих голых плечах темнели, а на лбу чернела искусно вырезанная кокарда офицерской фуражки. О банде с того дня ничего не было слышно.

«Все правильно, — думал Бокий, разглядывая сосуд с ладонью Штайнера. — Третий глаз он им прорезал, третий глаз! Сам об этом, негодяй, не догадывался. Но куда эти люди ушли потом? Или действительно все погибли? Наверняка кто-то уцелел. Только найди его теперь! Они держались вместе и потому представляли собой силу. А с гибелью отряда остались единицы, которые были слишком слабы, чтобы угрожать белякам. И, скорее всего, они ушли в тайгу. В тайге их найти трудно, практически невозможно, как скит староверцев. А какой прекрасный материал для изучения! Жаль, но надо признать, что и эта возможность пока упущена».

И он осторожно косился в сторону ладони. Та, подтверждая правильное течение его мыслей, выставляла в сторону большой палец, сочащийся белесой жидкостью.

По старой привычке Глеб Бокий ложился поздно. Прежнее время располагало к тому, чтобы работать ночью. И в Петрограде и на Севере приходилось чаще всего думать по ночам, день, как правило, предназначался для активных действий. Оттуда, из северных ночей, пришла привычка к кокаину. Втянешь ноздрями щепотку белого порошка, и мир становится пронзительно светлым и ясным. Да что там говорить, жить хотелось после кокаина, острота особая появлялась. Но со временем Бокий отказался от пагубной привычки — кокаин разрушал организм, а Глеб Бокий не мог себе этого позволить. Жизнь не принадлежала ему, она принадлежала революции. Лишь изредка он устраивал себе праздник.

Как сегодня.

Потому и спал в эту ночь практически без снов, и даже улыбался во сне, как ребенок, получивший долгожданную игрушку в канун Нового года.

Из воспоминаний кота Баюна

Нестор Иванович Махно был невысок, худощав, имел длинную гриву волос и прямой, ясный, все понимающий взгляд. Его войска вошли в город на рассвете, и легендарные тачанки подозрительно шарили по домам рыльцами «максимов». Слава Богу, все обошлось без стрельбы.

Город сдался на милость победителя, и не лишенный благородства Нестор Иванович под угрозой расстрела на месте запретил мародерство и грабежи. Он даже лично застрелил одного из мародеров на лукоморском рынке, и это не могло не прибавить ему симпатий местного населении, поэтому наложенную на город контрибуцию выплачивали все и весьма охотно.

Вечерами, сидя в хате, облюбованной под штаб, а ею оказался дом хозяйки, что по милосердию своему приютила меня после того, как дуб спилили деникинцы для своих банных дел, Нестор Иванович пытался разговаривать со мной.

— Сдается мне, — проницательно заметил он, — что такое умное и благородное животное не может не говорить.

Из деликатности и некоторого страха за свое будущее я продолжал выдерживать молчание.

— Ах ты, кот, котяра! — молвил Нестор Иванович однажды вечером, доверительно вычесывая мои бакенбарды. — Люди… Да что люди, они понимают о жизни еще меньше тебя, ведь ты довольствуешься глотком молока, краюхой хлеба и облаками, что плывут над землей в голубом небе, а люди, если имеют это, неизбежно начинают мечтать о большем. Все войны на земле начинаются с излишних желаний, ты уж поверь, старый бродяга!

Я мурлыкнул что-то невразумительное, вытягиваясь на коленях Нестора Ивановича всем телом. Несомненно, ему было тяжело, но Нестор Иванович не спускал меня с рук.

— Обидно, — сказал он. — Обидно, когда тебя не понимают. Даже Волин, а он один из самых умных. Все думают, что анархия — это полная безоговорочная свобода. Ты, наверное, думаешь так же, не так ли? А анархия, мой друг, это очень сложное политическое учение, организующее человеческое общество без неизбежного паразита, именующего себя государством. Красные предали народ, они пообещали ему свободы, а на деле навязали все тот же аппарат государственного принуждения, который в силу их доктрины о диктатуре пролетариата стал лишь более жестоким и изощренным. Понимаешь, кот, неизбежное зло любого общества, — чиновник. Но если чиновника выборного можно ограничить общественными запретами, то чиновник назначенный — существо полностью неконтролируемое. Он даже законы пишет не под общество, а под себя. Чиновник назначенный всячески пытается расширить плацдарм своих полномочий. В силу этого чиновничье сословие стремится к прогрессивному росту своей численности. А отсюда — в силу соперничества, бесконтрольности и занятого положения — начинает развиваться грубость и чванство, неизбежное мздоимство и вечные попытки переложить свои обязанности на кого-нибудь другого. Бюрократический аппарат — вот что губит любые благие начинания. Анархисты ведут дело к тому, чтобы количество чиновников было разумным, ведь если пустить все на самотек, чиновников станет слишком много, и для того чтобы поправить положение, придется прибегнуть к репрессиям. Но зачем проливать кровь? Не лучше ли предусмотрительно построить работу пока еще неизбежного чиновничьего аппарата под контроль всего общества, а не отдельного класса? Я говорил об этом Ленину, он меня не понимает. Бухарин лишь посмеялся надо мной. В лице Троцкого я обрел смертельного врага. Почему? Потому что они меня не слышат. Разговаривают, но не слышат. А это очень плохо, кот, когда тебя не слышат. Рано или поздно, но им придется прибегать к систематическому террору, чтобы обуздать своих чиновников.

Вспоминая ныне Нестора Ивановича, я не уставал изумляться его прозорливости и крепкому крестьянскому уму, который в общественных новациях тотчас обнаруживал существенные недостатки. Он был мыслителем, явно обогнавшим свое время. Мне было жаль Нестора Ивановича, но что можно было сделать в той ситуации? Через несколько дней к Лукоморску подступили красные. Нестор Иванович и в этой ситуации повел себя благородно — он не принял боя и увел свои отряды по направлению к Гуляй-Полю. Больше я его не видел и весьма сожалею об этом, ибо Нестор Иванович пытался выстроить российское сообщество по типу кошачьего — мы давно уже все решения раз в год решаем на февральских и мартовских заседаниях, проводимых на чердаках, а то и просто под открытым небом. На этих заседаниях каждому дозволено выразиться в полный голос, а в иных случаях и доказать свою правоту силой. И это дает свои плоды — я не знаю сообщества более открытого и более свободного, чем наше. А если учесть, что мы обходимся без кровопролитных войн и конфликтов уже не одно тысячелетие, то преимущества кошачьей системы над всеми остальными, а тем более над собачьим миром, выстроенным по принципам сложной иерархии, можно считать доказанным. Некоторые, конечно, не преминут вспомнить о наших кошачьих дуэлях, что особенно часто случаются в феврале и марте каждого года. Но сразу замечу — это все-таки дуэли, а не борьба за взаимное истребление. Само их наличие характеризует кошачий род с благородной стороны, а обкусанные уши или усы говорят лишь о необузданном темпераменте отдельных самцов, нежели о постоянной борьбе за внутривидовое лидерство. К тому же замечу, что часто на подобные авантюры нас подстрекают самочки — грациозные создания, красота которых доступна даже человеку.

Часть вторая

Иди туда, сам знаешь куда

Глава первая

— Мяукну, — пообещал Баюн.

Вот и приходилось прислушиваться.

Староста синагоги неохотно открыл дверь в подвал. Двое молодых чекистов, выделенных Гнатюком, заглянули внутрь и вопросительно посмотрели на Кторова: дальше-то что? Подвал был завален разным барахлом, вроде дырявых ведер, старых досок, щетинящихся ржавыми гвоздями и прочей рухлядью, которую староста по причине прижимистости не выбрасывал, а сносил в подвал на всякий случай. В таком бардаке лавировать мог только кот, человеку в подвале было просто не развернуться.

— Ну что, рукава засучим? — спросил Кторов в некоторой растерянности.

— Пусть своих позовет, — кивнул на старосту один из чекистов. — Здесь только изватлаешься без толку, и все дела. Раз здесь культ отправляют, значит, верующим и выносить это барахло. В наши обязанности это не входит.

Пришлось власть употребить. Утром Гнатюк указал пальцем на Кторова и кратко сказал:

— С ним, братки, пойдете. Слушаться, как меня или самого начальника. Вопросы есть?

У чекистов вопросов не было, поэтому они и сейчас только насупились, но спорить не стали. Только гимнастерки сняли, чтобы напрасно не пачкать в подвальной пыли. Настроения у них особого не было, поэтому работа продвигалась медленно. Солнце уже стояло довольно высоко, а подвал казался бездонным. Староста устроился на крылечке с трубочкой, но Кторов ласково пообещал ему принять определенные меры, поэтому сейчас и староста не сачковал, впрочем, и старался он не особо — так, до досочке, по рамочке вытаскивал, выбирая предметы почище и по возможности без торчащих гвоздей. Тем не менее количество рухляди во дворе синагоги постепенно росло.

— Зря вы все это затеяли, гражданин начальник, — сказал староста. — Ничего доброго вы там не найдете. Ну спросили бы меня: Рувим, где драгоценности? Где золото, накопленное неправедным путем? Я бы вам искренне и честно ответил. Я бы сказал: делайте со мной, гражданин начальник, что вам вздумается, вы даже можете поставить меня к стенке, но нет здесь никаких драгоценностей, а тем более золота и грошей, накопленных неправедным путем.

Кторов ему не отвечал.

— Конечно, — сказал староста печально. — Все думают, если здесь молятся евреи, то обязательно должен быть спрятан клад. Нищих евреев не бывает. А я вам так скажу, гражданин начальник, евреи бывают всякие. Есть даже такие, что верят в вашу революцию. И не только верят, но и делают ее. Если вы думаете, что я говорю неправду, — откройте газеты, почитайте список вашего собственного правительства, и вы убедитесь, что бедный Рувим таки прав!

— Ты таскай, таскай, — сказал Антон. — Потом дискуссии будешь организовывать.

Староста вздохнул и потащил на себя длинную доску. В подвале что-то с грохотом упало.

— Конечно, — сказал староста, — ломать — не строить. Сколько лет это добро спокойно лежало там, где его положили, так нет — приходят люди и говорят, что это лежит неправильно. Вот и революции: они случаются тогда, когда кто-то приходит к мысли, что все положено не так и не там где надо. При этом хозяина не спрашивают, начинают перекладывать по собственному разумению, и, как правило, опять неправильно.

— Дед, — не выдержал один из чекистов. — Заткнись! Ты и так уже почти у стенки стоишь. Зачем тебе лишние заботы?

Староста доволок доску до кучи хлама, остановился и, достав носовой платок, вытер лицо.

— Вот видите, — мягко упрекнул он. — Сами говорили, что боретесь за свободы, а теперь бедному Рувиму и рта никто не дает раскрыть, без зазрения совести его объявляют контрреволюционным элементом. Но если вы каждого сомневающегося будете сажать в тюрьму или ставить к стенке, то где вы найдете людей, которые захотят жить в вашей стране?

Кторов вошел в подвал и прислушался. Зараза-кот молчал.

— Баюн Полосатович! — шепотом позвал Кторов. — Баюн, ты здесь?

В тишине было слышно, как скрипуче поворачивается под действием ветра флюгер на синагоге, как где-то в подвальной глубине тоскливо и безнадежно скребется мышь. Кот молчал.

Кторов выглянул из подвала.

— Рувим Пейсахович! — позвал он. — Ключи при вас? Откройте вот эту дверь!

— Ничего вы там не найдете, — сказал староста. — Все, что можно было забрать, забрали в восемнадцатом. Молодой человек, не забывайте, что Лукоморск семь раз переходил из рук в руки. Все, что не досталось вашей власти, унесено белыми или зелеными. Знаете, ни одна раскраска не мешала людям грабить. Я думаю, что они грабили бы, даже будучи прозрачными, как женская слеза.

За дверью был маленький чуланчик, пол которого покрывала пыль. В пыли отчетливо выделялись перекрещивающиеся цепочки маленьких следов.

— Видите? — спросил староста. — Даже мыши ничего не сумели найти. А они ведь прирожденные следопыты: в прошлом году они обнаружили, что свечи хранятся в железном ящике. И что вы думаете? Они прогрызли железо, молодой человек! Прогрызли железо и съели-таки весь годовой запас восковых свечей!

— Помолчите, — строго сказал Кторов, которому послышалось какое-то царапанье. — Откройте эту дверь.

— Вы никогда не слышали сказку о женах Синей Бороды? — староста принялся перебирать ключи. От входа за ним с любопытством наблюдали чекисты. — Вы напоминаете мне ее. Она хотела знать, что находится за всеми дверями. Любопытство ее и сгубило. Если заглядывать в замочную скважину, можно потерять всего лишь глаз. Но открывая двери, человек рискует потерять голову. Вас не пугает такая перспектива, гражданин начальник?

— Вот ты как заговорил! — Кторов погрозил старосте пальцем. — А кто меня уверял, что в подвале хранится только никому не нужное барахло?

— И заметьте, — подхватил староста. — Я говорил чистую правду, гражданин начальник. Вещи, которыми нельзя воспользоваться, никак не отнесешь к числу нужных. Разве я не прав?

Кторов распахнул дверь и увидел кота.

Баюн Полосатович сидел на задних лапах, с отчаянием на морде, и, судя по всему, готовился дорого продать свою жизнь. Кторов вошел, прикрывая за собой дверь.

— Значит, знак подашь? — саркастически спросил он.

— Тихо, — сказал Баюн. — Тихо, товарищ Кторов. Тут такие крысы бродили, я рядом с ними котенком кажусь. Тут, сам понимаешь, не до сигналов. Задрали бы, как недельного куренка! Выручил ты меня, как есть выручил!

И в самом деле — вокруг кота пыльный пол был испещрен крупными следами, напоминающими кленовый лист средних размеров.

А у стены…

Вначале Антону показалось, что он видит огромную куклу, небрежно слепленную из серо-бурой бугрящейся массы. Ростом кукла превышала, пожалуй, добрых три метра, и сложенье ее было соответствующим. Чуть погодя, Кторов сообразил, что видит Голема.

Голем впечатлял, хотя и казался безжизненным. Рядом с ним, как и рассказывал кот, громоздилась стопа старинных фолиантов.

— Рувим Пейсахович, — позвал Кторов. — А что вы мне теперь скажете?

— Погоди, погоди, — заторопился кот. — Оно надо, чтобы меня здесь увидели?

И исчез, прежде чем дверь приоткрылась.

— Ну вот, — печально сказал староста. — Вы его нашли-таки.

— Голем, — сказал Кторов.

— Голем, — вздохнув, подтвердил староста.

— А говорил, что в подвале ничего нужного нет, — мягко упрекнул старосту Антон.

— И сейчас скажу, гражданин начальник, — кивнул староста. — Вещь, которой нельзя воспользоваться, не отнесешь к числу нужных. Толку в вашем нагане, если у него сломан курок? Ах, равви, равви, говорил я ему, доверься, Рувим Пейсахович не сделает плохого и вредного. А он заладил одно: пусть тайну хранит христианский Бог. Много он ее нахранил? А если и хранит, то не слишком ли надежно, гражданин начальник?

* * *

— Лихо, — сказал Гнатюк.

— Повезло, — признался Антон.

— Ага, повезло, — невнятно отозвался от стола кот. — Да если бы не я…

— Ты жуй, — велел Кторов. — И так на тебя потратился.

— А я ради чего шкуркой рисковал? — удивился Баюн. — Ради твоих красивых глаз? Так если по совести, не такие уж они у тебя и красивые. А если серьезно говорить, медальки ваши, благодарности да ордена мне ни к чему, все равно вешать некуда. А поесть сытно, да про завтрашний день чтоб не думать… Если по совести, то я от вашей пролетарской республики на пожизненный пенсион заработал. Слушай, товарищ Кторов, а ты там, в столицах, отпиши все как есть. Глядишь, и в самом деле что выхлопочешь. Я бы и списочек накидал. Не боись, я туда гусиные печенки и страсбургские паштеты вписывать не стану. Понимаю — не баре. Трудно живется Республике Советов. Но килограммчик кильки постной, да судачка отварного, воблы, скажем, свежей, валерьянки по праздникам, это ведь вы можете?

— Болтун! — с удовольствием глядя на кота, сказал Гнатюк. — Так что, товарищ Кторов, выполнена твоя миссия? Можно и домой?

— Что-то я упустил, — честно признался Кторов. — А вот что, понять никак не могу.

— Про меня забыл, — сказал от стола Баюн Полосатович.

— Лукоморск, браток, — сочувственно сказал Гнатюк.

— Давно тебя спросить хотел, — сказал Кторов. — Флотский ты, что ли?

— А как же, — Гнатюк на глазах обрел выправку. — Черноморский флот, эсминец «Неподкупный». Заметно, да?

— А давай с тобой, Павел, выпьем, — впервые называя чекиста по имени, предложил Кторов. — Все-таки большое дело свалили.

— Да я бы с радостью, — замялся Гнатюк. — Да понимаешь, не могу!

— Он бы выпил, — нарочито и издевательски чавкая, сказал кот. — Да Дарьи Фотиевны боится. Вон она во дворе стоит, делает вид, что занята. Ждет!

К удивлению Кторова чекист густо покраснел.

— Так что ж, — признался Гнатюк. — Женщина она хозяйственная, справная, да и видом вся из себя — и каблук под ней, и лицом хороша, да и фигуриста, кто ж отрицать будет? И пацан у нее стоящий, в водолазы не пошел, к нам записался, хотя жизнь у нас рисковая. А что до недостатков, так людей без недостачи не бывает. Каждый в чем-то в выигрыше, а чего-то и теряет.

— Ну так что ж, — рассудительно прогнусил Баюн. — Поплавает, поплавает, да вернется. А чешуя, ну что чешуя, любви она не помеха.

— Ох, болтаешь ты, — со сдержанной злостью сказал чекист и повернулся к Антону. — Веришь, — пожаловался он, — иной раз до скрипа в зубах хочется эту тварь усатую за хвост взять да повыше приподнять. И чего я его терплю, гадости разные выслушиваю?

— Хрен с ним, с котом, — прерывая шутливую пикировку, поднялся Кторов. — Что дальше делать будем? Мне теплушка нужна, да пара сопровождающих потребуется.

— Теплушку реквизировать штука нехитрая, — сказал Гнатюк. — А вот с сопровождающими… Плохо у меня с людьми. А тут еще слухи ходят, Кумок со своей бандой на Лукоморск нацелился. Чего ему надо, в толк не возьму. Ведь половину отряда положит. У меня же и пулеметы из пещер… — и осекся, словно сболтнул лишнее.

— Кстати, о пещерах, — вспомнил Антон. — Там что, беспризорники живут?

— С чего взял?

— Ходил я там. Все следами сапог да башмаков утоптано, только размеры маленькие, ровно дети ходили.

Некоторое время чекист разглядывал гостя.

— Смелый, — наконец, криво усмехнулся он. — Слышь, Баюн, где нашего дорогого товарища Кторова носило?

— Дурак потому что, — лапой вытирая морду, безапелляционно сказал кот. — Это от незнания, Павел Борисович. Вы же сказали — помалкивай, я и не просвещал.

— Ладно, — Гнатюк тоже поднялся. — Отдыхай, браток. Утро вечера мудренее. А ты, Баюн, посвети человека, а то ведь уедет, а наших тонкостей так и не поймет.

— И про баб рассказать? — с интересом спросил кот, продолжая вылизываться.

— И про баб расскажи. А еще лучше — покажи, — сказал чекист, крепко пожимая руку Кторова. — Теперь и про пещеры можно.

Кторов смотрел, как Гнатюк идет по саду. По мере его приближения к Дарье Фотиевне, шаги чекиста замедлялись, и сам он становился неуверенным и робким, словно в подростка превращался. Пухленькое милое личико Дарьи Фотиевны осветилось очаровательной улыбкой, видно было, что встрече с Павлом Борисовичем Гнатюком она рада, и не просто рада, а счастлива оттого, что встретилась с ним, да еще в таких вот условиях — дома, в саду, рядом с клумбою, на которой уже алели первые мальвы, и желтел степной ирис.

— Любовь, — сказал кот, усаживаясь на подоконник рядом с Антоном.

И трудно было понять, осуждает ли он влюбленную пару, или напротив — восхищается ей.

— Читал я тебя! — неожиданно признался Кторов. — Что сказать? Пером ты владеешь. Баюн, а вот подкладка у тебя контрреволюционная. Махно — отработанный элемент, вредный для построения светлого будущего.

— Это вы попугайничаете, — нарочито небрежно сказал кот. — Толком не поняли или вообще не ознакомились, а уже орете — протестуем, не принимаем, требуем сурового наказания вплоть для применения высшей меры социальной защиты! Это у вас в крови — любое инакомыслие встречать в штыки. Когда-нибудь оно всем вам отзовется!

— Это когда же? — удивился Кторов.

— Когда в ваших собственных душах прорастут сомнения, — сказал кот. — Тут-то они и зацветут кровавыми цветами. Впрочем, о чем это я? Вы же победивший пролетариат, вам вид крови привычен!

Они покинули подоконник, посидели немного за столом. Есть было нечего, а разговаривать не хотелось.

— А хочешь еще почитать? — спросил кот с наигранным равнодушием писателя, который заполучил — таки читателя и не успокоится, пока не заставит его прочесть свой опус, а не прочесть, так выслушать историю его создания. — Я тут еще про немцев написал.

Из воспоминаний кота Баюна

Рота германских пехотинцев волею кайзера и своих непосредственных командиров вошла в Лукоморск одной из первых. Еще ни белые, ни красные не видели в положении Лукоморска какого-то особого стратегического расположения, а бандиты пока еще заняты были своими непосредственными делами в иных населенных пунктах, полагая, что Лукоморск им не по зубам.

Немцы народ обстоятельный, а потому в Лукоморске сразу стали устраиваться с бюргерской основательностью и свойственной сему народу хозяйственностью.

Командовал ротой обер-лейтенант Гейнц Гудериан, невысокий крепыш с белозубой улыбкой, короткой стрижкой, открывавшей его слегка растопыренные уши. Вместе с тем он показал себя неплохим командиром, солдаты его уважали за ум и храбрость, а потому слушались Гудериана беспрекословно. Впрочем, быть может, и в этом проявлялась пресловутая немецкая ментальность, сводящаяся к соблюдению дисциплины и беспрекословному выполнению приказов, какими бы безумными они порой не казались. Принцип «начальник не может приказать ничего дурного» пока еще действовал, тем более что Гудериан и в самом деле бестолковых приказов не отдавал, являя собой офицера, разумно и адекватно оценивающего сложившуюся вокруг обстановку.

Рота сразу разбилась на несколько групп. Первая со всей немецкой прямолинейностью отправилась заготавливать провиант, вторая ввиду возможных осложнений с населением взяла заложников из числа горожан и разместила их в подвале реального училища, где третья группа уже обустраивалась, сколачивая нечто вроде длинных нар, на которых предстояло отдохнуть германским воинам. Четвертая группа, состоящая из наиболее грамотных солдат, немедленно уселась писать воззвания к населению, а закончив эту работу, принялась расклеивать их на заборах, плетнях и стенах домов. Пятая группа начала запасаться топливом, умело разобрав для этих целей домишко Луки Удищева, который по случаю был в отъезде: поехал в Харьков не то чего-то показывать, не то наоборот — на что-то посмотреть.

Немцы чем-то напоминали мне мышей — более всего деловитой способностью к грабежу, в котором помощь товарищу по разбою почиталась за честь, а все вокруг рассматривалось как завоеванное царство, с которым можно делать что пожелаешь. Они разбегались по подворьям, — и вот уже выбегали из курятников, держа в каждой руке по связке бьющих крыльями и роняющих перья кур, или с довольным видом тащили визжащего и напуганного сменой обстановки подсвинка, но были среди немецких воинов и меланхолики, неторопливо ведущие на поводу чью-то буренку, которой предстояло превратиться их усилиями в наваристый кулеш.

К чести его будет сказано, обер-лейтенант Гудериан запретил солдатам употребление спиртных напитков. Но неутоленное желание подобно лишаю — пусть расчесывание грозит серьезными последствиями, почесаться все равно хочется.

На третий день группа немецких солдат в состоянии неумеренного и неоправданного возбуждения с криками «Нохайнмаль! Унд нохайнмаль!» и проявляя излишнее усердие, пыталась выбить двери синагоги, посчитав ее почему-то публичным домом. Им и в голову не приходило, что серьезные и степенные мужчины в черных шляпах могут ходить куда-то, чтобы совместно пообщаться с Богом и поговорить с ним доверительно о хозяйственных и семейных делах.

Разразился скандал.

Обер-лейтенант Гудериан посадил виновных под замок, но уже через два дня к ним прибавилась еще более многочисленная группа германских воинов, а в конце недели выяснился неприятный факт — под замком сидела вся рота, а охранять ее были вынуждены сам обер-лейтенант и старослужащий солдат, который не мог пить шнапс и горилку в связи с разыгравшейся некстати язвой желудка.

Но ведь эту ораву еще надо было кормить!

Обер-лейтенант принял единственно верное решение: в понедельник немецкая рота колонной по четыре организованно покинула Лукоморск, забыв освободить заложников и таща за собой дымящую полевую кухню. Уже позже выяснилось, что они забыли в городе одного своего солдатика по имени Эммануил Кант, которого местные власти тут же признали городским пленным, выделили на его содержание некоторые суммы из казны и установили ему в проживание режим ссыльного поселенца. Немецкая рота осталась единственным воинским отрядом, который набезобразничал в городе значительно меньше своих желаний.

— Ну как? — застенчиво спросил кот.

— Коллаборационист, — оценил его творчество Кторов. — Похоже, кормил тебя германец? Сливками, небось, угощал?

— Платон мне друг, — туманно и торжественно объявил Баюн. — Но истина дороже!

* * *

Вечерами в горах прохладно.

В горы они ушли сразу после похорон красных бойцов, героически погибших в схватке с Черным сотником. Начальник местной ЧК произнес речь.

— Революция, — зычно кричал он на всю площадь. — Нежный цветок, взросший из надежд человеческих душ! Он! Нуждался! В защите! И! Нашлись! Люди! Отдавшие! За нее! Свою! Жизнь! Слава! Героям!

Павшим! В боях! За дело! Мирового! Пролетариата! Слава! Героям! Освобожденный! Пролетариат! Никогда! Не забудет! Героев! — и артерии с венами на его шее вздувались, словно начальник пытался заглотить нечто непомерно большое. — Оркестр! «Варшавянку»!

А на майдане Незалежности уже были накрыты поминальные столы, на которые городские торговцы не поскупились: понятное дело, начальник ЧК приказал скупости не проявлять, справить тризну по павшим героям по полной программе.

У столов Кторов не остался, вот кот и утянул его в горы. Разумеется, пообещав с таинственным видом очередную тайну раскрыть.

— И какого черта ты меня сюда приволок? — повернулся Антон к коту.

— Тихо, товарищ Кторов, — сказал кот. — Вы же сами просили загадки, значит, вам показывать. Я и показываю. Да и товарищ Гнатюк приказал вас просветить. Ждите. Скоро уже.

Луна освещала мир, делая его фантастическим и незнакомым. Тени облаков бродили по земле, а звезды в небесах отражались в зрачках неведомых существ, живущих в кронах деревьев. Стояла тишина, нарушаемая лишь далеким пением скрипки. Похоже, немец не оставлял попыток приманить неведомого Сирина.

— В небо, в небо смотрите!

Кторов хотел сказать, что устал стоять с запрокинутой головой, и в это время над горами что-то мелькнула.

— Ага! — зашипел кот. — Говорил я вам!

И в самом деле, это не было следствием усталости глаз, не было обманом: над горами, окружающими Лукоморск, скользили тени, которые стремительно увеличивались в размерах и превратились в косяк женщин, одетых по-походному, и верхом на метлах.

— Вот ты меня спрашивал, почему в Лукоморске столько бобылей, — сказал кот шепотом. — Нет здесь никаких бобылей, бабы по делам отсутствовали. В Турцию на заработки мотались. А теперь возвращаются.

Женский косяк скользнул над ними и исчез во мгле покрывающей Лукоморск.

— Все, — сказал кот. — Я считал. Двадцать шесть улетало, двадцать шесть и вернулось. Ну что, назад пойдем?

Кторов оглядывал окрестности.

— А что это за огни там светятся? — поинтересовался он.

— Деревня там, — сказал кот. — Разбойная слобода. Ты туда не суйся, деревня свое название оправдывает. Такие там жители — господи не приведи!

Дневной рассказ кота был ошеломляющим, ибо повествовал он о тайной жизни Лукоморска, неведомой всему остальному миру. Если все это было правдой, то в самое ближайшее время научному разведчику Антону Кторову предстояло здесь прописаться если не на постоянное место жительства, то надолго.

Лукоморск был необычным городом.

И дело заключалось не в том, что здесь вполне мирно и без погромов уживались четыре национальности — русские, украинцы, евреи и немцы, с примкнувшими к ним вездесущими татарами либо теми, кого через восемьдесят лет начнут именовать лицами кавказской национальности, — в конце концов, другие города тоже многонациональны. Дело заключалось в ином: при наличии в городе костела, православной церкви, синагоги и мечети — им правило языческое божество. Иначе невозможно объяснить количество проживающих в Лукоморске ведьм, наличие говорящего кота и русалок, плещущихся по ночам в сумрачном заливе, иначе просто невозможно объяснить соседство с городом заброшенных катакомб, в которых проживали весьма искусные в различных ремеслах мелкорослые карлики, которых называли гномами. Да и время от времени происходящие события невозможно объяснить без привлечения к этому язычества.

Баюн Полосатович проживал в городе с одна тысяча восемьсот седьмого года и помнил запись в народное ополчение одна тысяча восемьсот двенадцатого года, приезд в Лукоморск Александра Сергеевича Пушкина, который, к слову, не был тогда еще признанным поэтом, а любознательным двенадцатилетним мальчишкой, который резался в карты с гномами, слушал их сказку о мертвой царевне, лежащей в катакомбах в хрустальном гробу, подглядывал за русалками, воровал пряники с пряничного дерева и хулигански развлекался, привязывая длинную черную бороду местного пьяного бродяги по фамилии Черноморко к разнообразным предметам — дереву, утюгу, чайнику с кипятком. Кот Баюн помнил ликование по случаю отмены крепостничества, траур по убиенному царю Александру, приход в бухту броненосца «Потемкин» и еще тысячи мелких, уже никем не вспоминаемых событий, из которых и состоит история.

Неторопливо они бродили по городу — кот и человек. Баюн рассказывал Кторову забавные истории из жизни горожан, показывал достопримечательности и делал это не хуже заправского экскурсовода, вернувшегося после длительного отпуска к любимой работе.

— Представь себе, товарищ Кторов, — восклицал кот, озираясь по сторонам, чтобы его экзальтации никто не заметил, — вот это самое место, где Рогдай впервые познакомился с русалкой. Девушке было скучно в воде, ловить крабов и играть рапанами ей надоело, вот она и выбралась на берег, как говорится, людей посмотреть да себя показать. А тут ей навстречу Рогдай, парень — кровь с молоком, неправду говорят, что он был влюблен в Людмилу. Ну ты сам посуди, парню пятнадцать, какая любовь, у него еще ветер в голове гулял. И тут — русалка. Прекрасная, волосы зеленые, глаза изумрудные. Рогдай разлетелся, конечно: девушка, а девушка, как вас зовут? Не на ту нарвался, она на него ноль внимания, фунт презрения. Ну, парень и попал. Это потом начали болтать, что он от несчастной любви утопился. Да не «от», а к ней он стремился! И звали ее Мариной. Так оно все и пошло. Когда выяснилось, что от любви русалок и людей нормальные дети родятся, каждый так захотел. Они же молчаливы, как рыбы, потому и скандалов дома никогда не случалось…

Кот забежал вперед, встал на задние лапы, а передние широко раскинул, словно пытался обнять Антона.

— А здесь, товарищ Кторов, Карлу казнили. Между нами, симпатичный швед был. Но привыкли все: Карла, Карла, короля у них так звали. А как о Карле заговоришь, кого себе представляешь? Карлика, разумеется. А какой он был карлик? Детинушка под два метра, русоволосый, голубоглазый, плечистый. Тут дело вообще нечисто, одни говорят, что он Людмилу выкрал, другие — наоборот, что Людмила с ним сбежала, а потом уже всю историю для оправдания в обратную сторону раскрутили, чтобы Руслану не стыдно было на людях с ней показаться.

— Ты лучше покажи дуб, на котором сидел, — сказал Кторов.

— Покажу, — пообещал кот. — Меня все успокаивали, мол, радоваться должен, цепь, небось, все-таки златая была, все-таки не на обычной сидел. А того дурилки не понимают, что золотая цепь куда тяжелее обычных. А мне ее десять лет — от звонка, понимаешь, до звонка. Да, — кот мечтательно зажмурился и сообщил: — Было время. Знали нас в столицах, пусть и по сказочкам.

— Славолюбив, — усмехнулся Кторов.

— Цепь, — мечтательно сказал кот. — Понимаешь, в семнадцатом году… Время было трудное, на базаре кроме тыквенных семечек ничего не было. Голые прилавки, хоть шаром покати…

Была в этом какая-то недоговоренность, но Антон переспрашивать не стал. Вместо уточнений он неожиданно для самого себя поинтересовался, почему в городе одиноких мужиков много.

Нечистый за язык потянул, не иначе.

Сказано ведь: дурная голова ногам покою не дает. Спросил, не подумав, вот и оказались на горушке, с которой виден весь Лукоморск.

И что он увидел?

Да ничего особенного. Летающих баб он увидел, но на фоне всех остальных событий они показались совершенно безобидными и даже обыденными.

Из Турции они домой возвращались.

Из воспоминаний кота Баюна

Семен Михайлович Буденный был груб, как бульдог.

Кривоногостью и большегрудостью он на него весьма походил, а некоторые черты характера даже усомниться не давали в его истинном происхождении. Недостаток воспитания чувствовался сразу. Несомненно, он был храбрым человеком — только храброе существо может хватить лапой по округлым ягодицам женского зада, в любое время ожидая, что тебе достойно ответят. Семен Михайлович делал это регулярно, а на возмущенный визг хозяйки дома отвечал раскатистым добродушным смехом.

Единственным его достоинством были усы, они как-то примиряли меня с красным командиром. Да и шашка, которая висела у него на боку, придавала его тени вид некоторой хвостатости. И все-таки в нем больше чувствовался грубый невоспитанный пес, а не рафинированный и прекрасно воспитанный кот. Впрочем, от вахмистра никак нельзя ожидать повадок и поведения штабс-капитана.

Вечерами красные пили. Это было обыденным времяпровождением и для белых, а тем более для зеленых, но те обычно выпивкой сопровождали игру в карты и другие азартные игры, а выпив, затевали драки, ставящие целью определить лидера. Точь-в-точь как стая собак. Красных азартные игры не интересовали, а командиров им ставили сверху. В Лукоморске они отдыхали от фронтовых баталий, зализывали раны и приводили в порядок потрепанные затяжными боями войска. Иногда они награждали бойцов, отличившихся в сражениях. Награждали своеобразно — половина героев получала кумачовые, подшитые кожей галифе, вторая половина награждалась именным оружием. Лучше бы все они награждались штанами! Бойцы, получившие именное оружие, сразу начинали его опробовать, затевая пальбу по гусям или рубку плетней вместе с висящими на них макитрами. В свободное время красные командиры пылко волочились за местными барышнями, и это сближало красных с их военно-политическими противниками. Порой такие мероприятия напоминали пресловутую собачью свадьбу, но в отличие от ее участников красные бойцы и командиры были вооружены не клыками, а саблями и кавалерийскими винтовками, что делало их куда более опасными вожделеющих совокупления псов.

Подчиненные были под стать командирам.

Разумеется, я старался держаться вдали от Семена Михайловича. Однажды он во всеуслышанье заявил, что терпеть не может кошек, а внушительный пинок в зад еще более укрепил меня в честности и откровенности сказанных им слов. Потереться у стола даже не стоило и пробовать. Грубые пинки и обидные слова заставляли меня поспешно спасаться бегством. Сколько вкусных кусочков рыбы и мяса было вынесено от стола грубым дворовым псам, с которыми Буденный чувствовал несомненное родство: достаточно было видеть, как ласково он треплет их лохматые головы. Дворняги унижались перед ним, опрокидываясь на спину и бесстыдно показывая розовато-белые животы. Как они виляли своими хвостами, как умильно и бесстыдно демонстрировали Буденному свою преданность, а он принимал все за чистую монету, совсем не понимая, что псы просто демонстрируют вековые инстинкты дружелюбия, конечная цель которых очевидна и груба — добиться кусков и тем обеспечить сытость в течение дня. Некоторые псы — под гогот красных командиров — даже лакали налитый им в миски самогон, а потом умильно выли на луну, демонстрируя худшие собачьи качества — тупость, агрессивность, угодливость и поклонение ложным кумирам, которых они в другое время с удовольствием бы загрызли, хотя бы для того, чтобы напиться свежей их крови. А в это время подлинный аристократ духа, тонко чувствующее существо, вынуждено было отлеживаться на дереве или прятаться за приступкой печи, чтобы не попасться на глаза злобным тварям, легко находящим общий язык.

Мое кошачье уязвленное самолюбие страдало.

Более других я сошелся с пожилым вестовым Иваном Порфирьевичем Угрюмовым. Надо сказать, что фамилию свою вестовой оправдывал.

Судьба его поразила меня и еще раз убедила в том, что среди низших чинов всех армий идейные соображения оказывают второстепенную побудительную роль, а факторами, заставляющими их бороться на той или иной стороне, могут выступать самые неожиданные причины. Будучи беднотой, Иван Порфирьевич принял революцию со всем пылом души и вступил в Красную гвардию, вступившую в село. Но в тот же день со двора новоявленного бойца его товарищи увели два десятка кур и красавца кочета, любимца Ивана Порфирьевича. Возмутившись произволом, Угрюмов в ту же ночь дезертировал и перешел на сторону белых, которые стояли в соседнем хуторе. Там его за службу у красных маленько пожурили, по справедливости выпороли и взяли на службу в Белую гвардию. Однако история показала себя коварной девицей. Через неделю Белая гвардия торжественно вступило в родное село Ивана Порфирьевича. В целях прокорма товарищи увели со двора новоявленного белогвардейца свинью с двумя подсвинками, а пытающего возражать Угрюмова выпороли так, что он смотреть не мог на жареную свинину и наваристые щи с салом. В последующую ночь Иван Порфирьевич не спал. Он деятельно готовился к переходу к красным: зашел в штаб, где спали пьяные командиры, и собрал все карты, снес в укромное место два десятка винтовок и двенадцать пар сапог, после чего перешел на сторону красных, попав, таким образом, в отряд товарища Буденного. Отряд торжественно занял село, из которого позорно бежали белые, и в ознаменование победы зарезали корову Ивана Порфирьевича. Кровно обиженный, он теперь лишь ждал удобного момента, чтобы уйти к белым.

Но отцы-командиры, а тем более редкие комиссары из балтийских моряков об этом даже не подозревали…

Разумеется, я не стал разубеждать Угрюмова в задуманном. Каждое разумное существо должно обладать свободой воли, на него нельзя воздействовать, он должен принимать решения исключительно в силу сложившихся у него обстоятельств.

Настал день, когда, развернув знамена, красные покинули город. Скажу, что я был этому даже доволен. С уходом их местные дворовые псы сразу же присмирели, а одному из бывших прихлебателей я даже подрал морду. Факт, что он на меня не кинулся, а с жалобными воплями забился в конуру и угрожал всеми карами в случае очередного прихода его покровителей.

Весь день после этого я ходил гордо.

Глава вторая

Глеб Бокий был не совсем обычным революционером.

Родился он в Тифлисе в семье интеллигентов. Дворянин по происхождению, Бокий ушел в революцию. Его партийная кличка была Кузьмич, в разработках полицейского управления Бокий проходил как Горняк. Член РСДРП с 1900 года, с 1904 года член Петербургского комитета РСДРП, принимал активное участие в издании газеты «Правда». После революции являлся начальником Особого отдела Восточного фронта в Туркестане. Прекрасный шифровальщик. Бокий был предан делу пролетарской революции, вне ее он не мыслил своей жизни. Но были и иные тайные моменты в его жизни, известные немногим. Внезапно обрисовывающиеся моменты его биографии раскрывали эти тайны, но лишь частично. В 1906 году молодой студент Глеб Бокий был арестован за то, что под видом бесплатной столовой для студентов организовал большевистскую явку. Однако в тюрьме он сидел недолго. За него внес залог в три тысячи рублей — огромные деньги по тем временам — Павел Мокиевский, к партии большевиков не имевший никакого отношения, а занимавший видное место в петербургской ложе розенкрейцеровского ордена! Несомненно, Мокиевский имел на способного студента свои виды. И в 1909 году по его инициативе Глеб Бокий был введен в ложу. О его деятельности во благо масонской ложи ничего не известно, скорее всего, в этот период Глеб сосредоточил усилия на революционной деятельности. После победы революции Бокий был послан партией на работу в ЧК. Его бескомпромиссность и неподкупность признавали все, даже враги.

Начиная с 1920 года, в кулуарах Коминтерна муссировалась идея создания еще одного — параллельного Коминтерну — Интернационала, который бы объединял все тайные мистические общества Азии и Африки для борьбы с колониализмом. По поручению Глеба Бокия сотрудниками его отдела был составлен проект воззвания советской власти к мистическим сектам и объединениям: к хасидам, к суфийским и дервишским орденам, к буддийским сектам Индии и Тибета. Особые надежды возлагались на мусульманскую секту исмаилитов и ее руководителя Ага-хана. Это те самые исмаилиты, которых в средневековой Европе называли «асассины» — орден тайных убийц, от чьих кинжалов не удавалось ускользнуть никому.

Пока ничего не выходило.

Конечно, это портило Глебу настроение — он рассчитывал на большие успехи. Впрочем, шифровальный отдел функционировал отлично. Его сотрудники читали шифры итальянского и румынского посольств в Берлине, секретная информация лилась щедрым ручейком, давая правительству РСФСР своевременно принять необходимые политические шаги.

Секретная информация, поступающая от внутренних источников, не радовала.

Источник Болт сообщил, что эксперимент профессора Преображенского закончился неудачей. У пса, ставшего человеком, начали стремительно развиваться первичные признаки, и он вновь стал превращаться в собаку. В связи с этим источник предполагал, что вредительством занимается доктор Борменталь, завидующий профессору, и предлагал изолировать доктора. В подробности Бокий не вдавался, невооруженным глазом было видно, что домоуправ ненавидит этого самого доктора Борменталя, но почему и за что, Бокия абсолютно не интересовало. Ненависть продуктивна, если ее можно использовать в дело. Эта ненависть была патологически глупа.

Торговый агент в Венгрии, скрытый псевдонимом Балатон, сообщал о мальчике Дьюле Немеше, который в течение всего года наслаждался открытой в себе способностью поднимать предметы в воздух. Делал он это взглядом. Последнее время Дьюла поднимал уже довольно тяжелые предметы: стулья, садовые лопаты, массивные пресс-папье. По ночам над спящим мальчиком мерцали голубые огоньки, а те люди, что случайно прикасались к нему, частенько получали болезненный удар электрическим током.

До венгерского мальчугана трудно было добраться, скорее — невозможно, поэтому оставалось лишь гадать о силах, которые он себе подчинил. На всякий случай Бокий сделал копию сообщения для руководства ложи. «Электричество, — думал он. — Конечно же электричество. Мы пока еще очень мало знаем о нем. Возможно, оно образует единое поле вокруг Земли и содержит информацию, которая при ее умелом получении и использовании может и в самом деле изменить весь мир!».

— Глеб Иванович, — перед самым отъездом в Монголию сказал Блюмкин. — Я тут нашел одного интересного человечка, он тебе про твое информационное поле все подробнее распояснить может. Барченко его фамилия. Он еще до войны в журнальчиках статьи по чтению мыслей на расстоянии печатал. Умный мужик, окончил Юрьевский университет, связан с профессором Кривцовым, а через него с парижским оккультистом Ивом Сент-Дальвейдером. Я его устроил пока читать лекции на судах Балтфлота, так ты не поверишь, он за пять занятий сагитировал матросов пробиваться с боями в Тибет, чтобы установить связь с подземными магами, которые, как утверждает Барченко, живут в горных массивах Непала.

Бокий встретился с ученым. Барченко ему понравился, и Глеб устроил его на работу к Бехтереву в Институт мозга, одновременно засекретив все разработки, касающиеся контактов с магами подземной страны.

В допросах известной анархистки Маруси Никифоровой, осужденной в Москве трибуналом в девятнадцатом году к шести месяцам лишения свободы условно, Бокий нашел несколько протоколов, касающихся лукоморских событий. Анархисты, входившие в состав банды Александра Кумка, а позднее вошедшие в отряд Никифоровой, об этом событии рассказывали со страхом, но впервые у Бокия появилась информация о том, как выглядело неведомое существо. Все очевидцы описывали его как человекоподобное существо трех-трех с половиной метрового роста, с телом, состоящим из массы слипшихся маленьких серо-голубых шариков небольшого диаметра, и головой, на которой выделялись огненные глаза и красный рот. Существо отличалось неимоверной силой, оно легко поднимало в воздух телеги из обоза вместе с впряженными в них лошадями. При этом все очевидцы в один голос утверждали, что существо это пришло со стороны синагоги. Несомненно, это могло помочь Кторову в его поисках, и Глеб Иванович досадовал, что эти протоколы не попали ему в руки раньше. Разумеется, он принял меры к изъятию этих протоколов из дела, ведь к процессу Марии Никифоровой они не имели никакого отношения.

Протоколы эти легли в «Красную книгу». Став начальником спецотдела, Бокий завел две папки — по указанию Ленина так называемую «Черную книгу», куда собиралась информация о шалостях, преступлениях и порочных наклонностях коммунистических руководителей высшего звена, и по собственной инициативе — «Красную книгу», куда ложилась информация о загадочных происшествиях, опытах ученых, выходящих за рамки современной науки, необъяснимые явления и феномены, имевшие место в мире и на территории РСФСР. Сам Глеб с грустной иронией отмечал, что «Черная книга» пухнет значительно быстрее «Красной», она уже перевалила на третий том, и это при том, что информация о злоупотреблениях и пороках помещалась в книгу в сокращенном виде с указанием источников, где она содержалась более подробно.

Красные чиновники умели и любили грешить не хуже царских.

* * *

— Интересно, — врастяжечку, с блатной презрительностью сказал Леня Медник. — Мы с Африкой будем шкуркой рисковать, а ты приедешь на своей таратайке на все готовенькое? Я не согласный. А ты, Африка? Сережа Африка смахнул с полных губ подсолнечную шелуху. — Он нас за фраеров держит.

— Под пули подставить хочешь? — бешеным белым глазом окинул Кумка Медник.

Тот вытянул ноги, постукивая нагайкой по голенищам хромовых сапог, снятых год назад с какого-то царского полковника, служившего у Деникина.

— Если по совести, бродяги, — хладнокровно сказал он, — я ведь вас под пули могу подвести безо всякого боя. Свистну хлопцев со двора, поставят вас у плетня, и — здравствуйте, покойная мамаша!

— Я одно время на Сахалине чалился, — сообщил в пространство комнаты Африка. — Был у нас такой, жил с нами на нарах — Сеня Каин. Ему пожизненное за двенадцать трупов в Тамбовской губернии отвесили. И стали мы замечать, что живет он уже долго, второй десяток лет на каторге разменял, а по виду ему и тридцати не дашь. И вот что интересно — кто рядом с ним спал, тот стареть стремительно начинал, словно этот самый Каин у него годки забирал. Народу это, конечно, не понравилось, проснулись мы однажды, а Сеня лежит холодный и неразговорчивый, а из левого бока у него заточка торчит. Такие вот дела, бродяги, на чужом горбу в рай не въедешь!

— Ты меня тоже пойми, — сказал Кумок. — Цацки должен взять я и никто другой. И делить будем не по совести, а по справедливости. Кто людьми рискует? Кто фелюгу нашел, чтобы к туркам подорвать? Кто организует, чтобы нас там не обобрали? Я рискую, я нашел, я договорился. А с вашей стороны все без затрат, только стуканули вы мне, и все дела. Не я же виноват, что вы жирный кусок изо рта выронили по жадности своей, теперь подобрать просите. Возьмем цацки, тогда и поговорим.

— Ага, — сказал Медник. — Ищи тебя потом свищи по необъятным просторам империи.

— Нет уже империи, — сказал Кумок. — И куда я денусь, я же знаю, что вы с меня не слезете, пока свое не получите, будете по всей республике гонять. — Если сами живыми останемся, — добавил бандит. — Нет, Шурик, мы с тобой должны быть.

Африка согласно кивнул.

— Но вы должны понимать, братва, что опасность немалая, это не царский банк взять, придется ЧК распатронить, а они, сами знаете, тоже стрелять умеют.

Предложенное Кумком новизной стратегии и тактики не блистало.

Напасть на гончарный завод, навести шухер, а когда господа чекисты кинутся на выстрелы, с отрядом отборных хлопцев захватить здание ЧК, пленного, чтобы смог распояснить, что да к чему, взять барахлишко, а там — руки в ноги и ходу, ходу, ловцы случайной удачи, попутного ветра вам в спину. Осталось проработать детали, только вот плохо они прорабатывались с друзьями-товарищами по разбойному ремеслу. Не доверяли они друг другу и, между прочим, правильно делали. Будь Кумок на месте Медника с Африкой, он бы тоже себе не доверял. А с другой стороны, с какой стати эти двое могли претендовать на долю в добыче? Сами сладкий кусман изо рта выронили, никто их не заставлял с такими ценностями в Лукоморск ехать!

Захотелось сразу двух зайцев убить, чего ж расстраиваться, если счастье изменило и отвалило к более удачливому?

С другой стороны, если про ценности рассказать Марии, то вряд ли она выпустит их из рук. Сама будет за этими пришлыми следить, чтобы кончить их в подходящий момент. Новый план созрел в голове атамана.

— Ладно, — неохотно согласился Кумок. — Вместе так вместе. Одну соль жрем, по одной дорожке ходим!

Медник с Африкой быстро переглянулись.

Раз атаман спорить перестал и вместе идти согласился, то без слов надо было все понимать — кончат их, как только ценности в руках атамана окажутся. Но бандит тем и отличается от нормального человека, что переполнен нахальства и оттого полагает, что прежде, чем кончат его, он успеет выстрелить сам.

* * *

Коты всегда просыпаются немного раньше людей. Как бы рано ты не проснулся, кот уже ждет твоего движения и радостно бросается на кухню впереди тебя, полагая, что вся твоя жизнь положена на вечный алтарь кошачьего услужения. Вот и Антон едва открыл глаза, а в лицо ему уже укоризненно смотрели желтые немигающие глаза с узким вертикальным ромбом зрачка.

— Спишь? — укоризненно спросил Баюн Полосатович. — А того понять не можешь, что проголодался товарищ. И вообще, с тобой спать затруднительно: брыкаешься ты очень и бормочешь по ночам. По-моему, я вчера валерьянки перебрал. С вами ведь такое тоже случается, да? Вялость во всем теле, даже хвост поднимать не хочется. И внутри все горит, будто мышь какая ворочается, назад лезет. Вечером они неплохо посидели: Антон с бутылкой горилки, купленной накануне, а кот с валерьянкой, которую он до нужной кондиции разбавлял водой. Остатки вчерашнего пиршества — несколько ломтей крупно порезанного хлеба, хвост скумбрии пряного посола, помидоры и огурцы в чашке, козий сыр, еще стояли на столе.

— Ты помнишь, что мне вчера говорил? — спросил кот. — Раздухарился ты вчера, товарищ Кторов. В столицу обещал взять, на довольствие в спецотделе ВЧК поставить, с учеными свести. Я тут подумал немного. Столица — это хорошо, довольствие столичное — вообще отменно, а вот ученых не надо. Знаю я ваших ученых! Если они что-то не понимают, сразу за скальпель хватаются. Один так вообще заявлял, что вы не можете ждать милостей от природы — взять их у нее ваша задача. Ну только я так понимаю, если к природе со скальпелем лезть, она однажды и обидеться может.

— Помолчи, — страдальчески морщась, попросил Кторов.

Скажи ему кто-нибудь пару недель назад, что в небольшом курортном городке он будет искать Голема, воевать с картиной из духана, считать летящих по небу ведьм и пьянствовать с котом, он бы назвал этого человека идиотом. Человек всегда склонен недооценивать окружающий его мир. И прежде всего из-за того, что себя он считает венцом творения и главной фигурой мироздания. А потому и не верит разного рода предсказателям.

Кот тяжело спрыгнул к постели, подошел к ведру с колодезной водой и, встав на задние лапы, принялся лакать воду прямо из ведра.

— Молчи, молчи, — пробормотал он в пространство перед собой. — Все тебе рот затыкают, а чуть что — сгоняй, Баюн, на разведку, доложи, что происходит. А вот вам! — и кот изобразил совсем уж невероятное движение хвостом.

В окно постучали.

— Войдите! — слабым голосом разрешил Антон.

Вошел чекист Гнатюк — в галифе, подшитых кожей, в черкеске с газырями, в мягких кавалерийских сапожках, свежий, бодрый, глянул с веселым осуждением.

— Похмеляетесь?

— Было бы чем, — грустно сказал кот. — Ишь, разоделся, Мальбрук, в поход, что ли, собрался?

— В поход — это тебе, — сказал чекист. — Вылизывайся как следует, молочка попей, тебе Дарья Фотиевна передала. Пойдешь в Разбойную слободу, посмотришь, что к чему. Только поосторожнее будь, помнишь, как в прошлый раз от собак отмахивался?

— Молоко — это хорошо, — сказал кот, двумя лапами держа кринку и наливая молоко в чистую миску. — Только вот никуда я не пойду. Вам дислокацию уточнить, а шкуркой почему-то рисковать я должен. Хоть бы наган какой выдали, я бы их, потомков Джульбарса, на месте бы порешил!

— Поговори, — пообещал Гнатюк. — Есть такое слово — надо! Вот по нему себя и равняй. А насчет нагана — ты его что, хвостом держать будешь?

— Э-эх, — сказал кот. — Был бы шпалер, а уж чем его держать, мы завсегда отыщем, господа чекисты!

Кторов свесил ноги с постели, встал, подошел к столу.

Посидели они на славу — в штофе ничего не осталось. Соленый огурец пряно ожег рот.

— Крепко посидели, — одобрил Гнатюк. — Спросить у Дарьи Фотиевны чарку?

— Не надо, — сказал Антон. — У тебя дело или как?

— Или как, — мрачно сказал чекист. — Не видишь, кота на рекогносцировку отправить не могу. Кочевряжится, как солдат-новобранец.

— А ты найди отчаянного, — посоветовал от миски с молоком кот.

— Уже нашел, — не оборачиваясь, сказал чекист.

Антон наложил на ломоть хлеба куски козьего сыра, заставил себя есть.

— Тут вчера человечек прибежал, — негромко сказал Гнатюк. — По амнистии сдаться решил. Ну, говорит, ждите гостей. Помнишь тех с поезда? Матерые уголовнички, Леня Медник и Сережа Африка, вместе с Кумком срок на каторге мотали. По крайней мере, один из них. Помнишь ценности, что мы тогда на вокзале захватили? Вот этим они его и прельстили. Раньше Кумок боялся на Лукоморск идти, говоря, его здесь однажды крепко пощипали. А теперь он хочет взять эти безделушки и за кордон свалить. Без денег ему там делать нечего, сам понимаешь, а вот если он туда господином явится… Ну сам понимаешь, без этих цацек он никуда. Вот я и хочу, чтобы наш Баюн смотался в слободу, подсчитал, сколько их там, особо меня пулеметы на тачанках беспокоят, да и послушал по возможности, о чем они говорят. Так сказать, планы их узнать. И ты в себя приходи. Дело серьезное, всем работа найдется. Я тут некоторых пощупал немного, сдается мне, что есть здесь у атамана свои информаторы.

— Например? — быстро спросил Кторов.

— Например, хозяин трактира, где ты пластинки слушал. Доходили до меня слухи, что он продукты в больших количествах на лукоморском базаре скупал. Людишки к нему заглядывают странные, юродивого Митьку он прикармливает, только сдается мне, мозги у этого Митьки почище, чем у большинства горожан, работают. Опять же, в банде у него хлопцы местечковые, из еврейских семей. Раньше они по городу в бархатных пиджаках и белых штиблетах разгуливали, а как власть силу набрала, так они в слободу к атаману наладились. Мамкам-то ихним не объяснишь, что детки бандиты, они ж их еще манной кашей кормили, исцарапанные коленки йодом замазывали. Да мало ли причин может быть, чтоб на бандитов работать? Любовь, скажем, или купили кого за хорошие гроши. Боюсь, что пока Шурик лучше нас о положении в Лукоморске знает.

А надо о нем знать нам, и как можно больше. Я раньше-то им не особо интересовался, в том плане, что город деблокирован, банда особых нападений последний год не совершает, за все время двоих или троих убили, и то больше по их собственной дури и храбрости безрассудной.

Кумок — мужик умный, он себя напоказ не выставляет, общество против себя старается не восстанавливать. Честно говоря, упустил я его из виду, так начальству и признался.

Кот вернулся на кровать и принялся вылизываться, выставив заднюю ногу пистолетиком.

— С кем теперь вы, — мурлыкал он, — кто вам лапки целует…

— Баюн, — сказал чекист. — Ты же понимаешь, что идти все-таки надо?

Кот оставил занятие, сел на разворошенной постели и посмотрел на людей круглыми глазами.

— Я понимаю, что надо, — сказал он. — А вы можете понять, что мне страшно?

Глава третья

Страшно не страшно, а в разведку Баюну Полосатовичу пришлось идти.

Перед расставанием он взгромоздился на руки Кторову. Держать сорок фунтов живого веса на руках было тяжеловато, но Антон стоически терпел.

— Погладь меня, — подсказал кот. — Баки почеши. Ласковей, ласковей! Может, на смерть иду.

— Баюн, — строго сказал Павел Гнатюк. — Не выделывайся.

Кот обнял Кторова за шею, ткнулся холодным мокрым носом в щеку.

— Ты б тех собак видел, — шепнул он. — Чистые немцы, даже лают отрывисто!

Попил еще молочка, преувеличенно весело задрал и распушил хвост.

Как родная меня мать провожала,

Сразу вся моя родня набежала.

Ах, куда же ты, Баюн, эх, куда ты?

Не ходил бы, черный кот, во солдаты!

В Красной Армии клыки, чай, найдутся,

Без кота большевики обойдутся.

— Валерьяночки бы, — помечтал вслух. — Для успокоения нервов!

И вывалился во двор, отправляясь навстречу неведомой судьбе с задранным хвостом и видимым небрежением к судьбе, хотя люди отлично видели охвативший кота страх.

— Значит, так, — сразу стал серьезным лукоморский чекист. — Этот трактирщик, что пластиночки крутит, с утра уже в ЧК появлялся. Полагаю, для того чтобы план комнат набросать. Ну, на прямую атаку Кумок, видимо, не решится, силы у него уже не те. Я так кумекаю, товарищ Кторов, заваруху они устроят где-нибудь в стороне, скорее всего на окраине, чтобы наше внимание отвлечь и самим вовремя убраться, когда мы их давить станем. Шура Кумок на что рассчитывает? Расчет у него что ни на есть самый бандитский. Он полагает, что мы на подмогу кинемся, а здание ЧК от охраны оголим. Так обычно и бывает — затеются гопники магазин взять, обязательно в противоположной стороне что-нибудь подожгут. В ЧК он пойдет с небольшой силой. Тут мы его и встретим. Я так думаю, он обязательно захочет в ходе налета некоторые детали уточнить, для того ему живой человечек из Чека понадобится.

— Все ты прикинул, диспозиции начертил, — вздохнул Кторов. — А если ошибаешься? Может, он малую группу пошлет, чтобы шухер учинить, а основной силой на ЧК навалится? Тогда как?

Гнатюк безмятежно махнул рукой.

— Это вряд ли, — сказал он. — Я же говорю, бандитская натура. Ему же цацки надо забрать, и забрать в одного, поэтому он пришлых бандитов с собой возьмет, чтобы после дела их там же и кончить. Тогда все на чекистов списать можно, а то ведь братва и не поверить может.

Он скептически оглядел Кторова.

— Ну, пойдем к нам, помозгуем маленько?

Особой суеты в ЧК не наблюдалось. В вестибюле стояли старые, еще царских времен вешалки за деревянным барьером, на стене напротив золотились на красном кумаче буквы, складывающиеся в надпись «Смерть мировой контрреволюции» аж с тремя восклицательными знаками на конце. Часовой в шинели и шапке, на которой вместо кокарды была нашита красная ленточка, придирчиво проверил документы и у Кторова, и — быть может, специально для него — у Павла Гнатюка.

Кабинет у Гнатюка был небольшой, и сразу чувствовалось, что в нем много курят. Окурочный запах был устойчивым, казалось, что он пропитал обои, обшивку громоздкого черного кожаного дивана, въелся в пестренькую обивку венских стульев, выстроившихся у длинного стола, покрытого зеленым канцелярским сукном, отчего стол сразу напомнил Кторову бильярдные партии, разыгранные в свое время в одесских припортовых кофейнях.

— Садись, — махнул рукой Гнатюк. — Я сейчас.

Отсутствовал он недолго, вернулся с пачкой тощеньких папок под мышкой, отпер громоздкий сейф и засунул папки в него.

— Ну, браток, — сказал он. — Митьку-юродивого начальник приказал на всякий случай в камеру засунуть. Кукует, гаденыш! Есть какие-нибудь соображения?

— Соображение одно, — сказал Антон. — Надо брать этого трактирщика за пищик и колоть.

— На кой предмет? — Гнатюк сел на свое рабочее место, достал кисет и принялся умело сворачивать самокрутку. Свернул, но закуривать не стал. Смущенно признался: — Дарье Фотиевне не нравится, когда от меня махрой, извиняюсь, пованивает. Вот, креплюсь по мере сил. Так что ты говорил насчет трактирщика?

— Может, и не откажется, — задумчиво сказал Кторов. — Коллекция-то у него и в самом деле богатая.

— Думаешь, на том его и сломали? — Гнатюк пожевал кончик самокрутки, сморщился. — Может быть, может быть… Только шатко все это, сомнительно, товарищ Кторов.

Он брезгливо отбросил самокрутку в пепельницу с медным божком, сомнительно покрутил головой.

— А у тебя есть другие варианты?

Начоперотдела посидел еще немного, потом решительно закурил и сделал несколько жадных затяжек. Встал, доставая из кобуры наган, крутанул барабан, проверяя все ли гнезда полны, и сунул его обратно:

— Так что мы сидим? — сказал он. — Пошли?

— Начальнику докладывать будешь? — спросил Кторов.

Гнатюк дернул щекой. Похоже, его взаимоотношения с местным начальником строились не совсем гладко.

— Потом доложим, — сказал чекист. — Время поджимает. Нам еще в катакомбы смотаться надо, с гномами поговорить. Баюн тебе о них рассказал?

— Рассказал, — вздохнул Кторов. — Он мне много чего рассказал, верить даже не хочется.

Из воспоминаний кота Баюна

Ротмистр Грызлов! Душка Николай Анисимович!

Утонченная натура, Шекспира в подлиннике читал, пьесы Аристофана назубок знал, Катулла цитировал! При этом было в нем что-то кошачье, вкрадчивое. И запахи он любил почти как кот. По крайней мере, душился он исключительно «О де Колоном», усы, правда, подстригал, но оттого становился еще более похож на кота. С ним было приятно пообщаться, хотя сам факт знакомства был довольно страшным и неприятным для меня.

Он меня вычислил.

Принес в контрразведку, уложил на стол, крепко прижимая голову к сукну, обнажил шашку.

— Итак, уважаемый, я не буду тратить времени, — вежливо сказал ротмистр. — Считаю до трех, после этого, если я не услышу внятного ответа, отрублю вам хвост, потом лапы, пока вы не заговорите. Имейте в виду, я не шучу! Раз!

Ну кто бы ему дал считать до трех? Мне совсем не хотелось обратиться бесхвостым котом, наподобие тех, что живут на английском острове Мэн и нигде более. Ведь от меня всего-навсего требовали подать голос.

— Какого черта? — грубо спросил я. — У вас не хватает врагов среди людей, ротмистр?

— Слава богу, — сказал ротмистр, вкладывая шашку в ножны. — Сливок? Сметаны?

Я же говорю, утонченная натура. И все-таки, если бы потребовалось для дела, ротмистр меня бы четвертовал.

Позже мы много разговаривали с ним. В основном об Александре Сергеевиче. Ротмистра интересовало, почему Александр Сергеевич поместил Лукоморье на Севере, ведь он был здесь и точно знал о местонахождении Лукоморска. Что я мог ему ответить? Он был контрразведчиком, а потому понимал все лучше меня. Разумеется, я никогда не присутствовал на его допросах. Знаю, он был жестким и требовательным человеком, достаточно жестоким, чтобы получить ответ на поставленный прямо вопрос.

Однажды я рассказал ему об истинных взаимоотношениях Людмилы и Рогдая. Ротмистр жестко и бессильно усмехнулся, но промолчал. Тогда я еще не знал, что его бросила жена, уехав в Константинополь с каким-то купцом, сумевшим не только сохранить дореволюционное состояние, но и преумножить его за счет спекулятивных поставок армии снаряжения. Сам того не желая, я заставил ротмистра вспомнить недавнее прошлое и вновь ощутить боль.

Сам ротмистр не был кадровым военным, в свое время он преподавал в инженерном училище, в армию был призван в пятнадцатом году, а в контрразведку попал по знакомству — один из его бывших учеников к тому времени занимал в военной контрразведке руководящий пост и был высокого мнения о возможностях Николая Анисимовича Грызлова.

И он их оправдал, клянусь усами!

О нем ходили нехорошие слухи, его считали человеком кровавым и жестоким, но сам я не наблюдал ничего, что могло бы скомпрометировать Николая Анисимовича как военного и как человека. Для меня он оставался душевным собеседником, тонко чувствующим знатоком поэзии, распахнутым настежь для собеседника. Знаток Пушкина и Жуковского, Баратынского и Лермонтова, Аполлона Григорьева, Надсона, Северянина, он мог цитировать их стихи наизусть, демонстрируя превосходную память и отточенное мастерство, более присущее чтецу-декламатору, нежели сотруднику контрразведки. Приятные вечера, проведенные с Николаем Анисимовичем, остались в моей памяти навсегда.

Великолепный знаток кошачьей жизни, он мог щегольнуть блестящим анекдотом о сибирском коте или рассказать дивную историю из жизни кошек. Он мог рассуждать здраво о породах и повадках нашего племени, а главное, знал толк в ласках, прикосновения его пальцев едва не доводили меня до сексуального экстаза, божественные часы, которые мы проводили вместе, остаются в моей памяти лучшими в моей жизни. Их можно сравнить разве что с тем незабываемым летом, которое я провел в компании двенадцатилетнего мальчишки, который стал прославленным поэтом, написал правдивую и дивную поэму «Руслан и Людмила» и был смертельно ранен на дуэли с соперником и известным кошконенавистником Дантесом.

Николай Анисимович Грызлов был из породы старых русских интеллигентов, ведущих происхождение от того дворянства, которое не принимало душой и сердцем закон о ликвидации крепостничества, полагая, что быдлу нельзя давать волю. Дать в зубы нижнему чину, своевременно не поприветствовавшему старшего по званию, для Николая Анисимовича было чем-то вроде легкого физического упражнения из комплекса зарядки Мюллера, поклонником которой он являлся. Он напоминал мне породистого кота, оказавшегося среди мышей и крыс, с которыми волею судьбы был вынужден делать общее дело: терпеть окружающую серость Грызлов был согласен, уважать — никогда.

К сожалению, наше знакомство продлилось недолго. Подлинных обстоятельств его кончины я не знаю, рассказывают, что это происходило на очередном допросе, где Николай Анисимович после рукоприкладства позволил себе пошутить в адрес родственников арестованного, особенно пройдясь по матушке. Терпевший пытки арестованный не стерпел устного издевательства — улучив момент, он впился зубами в горло своего врага. Арестованного, разумеется, тотчас застрелили, но ничто уже не смогло спасти Николая Анисимовича.

Его хоронили на кладбище Лукоморска, я наблюдал за происходящей церемонией со стороны, ощущая глубокое сожаление и вместе с тем странное облегчение; сожаление шло от утраты интересного и острого собеседника, а облегчение от того, что мне уже не придется собирать по городу слухи и следить за кем-то, на кого указывал мне ротмистр.

Удивительные типы людей рождает наша Отчизна: в Грызлове жили одновременно мягкая интеллигентность, застенчивость, с которой он излагал свои мысли, порой умиляла меня, но нельзя, однако ж, не признать, что одновременно с этим в ротмистре уживалась присущая человеку жестокость и своенравие, доходящее порой до абсурда.

* * *

Трактирщик смотрел на Кторова с упреком.

— Я о вас думал лучше, — он покачал головой, словно упрекал себя в излишне хорошем мнении, которое он ошибочно сложил о Кторове.

— Хватит разговоров, — сказал Гнатюк. — Хватит разговоров. Так за разговорами вся жизнь пройдет. Нет у нас время на разговоры, гражданин Сунжиков-Марлинский.

— Хотите, пластинку поставлю? — спросил трактирщик. — Честно говоря, даже не представляю, чем моя скромная персона могла привлечь внимание грозных органов. Он завозился, перебирая тонкими длинными пальцами грампластинки.

— Петр Лещенко душевный есть, — сказал он, не поднимая головы. — Дивные песенки Изы Кремер.

— Ты нам Александра Кумка поставь, — тяжело сказал лукоморский чекист. — Очень мне его песенки послушать хочется. Нет у тебя пластинок с его песнями? Тогда сам спой.

Трактирщик подержал в восковых пальцах черный диск пластинки, бережно уложил его обратно в конверт. — Не понимаю вас, товарищ, — сказал он.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — сказал Гнатюк свинцовым тягучим голосом. — Или те, кто под катакомбами живет. Ты лучше вот о чем подумай: пока мы к тебе сами пришли, по душам потолковать решили. Но можем ведь и к себе забрать, верно?

Трактирщик резанул его взглядом и тут же опустил голову. Дрожащими пальцами он перебирал конверты с пластинками, и было видно, что его это сильно успокаивает. — Погоди, Паша, — сказал Антон Кторов. — Не дави на человека.

Взял одну из пластинок, посмотрел на этикетку. Хорошая оказалась пластинка, Надежда Плевицкая на ней записана была, «курский соловей», надежда русского вокала. Трактирщик с тревогой следил за пластинкой.

— Осторожнее, — попросил он. — Это ведь редкость теперь, кто знает, жива ли она, споет ли еще нам?

— И я про то же, — сказал Кторов, досадуя на себя. Неправильно он себя вел, нехорошо. Чувство было такое, что он сейчас ребенка обижал, не способного ему достойно ответить. — Я ведь ее и уронить могу. Случайно, а?

Трактирщик потянулся к нему, но остановился. По скулам его ходили желваки.

— Все вы одинаковые, — печально и тоскливо сказал трактирщик. — Белые, красные, зеленые — у вас у всех одно на уме. Это же искусство, молодой человек. Жизнь, понимаете ли вы, коротка, а искусство вечно. А вы ведете себя так бесцеремонно. Я понимаю, оружие дает определенную власть, но должны же быть некоторые рамки. Ну захватили вы помещичью усадьбу, так зачем же в старинные вазы гадить и лошадям глаза выкалывать? Ведь все это ваше теперь, ваше! Неужели революция обязательно сводится к тому, чтобы порвать, разбить, уничтожить, нагадить, украсть, обобрать?

— Эге, — сказал Гнатюк почти весело. — Да ты еще испорченней, чем я думал! Так не зря ж говорят, что горбатого могила исправит!

— Отдайте пластинку, — попросил трактирщик.

— А это, дружок, как сам петь будешь, — весело объяснил Гнатюк. — Я ведь человек простой, мне все эти Вертинские, Кремеры да Лещенки по … Мне истина нужна, истина, господин Сунжиков-Марлинский. Как связь с атаманом держишь?

— Через юродивого, — сказал трактирщик. — Пишу записку, он относит. — И повернулся к Антону. — Вы не подумайте, я всю жизнь пытался быть вне политики. Не зря говорят, что благими намерениями дорога в ад вымощена. Пластинки — мой грех, это моя страсть, а когда приходят и требуют услуг, угрожая перебить все, чем я жил долгие годы… Слаб я, слаб, нет у меня сил противиться чужой воле. Когда тебе говорят, что уничтожат твою жизнь… нет, не убьют, это слишком уж просто.

— Времени нет, — сказал Кторов. — Если этим можно уменьшить количество смертей…

Трактирщик ожег его взглядом.

— Скажите это русалам, — посоветовал он. — Скажите это всем тем, кто попал в проклятые жернова.

Кторов почувствовал смущение.

— Пропагандист, — вмешался Гнатюк. — Вот из-за таких люди и гибнут. И вообще, Сунжиков, у вас есть, где поговорить так, чтобы никто нас не услышал? Поверьте, мы пришли не бить ваши пластинки и даже не арестовывать вас, мы прекрасно понимаем, что вы тоже жертва, и больше ничего. Пора выбирать, на чьей вы стороне.

— А если я не хочу делать этот проклятый выбор? — вздохнул трактирщик. — Вы же прекрасно понимаете, что, выбирая одну сторону, вы становитесь объектом ненависти другой. Вы думаете, Кумок мне простит предательство, даже если оно будет невольным?

— А вот это уже разговор, — обрадовался чекист. — Тут мы, как говаривал грек Архимед, можем найти общую точку опоры. Ведите, Сунжиков, ведите, вы же понимаете, что от этого разговора вам не уйти.

* * *

В парке играл все тот же скрипач.

Кторов остановился и долго смотрел на сутулую фигуру с плавно двигающейся рукой. — Добрый день, — сказал немец по имени Эммануил. — Вы верите в счастливые дни в несчастливое время?

— Времена не выбирают, — рука опустилась, немец сел на скамейку. — Вы никогда не задумывались над этим? Каждый живет во времени, которое ему отведено судьбой. — Но сами вы хотите заглянуть в будущее. Потому вы ищете Сирина?

— Кто вам это сказал? — глаза немца ожгли насмешливым холодом. — Вздор! Вздор! Я ищу утерянную гармонию. Дело совсем не в том, что люди должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны жить, чтобы стать достойными счастья. Нравственность относится к характеру.

Некоторое время они сидели по разные стороны молчания: Антон — распираемый желанием спрашивать, Эммануил — не видящий особого смысла в ответах.

Тени бродили в кронах деревьях, потревоженными ветром бабочками плясали среди листвы, а солоноватый воздух, нависший над городом, был прозрачным, густым и тяжелым, словно бульон для кавказского хаша. Остро пахло кипарисом и лавровым листом, словно где-то и в самом деле варили бульон.

— В любом случае для человека самое важное — принять правильное решение, — сказал скрипач. — Вы еще молоды, вы нетерпеливы, а потому не можете представить себе последствия необратимых поступков. Голем не существо, он земное наследие Бога. Им нельзя владеть, его можно только использовать.

— Будьте уверены, — сказал Кторов. — Уж мы-то сумеем использовать его лучше других.

— Вы так думаете? — немец качнул головой. — Вы разрушили одну мораль, но пока не построили взамен ее иную. Общество живет моралью. Если в ней сокрыта гниль, начинает загнивать и общество. Понимаете, Кторов, моральная культура всегда имеет основополагающие принципы, они уже изложены и не раз и касаются, прежде всего, человеческого общежития и отношения людей к миру. Взорвав общество, вы лишили его основы. Вам придется воспитать нового человека. Придется много потрудиться, чтобы он жил со светлой душой, а не валялся в житейской грязи. — Будьте уверены! — снова пообещал Кторов.

— Не могу быть уверенным в этом. Надежда лишь в одном — в том, что однажды вы поймете, что такое страдание. Страдание — это побуждение к деятельности. Хотелось бы — созидательной. Вот вы разрушили кесаревские дворцы. А зачем? В них прекрасно бы жилось победившим. На орловском конезаводе крестьяне выкалывали глаза арабским скакунам. Только за то, что они были господские. Зачем вы сожгли библиотеку родителей Блока? Разве победившему пролетариату не нужны знания?

— Это все пена, — сказал Кторов, с раздражением ощущая правоту собеседника. — Пена на вареве. Кушанье будет готово, а от пены не останется следа.

— Она так и останется в вареве, — сказал немец. — Она останется в вареве, если вовремя ее не удалить. Вы не задумывались, что произошло с Французской революцией? Ведь лозунги были прекрасными. А кончилось все гильотинами. Революция пожрала своих детей. А все потому, что пена — грязная, вонючая пена — осталась в вареве. Она его и испортила. Все повторяется. Теперь это случится у вас.

— Уж мы-то найдем способ избавиться от пены! — возразил Антон.

— Да, — кивнул его собеседник. — Повар всегда найдется. Всегда находятся люди, которые хотят готовить по своему вкусу и разумению. Я только боюсь, что этот повар будет готовить исключительно острые блюда. Многие ими будут просто давиться. Боюсь, вас ждут нелегкие времена.

— Не пугайте, не пугайте, — сказал Кторов, вставая. — Самое страшное — гражданскую войну и интервенцию — мы уже пережили.

— Самое страшное у вас еще впереди, — сказал Эммануил, продолжая сидеть рядом с раскрытым футляром, в котором блестела лаком молчащая скрипка.

— Надо же, — едко сказал Антон, — провидец. Может, вы скажете, господин пророк, чем у нас закончатся ближайшие дни?

— Как обычно, — без улыбки сказал Эммануил. — Все закончится выстрелами и смертями.

— Посмотрим, — Кторов разглядывал собеседника. В чем-то тот был прав, да что там говорить, он был прав во всем, но Антону не хотелось соглашаться со страшной правдой. Человек чем-то похож на страуса, — сталкиваясь со страшным, он старается спрятаться от него и не видеть очевидного. — Мы еще поговорим.

— Нет, — сказал Эммануил. — Не поговорите.

Из воспоминаний кота Баюна

Кого я всегда не любил, так это зеленых. Пьяные, ретивые, они врываются в городок и сразу предаются своим излюбленным занятиям — грабежу и насилию. Это у них в крови, чувство безнаказанности толкает их на поступки, которых они никогда бы не сделали, будучи одинокими, такое можно творить только в стае. Крыса никогда не выйдет против кота одна, но если у нее за спиною есть поддержка, она держится на редкость нагло и может позволить себе даже дерзнуть состязаться с котом, правда, если ты достаточно хладнокровен и обладаешь мужеством, в этом поединке ты всегда одержишь победу. Но глупо пытаться бороться со стаей, она беспощадна и победит тебя, даже если придется перебираться через гору оставленных тобой трупов. Иногда я жалею, что наше племя состоит из ярых индивидуалистов. Совместными действиями можно дать отпор любой банде крыс, но боюсь, что это уже не мои мысли, а заражен я навсегда большевистским коллективизмом, который не дает мне судить о вещах здраво.

Атаман Кумок входил в Лукоморск несколько раз. В первый раз все кончилось, как это обычно бывает: со стрельбой и дикими криками ворвались в город, пограбили жидов (к моей большой радости, грустная сия чаша не минула и моего главного врага, который стрелял в меня из дробовика за невинную попытку проникнуть в курятник, чтобы поболтать с курами и предостеречь их от вездесущих крыс), а потом они начали гужеваться и оттягиваться. Не скажу, чтобы все это выглядело законно и прилично, но войны без горя не бывает.

Бандит, по моему разумению, хуже бешеной собаки. Он грабит всех, и в первую очередь грабит себя. Теряя человеческие чувства и качества, он опускается до бродячей собаки, которая кусает окружающих исключительно вследствие своей ненависти ко всему миру. Глядя на некоторых из окружения Кумка, я мог только развести лапами и поставить единственно возможный диагноз болезни, которая им завладела, — бешенство.

Сам Кумок даже внешней откормленностью напоминал крысу, узкая щепотка усиков, похожих раздвоенностью на букву «н», только подчеркивали это случайное сходство, когда он неторопливо шел по улице, то казалось, за ним волочится длинный хвост. Иногда я с чердака смотрел на его выступления перед бандой: атаман, к общему восхищению, говорил горячо, невнятно и яростно, и когда раздавались аплодисменты, казалось, что вокруг него щетинится оскалами толпа торжествующих крыс.

Под властью этой банды мы прожили около месяца, и пусть я лично не испытал особых тягот, — жители Лукоморска бедствовали. Они даже отказались от ежедневного парада водолазов, на улицах смолк смех, и в обществе воцарилась настороженность. Даже тот отрадный факт, что в городе не стало бродячих собак, расстрелянных бандитами за изредка имевшее место стихийное сопротивление, никак не мог перечеркнуть содеянные ими злодеяния. Поэтому новый отряд красных, который вышиб банду из города, встречали цветами и пением «Интернационала». А отдельные обыватели даже повесили у ворот своих домов красные флаги.

Последняя попытка атамана завладеть городом в период междувластия получила сокрушительный отпор, организатором сопротивления стал местный равви, использовавший для борьбы с бандитами столь могущественные силы, что о них страшно говорить открыто даже сегодня. Голем — жуткое порождение еврейских алхимиков, существо, лишенное разума, но способное к логическим действиям, защитило город от банды, а чуть позже и от отряда германских гренадеров, вознамерившихся получить в Лукоморске спасительный отдых от наскоков многочисленных врагов.

Я слышал о его мощи, хотя сам не видел, как все это происходило. Поэтому я резонно полагал, что такое страшное орудие никак не должно находиться в городе. Люди и без того преуспели в изготовлении орудий уничтожения. Фантазия их не знает пределов. Там, где всякий честный кот (и как это не прискорбно, но заслуживает быть отмеченным, всякий пес! Sic) надеется на свои когти и клыки, человек придумал столько предметов, облегчающих ему возможность разделаться с себе подобным, что становится страшно за грядущий прогресс и начинаешь сомневаться в цивилизованности этих существ. Воистину, штаны и фрак не могут считаться первыми признаками разумности Homo Sapiens!

Порою, сама постановка этого вопроса является возмутительной для любого действительно разумного и цивилизованного существа.

Глава четвертая

— Оружия не бери, — сказал Гнатюк. — Там оно не поможет.

— Слушай, — Кторов задумчиво почесал нос. — Неужели правда? Там и в самом деле живут гномы? Какие они, Паша?

— Сам увидишь, — Гнатюк был чем-то озабочен, видно было, что разговор он ведет машинально, а сам думает о чем-то другом. — Какие, какие… Обыкновенные мужики, только маленькие очень. Морды морщинистые, руки в мозолях. А ты думал? Они ведь целыми днями то кайлом, то молотом машут.

— А стеклянный гроб? — жадно спросил Антон.

— А я откуда знаю? Они нас к себе не приглашают. Встретимся в гроте, обмен совершим, зад об зад и разбежались. А тебе что, принцессу чмокнуть захотелось?

— Интересно все-таки.

— Интересно будет, когда Кумок за город возьмется. Нам готовиться надо, в этом деле без гномов не обойтись.

Гномы, проживающие в катакомбах, были великими искусниками во всем, что касалось оружия. Они изготавливали пистолеты, похожие на кольты, пулеметы с бесконечной лентой (главное достоинство всех видов огнестрельного оружия, изготовляемого гномами, заключалось в том, что в них никогда не кончались патроны).

— Ты ни разу не сталкивался с таким? — спросил Гнатюк. — Гонишь бандюгу, он отстреливается, вроде бы все патроны давно кончились, а он знай себе палит. Так будь уверен, пистолетик его гномами сработан. Как это у них получается, не знаю, но нам это очень кстати. Главное — в бою перезаряжаться не надо!

Он озабоченно разглядывал тяжелый английский ботинок на своей левой ноге. Ботинок просил каши — подошва его отстала и грозила оторваться совсем.

— Папаша мой у них однажды башмаки выменял, — сказал чекист. — Справные были башмаки, папаша в них двадцать лет проходил, да так и не износил, кокнули его в девятьсот пятом, а ботиночки кому-то достались. Но так редко бывает, оружием гномы торгуют, а барахлишком почти никогда. Видать, папашке жадный гном попался. Проволокой ее прикрутить, что ли?

— Чинить их надо, — сказал Кторов.

— Можно и так, — равнодушно отозвался Гнатюк. — А ты, говорят, сегодня в парке с немцем, что на скрипочке пиликает, философские базары вел?

— Следишь? — вспыхнул Кторов.

— Была нужда, — Гнатюк затянул подошву проволокой, для надежности обмотал ее вокруг ботинка еще несколько раз. — Годится! Ты с ним осторожней будь, он же контуженный, из немецкого батальона, в плен попал, да так и остался. Кант ему фамилия будет. Пока с ним за жизнь говоришь, все нормально, но не дай бог тебе завести разговор о вещах каких, о материях, будь то сукно или шелк китайский, сразу плеваться начинает, к какому-то Тойфелю посылает, сопляком обзывает… как это по-немецки будет?.. Ага, ротшназе… Попу нашему так врезал, тот два дня в себя приходил, потом кинулся в церковь, орет: анафеме предам! А немцу с того что, он лютеранин! У них с грехами просто!

Притопнул ногой, проверяя, как держится проволока.

— Годится!

— Слушай, Паша, — спросил Кторов. — А тебе не кажется все это странным? Такое ощущение, что мы играем в каком-то спектакле, и даже не играем, нет, нас кто-то за веревочки дергает. Водолазы эти, кот говорящий, Голем трехметровый, теперь вот гномы еще… Но не бывает так, не бывает!

— Водолазы — это показуха, — зевнул Гнатюк. — Если хочешь, обряд такой: вроде получается, никто никого не топил — вон они из пены морской на берег лезут. Стыдно же признаться, что безоружных мужиков, которым воевать надоело, словно кутят топили. Вот и придумали такое. Утопленники забудутся, а водолазы каждый день под духовой оркестр маршируют, их долго помнить будут. Ну а кот… А что кот? Я еще до революции, пацаном, в цирке был. Шапито он назывался. Там тоже котяра был, поменьше, конечно, нашего Баюна, но ряшка тоже впечатляла. Так вот он спокойно говорил: мясо, мама, мамона, мудришь, мудила, ну и тому подобное. Я еще тогда подумал, что все коты говорить могут, только показывать этого не хотят. Народу, конечно, в диковинку, а им — одно беспокойство. Умные твари и своевольные, силком ничего не заставишь сделать, только если захочется. Да ты на Баюна Полосатовича посмотри, он же при любой власти устраивается так, чтобы и сливки были, и за хвост не дергали! И вместе с тем самостоятельность не теряет.

Он прошелся по комнате, приоткрыл дверь и крикнул:

— Оська!

— Га! — звонко отозвался Остап Котик и появился в дверях. Как чертик из табакерки выскочил.

— Не га, а слушаю вас, товарищ начальник! — покровительственно и по-родственному тепло поправил его Гнатюк. — А ну, сынку, сбегай к Михайло Поликарпычу, узнай, все ли они заготовили?

* * *

Кторов и Гнатюк в окно наблюдали, как выходит из ЧК юродивый.

На взгляд Митьке было за тридцать; одетый в странное рубище, бывшее некогда строгим английским костюмом-тройкой, он был худ, длинноволос и небрит. Поэтому заросшая морда его чем-то напоминала собачью. «Это я от Баюна Полосатовича заразился», — с тревогой подумал Антон.

Митька постоял на площади, чухаясь и скребясь, по-собачьи встряхнулся, неторопливо огляделся по сторонам и лениво поплелся в трактир.

— Лишь бы Сунжиков не подвел, — тревожно вздохнул Гнатюк.

— Не должен, — с сомнением сказал Антон.

Дверь распахнулась, и на пороге кабинета появился начальник Лукоморской ЧК Гервасий Бонифатьевич Добужанский — невысокий лысый человечек, плотного, если не сказать больше, телосложения в добротной шевиотовой гимнастерке, ушитых синих полицейских галифе и хромовых сапогах. На гимнастерке краснел орден Красного Знамени. «Мастифф», — определил породу Кторов, едва Добужанский вошел в кабинет.

— Ну что? — тонким фальцетом спросил начальник ЧК. — Смотри, Гнатюк, под твою ответственность я эту гниду выпустил. Скроется, ответишь перед революционным трибуналом по всей строгости рабоче-крестьянского закона!

— Да хоть сейчас готов, — мрачно сказал Гнатюк. — Ей-богу, Гервасий Бонифатьевич, вы столько пугаете, что уже и смерти не страшишься. На кой черт она нужна, такая жизнь?

— Это ты здесь красиво поешь, — ласково улыбнулся начальник. — Поглядел бы я на тебя в подвале у Ангела Смерти!

Кторов уже знал, что Ангелом Смерти прозвали местного исполнителя Ваню Глухоту — здорового, постоянно смеющегося парня двадцати пяти лет, который в течение дня в серой косоворотке и люстриновом костюме бродил по кабинетам, маялся с безделья и приставал к товарищам с идиотскими вопросами. Еще он любил садиться за громоздкий «Ундервуд», заправлять в него чистый лист и, нажимая на клавиши негнущимся пальцем, наблюдать, как на бумаге появляется новый знак. Грамоты Ваня не знал, но появление знаков на чистом листе бумаги приводило его в такой восторг, что Ангел Смерти начинал смеяться.

— Ты смотри, — грозил ему толстеньким пальцем начальник. — Сломаешь аппарат, я тебя самого в расход пущу. Не думай, у меня рука не дрогнет. Ферштеен, Ванька?

— Зер гут, — счастливо смеясь, отвечал Ангел Смерти и примерялся выстучать новую буковку. — Яволь, Гервасий Бонифатьевич!

Сам он был существом незлобивым и в силу своей дебильности воспринимал расстрелы интересной игрой, в который каждый играл точно отведенную ему роль — Ангел Смерти стрелял, остальные притворялись мертвыми. Выстрелив, он терял к упавшей игрушке всяческий интерес. А стрелял он наверняка и потому без промахов.

— Смотри, — снова сказал Добужанский. — Слишком хитро ты все придумал, я бы проще поступил — Митьку и трактирщика к стенке, а банду встретил бы на въезде и порезал из пулеметов.

— Пулеметы и у них есть, — сказал Гнатюк. — И хорошие пулеметчики. А откуда они на город пойдут, Гервасий Бонифатьевич, какими силами? Вам это известно?

— Все ты, Павел, усложняешь, — вздохнул начальник. — У них тоже Ленинов и министерских голов в банде нет. Полезут по старинке — от Разбойной слободы. Сначала разведка на тачанках, а потом и сам атаман с основными силами. Мы б тачанки пропустили, пусть их засада в тылу встретит, а атамана зажали бы. Нет, ты маракуешь, маракуешь… Прямо Наполеон, задумавший Кутузова разгромить.

— А если они с трех сторон полезут? — угрюмо спросил Гнатюк. — Тогда мы свои два пулемета как поставим? А засада в городе с тачанками справится? А если они группу выделят для захвата здания ВЧК? Ведь сколько людей поляжет, если они с нашими документами ознакомятся!

Начальник недовольно сморщился, посмотрел на Кторова, ища поддержки у столичного гостя, не дождался ее и недовольно сказал, забавно надув губы, отчего усики его собрались в единую черную щепоть:

— Я ж говорю — чистый Наполеон. Только моя думка проста: контриков перевоспитывать бесполезно, их в штаб к Духонину отправлять следует, тогда они быстрее умнеют.

Он ушел.

Гнатюк прислушался к удаляющемуся стуку сапог начальника, уныло пробормотал:

— Вот так и живем. Голимый пузырь, но — начальник! Весь город поборами обложил, а пикнуть никто не смеет. И вокруг него таких же сучков кучка собралась, за Гервасия горло дерут. А как же — рука руку моет!

— Не подарок, — согласился Антон, — но начальников не выбирают, их тебе дают. Ты не волнуйся, такие долго не держатся и, как правило, они плохо кончают.

Сказал и вспомнил мемуары Баюна. Быть может, Махно и в самом деле был в чем-то прав. Басням о предательстве Антон не верил, махновцы с белыми дрались крепко, а разногласия с красными возникли скорее по глупости отцов-командиров, которые вместо организации боевых совместных действий вздумали обсуждать идейные разногласия с анархистами, допустившими крестьянские съезды на контролируемой ими территории. А в результате оттолкнули от себя потенциальных союзников и толкнули Махно на активные действия против красных конников.

Додумать мысль, Гнатюк ему не дал.

— Ладно, — сказал он. — Ты бы отдохнул, товарищ Кторов, нам еще вечером силы понадобятся. Этот упрямый, но гномам из катакомб он и в подметки не годится. А я, пожалуй, схожу, посмотрю, все ли правильно наш меломан из трактира сделал.

— Чего уж там отдыхать, — проворчал Антон. — Пошли вместе.

* * *

— Все, как вы сказали, — трактирщик смотрел в пол. — Все, как вы сказали, господин чекист. — Глупыш, — улыбнулся Павел Гнатюк. — Ну чего ты так расстраиваешься, Сунжиков? Это же и для твоей пользы.

— Знаете, — сказал трактирщик, — ужасно надоело быть марионеткой. Каждый пытается нащупать твое слабое место, а когда нащупывает его, считает, что взял тебя за глотку и может приказывать тебе сделать все что угодно. Понимаете, господин чекист, это слишком унизительно для человека. Я так больше не могу. Никто и никогда больше не будет приказывать мне. Никто и никогда. Мне надоело дергаться на веревочках.

— Да ну? — ухмыльнулся Гнатюк. — И ты придумал, как с этим справиться?

Кторов понял.

— Зачем? — сказал он. — Зачем, Сунжиков?

— Чтобы быть свободным, — криво усмехнулся он. — Поверьте, это оказалось не так больно.

— Вы о чем? — непонимающе вклинился в разговор чекист.

— Он побил все свои пластинки, — объяснил Антон.

— Не может быть! — Гнатюк ринулся в зал.

Зал был усеян черными осколками самых разнообразных форм. Около стойки чернела целая груда осколков. У виктролы оказалась сорванной крышка. Здесь действовал человек в бессильной и безрассудной ярости.

— А чего ее жалеть, — объяснил Сунжиков. — Для кого?

Глаза у него были сухие и спокойные, как у человека, твердо уверенного в том, что через несколько минут он умрет. В груде мусора лежали дивные музыканты и композиторы, успокоились Собинов и Шаляпин, заломив руки, в нелепом балахоне черного Пьеро лежал Вертинский, изящно выставив обнаженное колено, застыла Иза Кремер, подведенными несчастными глазками удивленно разглядывала вошедших Ляля Черная, в купеческой поддевке и алой рубахе смотрел в небеса Лещенко, и десятки других исполнителей, ставшие вдруг безголосыми, смотрели на трактирщика со страхом и состраданием.

— Дурак, — искренне сказал Кторов.

— Так что же, — ответствовал тот. — Зато теперь у меня нет слабости. Я свободен!

— Самому умирать еще страшнее, — угрюмо сказал Гнатюк.

— Вы знаете, нет, — трактирщик посветлел лицом. — Умирать самому значительно легче. Смерть — это черта, о которой страшно думать и которую совсем не страшно преступить. Куда тяжелее расстаться с тем, что составляло мою жизнь. Я — коллекционер. Господа чекисты, вам этого не понять. Но вы не волнуйтесь, ваше поручение я выполнил в точности. Знаете, те, против кого выступаете вы, еще страшнее — в вас есть организующее начало, которое способно остановить безумие в один прекрасный день, а они — стихия, которая может остановиться только сама, но сначала она зальет кровью все, до чего сумеет дотянуться. Бандиты и революционеры — две стороны одной медали, но меня успокаивает, что первые вооружены идеей, а это значит, что однажды им надоест резать и они придут к мысли, что мир живет созиданием. «Мир — хижинам, война — дворцам!» — лозунг хлесткий, не спорю, но к чему рушить дворцы, если они уже принадлежат тем, кто пока еще живет в хижинах?

— Арестовать его, и все дела, — сказал Гнатюк. — Испортит ведь всю кашу, что мы заварили!

— Не надо, — возразил Кторов. — Я ему верю.

— Вы умный человек, — вздохнул трактирщик. — Только пока не можете разобраться в истинных и мнимых идеалах. Хотите музыку? Специально для вас. Одну я все-таки оставил. Для души.

И поставил пластинку. Зашипела игла, и трактир заполнили звуки рояля. Мелодия была красивой, ее следовало слушать не здесь, ее следовало слушать ночью у моря, под шум набегающих волн, под звездами, возраст которых исчислялся миллионами лет, она поднималась и замирала, она умирала и вновь рождалась из бороздок, выдавленных машиной, мелодия была похожа на полет ночной бабочки, порхающей в черной пустоте.

— Дай-ка я и эту грохну! — шевельнулся Гнатюк. — Чего она одна осталась? Чистое сиротство!

— Тише, мой друг, — негромко сказал Кторов. — Это же «Аппассионата»! Любимая соната нашего Ильича!

Из воспоминаний кота Баюна

Человеческий род можно условно разделить на две весьма и весьма неравных части. Одни, коих можно условно назвать пасионариями, обладают активной жизненной позицией и являются тем моторчиком, которым движется жизнь. Вторые — подавляющее большинство — напоминают обитателей болота, заросшего ряской, они живут, признавая основополагающими жизненными принципами довольство, сытость и безопасность. Те, кто правит людьми, должны обязательно учитывать эти естественные для любого существа желания. В самом деле, что может быть лучше сна на хозяйской постели после обязательного приема стакана сливок и употребления внутрь пары-другой куриных окорочков? Какие дивные сны видятся после этого! Но те, кто у власти, весьма редко интересуются мнением большинства. И тогда в дело вступают пасионарии. Если пасионарии улавливают желания основной массы и увязывают их со своим учением, в человеческом обществе случаются катаклизмы и потрясения. Что произошло, почему империя была поставлена на дыбы? А ведь все просто. Население ее хотело именно довольства, сытости и безопасности. Но правящие ими круги не могли дать людям этого.

Они затеяли войну, принесшую сотни тысяч смертей и угрожающую сытости, о каком довольстве может в таком случае идти речь? Любой кот поменяет дом, где его не кормят и таскают за хвост, на дом, где, если и не кормят, но обязательно обещают накормить, и ни в коем случае не тянут за хвост.

И вот что интересно: пасионарии немедленно берутся за изменения в обществе, а поскольку каждый из них полагает, что знает о народных чаяниях больше и лучше других, то линию свою считает единственно верной, а коли так, то готов за утверждение этой линии пролить кровь всех, кто последует за ним.

Лично мне революция представляется двуликим Янусом в виде любезной хозяйки, которая зазывает тебя аппетитным и мягким кусочком постной свинины, и угрюмого мужика, что стоит за ее спиной с удавкой и разделочным ножом. Стоит тебе польстится на свинину, как безжалостная петля удавки смыкается на твоем горле, и тебя заживо начинают свежевать, объясняя, что делается это во благо всего кошачьего сообщества и даже — бери больше! — во благо всего общества в его мировом масштабе. И значит, ты должен потерпеть. Но какое мне дело до живущих в Африке слонов или большеглазых лемуров Мадагаскара? Да и до котов, живущих в соседнем доме, а тем более в другом городе?

Я за эволюционный путь развития, но оставляю за собой право сменить хозяйку, если она не заботится обо мне надлежащим образом. И тем самым я становлюсь на революционный путь, ведь ясно как день, что ни одна хозяйка не покинет добровольно своей хаты, а значит, у меня остается две дороги: уйти из дома и жить в эмиграции и, следовательно, в нищете или изгнать хозяйку насильственно. Этот второй путь чреват серьезными неприятностями, ибо за спиной хозяйки стоит ее муж, которого следует отнести к аппарату подавления — ведь он в любое время может сунуть тебя в мешок и утопить в заливе, поэтому на успех можно надеяться только в том случае, если ты заручишься его поддержкой.

Готов ли я при необходимости повести в смертельный бой кошачье воинство? На этот вопрос я честно должен дать отрицательный ответ: меня интересую только я сам, до всех остальных котов мне просто нет дела. Я даже испытаю некоторое удовольствие от их исчезновения: по крайней мере, мне не придется отчаянно драться за каждую понравившуюся кошечку.

Глава пятая

В сумраках грот действительно казался похожим на огромный человеческий череп. Особенно устрашающе выглядели кривые зубы валунов. В проеме, обозначающем отсутствующую переносицу, светились непонятные огоньки.

Второй день Кторова не оставляла мысль, что в своих исканиях он что-то упустил из виду, прошел мимо важного обстоятельства, совсем не заметив его. Казалось, что где-то в стороне осталась разгадка важной тайны, но Антон никак не мог сообразить, что его так смущает. Днем, стоя у исполинской фигуры переправленного в подвалы ЧК Голема, он чувствовал это особенно остро. Он разглядывал лоб Голема в поисках начертанных там знаков, но лоб был чист, а тайну знаков каким-то образом хранил христианский бог. Антон выстраивал слова старосты синагоги в разнообразном порядке, иной раз доводя их до полной бессмысленности, но не мог понять их значения. Скорее всего, равви унес тайну в могилу. В этом случае христианский бог означал православную церковь. Побывав в ней, Кторов убедился в ошибочности своей версии. Ничего, что могло бы раскрыть тайну оживления чудовища, он в церкви не нашел, а пожилой поп с седой бородой и прозрачными голубыми глазами бесцветно смотрел на Антона, пожимая плечами, и было видно, что он искренне недоумевает о причине такого пристального внимания к своей персоне. С раввином из синагоги он никогда не общался, а что касается Голема, то врать не будет, слышал он о нем и даже видел однажды в богоугодном деле, но о тайнах разных знать не знает, ведать не ведает, и рад этому обстоятельству, ибо сказано у Екклезиаста: во всяком знании много таится печалей. Рад бы помочь новой власти, ибо сказано, что всякая власть — от Бога, да нечем.

И все-таки… Что-то было упущено, Антон чувствовал это, но чем разрешишь сомнения?

— Пошли, — сказал Павел Гнатюк. — Мигают вроде. Значит, так: вопросов лишних не задавать, с хозяевами ни о чем не спорить, глядеть всем на меня, как имеющего опыт общения. Внешность хозяев тоже не обсуждать, а то ведь получается, что это для нас он чистый урод, а у них проходит как писаный красавец. И оружием не махать, тут свои стрелки имеются!

После всех этих объяснений только еще тревожнее на душе стало.

А от грота и в самом деле мигали чем-то: не то фонарик электрический включали, не то факелом тлеющим размахивали.

Гномов было семеро.

Ростом невеликие, до пояса Антону не доставали, широкоплечие, отчего казались квадратными, бородатые, они, стоя у входа в пещеру, разглядывали идущих людей. Каждый был в отсвечивающей при лунном свете кольчуге, у каждого за поясом боевой топор с узорной рукоятью и льдинисто поблескивающим лезвием. Металл кольчуг и топоров совсем не походил на сталь, Кторова это заинтересовало, и он спросил о металле Гнатюка.

— Особый металл, браток, — негромко сказал тот, — мифрил называется. Ты пока помалкивай, не любят они, когда мы между собой шушукаемся.

Переговоры шли трудно. Дважды Гнатюк поворачивался, делая вид, что уходит, но его возвращали обратно, один раз гномы сделали вид, что обижены предложенной низкой ценой, но в конце концов договаривающиеся стороны на всем сошлись и даже купечески хлопнулись ладонями в знак того, что ударили по рукам.

Один из гномов ушел и вернулся, держа на каждом плече по длинному свертку, а за ним следовало странное существо, одновременно похожее на верблюда и товарную железнодорожную платформу. На это существо сразу стали укладывать принесенные припасы, а Павел Гнатюк еще продолжал говорить с главарем, оживленно и бодро размахивая руками. Гном поглаживал бороду и согласно кивал. Вид у него был довольным, словно он навязал чекисту свои условия и теперь радовался, что умело облапошил партнера по сделке.

Остап Котик, сидя на корточках, начал развязывать сверток, но был остановлен пинком Гнатюка.

— Гном сказал, — объяснил начоперотдела, — гном сделал. Верно я говорю, Гимли?

Старший гном что-то одобрительно проворчал, наблюдая, как железнодорожный верблюд, нагруженный припасами, исчезает в черном чреве пещеры. Живописно выглядел гном, у себя в пещерах он не иначе как в женских любимчиках ходил. Кторов попытался представить себе женщин этого странного племени и не смог. Воображения не хватало. Вместо этого все время представлялся ему прозрачный хрустальный гроб с тоненькой женщиной в белом платье, на груди которой пламенела роза. Прошло совсем немного времени, и Антон поймал на себе внимательный взгляд гнома по имени Гимли. Некоторое время тот молча рассматривал Кторова, потом негромко спросил что-то у чекиста. Тот так же тихо ответил ему. Гном чуть слышно рассмеялся, полез в сумку, висящую у него на боку, достал какой-то предмет и сунул его Гнатюку, продолжая приветливо улыбаться разведчику. Они с Гнатюком троекратно обнялись, гном Гимли махнул остальным рукой, и все гномы одновременно исчезли во тьме пещеры.

Гнатюк постоял немного, потом что-то сказал сидящему на камне Котику, и оба направились в сторону ожидающих их товарищей.

— Удачно получилось, — сказал Гнатюк. — Очень удачно!

— Он тебя что, обо мне спрашивал?

— Спрашивал, — засмеялся Гнатюк. — Интересовался, что ты крутился около скал, чего вынюхивал?

— А ты?

— А что я? — удивился Гнатюк. — Правду сказал. Ну почти правду. Сказал, что ты посланник кремлевского волшебника Влада.

— Жаль, про царевну не спросил, — вздохнул Кторов. — Вдруг она и в самом деле у них в подземельях в хрустальном гробу лежит.

— Поцеловал бы? — засмеялся Гнатюк.

— Не знаю, — пожал плечами Антон. — Ты только прикинь, она, может, столетия там лежит. Все ее знакомые умерли давно, а она лежит, спит себе. Если об этом думать, с ума сойти можно.

Павел Гнатюк посмотрел на растерянного Кторова, улыбчиво хлопнул его по плечу.

— Не дрейфь, разведка! Понравился ты ему. Так понравился, что он тебе даже подарочек поднес. Держи! — и сунул в руки двусторонне круглое зеркальце.

— Я что, баба какая? — ледяным голосом поинтересовался Антон. — Может, мне еще маникюр сделать?

— Чудак человек, — засмеялся Гнатюк. — Да я б такому подарку не то чтобы обрадовался, из рук бы его не выпускал! Это же не просто бабье зеркало, Гимли мне уже объяснил, как им пользоваться. Приходишь, скажем, на место преступления, а зеркало тебе показывает, что здесь происходило за двое суток до преступления и что произойдет еще через двое суток после него. Да такому подарочку, ежели его с умом использовать, цены нет!

— Ну и оставь его себе! — Гнатюк искренне протянул зеркало чекисту. — Тебе оно больше понадобится.

— Э-э, нет, браток, подарки гномов передаривать нельзя. Если передаришь, то вещь сразу лишается всех своих качеств. Пусть у тебя остается.

— А ты что выменял?

— А я, брат, нужные вещи взял. Два пулемета с нескончаемой лентой. Легонькие, удобные. Их к нашим двум — и привет Кумку, ваши не пляшут! — С горечью добавил: — Уходят они. Совсем уходят.

— Что так?

— Шумно здесь становится. А они внимания не любят. Кто знает, где теперь объявятся. Раньше они под Аджимушкаем жили, потом к нам пришли. Только нигде им покоя нет. Понятное дело — всем посмотреть охота. От любопытствующих отбоя не стало.

Некоторое время они шагали молча.

Антон задумчиво вертел зеркальце в руках. Полированные поверхности его отражали что-то невнятное, торопливое, размывчатое.

«Это потому, что я иду», — сообразил Антон, и тут же ему в голову пришла еще одна совершенно уже невероятная мысль.

— Слушай, Паша, — сказал он. — Ну коли мне такое славное зеркальце подарили, не посидеть ли нам в ЧК, не посмотреть, что там будет происходить в ближайшие двое суток?

Гнатюк остановился, посмотрел на товарища, потом увесисто двинул его в бок.

— Тю, — сказал он, — богатая мысль тебе в голову пришла, товарищ Кторов. Побачим як в синема, только грошей на билет тратить не треба.

* * *

Картина синематографа, увиденная ими, оказалась печальной. Такую фильму и смотреть не хотелось.

— Может, брехня все это, — не глядя на Кторова, пробормотал начоперотдела. — Знаешь, как оно бывает, цыганка тебе гадает одно, а на деле получается по-другому. Ты в голову не бери, главное, кончим мы их, не сбегут, за то я тебе ручаюсь. Кторов молчал.

Южный свежий ветерок дул с моря, остужал горящее лицо, успокоительно топорщил короткие волосы.

— Та не думай ты об этом, — снова сказал Гнатюк. — Не надо картинкам верить, нет в них правды, видимость одна. Одно слово — синема!

— Слушай, Гнатюк, — сказал Антон. — А поклянись мне, что выполнишь одну мою просьбу?

— Чтобы мне бездетным помереть! — сказал Гнатюк. — Чтоб меня пролетарский трибунал осудил за измену Родине!

И видно было, что для начоперотдела это не пустые слова, выстрадал он их долгими рабочими ночами. — Так что у тебя за просьба?

— Если все так и случится, — сказал Кторов, — поедешь в Москву. Пой-дешь на Хитров рынок, найдешь там Татарина, его все знают, и попросишь встречи с Никитой Африкановичем Моховым. Запомнишь или тебе записать? — Балакай дальше, — подбодрил Гнатюк. — Встретишься с Моховым, отдашь ему одну вещь и скажешь, что это ему Луза с благодарностью возвращает. Сделаешь?

— Сделать-то сделаю, раз обещал, — усмехнулся Гнатюк. — Только вот никакой вещи я не вижу.

— Придет время — увидишь, — Антон взял товарища за руку и рывком развернул чекиста к себе. — Сделаешь?

— Да сделаю, сделаю, — заверил Гнатюк. — Сам сделаешь. Мы с тобой послезавтра еще посмеемся над всеми страхами. Вот клянусь, сам выпью, Оську напою, семь бед — один ответ. Не съест же меня Дарья Фотиевна! Уедешь в столицы и это еврейское чудище с собой увезешь.

Часть дороги они опять прошагали молча.

— А кто он, этот Никита Африканович? — спросил Гнатюк.

— Большая фигура в Москве, — усмехнулся Кторов. — Батар всего преступного мира, ему в ноги Иваны кланяются, поддувалы в зад подобострастно и сладостно целуют.

— А почему ты ему какую-то что-то должен отдавать? — снова спросил Гнатюк, старясь идти в ногу с товарищем. — Ты-то к нему какое отношение имеешь?

— Не отдать, а вернуть, — поправил его Антон. — Должок за мной. А это такой должок, что его и после смерти отдавать положено.

— Не каркай! — сказал чекист.

— Тут уж как карты выпадут, — спокойно отозвался Кторов. — Помнишь: крестовая шоха — бесполезная дорога, девятка пик — потеря друга, а все вместе — судьба. Так ты помни — обещал!

Остаток дороги они прошли молча.

Кторов вспоминал свои встречи с Моховым.

Первый раз он спас жизнь Мохову в одесском шалмане, когда шальной налетчик бросился на Никиту Африкановича с пикой. И лежать бы Никите Африкановичу холодным и несчастным в одесском морге, если бы не молодой и шустрый Антоша Кторов по кличке Луза; в тот раз впервые Никита Африканович сказал ему спасибо. Второй случай произошел на пересылке. Что там случилось, Антон не знал: или Никита Африканович кого-то обидел, или напраслину на него возвели, ведь человек он был обстоятельный, уважительный, в камеру медведем не вваливался и к людям со всем уважением относился. А только решили его налетчики сибирские на нож поставить. Если бы не Татарин, который вслед за хозяином в тюрьму уже на следующий день сел, да не Антоша Кторов, сидевший тогда в тюрьме по плевому делу, замочили бы Мохова налетчики. А так ему лишь еще один раз пришлось поблагодарить Антона за участие в его судьбе. Налетчики в течение недели отдали Богу душу по разным причинам, а Антон Кторов получил свободный доступ на Хитрованку, что в условиях лихого времени было немалым подспорьем в выживании. И третий раз Антон Кторов вытащил Мохова из ЧК. Шлепнули бы старика безо всякой пользы для революционного дела, только Антон этому вовремя воспрепятствовал. Тогда-то и выпил старик с ним заветной настоечки, которой никто и никогда, кроме самого Мохова, не пробовал.

— Ты, Тоша, помни, Никита Африканович добра не забывает, — сказал старик. — Никита Африканович добро помнит. Ты теперь мне заместо младшого брата будешь: что понадобится — проси, ни в чем не откажу.

Перед отъездом из Москвы Кторов встретился со стариком.

— Смышлен, — тяжело глядя на Антона, сказал Мохов. — Смышлен. Только ты же знаешь: есть вещи, которые просить нельзя. Ты ведь жизнь мою просишь, не меньше!

— Я верну, — сказал Антон. — В любом случае верну. В любом.

Мохов молчал, глядя в стол.

Антон посидел немного, потом поднялся и пошел на выход.

— Не спеши, — сказал Никита Африканович. — Не спеши, Тоша. И дать не могу, и отказать не в силах.

Он встал, подошел к стене, сунул руку в неприметную щель и достал оттуда то, что просил у него Кторов.

— Сам знаешь, с такими вещами трудно расставаться. От души своей отрываю.

Бережно огладил предмет, помедлив, протянул его Кторову.

— Вернешь, — строго сказал он. — А теперь как на духу скажи — от кого узнал?

И глаза у него были нехорошие, очень нехорошие. Потому-то Антон и отказался:

— Не скажу, Никита Африканович. Человек хороший. А после нашего разговора, я чую, он долго не проживет.

— Смышлен, — сказал старик и поднял на Кторова бесцветные глаза постаревшего хищника. — Не забудь вернуть. Обещал ведь…

* * *

Антон вошел в комнату, зажег спичку и при ее тусклом свете нашел керосиновую лампу. Фитиль желто и копотно взялся, Антон дал ему разгореться и накрыл стеклом. При прыгающем свете лампы он увидел стол, на столе сниданок, приготовленный ему на вечер заботливой Дарьей Фотиевной. Еда была немудреной и состояла из двух вареных и уже очищенных яичек, куска хлеба, на котором лежали бело-розовые кусочки сала, да кружки компота, сваренного из сушеных абрикосов и яблок, но Кторов был рад и этому.

Увиденное в зеркало казалось бесконечно далеким, даже не верилось, что это может произойти с ним.

— Морок, — сказал Антон. Настроения это не прибавило. — Морок, — чуть громче сказал Антон. На постели завозились. Рука сама потянулась к карману, оттянутому наганом.

— Чего орешь? — хрипловато спросил с постели кот. — Нормальные люди спят давно, а коты и подавно. Гаси свет! Господи, как вы все мне надоели — белые, красные, полосатые… Покоя от вас нет ни днем ни ночью!

При колеблющемся свете лампы тень кота на стене была совсем уж огромной, казалось, на постели лежит если не тигр, то, по крайней мере, леопард. На худой конец — рысь.

— Ты давно вернулся? — спросил Кторов, неторопливо стягивая сапоги.

Баюн Полосатович вытянулся на постели, передними лапами загребая и комкая простыню.

— Да перед тобой, — сказал он. — Обрадовался, сунулся в кринку, а в ней компот. Одно слово — люди. Друг о друге заботитесь, а кто позаботится о бедном несчастном коте? Я ведь тоже весь день делом занимался, маковой росинки во рту не было, тем лишь и отхарчился, что голубя у слободы поймал.

— Юродивый Митька в слободу приходил? — В нижнем белье и с лампой в руке Кторов подошел к постели.

— Как родного встретили, — сообщил кот. — Сам атаман его по плечу похлопывал, домашней жареной колбаской угощали, — кот явственно вздохнул. — Бандиты, и те к своим шпионам лучше относятся.

— А ты как?

— Да так, — кот выгнулся, сел, давая Антону улечься, сам прилег ему на грудь и приличия ради поурчал немного. — Залез на дерево, хорошо листвы уже навалом, ну и просидел весь день, людей в банде подсчитывая. Самое паршивое, товарищ Кторов, это на дереве сидеть. Тебя в сон клонит, а ты держись, не думай засыпать. Свалишься — и хорошо если не убьешься, только чего в том хорошего, собак там немерено, обратно запрыгнуть не дадут.

— Много их?

— Собак-то? — Кот вздохнул. — Хватает!

— Да я про бандитов! — задабривая кота, Антон принялся почесывать его баки, крутую голову. Кот блаженно всхлипнул. — Товарищ Кторов! — стонуще сказал он. — Мне ж тебе доложиться надо, оставь ты ласки. Неподходящий для того момент.

Успокоившись, негромко продолжил:

— Людей у него с полсотни, двое незнакомых, сразу видно — нездешних. И обмотки у них шелковые, и гимнастерочки словно только из мастерской. Шикарные хлопчики, да вот говор грубый, двух слов без матерка связать не могут. Слышал я, атаман одного Африкой называл, а другого Медником. Странные имена, товарищ Кторов, на клички похожи.

— Это и есть клички, — сонно объяснил Антон. — Выступать собираются когда?

— На завтрашний вечер, — сказал кот.

— Это хорошо, — Кторов легонько всхрапнул.

Кот помолчал.

— Ладно, — продолжил он. — Тачанок у него шесть штук. На четырех — «максимы», на двух — другой конструкции, названия не знаю. Только слышал я, озабочены кумковцы, говорят — патронов у них маловато. А обратно я еле ушел, с километр за мной собаки гнались. Есть у них там злобствуюший — с виду беспородный, а слюны да ненависти на четырех овчарок хватит!

Кторов ровно дышал.

Некоторое время Баюн Полосатович прислушивался к дыханию человека.

В окно заглядывала огромная медная луна.

— Вот и помогай таким, — обидчиво сказал кот и завозился, устраиваясь удобнее. — Ладно, Кторов, я в ногах лягу, так ты не лягайся. И не храпи, пожалуйста, я страсть как этого не люблю!

Глава шестая

Утром, когда Кторов заглянул в местную ЧК, Гнатюк сидел в своем кабинете и невесело насвистывал.

— Не свисти, — строго сказал Кторов. — Денег не будет!

— Свисти не свисти, — философски сказал Гнатюк и, потягиваясь, встал из-за стола, — их не прибавится.

По темным кругам под глазами можно было смело сказать, что в эту ночь чекист спать не ложился.

— А я спал, — с удовольствием сказал Антон. — Как сурок в зиму. Сейчас наш котяра должен подойти, доложит, что и как. Слушай, Паша, незаменимое существо этот Баюн. Такому цены нет. Высмотрит, посчитает, подслушает, а главное — доложить по-человечьи может.

— Послушаем, — сказал Гнатюк, закуривая самокрутку.

По груде окурков в черной объемистой пепельнице можно было судить, как далась чекисту бессонная ночь.

— В ночь пойдут, говоришь? — он коротко кивнул. — Это хорошо. Подготовиться успеем.

— Успеете, успеете, — сказал влезающий в форточку кот. — Они вчерась с утра самогонку лакали, значит, сегодня у них головы болеть должны. Стало быть, пока они здоровье не поправят, готовиться не станут. А ты же, Паша, по себе знаешь, что это такое — здоровье с перепою поправлять.

Доложив о расстановке сил, кот посидел немного, катая лапой карандаш по зеленому сукну и круглыми глазами, состоящими из одних зрачков, поглядывая на людей.

— А потом я на крышу ихнего штаба забрался, — признался он. — Что я вам скажу? Крыша на хате соломенная, мышей в соломе пропасть! — тут он глянул на Кторова, вспомнил свои ночные жалобы на вынужденный пост и голодовку, немного смутился и сообщил: — Мышей — полно, а трогать их не смей, такой переполох подняться мог… Жил, товарищи чекисты, прямо по поговорке: и видит око, да зуб неймет! Планы они с обеда обсуждать стали. Порешили так: основная масса пойдет на ЧК, две тачанки и десяток бойцов отвлекут ваше внимание, имитируя нападение на гончарный заводик, ты его знаешь, Павел Борисович, в северной части Лукоморска он расположен. А как вы туда кинетесь, так основная группа захватит ЧК. Кумок так и сказал — два хода, чтобы внимание отвлечь, одним ходом в дамки прыгнем. Им главное сейф взять с драгоценностями, которые на площади Медник с Африкой потеряли, когда от засады убегали. А потом они рванут на берег моря, там их уже фелюга ждет, на ней они в Турцию рванут.

— Незамысловато, — потер подбородок Павел Гнатюк и толкнул Антона в бок. — А главное, как мы с тобой расписали — тютелька в тютельку!

— А чего ты от бандитов хотел? — удивился Кторов. — Грандиозных планов, составления диспозиций? Или тебя удивляет, что они артиллерийскую подготовку решили не проводить? У них все на шарап рассчитано, на скачок один. Слышал же, как атаман планировал — раз и в дамки!

Пока люди спорили, кот свернулся черным клубком на столе и задремал, подергивая острыми внимательными ушами.

— Баюн Полосатович! — ласково позвал Кторов. — Как ты насчет сметанки? Я поутру на базар забежал, взял свеженькой.

— Вот за то ты мне и понравился, товарищ Кторов! — кот уже не лежал, а, выгнувшись в спине, вонзил когти передних лапа в дерево стола. — Есть в тебе обходительность и шарм столичный. В другое время тебе смотрителем зоопарка работать — самое место!

Время потихонечку шло, уже ушел в Разбойную слободу юродивый с новой запиской от трактирщика, а в записке нарисован был план особнячка и крестиками с пояснениями обозначены были и ружейный парк, и место, где сидит дежурный, а главное — где находится сейф с ценностями. Сейф был огромный, фирмы Меллера с двойными «цугалтунгами», открыть его было невозможно, только взорвать, но Гнатюк подозревал, что есть в банде атамана Кумка специалисты и по таким неприступным хранилищам, горазда Российская империя на подобного рода таланты.

Обедали в кабинете. Для того прикупили на рынке кое-что из продуктов, и зря — Остап Котик, краснея и смущаясь, зашел в кабинет, поставил на стол корзинку:

— Тут вот мамка немного собрала, дядя Паша, уж не побрезгуйте гостинцем!

— Хороший паренек, — проводил его взглядом Кторов.

— Хороший, — согласился Гнатюк, сноровисто очищая яйцо. — Он мне как сын, даже малость жалею, иной раз, веришь, в операции не пускаю, как представлю себе Дарью Фотиевну плачущей, у самого сердце заходится.

Поев, разомлели. Кот, устроившись на подоконнике, жадным глазом следил за голубями, что бродили по площади. И вроде сыт был, а инстинкты обуздать не мог. Кторов представил, как кот сидел на соломе крыши, слушая шуршащих рядом мышей. Ну не могло такого быть, не пропустил бы такого шанса Баюн Полосатович!

И опять его мысли вернулись к предстоящему бою. И сразу стало тоскливо и пусто на душе. Чтобы избавиться от дурных мыслей, Антон вновь вспомнил всю историю Голема. И листочек-то с заклинанием должен был быть совсем маленьким. Куда этот чертов раввин мог его деть? «Тайну пусть хранит христианский бог»… Идиотизм! Ну не мог правоверный иудей доверить православному Богу что-то ценное, никак не мог! И тут ему в голову пришла дикая мысль, такая, что от нее похолодели щеки! Как же это он сразу не догадался? Черт! Он схватился за карман гимнастерки. Карман был пуст. И правильно, он и должен был быть пустым. Тогда он был в другой, сейчас приготовленной к стирке.

— Ося! — громко позвал Кторов. — Котик!

Так громко, что кот вздрогнул и укоризненно глянул на боевого товарища круглыми глазами, а Гнатюк вскочил от неожиданности.

— Га! — появился на пороге юный чекист, счастливый оттого, что кому-то срочно понадобился. — Виноват, товарищ Кторов, прибыл по вашему приказанию!

Коротко Антон поставил перед юношей задачу.

— Та я мигом, — загорелся Котик. — Одна нога здесь, другая — там, товарищ Кторов! Вы папироски выкурить не успеете, как я обернусь!

Баюн Полосатович убежал следом — посмотреть и развеяться. «Уж больно вы много курите! — укоризненно бросил он от входа. — У меня уже шкурка дымом пропахла!»

Вернулся Котик и в самом деле быстро, но был чем-то смущен.

— Вы извиняйте, товарищ Кторов! — виновато сказал он.

— Не нашел? — не поверил Антон.

— Найти-то нашел, — мальчишка упорно отводил взгляд в сторону. — Це ж неумышленно, товарищ Кторов! Кто ж знал?

Выяснилось, что Дарья Фотиевна, решив сделать квартиранту приятное, в его отсутствие взялась простирнуть некоторые грязные вещи, включая и гимнастерку.

— Бумага на месте! — уныло сказал Остап. — Только вот…

Бумагу Кторов узнал сразу. Она по-прежнему была сложена в гармошку, только слиплась от теплой воды. Положив бумагу на стол, Кторов принялся осторожно разворачивать ее. В этом деле он вскоре преуспел.

На бумаге было несколько букв. Точнее, их было три:

M Е Т

На месте первой буквы синела чернильная клякса.

* * *

Активнее всего в подразделении Глеба Бокия занимались шифрами.

И это понятно — молодой республике, находящейся в окружении классовых врагов, надо было обеспечить соблюдение дипломатических, военных и экономических секретов. Бокий собрал специалистов, которые работали с шифрами при царе, добавил к ним десяток толковых ребят с революционным правосознанием, и те в течение года создали вполне приемлемый шифр, который был не по зубам Антанте и Германии. Шифром этим пользовались консульства и торговые представительства республики там, где их удалось создать. Для шифровки и расшифровки текста использовалась заранее обговоренная книга, чаще всего это была Библия.

Одно время Антон посидел в отделе, ломая голову над шифровками англичан, посылаемых из Москвы, но это занятие показалось ему слишком скучным, чтобы тратить на него короткую человеческую жизнь.

— И зря, — сказал Бокий. — У вас качества настоящего аналитика, Антон.

— Увольте, — вздохнул Кторов. — Ну не могу я, Глеб Иванович, протирать штаны, когда в мире столько более интересной работы! Не могу! Интересно, но для меня неактуально. Я человек действия, понимаете, товарищ Бокий?

— Разведка, — сказал Бокий.

Тем не менее основы шифровального дела были Кторову неплохо знакомы. Одно время он сидел в одном кабинете с Георгием Краевским, бывшим математиком, который увлекся лингвистикой, и это новое увлечение привело его в отдел крипторасшифровок. Он занимался этим давно, начинал еще в царское время, работал с секретнейшими документами разных разведок мира. «Антон, — частенько говорил он. — Все зависит от фантазии и знания уже раскрытых секретов. Главное — найти ключ. И еще надо не лениться вспоминать прошлое, варианты хорошо забытого могут помочь разобраться в шифре сегодняшнего дня. Начиная работу с шифром, прежде всего исходите из того, какой язык используется для его окончательного прочтения».

Вот и сейчас он исходил из того, что буквы в тексте были латинские. А вот язык, на котором было написано слово… Оно могло быть из чешского языка, поскольку Голем и его хозяева прибыли оттуда, но с таким же успехом оно могло быть немецким, или на иврите, поскольку использовалось для расшифровки Каббалы.

Это рассказать сейчас, каким путем шел Антон Кторов для того, чтобы найти утраченную букву, легко. Чужую работу пересказывать всегда легче, чем выполнить ее самому.

«МЕТ» можно было перевести, как «СМЕРТЬ». Такой формулировкой раввины пользовались, чтобы лишить Голема жизни. Стираешь букву, и Голем становится недвижным. Следовательно, первая буква должна быть такой, чтобы обеспечить движение и развитие Голема.

— Не ломай голову, Антон, — сказал Гнатюк. — В Москве поломаешь. А тут мы и сами справимся. Кончим его как врага мирового пролетариата!

— Погоди, погоди, — мысли Кторова были далеки от Лукоморска. — Надо начать с согласных букв. Слово должно иметь определенный смысл, в противном случае ничего не выйдет.

— Умный вы, товарищ Кторов, — уважительно сказал Остап Котик. — Это ж какая голова должна быть у человека, чтобы все в себе держать!

— Ты наган почистил? — спросил Гнатюк. — Нет? Так поди и почисть. Я тебе сколько раз говорил, что оружие надо держать в полном порядке?

— И такое слово есть, — сказал Антон, разглядывая подсохшую скукоженную бумажку. — Есть такое слово, Павел Борисович!

Чекист выжидательно смотрел на него.

— Вот смотри, — сказал Кторов. — Добавим сюда букву «алеф». Что получится? Получится «ЕМЕТ», если перевести на русский язык все слово, то у нас с тобой получится «ИСТИНА». Понял? Пишем на лбу «ЕМЕТ», и Голем начинает развиваться, ходить, выполнять приказы. Стираем одну букву и получаем «МЕТ», что значит «СМЕРТЬ». И что у нас получается? Голем перестает двигаться и, повинуясь приказу, обращается в прах. Просто, а догадайся!

— Ты уверен?

— Не совсем, — вздохнул Кторов. — Слишком просто все получилось. Но сейчас мы можем попробовать разбудить его.

— А может, не стоит? — с сомнением сказал Гнатюк. — Расхреначит здание ЧК так, что никакие бандиты не понадобятся. Сам же говоришь, что не уверен.

— Паша, — успокоил его Кторов. — Чего ты дрейфишь? Мы ведь только попробуем. Тебе не хочется увидеть его в работе?

— А оно нам надо? — продолжал сомневаться Гнатюк.

— Дядя Паша! Товарищ Кторов! — заныл Оська Котик, уже закончивший чистку оружия. — Та давайте спробуем? Интересно же! Такая образина, и вдруг глазоньки откроет!

— Цыть! — прикрикнул на него Гнатюк. — Щенкам гавкать никто не разрешал. Не видишь, серьезные люди разговаривают!

— Та товарищ Гнатюк! — Оська покраснел и махнул рукой.

— Может, не надо? — продолжал сомневаться начоперотдела. — Лежит он себе в подвале, и нехай лежит.

Но по заблестевшим глазам Гнатюка видно было, что пусть он и сомневается в окончательном результате опыта, попробовать привести Голема в действие чешутся руки и у него. Так чешутся, что ноги сами в подвал бегут.

— Слушай, — он покачал головой. — А как эта штука команды воспринимает? Со слов, или ей тоже на лбу писать надо?

— В папке было сказано, что команды отдаются Голему на языке создателя.

— А это как понимать?

Кторов пожал плечами.

— Это можно узнать только эмпирическим путем.

— Каким, каким? — переспросил его чекист.

— Только поставив опыт, — объяснил Антон.

* * *

Голем потрясал воображение.

Огромный, бугристый, он лежал на полу, вытянув по швам сильные лапы.

— А он в дверь-то пройдет? — с сомнением спросил Гнатюк.

— А мы ворота откроем, через которые дрова в подвал выгружались, — сообразил Антон.

Павел Гнатюк с большим сомнением оглядел чудище.

— А все-таки не будил бы ты его, товарищ Кторов, — сказал он. — Не глянется, совсем не глянется мне эта мысль.

— Ты бы мел нашел, — сказал Кторов. — Чем надпись на лбу делать будем?

Гнатюк ушел с пустыми руками, а вернулся с маленьким ведерком.

— Нет нигде мела, — сказал он. — И это понимать надо: ЧК не школа! Я тут серебрянку нашел, мы ею памятник погибшим коммунарам на прошлой неделе красили. Смотрю, а в ведре еще осталась. Подойдет?

— А она стирается хорошо? — Кторов заглянул в ведерко. — А то ведь нарисовать-то мы нарисуем, только потом стереть не сможем.

За дверью мяукнули.

— Открой, — с досадой сказал Гнатюк. — А то ведь не успокоится.

Баюн Полосатович скользнул в дверь, возбужденно размахивая хвостом.

— Товарищ Кторов! — сказал он, опасливо оглядывая Голема. — Как же так? Почему без меня? Как в разведку пойти, в подвале синагоги лазить, значит, вперед, Баюн! Шкуркой своей рисковать — это Баюн. От собак на дереве спасаться и голодать во имя пролетарской революции — это тоже Баюн. А вот участвовать в историческом эксперименте, ему заказано, да? Это как же понимать, товарищ Кторов?

— Да не вой ты, как вдова на похоронах, — сказал Кторов. — Мы еще сами ничего не решили.

— Не решили, а кисточку с краской приготовили, — сказал кот, брезгливо обнюхивая ведерко. — Только мне кажется — мелом надо, товарищ Кторов, мелом!

— А ты его еще найди, мел этот, — вздохнул Антон.

— Ага, — сказал кот. — Прямо кинулся мел тебе искать. Мне, между прочим, тоже интересно посмотреть, как он встанет!

— Это еще не факт, — Кторов с сомнением оглядывал кисточку. — Мы сами не уверены.

— Ты пиши, пиши, — кот принялся нервно вылизываться. — Прошлый раз как было? Глянул я, — суп с молоком! — и белые, и красные, а тут еще и зеленые на своих тачанках подкатили. Ну, думаю, пора тебе, Баюн, от греха подальше когти навострить. Оно ведь как случается? В любой драке всегда посторонние страдают. Ну и ушел от греха подальше, как говорится, «под сень дубрав и куст малины сладкой». И самое интересное, разумеется, пропустил. Ты, товарищ Кторов, погоди писать, я все-таки из осторожности за дверь выйду да в щелку посмотрю. Я в герои не рвусь, а вот очевидцем побыть согласен.

Баюн грациозно выскользнул за дверь.

— И мне чего-то боязно, — признался Гнатюк. — Озноб какой-то, холодок в груди. Слушай, Кторов, а может, не стоит?

Антон и сам ощущал неуверенность и боязливую пустоту, от которой ныло внизу.

Он взял кисть, обмакнул ее в краску и, робея, написал на бугристом лбу Голема первую букву. Голем лежал без движения. Постепенно смелея, Антон рисовал букву за буквой. «Все равно ничего не получится, — думал он. — Люди тысячелетиями слово искали, а ты захотел сразу в цвет попасть. Нет, товарищ Кторов, тут надо не так мозги напрягать, тут надо крепко, очень крепко подумать…»

Буквы закончились неожиданно. «ЕМЕТ» — золотилось на лбу чудовища.

— Ерунда все это, — сказал Антон. — Знаешь, Гнатюк, вредно себя очень умным считать. Я тебе так скажу…

— Погоди, — потрясенно пробормотал начоперотдела. — Он же смотрит! Точно — глаза открыл!

Глаза у Голема были красные, словно в темной бугристой массе вдруг появились отверстия и стало видно кипящий металл. Кторов попятился. Чувствуя спиной упругое сопротивление человеческого тела. Гнатюк выглянул из-за его спины.

— Вот черт! Вот черт! — бормотал лукоморский чекист.

Голем сел. Доски пола жалобно заскрипели. С ловкостью, неожиданной для его неуклюжего тела, Голем поднялся на ноги, едва не упираясь головой в потолок подвала.

— Слушаю, хозяин! — хриплым механическим голосом сказал он.

Глава седьмая

Атаман Кумок был недоволен тем, как складывался день.

Не надо было накануне устраивать пьянку. С утра у него болела голова, и было плохое настроение. И нехорошие предчувствия одолевали атамана. А он своим предчувствиям верил, они не раз уберегали его от серьезных неприятностей и помогали унести ноги из засад.

— Да брось ты! — благодушно сказал Сережа Африка. — Там тоже не самые умные люди сидят. Они там все на мировой революции повернуты «Мы на горе всем буржуям…», — он сплюнул. — Они хотят, чтобы богатых не было. А я тебе так скажу: надо делать так, чтобы бедных не было. Взять все и поровну, по справедливости разделить. А они как? «Одному бублик, другому — дырка от бублика. Это и называется — социалистическая республика». И при этом хотят, чтобы все жили честно. Был у нас на Соловках один мужичок, он складно разные стишки сочинял. Я, говорит, родину обожаю, а государство терпеть не могу.

— Ну, понес, — вздохнул Медник. — Ты, атаман, на Африку внимания не обращай, любит человек поболтать. Сегодня все и кончится. Возьмем кассу — и в море. А там все поделим… по справедливости.

Хотелось бы Кумку знать, как выглядит эта самая справедливость в соображениях Медника, наверняка эта самая справедливость гляделась совсем иначе, чем ее представлял атаман. «Ладно, — решил для себя Кумок. — Нам бы до моря добраться. А там видно будет».

Пора, пора было делать ноги. Об этом Кумок думал уже не раз, заначка позволяла пожить по-человечески в любом месте, да и на чекистские ценности атаман возлагал немалые надежды. Человек всегда склонен надеяться на лучшее. А тут пока все складывалось неплохо: и люди еще были, и оружия для них хватало, да и ум свой атаман ставил повыше чекистских. Правда, Лукоморска Кумок не любил. Нехорошие воспоминания будило в нем название города. Утешала мысль, что раввина, натравившего на них чудовище из синагоги, уже не было в живых, стало быть, и чудища опасаться не приходилось: кто бы такой секрет кому другому передал? Это же сила, а сила всегда власть. У кого сила, тот и пан. Это Кумок точно знал. И все-таки боязно ему было заглядывать в ближайшее будущее, где уже сегодня вечером будут запланированно греметь выстрелы и литься чья-то кровь.

— Вы как хотите, — встал он. — А я пойду подремлю. Перед боем поспать — самое милое дело. Свежим глазом все видишь, под пули зря не суешься.

— Бабу свою не слишком седлай! — крикнул вслед Сережа Африка.

Замечание было обидным, почти неприличным, но Кумок на него отвлекаться не стал: все одно придет время итоги подводить, тогда всему окончательный расчет и выведется. А споры за столом вести несолидно, они всегда пальбой могут обернуться. Кровь же надо проливать вовремя, а не тогда, когда обида обозначила. Именно потому Кумок и атаманом стал — осторожным был, на рожон зря не пер и твердо знал, когда надо размахнуться для удара, а когда следует руку попридержать.

В спаленке никого не было. Кумок, не раздеваясь, в сапогах, рухнул на мягкую постель, закинул руки за голову. Сон не шел. Да какой к черту сон! Что-то подсказывало атаману, что лезть в Лукоморск не стоит. Большую силу там власть набрала, с Черным сотником справиться сумела. Это с кем надо было хороводы любезные водить, чтобы решиться с Черным сотником разобраться? И ведь подчистую сделали, следа не осталось. Духанщик прибежал бледный, сам еле ушел от погони, морда небритая. Лишний человек в отряде никогда не помешает, но это ведь пока люди не знают, кого атаман пригрел. К темным силам у всех отношение одинаковое. Кумок своих людей знал. Странное дело, вроде весь в крови замазан по уши, а все ему христианской чистоты хочется, ангела вместо черта видеть за спиной.

Собаки во дворе вдруг залаяли зло и восторженно, словно увидели лютого врага своего. Кумок с неохотой пошевелился, отогнул занавеску и выглянул во двор. Ничего особого он не увидел. На кого лаяли собаки, так и осталось неизвестным, в конце концов, не на огромного черного кота ведь они лаяли и боялись приблизиться.

Жаль, что кот быстро в деревья ушел — пальнул бы в него атаман из своего пристрелянного верного маузера.

* * *

Если ты занят заботами, день короток и стремителен, как полет стрелы.

Лукоморск медленно погружался во тьму. То там, то здесь погасали лампы и свечи, которыми лукоморские жители освещали свои жилища по случаю разрухи. Люди ложились спать рано, в те времена все старались пораньше лечь и еще раньше встать, и поговорка такая была: кто рано встает, тому Бог дает. А вот атаман Кумок решил получить от Бога все, поэтому спать вообще не ложился.

Еще девяти не было, а его разведка уже проскакала по лукоморским улицам в восточной части городка, вернулась и доложила, что ничего подозрительного ею не установлено, спят люди, и чекисты тоже, ни одно окно в здании ЧК не горело, значит, ничего не подозревают коммуняки, разошлись по домам и никаких подвохов не строят. — С Богом, — прочувствованно сказал Кумок и перекрестился.

Две тачанки и с пяток бойцов, которых атаман в довесок к винтовкам вооружил гранатами, двинулись к гончарному заводику — пальбой и взрывами видимость нападения создать. Основные силы Кумка настороженно и нервно ждали в рощице на городской околице — все нервные, напряженные, даже лошади, и те дышали судорожно, понимая, что опять смертельная заварушка затевается. — Паника, вот что необходимо! — сказал Кумок.

— Будет паника, атаман! — сказал бородатый и угрюмый сотник Пансенко. — Даже не сомневайся, устроим так, любо-дорого глянуть будет! И скрылся со своими в скрипучей полутьме.

Славно, что день пасмурным вышел, висели над горами обложные тучи, тугие от скопившегося в них дождя, время от времени роняли мелкую морось на спящую землю.

У трактирщика Сунжикова с вечера сидели двое соглядатаев, следили в оба глаза за ЧК. Ничего не упустил атаман, все спланировал, все учел, кроме одного — Кторов да Гнатюк тоже все знали.

— Этих брать пока не будем, — сказал Гнатюк. — Пусть бегут, атаману доложат, что все по его плану идет. Склонился к уху Кторова.

— Видал, как Гервасий Бонифатьевич вырядился? Все старье надел, чтоб, значит, за рядового бойца в случае чего сойти. А того дурак не понимает, что его весь уезд в морду знает. — Хрен с ним, — сказал Антон. — Главное, чтобы он не облажался.

Ах, как тянется ожидание! Как томительно медленно бежит время! Казалось, что день потому и пролетел так стремительно, чтобы ночь выдалась длинная и томительная.

— Ты, товарищ Кторов, на рожон не лезь, — глухо сказал Гнатюк. — Я всем этим волшебствам не особенно верю, только не зря говорят, что береженого Бог бережет. Чуть что — отступай, не нервничай, наши люди сделают все, что надо. Ах ты, Господи, курить-то как хочется, уши с того пухнут!

— А ты махорки пожуй, — посоветовал Кторов. — Говорят, помогает!

Гнатюк в темноте зашуршал чем-то, потом гневно плюнул на пол.

— Может, кому-то и помогает, — сказал он раздраженно, — а мне так блевать с такого вкуса охота. Оська? Ты здесь?

— Здесь, Павел Борисович.

— Вода у тебя есть?

— А как же, Павел Борисович! Обижаете! — мальчишка загремел фляжкой. Звякнула пробка, послышались гулкие глотки.

— Ты, Оська, — слегка задушливо сказал Гнатюк, — поближе к товарищу Кторову держись. Подмогни, коли что.

— Сделаем, — солидным мальчишеским баском пообещал Остап.

Где-то на окраине грохнул первый выстрел. За ним еще и еще, раскатился длинной очередью пулемет, грянула ручная бомба.

— Ну, слава Богу! — похоже, что Гнатюк перекрестился. — Кажись, началось!

За окном послышались голоса, заржали лошади, зацокали копыта — Гервасий Бонифатьевич Добужинский повел свой отряд на жестокий и смертельный бой с бандитами. Топот еще не стих, когда на майдане мелькнули еще две тени. Мелькнули и раскатились торопливым галопом, устремляясь прочь.

— Все, — сказал с облегчением Гнатюк. — И эти подались. Теперь жди атамана с основным отрядом. Ну что, товарищ Кторов, подергаем атамана за усы?

Глава восьмая

В ночных боях нет ничего красочного и быть не может.

Особенно если устроена была засада на одну из сторон.

Атаман Кумок полагал, что он является хозяином положения. Только зря он это полагал. Настоящие хозяева его уже поджидали. Как сказал бы Баюн Полосатович, будь внимательным, ловя в подвале мышей, возможно, тебя самого уже кто-то ловит.

Правда, в темноте это сделать весьма и весьма затруднительно.

Тачанки вылетели на майдан и хлестнули по окнам ЧК длинными очередями.

Одновременно с противоположной стороны зазвенели выбитые стекла, и коридоры заполнились тяжелым топотом, словно в темноте их играла в салки рота солдат.

— Дави их! — заорал кто-то, и темноту разорвали вспышки выстрелов. — Вылезайте, красные суки!

— Боятся, — спокойно сказал Гнатюк. — Это хорошо!

— Сейчас, — усмехнулся Кторов. — Сейчас они заберутся в подвал.

В темноте комнаты гулко ударили одиннацать часы с боем.

— Заглуши, — сказал Кторов. — Громко бьют, за шумом не услышим, что творится в коридоре.

Из подвала послышались вопли — вначале ликующие, они быстро превратились в панические. Здание сотряслось.

Голем увидел врагов.

И атаман Кумок, спешившийся с лошади, чтобы горделиво войти в здание, тоже увидел Голема.

— Мать твою! — сказал он. — Кажись, ребята, попали!

Сережа Африка и Леня Медник ожесточенно стреляли в Голема из револьверов. Видно было, как пули высекают из бугристой кожи красноватые искры. Голем медленно разворачивался в их сторону.

— Хорош патроны переводить! — заорал Кумок. — Линять надо!

— А цацки? — растерянно спросил Медник.

И тут, быть может, впервые в жизни Кумок проявил благоразумие.

— Какие цацки? Очнись! Покойникам деньги не нужны! — крикнул он, устремляясь к дверям.

— Врешь, — пробормотал Медник. — Я его, суку, добью!

И продолжал стрелять, целясь в красноватые глаза.

— Назад! Все назад! — заорал Кумок. — Ходу, ребятки, ходу!

За ним послышался грохот. Голем вышел на свободу, похоронив под обломками стены и щепой сломанной двери незадачливого стрелка.

— Атаман, — крикнул Сережа Африка. — Леньку придавило.

— Тикай, тикай! — крикнул атаман, отбегая к тачанке, с которой по Голему вели пулеметный огонь. — Тикай, тебе говорят, ему уже ничем не поможешь!

— Вот так, — довольно сказал Гнатюк. — Сейчас он им сани поправит! Ну что, пора?

Он взвел наган, сочувственно посмотрел на Кторова.

— Ты бы посидел здесь, товарищ Кторов. Картина-то не та, что в зеркальце была, но все равно…

— Картина другая, потому что мы неучтенный фактор ввели, — сказал Кторов, прислушиваясь к воплям людей и отчаянному ржанию лошадей на улице. — В картинке Голема не было. А теперь все изменилось, понимаешь, Паша, все изменилось.

— И все равно, посидел бы ты в стороне, — с сомнением сказал Гнатюк.

В комнату вбежал чекист.

— Ну, ребята, — заорал он восторженно. — Я такого на германской не видел. Пушек не надо, он их так, ручищами своими метров на десять в воздух подкидывает. Силища-то какая! Павел Борисыч, откуда такая хрень?

Столкнулся взглядом с Кторовым и смутился.

— Потери есть? — спросил Гнатюк.

— Любишина осколком бомбы убило, — сказал чекист. — Краснова и Кислюка легко ранило.

— Как по нотам, — сказал начоперотдела. — Как по нотам!

А дальше должна была последовать неизбежная развязка. Пользуясь атакой бандитов, группа чекистов, вооруженных пулеметами гномов, заняла опустевшую Разбойную слободу и ждала своего часа, чтобы покончить с отступающим противником.

— Слушай, Паша, — сказал Кторов. — Не дадим атаману вывернуться. Где его ждет фелюга, знаешь?

— Посидел бы ты тут, в безопасности, — сказал чекист. — Не рвись, Антон, сами справимся.

— Понимаешь, есть возможность вообще от бандитов избавиться, — Кторов нервно хохотнул. — Совсем, понимаешь? Чтоб духу их в Лукоморске не было!

* * *

При луне фелюга белела приспущенным, лишенным ветра парусом на темной поверхности воды. Где-то позади еще сухо потрескивали выстрелы, пару раз увесисто и смертельно громыхнули разрывы ручных бомб.

— Сейчас, — сказал Кторов. — Сейчас мы с тобой, Оська, купим пару билетов на лодку. Нам главное — до фелюги добраться. А там мы их подождем.

— Зря вы все это затеяли, Антон Георгиевич, — баском сказал Котик. — Ну, побили бы мы их и без того. А остальные бы все равно в бега подались.

— А атаману ты пролитую кровь готов простить? — спросил Кторов. — Пусть бежит за границу, пусть доживает свои дни в спокойствии и довольстве, так, что ли?

— Так шо кровь, товарищ Кторов, — сказал юноша. — Можно подумать, мы ее меньше льем. Так что же получается, найдется такой, что и нам ее не захочет прощать? Этак мы друг друга быстро перестреляем.

— Разница есть, Оська, Мы кровь льем во имя высшей справедливости, а он, бандит этот, чтобы пограбить да пожить в свое удовольствие. — Кторов взглядом выискивал шлюпку, ждущую атамана, среди прибрежных камней. Он никогда бы не сумел ее обнаружить — все сливалось в один сумрачный фон, но на лодке кто-то закурил. Вспыхнувший огонек стал путеводной звездой. — Пошли, — толкнул Кторов юношу. — Пока он курит, мы на огонек и подберемся.

Они стали пробираться среди камней, старясь шуметь как можно меньше. Перестрелка медленно приближалась — бандиты отступали к морю.

— А я так скажу, — вздохнул за спиной Кторова юноша. — Я думаю, товарищ Кторов, матерям, жинкам да тетям все равно, кто и за что их мужчин и во имя каких целей пощелкал. — Взрослеть тебе надо, — сказал Кторов, не оборачиваясь.

Куривший бандит не успел даже затянуться в последний раз. Метать ножи Кторов мог даже цирковых артистов поучить. Второй вскинул винтовку. Но выстрелить не успел. Кторов выстрелил раньше.

— На весла! — приказал он Котику.

До фелюги было метров восемьсот, но юноша греб неумело, поэтому, когда они достигли фелюги, стрельба уже шла на побережье.

Четверо греков подняли руки сразу же, не жалея оказывать какого-либо сопротивления.

Кторов загнал их в трюм, приказав юноше стать у штурвала.

И тут раздался выстрел.

Пуля обожгла грудь, и Кторов вдруг подумал, что судьбу не обмануть. Уже падая на деревянную палубу, он сумел обернуться и выстрелить в человека, который его ранил. Уже потом он увидел, что в него стреляла женщина. Симпатичная женщина в дорожном платье и маленькой шляпке, которая после его выстрела отлетела в сторону, открывая рассыпающиеся черные волосы. Любовница атамана Мария Семенова, по прозвищу Паучиха, закончила свое существование на земле.

Левый бог жгло.

Кторов подполз к мачте и сел, стараясь не смотреть на мертвую женщину, рядом с которой поблескивал небольшой никелированный револьвер. Луна надолго вышла из-за туч. Огромная, жирная, истекающая лучами, она освещала побережье, где метались люди и вспыхивали выстрелы.

— Позови грека, — сказал Антон подбежавшему юноше.

Носатый грек встал, закрывая луну. В таком положении лица его не было видно, но этого и не требовалось.

— Заводи мотор, — приказал Кторов. — Иди к берегу.

С вооруженными людьми не спорят, грек усвоил это очень хорошо.

Метрах в двадцати от берега Кторов приказал греку заглушить мотор и поставить парус.

— Оська, — уже с некоторым усилием сказал он, чувствуя, что немеющие губы перестают повиноваться его воле. — Поди сюда!

— Здесь я, Антон Георгиевич, — белое и большеглазое лицо склонилось над Кторовым.

— Достань из кармана на груди, — сказал Кторов.

Мальчишка повозился и выпрямился, держа в руках небольшую тонкую дудочку.

— Играй, — сказал Кторов.

— Я не умею, товарищ Кторов, — сказал Котик. — Честное слово, я не умею!

— Тебе и не надо уметь, — Антон пошевелился и застонал от пронизывающей грудь боли. Ладонь попала во что-то липкое, теплое, и Кторов не сразу сообразил, что это его кровь, которая натекла на палубу. — Дуй, словно наигрываешь какую-то мелодию. Играй, Ося, играй!

Юноша растерянно поднес дудочку к губам.

И все изменилось на берегу.

* * *

Все изменилось на берегу.

Прекратилась стрельба. Люди, уже не обращая друг на друга внимания, толпились ближе к воде, вглядываясь в темное водное пространство, на котором белым грубым куском, как не закрашенный на картине участок, белел парус фелюги. Стоял Александр Кумок, а рядом с ним раненый в руку Леня Медник, и уцелевшие бандиты, прорывавшиеся к берегу, чтобы уйти за кордон. Стояли чекисты и местная милиция, составлявшие отряд под командованием Гервасия Бонифатьевича Добужинского, и сам Гервасий Бонифатьевич, равный среди равных, ну, может быть, чуточку равнее других, стоял, задумчиво вглядываясь в ночную морскую гладь.

А дудочка играла странную мелодию, ошеломляя самого музыканта, который и не подозревал до того в себе музыкального дара, которого, собственно, и не было. В руках у Остапа Котика была не простая дудочка, в руках у него был знаменитый инструмент из легенд, описанный многими, но виданный единицами. В руках у Остапа Котика была дудочка гаммельнского крысолова. Именно она помогала Никите Африкановичу Мохову удерживать свою могущественную власть в преступном мире. Ведь кто по своей сути бандит, как не крыса, жиреющая на чужом несчастье и благоденствующая благодаря отобранному у других? Бандит, подобно крысе, любит жить в полутьме, невидимо для других, и появляется на свет лишь в двух случаях — когда появляется возможность пограбить людей или проявить живущий в каждой бандитской душе кураж. Бандит, как и крыса, существо стайное и склонно поиздеваться над слабым существом, раболепствуя и пресмыкаясь перед сильным. Удивительно ли, что преступный мир подчинялся мелодии дудочки, как подчинились этому однажды крысы города Гаммельн?

И Кумок со своей бандой вслушивались в мелодию с вожделением и страхом, потому что они уже подчинялись Зову. Один за другим они бросались в море и плыли, плыли к покачивающейся на малых волнах фелюге. Плыли и скрывались по одному в морских глубинах. Дольше других держался на воде атаман. Но в один прекрасный момент он вскинул голову, разглядел приближающуюся фелюгу и увидел, что его на ней никто не ждет. Оттого и дальнейшие усилия показались ему напрасными и нелепыми, как черные звезды на дневном небе, которые он увидел, погружаясь в холодные морские глубины, где его, деловито пощелкивая клешнями, с нетерпением ждали местные привратники ада.

А тут и Гервасий Бонифатьевич вдруг махнул рукой, сел на песок и принялся стягивать непослушные сапоги. Зашел в воду, плеснул ею себе в лицо и поплыл в неизвестность, загребая по-собачьи и глядя перед собой. Вслед за ним последовали и некоторые чекисты с милиционерами из числа его особо доверенных сотрудников.

Они плыли в открытое море, а фелюга, расправляя парус из грубого холста, медленно удалялась от берега, и на борту фелюги играла дудочка, наигрывала мелодию, к которой нельзя было не прислушаться. В душе каждого из плывущих жила все та же крыса, которая представляла мир головкой сыра, сделанного для прокорма таких, как они.

А следом за ними в слепом раже преследования в воду вошел Голем. Медленный и огромный, он уходил все дальше в море, взметая фонтаны искрящейся в лунном свете воды, море поглотило чудовище, и только всплески показывали его путь — частые вначале, они становились все реже и наконец исчезли вовсе, а морские воды, сомкнувшиеся над ним, не давали сделать однозначного вывода — то ли надпись, сделанная у чудовища на лбу была смыта морской водой, то ли Голем ушел на такую глубину, что поверхность больше не хранила следов его передвижения.

И вот уже берег почти опустел, на нем остались лишь проверенные и верные, а Павел Борисович Гнатюк, закурив папиросу «Зефир» из пачки, честно купленной накануне у трактирщика с майдана, сел на камень и задумчиво спросил оказавшегося поблизости бойца:

— Бачил, браток, как они бежали? Як крысы с тонущего корабля.

* * *

— Товарищ Кторов! — плачуще сказал Ося Котик. — Ну, товарищ Кторов! Та откройте же глаза, бо мне боязно!

Белое испуганное лицо с большими умоляющими глазами выплыло из тьмы.

— Где мы? — спросил Антон, чувствуя, что не в силах пошевелиться.

— Да в море мы, в море, — нетерпеливо сказал юноша. — Дальше шо робити, товарищ Кторов? — Все? — спросил Антон. Юноша его понял.

— Все, товарищ Кторов, — сказал он. — Уж я натерпелся горя, глядя, как они… Прямо сердце зашлось, — и заплакал. Всхлипывая, сообщил: — И михрютка этот каменный тоже утонул.

— Не реви, — сказал Кторов. — Прикажи греку, чтобы поворачивал к берегу.

— Та як я ему прикажу? — сквозь слезы спросил юноша. — Дядько здоровый, разве он меня послушает?

— Послушает, — Кторов попробовал улыбнуться, только улыбка, он чувствовал это, вышла страдальческой. — У тебя же наган, Ося! Вооруженного человека всегда понимают быстрее, чем человека без ружья. Скажи ему, чтобы правил к берегу. — Будет сделано, товарищ Кторов! — Остап Котик поднялся с колен. — Погоди, — удержал его Антон. — Дудочка цела? — А как же, при мне она, — доложился юноша. — Вот и хорошо. Отдашь ее Павлу Борисовичу. Скажешь ему, что это и есть тот самый предмет, который надо вернуть Мохову. Скажи, что он обещал. И еще… Скажи, чтобы про заклинание молчал. Бумаги пусть отправляет, а вот про заклинание не надо… И так крови много. Если так щедро ее лить, никакого человечества не хватит… А дудочку обязательно… Ты понял меня?

— Понял я, понял, — лицо Котика снова стало страдальческим, и губы задрожали. — Вы бы держались, товарищ Кторов. А то ведь как я Павлу Борисычу доложусь?

Но Кторов уже не слышал его. Опрокинувшись на спину, он смотрел на звезды, вдруг высыпавшие над морем. Ветер куда-то угнал облака, и яркие звезды щедро усеяли черноту небес, словно торопились показать уходящему человеку свет. И в последние минуты своей жизни авантюрист и разведчик Антон Георгиевич Кторов думал о том, почему звезд не видно днем, ведь это так здорово — видеть их свет. Последней ему пришла в голову мысль о том, что все происходит правильно: звезды во тьме — это символы света. Но если бы они стали видны днем, то смотрелись бы черными точками, а разве нужны человеку символы вечной тьмы?

Глава девятая

Бокий размышлял.

Он ходил по квартире, нервно заложив руки за спину. Произошедшее в Лукоморске ему не нравилось, вернее, не нравилось ему, как все это изложил чекист, прибывший оттуда во исполнение посмертного распоряжения Кторова. Получалось, что никаких бумаг о материалах, необходимых для изготовления Голема, не сохранилось, единственный экземпляр затонул при нападении банды местного атамана, и даже секрет оживления этого странного существа канул в небытие со смертью Кторова. Остались лишь устные рассказы, которые могли пригодиться разве что писателю, взявшемуся за фантастический роман. Такому, как Беляев или Герберт Уэллс. В это верилось с трудом, но проверить правдивость сообщения было невозможно. Погибли все, кто мог что-то рассказать, даже начальник тамошней ВЧК, вдруг вздумавший заняться плаванием. А все остальное не представляло никакого интереса: немец, оставшийся в Лукоморске после бегства оккупационного отряда, который, судя по всему, сошел с ума и пытался приманить несуществующую птицу Феникс, водолазы, выползающие из воды в полдень, символизируя тем самым водное бессмертие. Все это было чепухой, не заслуживающей внимания.

А вот Голем оказался правдой.

Бокий искренне сожалел, что все получилось именно так, но еще больше он жалел о потере Антона Кторова. В разведке всегда не хватает толковых умных людей, и найти замену Кторову было сложно, очень сложно. Он вспомнил приехавшего чекиста и на секунду задумался, не попробовать ли в деле его, но тут же отказался от этой мысли — простоват был лукоморский чекист, такому за бандитами гоняться да белобандитов в чистом поле рубить. И Блюмкин… Своенравный и нахальный Яков Блюмкин тоже был далеко. Талант и наглец, если его постоянно не одергивать и не приводить в чувство, плохо кончит.

А дел много: надо работать с Александром Романовичем Беляевым, имелась у Бокия информация об интересных контактах этого человека с тайными изобретателями и адептами древних знаний. Надо было — кровь из носу! — организовать командировку Барченко на Кольский полуостров для проверки информации о наличии там древних городов проариев, обладавших теперь, быть может, навсегда утраченными знаниями о природе. И «меречение» представлялось Глебу крайне любопытным явлением, которое обязательно надо было тщательно изучить. А еще надо было выяснить, кто и чем сбил в девятьсот восьмом тунгусский метеорит. Была у Бокия информация, что удар по нему был нанесен неизвестным оружием с земли. И Тибет… Туда тоже надо было организовывать экспедицию. Далеко и дорого, но надо. К Фридриху Павловичу Гроссу требовалось приглядеться внимательнее, не зря же его под опеку взял сам Феликс Эдмундович. И сообщения поступали последнее время любопытные, на проверку их уже были нацелены Староверов, Тоцкий и Лебедев.

Дел много, вот времени…

В этот раз Бокий долго медитировал, загадав мысль, которой всегда сторонился. Сегодня он спросил себя, а доживет ли он сам до победы мировой революции. Глупо, но он не смог удержаться от этой крамольной мысли. На нее напрашивался явный ответ, но сегодня Глеб Бокий решился его проверить. Закончив медитировать, он открыл глаза и посмотрел на сосуд. Нехорошие предчувствия его не обманули. Большой фаллос подлез под указательный, и торчал оттуда бледной дулей. Дряблые фаллосы зловещей пятерни собрались в неуклюжий, но оттого не менее издевательский кукиш.

* * *

Павел Гнатюк сидел в трактире на Хитровом рынке.

Вокруг крутился самый разнообразный люд подозрительного и странного вида, но Павел старался не проявлять любопытства. Место было такое, что за лишний косой взгляд любого могли, не задумываясь, поставить на перо. Доклад Бокию он сделал. Худой чекист с худощавым лицом и глубоко запавшими глазами не произвел на него особого впечатления. Обыкновенная белая кость с голубой дворянской кровью, только перекрашенная или перекрасившаяся. И чересчур серьезен. Человек должен иногда улыбаться, а этот Бокий, наверное, уже забыл, когда улыбался в последний раз. Но Павел его понимал: на серьезном месте сидит человек, порой с чертовщиной дело имеет. На таком месте сидеть трудно, а усидеть еще труднее.

Он закончил есть, вытер и перекрестил рот. Не потому, что верил, просто от привычек, приобретенных в детстве, избавиться трудно. Отодвинул тарелки, посмотрел на половых и выбрал самого нахального, самого жуликоватого на вид. Поманил его к себе:

— Чего изволите? — склонился тот.

— Татарина позови, — сказал Гнатюк. — Скажи, дело у меня есть к самому.

— Не понимаю, — сказал половой.

— И не надо, сударь, не надо, — сказал Гнатюк. — Есть такие вещи, что понимать их просто опасно. Скажи татарину, что я жду.

— А как изволите отрекомендовать вас?

— Скажешь, человек пришел, долг Никите Африкановичу отдать. Он знает.

За ним пришли.

Его долго вели по узким вонючим коридорам, заваленным какой-то рухлядью.

— Входи, мил человек, — сказал провожатый.

За столом небольшой комнаты сидел крепкий кряжистый старик, одетый в дорогой халат.

Старик с интересом разглядывал чекиста.

— Откуда? Кто? — требовательно сказал старик. — Память у меня хорошая, уважаемый, в должниках у меня вы не ходите.

— Не хожу, — согласился Павел.

Скосив глаза, он увидел за своей спиной мускулистого человека с тщательно выбритой головой. Человек был раздет до пояса, и в руках у него была тонкая черная удавка, вся в маленьких узелках. В уголках рта этого странного и опасного человека белела пена.

Павел достал из кармана сверток и протянул хозяину.

— Долг, — просто объяснил он.

Никита Африканович развернул тряпицу, увидел дудочку и тут же торопливо завернул ее обратно. Встал, уже с нескрываемым интересом разглядывая Гнатюка.

— Ах, Тоша, Тоша, — сказал он. — Значит, погиб?

— Пал смертью храбрых, — кивнул Павел.

— Как вас зовут?

— Павел. Павел Борисович Гнатюк.

— Вы работали с Антоном?

— Можно сказать и так, — согласился начоперотдела.

— Это он вас мне просил передать? — Никита Африканович взглядом показал на тряпицу.

— Точно так, — коротко сказал Павел. — Больше у меня к вам дел нет. С вашего позволения, я откланяюсь, Никита Африканович?

Старик постоял у стола.

— Премного вам благодарен за то, что выполнили поручение моего друга, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать. В деньгах не нуждаетесь? Быть может, в чем-то помощь требуется?

— Да нет, Никита Африканович, — сказал Павел. — Меня попросили завезти вам это, я и завез.

— Большую услугу вы мне этим оказали, Павел Борисович, — сказал старик. — Очень большую. Я у вас в долгу. Обращайтесь, если станет трудно или просто что-то понадобится.

— Непременно, — сказал Гнатюк. — Непременно обращусь.

В сопровождении татарина, бывшего телохранителем хозяина Хитрова рынка, он вновь прошел узкими коридорами, спотыкаясь о сломанные стулья, поваленные тумбочки, кипы дореволюционных газет, неведомо как оказавшихся в разбойном логове. Выйдя на улицу, он с наслаждением вдохнул свежий сладкий воздух.

Татарин хлопнул его по плечу.

Павел оглянулся.

— Жаль, — сказал татарин. — Хороший был человек. Большой человек. Мой все хорошо видит. Ты тоже большой человек. Только делаешь вид, что маленький.

* * *

Он шел по оживленной московской улице, глядя поверх толпы, не замечая идущих навстречу людей. События последнего времени странно надломили его. Он чувствовал себя другим человеком, которому не нравилось происходящее в мире, но, к сожалению, он был не в состоянии изменить настоящее. «Тогда попытаемся с будущим», — вдруг пришла в голову мысль.

Мысль это понравилась Гнатюку, она не оставляла его и на набережной реки, текущей вдоль красной кремлевской стены. На город опускался вечер. Прямо над Кремлем горела неяркая звезда.

«А интересно, чем сейчас занят этот чертов кот? — с радостным оживлением подумал Павел. — Ловит мышей или жрет сливки у Дарьи Фотиевны?» Он ошибался.

Кот Баюн Полосатович сидел в одиночестве, ерзал задом по табурету, готовясь к работе. Настроив себя соответствующим образом, кот Баюн поднялся на задние лапы, потянулся к чернильнице, обмакнул в чернильницу особым образом заточенный коготь, высунул розовый язык и, щурясь, вывел на чистом листе:

С известным красным разведчиком Антоном Кторовым судьба свела меня в то время, когда все в стране стало постепенно налаживаться. Он приехал в Лукоморск на поиски Голема, еще не подозревая, что судьба уготовила ему иное будущее. В этом молодом человеке меня подкупила тайная искренность и чистота, он совсем не был похож на тех большевиков, что встречались в моей жизни ранее. Я отдал много времени, чтобы пробудить в этом молодом человеке природную наблюдательность и внимание к деталям. Иногда мы с ним обсуждали произведения Конан-Дойла, и я радовался, отмечая, как растет над собой этот еще неопытный чекист, который, по моим наблюдениям, мог стать в один ряд с Лоуренсом Аравийским. Увы, иная судьба выпала ему…

Кот посидел еще немного, бумага перед глазами вдруг стала странно расплываться. Похоже, он сильно устал. Очень сильно. Кот Баюн с тоской посмотрел на сундук, где ему было приготовлено уютное лежбище, смахнул с круглых глаз выступившие вдруг слезинки и вновь принялся за работу.

Надо было много работать, чтобы успеть изложить на бумаге все, что происходило с ним в этой жизни. И о князе Вяземском, и о встречах с Денисом Давыдовым и Раевскими, об отмене крепостного права, о появлении вблизи Лукоморска легендарного броненосца «Потемкин». Надо успеть рассказать всю правду о Руслане, Рогдае и Людмиле, о кошечке Мини, о старухе Пятипопиной, которая превратилась в таковую из Семипопиной по личному указанию императора Павла[55]. Да мало ли вспоминалось ему сейчас, в эти ночные часы, когда Баюн Полосатович любил и помнил всех окружающих, и даже людей. Всех, за исключением собак. О них Баюн Полосатович при всем своем желании не мог припомнить ничего доброго.

Звякнула щеколда, дверь отворилась, и в комнату вошел немец Эммануил Кант. Снял штиблеты, аккуратно поставил в угол скрипку, сел на табурет и, по-бабьи подперев щеку, с немецкой любознательностью уставился на Баюна.

— Все пишете, — с расстановкой сказал он. — Пишите, Баюн, пишите. Помните, что создаете историю. История всегда бывает такой, какой она описана … э-э-э… скажем, умными существами. Поэтому она постоянно меняется. Это единственная научная дисциплина, содержание которой постоянно меняется в зависимости от личного мнения тех, кто ею занимается.

Снял пиджак, повесил его на гвоздь.

— Сегодня, Баюн, — сказал он, — я открыл в себе моральный закон. Что такое совесть? Вот я посмотрел на звездное небо. Мрак вокруг, в темноте мерцают звезды, светят. Звезды — это совесть небес. Они видны в кромешной тьме, они — источники света. И я подумал: а почему нет символов тьмы на небесах? Днем звезд не бывает. Если бы не было морального закона, которым мы живем, небо каждого дня было бы испещрено черными точками. Но тьма кратковременна, об этом каждый день говорит солнце. Моральный закон — это свет, который живет в тебе и не дает разрастаться тьме.

— Как всегда, вы все усложнили, Эммануил, — не отрываясь от занятия, сказал кот. — Суть морального закона в том, чтобы радоваться каждой живой мыши и убивать лишь тогда, когда хочется есть.

* * *

— Значит, Голем все-таки был, — сказал Дзержинский, поднимая глаза от бумаг.

В кабинете было сумрачно, горела настольная лампа под зеленым абажуром. Дзержинский почему-то считал, что зеленый цвет успокаивает воспалившиеся глаза.

— Именно так, Феликс Эдмундович, — вздохнул Бокий. — А теперь его нет. — И человека ты потерял? — И человека потерял. Хорошего человека, думающего, инициативного. Дзержинский что-то пометил у себя в бумагах, наклонился к Бокию.

— Готовьте экспедицию в Тибет, Глеб, — сказал он. — Рерих утверждает, что в глубинах гор есть загадочная страна, которой правит Союз девяти. Они намного обогнали весь мир в техническом развитии. Сколько нам потребуется для подготовки экспедиции? — Думаю, не меньше года, — прикинул Глеб. Дзержинский встал, подошел к окну.

— Техническое перевооружение — это то, что нам сейчас необходимо, — сказал он твердо. — Я обдумал ваши слова. Необходимо организовать научный и технический шпионаж на Западе. Надо скупать технологии, патенты, просто воровать хорошие машины и станки, если не удастся их купить за приемлемую цену. И искать свои таланты, разумеется. У меня на днях был один изобретатель, предлагает использовать направленные взрывы для открытой разработки угольных и рудных месторождений. А по ночам изобретает машину, которая будет двигаться под землей. Даже название ей придумал: геоход. Представляете, Глеб, страна в развалинах, а люди уже замахиваются на недостижимые цели! И нам надо поддержать таких людей — мечтателей, романтиков, фантазеров. Я даже боюсь загадывать, какие перспективы открываются перед будущей Страной Советов. Владимир Ильич прав, мы должны рисковать, иначе нам просто не выжить в капиталистическом окружении. — А мировая революция? Дзержинский махнул рукой.

— Революция подождет. Главное — не похоронить нынешний росток будущего. Мировая революция — жупел, пугало, которым время от времени можно будет пугать буржуазию. А для нас наступает новый этап. Дворцы разрушены, пора строить новые, но уже для всех. — Зачем же было разрушать старые? — косо усмехнулся Бокий.

— Это в вас дворянин проснулся, — улыбнулся Дзержинский. — Согласен, в разрушении старых не было нужны. Так ведь не так уж много и разрушили. Больше криков было. А теперь мы будем строить. Нам надо много построить, очень много. И при этом быстро, иначе нас сомнут империалисты. И не стоит обнадеживаться тем, что интервенция ничего не дала. Это был лишь первый и весьма неподготовленный шаг.

— А как же стальной человек с Кавказа? — усмехнулся Бокий.

— Знаете, Глеб, а мне его позиция нравится, — сказал Дзержинский. — Она позволяет держать всех в кулаке. Будет зарываться, мы его поправим. Есть Ильич, есть Бухарин, есть, наконец, я, пусть у меня остается не так уж и много времени. А концентрационные лагеря — необходимое условие для строительства нового мира. Тот, кто не уверовал в догмат, должен хотя бы склониться перед ним. И знать, что если ты не склонишься, то тебя склонят. Идея не терпит массового сомнения, все сомнения должны оставаться теоретикам, остальных должен поддерживать энтузиазм. Главная опасность для пролетарского государства живет не вне, а внутри его. Это сознание масс.

— А не боитесь? — прищурился Бокий.

— Оказаться в жерновах? — вздернул бородку Дзержинский. — Знаете, Глеб, не боюсь. За мной многолетний авторитет, я показал партии, на что я способен, и доказал, что не являюсь врагом идей. А кроме того… Глеб, я могу быть с вами полностью откровенным. Страха нет и еще по одной причине. Вы мне рекомендовали обратить внимание на Фридриха Павловича Гросса. Действительно, очень любопытная личность. Мы с ним прекрасно сработались, и теперь я знаю многое из того, что ожидает нас в ближайшие двадцать лет: смерть вождей, кровавая борьба с оппозицией, индустриализация и коллективизация страны. Нельзя изменить судьбу отдельного человека, можно изменить направление общественного развития. Только вот методы, методы… Иногда мой разум противится всему этому. Придется пролить много крови. Но кто-то из великих сказал: если человек хочет творить историю, он не должен бояться проливать кровь. Все во имя будущего, Глеб, все во имя будущего.

— Не сомневаюсь, — сухо сказал Глеб Бокий. — Вопрос в том, поймут ли нас будущие поколения? Оправдают ли они пролитую нами кровь?

— При единственном условии, — сказал Дзержинский. — При одном-единственном условии, Глеб. Если они будут жить хорошо. Значительно лучше, чем жили прежде. В противном случае мы будем прокляты.

Бокий помолчал. На эти слова что-то возразить было очень трудно. Он сам думал об этом ночами. И все же он не удержался:

— Феликс Эдмундович, но вы так и не сказали, почему вы не боитесь заглядывать в будущее?

— Не боюсь, — сказал Дзержинский и отвернулся к окну. — Мне осталось совсем немного. Я умру внезапно от сердечного приступа после доклада, который сделаю как председатель ВСНХ страны, в двадцать шестом году.

— Предчувствия? — усмехнулся Бокий.

Дзержинский отрицательно качнул головой.

— Фридрих Павлович Гросс сказал.

г. Царицын, февраль — май 2005 года

Особое подразделение

Документально-фантастический роман

Никогда не забуду бескрайних болот и лесов, проваливавшихся под ногами торфяников и бесконечно длинных дорог. Наряду с ожесточенными боями против врага, велась тяжелая борьба с окружающей природой.

К. Мерецков

Я сплю,

Подложив под голову

Синявинские болота,

А ноги мои упираются

в Ладогу и Неву…

А. Межиров

Предисловие

Эта книга родилась из странной встречи в поезде[56].

Бывает так — оказываешься в купе и уже через час убеждаешься в том, что судьба свела тебя с интереснейшим человеком, который к тому же является прекрасным рассказчиком и рассказывает вам такое, что вас охватывает удивление и восторг от прикосновения к спрятанной за семью замками тайной.

Была зима 2005 года, Советский Союз уже ушел в прошлое, многие из нового поколения даже не знали, что эта была за страна, а Сталин и партия кажутся им такими же древними, как Иван Грозный и боярская дума.

Я ехал из Царицына в Санкт-Петербург. Было немного странно ехать из города-героя, названного в честь царицы, в город-герой, носящий имя императора Петра. Но российская история заставляет привыкнуть и не к таким фантасмагориям.

У меня была нижняя полка.

— Не поменяетесь со мной? — спросил попутчик.

На вид ему было около семидесяти лет, и я еще подумал с некоторым раздражением: какого черта эта старая перечница покинула свой дом, чтобы совершить дальний и утомительный путь? Дома ему не сиделось! В такие годы сидят в кресле и любуются на внуков, а не катаются по просторам нашей малость усохшей, но все еще необъятной Родины.

Но конечно же я уступил ему нижнее место.

Попутчик вежливо поблагодарил меня и принялся снимать пальто. Под пальто звякнули награды. Их было много — внушительный иконостас, среди прочих наград алели две звездочки.

— Аркадий Николаевич, — представился он, аккуратно вешая пальто на крючок. — Масляков.

— Были на встрече фронтовых товарищей? — спросил я.

— Почти, — улыбнулся попутчик.

Улыбка у него была стальная, похоже, ни одного собственного зуба у ветерана уже не осталось, а стоматологи сделали все дешево, сердито и прочно.

— Не был, но теперь обязательно побываю, — сказал попутчик.

Выяснилось, что воевал он под Ленинградом и действительно едет на встречу с такими же ветеранами, которых после страшных и кровавых боев среди торфяных болот и лесов осталось немного.

— Убитых до сих пор не убрали, — осуждающе сказал попутчик, — непорядок. Сколько лет прошло, а мертвые в болотах гниют. Хорошо, поисковые бригады молодежь создает. А больше — некому.

Разговор постепенно увял, поезд тронулся, оставляя за окном знакомые пейзажи.

Мой попутчик выложил на стол билет и ветеранское удостоверение. Он углубился в чтение газеты. Кажется, это была «Комсомольская правда». На развороте ее была большая статья, щедро иллюстрированная блеклыми фотографиями.

— Ага! — с неожиданной горячностью воскликнул ветеран, хлопая по раскрытой газете ладонью. — Спохватились! А я его в руках держал. Полвека прошло, а они так ничего о нем и не знают!

Статья была посвящена череде странных смертей, отмеченных в торфяных болотах. Люди погибали осенью и ранней весной, причем в момент смерти они раздевались, словно им было жарко. В статье довольно робко говорилось, что причиной гибели людей может быть необычный летающий гад, что водится в этих самых болотах.

— И не может быть, — сказал Аркадий Николаевич, — а именно эта гадина людей и убивала. Сам его видел.

— В войну? — поинтересовался я.

— В сорок втором, — прикинул ветеран. — Точно, в сорок втором это было. Я тогда службу только начинал в особом подразделении. Сейчас об этом уже можно говорить, страны нет, которой я присягу давал и подписку о неразглашении военной тайны. А еще лет двадцать назад об этом и заикаться нельзя было.

Упоминание об особом подразделении еще более удивило меня. К тому времени я увлекался всякими загадочными историями, случавшимися в годы войны, но никогда ничего не слышал об особом подразделении, даже не знал, какие функции оно выполняло.

— Милый вы мой! — вздохнул Аркадий Николаевич. — Да если бы вы только знали, с чем нам приходилось сталкиваться в войну!

— Во время службы в особом подразделении? — уточнил я.

— А других к таким загадкам не подпускали, — наслаждаясь моим жадным любопытством, сказал бывший фронтовик, — собственно, я-то сам в него попал совершенно случайно. Я ведь на фронт добровольцем пошел, должен был под Ленинградом голову сложить, как все ополчение.

В болотах, что окружали город. Но получилось все по-другому. Надо сказать, странная у нас тогда подобралась команда.

Глава первая

Странная команда

Вокруг плакали и прощались.

Меня это не касалось, провожать меня было некому. Отца забрали в первые дни войны, и за все время от него не пришло ни одного письма, мать погибла полмесяца назад. По мобилизации ее направили рыть противотанковые рвы и окопы для нас, а немцы имели полное превосходство в воздухе… Короче, я остался один. Была, правда, тетка где-то в Куйбышеве, но ее я за всю жизнь видел один раз, когда она приезжала на сорокалетие отца.

Шел второй месяц войны. Мысленно я был уже на фронте. Немец пер вперед, уверенный в своей силе. У германского командования не было сомнения в том, что новый год они встретят в Ленинграде. С европейскими государствами они справлялись за куда более короткий срок…

Полевая форма, полученная мной, была на размер больше, пилотка и сапоги оказались впору, а октябрьский ветер неприятно холодил коротко остриженную голову. «От насекомых», — деловито объяснил парикмахер, когда состриженные с головы волосы начали падать на землю. Стригли всех прямо на улице, закутывая в несвежую простыню, которая была одна на всех. Закончив стричь, парикмахер, который тоже был в полевой красноармейской форме, убрал простыню и жестом показал, что я могу вставать. «„Шипра“ не будет, молодой человек!» — сказал парикмахер. Шутка мне не понравилась, но я промолчал. Глупо ведь спорить с человеком, для которого я всего лишь один из многих. Через день он даже не вспомнит меня. А вот я его запомнил. Парикмахеру было на вид около пятидесяти лет, нелепые усы совершенно не подходили длинному бугристому лицу; на нем выделялись усталые глаза, белки которых были испещрены кровяными прожилками, словно парикмахер безостановочно стриг чужие головы несколько суток подряд.

Вызов нашей команды задерживался, и от скуки я начал читать «Занимательную физику» Перельмана, которую на подоконнике в коридоре призывного пункта нашел и сунул в сидор. Там же в вещевом мешке с ней находился бритвенный прибор — им я пока пользовался довольно редко. А еще в вещмешке лежал новенький котелок, чуть помятая алюминиевая кружка и сухой паек на три дня, выданный на призывном пункте.

Понемногу я увлекся ею, наивная и смешная, она немного развеселила меня, и я, даже услышав, что кто-то зычно зовет Маслякова, не сразу понял, что это вызывают меня. Искать меня было некому, на призывной пункт я пришел круглым сиротой, а команды обычно вызывали по номерам, наверное, в целях секретности.

— Эй, боец, — позвал меня пожилой старшина из мобилизационного призыва. — Ты ведь Масляков?

— Что? — поднял я голову.

— Начальство кличет, — совсем неуставным тоном сказал старшина. — Ты, паренек, уши-то на макушке держи. Начальство, оно не любит, когда боец сразу не отзывается!

Искал меня молодой подтянутый командир с одним прямоугольником в каждой петлице. На рукавах выше обшлага у командира краснели по два широких красных шеврона. Был он в фуражке с синим околышем и в хромовых сапогах. Даже форма на нем сидела ловко и щегольски. В званиях я еще не разбирался, я ведь в армию не собирался, война позвала. Поэтому я молча вытянулся перед командиром, выслушал его эмоциональный разнос, протянул книжку красноармейца, которую командир, шевеля усами, изучал с повышенным вниманием, перелистал от корки до корки, даже фотографию сравнил с моим лицом.

— Разгильдяй! — с чувством сказал командир. — Отзываться надо, когда тебя ищут. Следуй за мной!

— Моя команда… — начал я и остановился, не зная, что сказать дальше.

— Теперь у тебя другая команда, — наставительно и негромко сказал командир. — Поступаешь в распоряжение НКВД. Болтать об этом не рекомендуется. Усек, Васек?

— Я не Васек, — возразил я, но снова умолк. А какого дьявола спорить?

— Слушай, — сказал командир. — Не пойму я тебя, с виду вроде бы ничего, но рохля рохлей. Следуй за мной, боец, потом разберемся.

В здании он отдал мои документы коменданту, потом, когда тот начал возражать, достал из кармана какое-то предписание, показал коменданту, и тот сразу вытянулся, отдал честь и потерял ко мне всяческий интерес. По всему чувствовалось, что после ознакомления с документом он готов был даже приплатить сухим пайком или первым попавшимся призывником, чтобы к нему по таким вопросам больше не обращались.

Командир привел меня в маленькую комнату, где стояло два стола, и отсутствовали стулья. На одном из столов сидел боец, судя по внешнему виду, как и я, из призыва недавних дней.

Увидев моего сопровождающего, боец спрыгнул со стола и вытянул руки по швам. Головного убора на нем не было, а пострижен он был еще даже хуже меня. Если меня стригли без одеколона, то его, похоже, стригли ножницами под расческу, не пользуясь машинкой.

— Сидеть, никуда не отлучаться. Ждать, — лаконично поставил перед нами задачу командир. — Ни с кем не разговаривать. Все ясно?

— Так точно! — отозвались мы нестройно.

— Можете знакомиться, поскольку служить вам, очевидно, придется вместе, — сказал командир и исчез в коридоре. Слышно было, как он там с кем-то спорит на повышенных тонах: «А мне плевать! Мне сказано доставить троих, и я их доставлю. Я же не виноват, что Глушаков вчера при бомбежке погиб! И не сам я решаю, не сам, все согласовано с командованием, я вчера с ними с Литейного связывался, докладывал, как дела обстоят!»

Мы остались вдвоем.

Боец исподлобья разглядывал меня и молчал.

— Масляков. Аркадий, — нарушил я тишину, решив взять инициативу в свои руки, и неизвестно для чего вдруг добавил: — Недавний студент. Только работать начал. Ученым стать не успел.

— Востриков Федор, — после некоторой паузы представился боец, с которым меня оставили. Вздернул левую бровь и с некоторым вызовом сообщил: — Священнослужитель.

С попами я никогда не сталкивался. Мать у меня, правда, была верующая, но в церковь бегала тайком от отца, а уж о том, чтобы меня с собой взять — об этом и речи не могло быть. Поэтому я с интересом разглядывал первого попа, которого увидел в своей жизни, да и тот был в военной форме. Я смотрел так внимательно, что Востриков нахмурился, подергал себя за ухо и недовольно спросил:

— Чего смотришь? Священника никогда не видел?

— А разве вас тоже в армию призывают? — удивился я. — Нам в школе говорили, что церковь у нас отделена от государства, сама по себе. А тебя вот забрили!

— Я добровольцем, — с достоинством объяснил Востриков и снова уткнулся в маленькую толстую книгу в черном переплете, которую до того держал в руках.

Некоторое время мы оба молчали.

Любопытство разбирало меня. Не будь чувства неловкости, я бы забросал Вострикова вопросами, но я не решался донимать человека, который явно был занят чем-то серьезным. Через некоторое время я все-таки не выдержал. По виду он был моим одногодком, тоже, наверное, где-то учился. Бывает. Я учился на физика, а он — на попа.

— Чего читаете? — облизав сухие губы, поинтересовался я.

— Тебе это будет неинтересно, — безразлично сказал Востриков. — Ты ведь неверующий.

— Да ладно, — не стал я спорить. — Трудно сказать, да?

Вместо ответа он показал мне обложку книги. Я увидел золотистый затейливый крест и недоуменно пожал плечами.

— Евангелие, — несколько обиженно сказал Востриков.

У матери в тумбочке была книга с псалмами, которую мне категорически запрещалась трогать. По-моему, мать даже прятала ее от отца, который сам в бога не верил и к ее увлечению религией относился отрицательно. Я лично в детстве особого интереса к этим самым псалмам не проявлял. Ну, молятся таким образом, должны ведь быть какие-то тексты в качестве образцов. Я в то время ходил в Дом пионеров на Васильевском острове, и мы с Шурой Кендером делали ракету по проекту Циолковского, чью книгу я купил в книжной лавке на Литейном. Делать ракету было куда интереснее, чем класть поклоны и что-то просить у неведомого божества.

В коридоре вновь послышались голоса, и мы подобрались в ожидании. В кабинет вошел все тот же командир, но теперь он был взъерошен и раздражен. Походил он на бойцового петуха, только что одержавшего победу над более сильным соперником. За ним шел мужчина лет сорока. Он был в гражданском костюме, а в руках держал сапоги, сверток с обмундированием, из которого свисал ремень, и шинель в скатке. Похоже, наш неутомимый командир, о котором мы ровным счетом ничего не знали, выхватил нового бойца прямо из каптерки, выдержав при этом горячий спор с начальником его бывшей команды.

— Так, славяне! — бодро сказал командир. — Познакомились?

— Так точно, — сказал я.

— Это хорошо, — сказал усатый командир с прямоугольниками в петлицах. — Вот вам еще один. Красноармеец Дворников Сергей Семенович, тоже из ополчения, — оглядел нас и значительно добавил: — Изобретатель и рационализатор. Раньше работал на заводе «Большевик».

Ну, надо сказать, и компания у нас подобралась! Студент-недоучка, заводской изобретатель и почти готовый поп. Ну, говоря о студенте-недоучке, я, конечно, скромничал немного и сгущал краски, учился я хорошо. Мне прочили неплохое научное будущее, и если бы не война, я бы добился, чтобы прогнозы моих преподавателей сбылись. Самое удивительное, что нам предстояло всем воевать вместе. Тогда я даже представить себе не мог, для каких целей нас собрали. Скажи мне кто-нибудь правду, я бы, не задумываясь, назвал этого человека лжецом. Однако не стану забегать вперед.

Из города мы выезжали уже вечером. Ехали, как и полагается рядовому составу, в кузове полуторки, на досках кузова еще темнели пятна крови, небрежно забросанные старой трухлявой соломой. Резко похолодало, и от порывов ветра плохо спасали шинели и натянутые на уши пилотки. Небо затянули обложные тучи. Они низко прижимались к земле, и только на востоке у горизонта была светлая полоска, не обещавшая, впрочем, хорошего завтрашнего дня. Немцы имели полное превосходство в воздухе, некоторое время за нашей машиной гонялись сразу два истребителя врага, но вокруг были хвойные леса, машина среди деревьев пряталась, и скоро немцы сообразили, что напрасно жгут горючее, и ушли на запад. Да и вечер уже наступал, стоял сентябрь, темнело рано и быстро.

Дважды на временных контрольно-пропускных пунктах у нас проверяли документы. Проверки были тщательными, каждый раз приходилось спрыгивать на землю и подставлять физиономии пронзительным лучам ручных фонариков. Один раз нашему командиру пришлось даже идти в землянку и связываться с кем-то из своего начальства. Что это было за начальство, я не знал, но, судя по расторопной распорядительности бойцов с КПП, в армии они пользовались немалым авторитетом. А у нашего коы прибыли, дислоцировалось близ Тихвина.

Ночью город бомбили и в ночном небе, утыкаясь в низкие облака, бродили лучи прожекторов. Все напоминало фантастический роман английского писателя Уэллса, в котором повествовалось о вторжении марсиан на Землю. Но немцы не слишком отличались от этих марсиан. Пока я был дома, сводки Информбюро постоянно сообщали о зверствах, которые германская армия творила на оккупированных территориях. Даже становилось страшно, что они могут одержать верх над нами.

Глядя на гуляющие лучи прожекторов, я думал о Ленинграде. Больше всего мне хотелось, чтобы армия отогнала немцев от города. Тогда я не знал, что все еще только начинается и мне еще придется работать в осажденном городе вместе с ленинградским уголовным розыском, решая задачу, не менее фантастическую, чем отражение вторжения марсиан.

Окончательно замерзнув, я вернулся в дом.

Востриков и Дворников сидели за столом. На столе стояла открытая банка разогретых мясных консервов, тощенькой грудой серел тонко нарезанный на маленькие кусочки хлеб, в трех кружках дымился горячий чай.

— Аркадий, — сказал Дворников, — присаживайся, поешь. На сытый желудок и спать веселее, верно я говорю, Федя?

— Верно, — согласился Востриков. — Сказано у Луки: просите, и дано будет вам. Если кто попросит яйца, кто подаст ему скорпиона?

— Понял, — покладисто согласился Дворников и достал из своего сидора фляжку в зеленом матерчатом футляре. — Аркадий, примешь для сугрева граммов пятьдесят? А то одному неинтересно, а Федор у нас непьющий мандира имелось красное удостоверение, в котором проставлена горизонтальная восьмерка, и это тоже впечатляло проверяющих.

Подразделение, в которое м

— Не то чтобы непьющий, — с некоторой обидой сказал поп. — А не хочу!

Выпив, мы поговорили немного. Никто из троих о нашей будущей службе ничего не знал, но было удивительным, что всех нас, таких разных, собрали воедино.

Дворников действительно был механиком на заводе «Большевик», придумал там с десяток приспособлений, улучшающих работу. Что они на заводе делали, Дворников не говорил, но и так было понятно, что на оборонную промышленность работали. Об изобретательской стороне своей работы Дворников рассказывал немного. Мы с расспросами тоже не лезли, не друзья, в самом деле.

Федор Востриков окончил духовную семинарию. Распределен был на приход, но получить его не успел, занимался научной работой. Я и не подозревал даже, что у попов тоже существует своя наука, присваиваются звания, пишутся аналитические труды. Нас учили, что религия — опиум для народа, что все попы — мракобесы, для которых настоящая наука — просто пустой звук. Сроду я не знал, что товарищ Сталин в молодости сам в духовной семинарии учился. На мой взгляд, это высказывание Вострикова было контрреволюционным, ерунду он плел, не мог товарищ Сталин в бога верить, а тем более в духовной семинарии учиться. Но Дворников мне авторитетно объяснил, что пусть в кратком курсе истории ВКП(б) этого нет, но в официальной автобиографии вождя учеба в духовной семинарии нашла свое отражение. Потому он и вождь, что обошел превратности жизни, выбрал правильный путь и пошел в революцию. Я со старшими никогда не спорю, не стал и на этот раз. А вот что меня особенно удивило, так это тот факт, что в семинарии классиков марксизма-ленинизма изучают, и еще труды Плеханова, Бебеля, Смита.

— Для чего? — спросил я Вострикова.

— Видишь ли, Аркадий, — сказал тот. — Для того чтобы отстаивать веру, надо знать, что о ней говорят мыслители.

Дворников внимательно посмотрел на него, засмеялся, хлопнул Вострикова по плечу и сказал:

— Молодец!

Первую ночь на новом месте спалось плохо. Сквозь зыбкий сон я слышал, как кто-то входил и выходил, как в сенях бряцали оружием, как кто-то возился в углу комнаты, устраиваясь на ночлег, а утром, когда прямо за стеной суматошливо заголосил петух, я встал усталый и вялый, чувствуя, что за время путешествия на полуторке меня немного просквозило. Впрочем, в действующей армии такие недомогания не в счет. Организм привыкает к самым невыносимым условиям и быстро справляется с ними. Однажды мы с Дворниковым двое суток просидели в промерзшем окопе в отсыревших от влаги шинелях. Даже насморка не получили! И, заметьте, безо всякого спирта! Сергей Семенович всегда был человеком запасливым, но в тот самый раз у него ничего не оказалось. Впрочем, нам это не повредило. Тут, конечно, я несколько забегаю вперед.

Утром нас повели по начальству.

— Чего ты мне их суешь? — сказал моложавый, но с седыми висками майор, сидевший в кабинете начальника особого отдела полка. Он горбился за столом, слева от него были составлены друг на друга черные парты, а за спиной на неубранной со стены школьной доске краснел свежий плакат, на котором комсомолка в красном платке прижимала палец к губам: «Не болтай!». — Тебе с ними работать. Твои кадры, ты их и воспитывай.

Мы стояли перед ним навытяжку в классе сельской школы, занятой под штаб.

Майор прошелся перед нами, внимательно вглядываясь в каждого.

— Задачи перед вами будет ставить капитан Скиба, — сказал он. — От себя добавлю: вам надлежит шевелить мозгами вдвое больше, чем кадровым розыскникам. Обычными шпионскими историями заниматься категорически запрещаю. У нас достаточно профессионалов, чтобы справиться с диверсантами. Ваша работа там, где пахнет чертовщиной. Согласен, слышать это от меня вам дико, но иного сказать просто не могу. Каждому из вас с сегодняшнего дня присваивается звание сержанта Наркомата государственной безопасности. Как вы сами понимаете, это накладывает определенный отпечаток на всю вашу жизнь. Как себя вести в той или иной ситуации, вам объяснит капитан. Ко мне вопросы есть?

— Товарищ майор, — не удержался от вопроса Дворников. — А как определить, где она начинается, эта чертовщина?

Майор усмехнулся в жесткие усы.

— Жизнь сама покажет. И начальство, если понадобится, подскажет. Знакомьтесь, притирайтесь друг к другу. С жалобами на психологическую несовместимость ко мне не обращаться. Это армия, а не ЗАГС. Еще вопросы есть?

Естественно, что вопросов больше не было.

Больше мы майора не видели. Двумя днями позже немцы прорвали оборону на этом участке, и судьба штаба полка и всех, кто там находился, так и осталась неизвестной. Возможно, майор держался, пока мог, и последний патрон оставил для себя, быть может, попал в плен, и это было самое поганое — особистам в плен попадать не стоило, слишком много военных секретов им было известно, и допрашивали их немцы с особым усердием и рвением. Если он попал в плен, я ему не завидовал.

А тогда мы вышли из здания школы, и капитан Скиба, построив нас перед собой, оглядел всех троих критическим взглядом.

— Форму-то ушей. И шинель подруби, — сказал мне Скиба. — Выглядишь, как чучело на параде!

— Я не умею, — растерянно сказал я.

— Запомни, — прищурился в жесткой ухмылке капитан. — В армии такого слова нет. Надеюсь, что я его от тебя больше не услышу!

Глава вторая

Бои местного значения

Вот так я стал сержантом НКВД.

Некоторое время я вообще не мог понять, для чего нас собрали в это странное подразделение. Безымянный майор запретил нам заниматься шпионскими историями, но, возможно, что его уже не было в живых, а жизнь сама диктовала свои условия… Только оказавшись в армии и получая информацию о том, что происходило в действительности, я смог понять, каким тяжелым было наше положение. С прорывом немцев к станции Мга в конце августа сорок первого года ими была перерезана последняя железнодорожная ветка, соединявшая город со страной. Восьмого сентября противник захватил Шлиссельбург, прекратилось сухопутное сообщение города с Большой землей.

Впрочем, на всех фронтах положение было тяжелое. Немцы рвались не только к Ленинграду, они рвались к Москве и на юг — к бакинским и грозненским нефтяным промыслам.

Десятого сентября в районе Маврино высадилась десантная рота немцев, одетых в красноармейскую форму и неплохо владевших русским языком. Они даже вооружены были нашим оружием! Район был блокирован, а нам с другими особистами пришлось заниматься фильтрацией бойцов, выходящих из окруженного участка. Немцы нападали по ночам, мы несли постоянные потери, но Дворникова, Вострикова и меня смерть обходила стороной. Востриков утверждал, что это из-за того, что он каждый вечер и каждое утро читает особую молитву. Мы с Дворниковым были атеистами, а потому откровенно посмеивались над ним. Но все-таки следовало признать, что нам чересчур уж везло. «Вы у меня в сорочках родились, — сказал однажды небритый и злой от постоянного недосыпа капитан Скиба. — Нас мало осталось, уж больно беспокойная жизнь настала». Тут он мог ничего не говорить, потери везде были слишком большие, Особый отдел не были исключением из правил. Но больше всего удручало, что воевать приходится в таких условиях, что жить не хотелось. Повсюду чернели торфяники, незамерзающие ямы с темной водой, под ногами постоянно чавкала жадная болотная грязь. С серых прокисших небес моросил противный дождь, А ведь бойцам приходилось в стрелковых ячейках сидеть! И ведь что интересно: нервы у всех были на пределе, наверное, поэтому никто из нас троих даже не заболел. Дожди, дожди… Они были нашим спасением от германской авиации. Нам хватало и артобстрелов. В расположении наших позиций непрерывно рвались снаряды и мины. Торфяник тлел, и земля застилалась густым едким дымом. Весь передовой край был превращен в изрытое воронками поле, на котором виднелись одни обгорелые изуродованные осколками пни.

Примерно через неделю выяснилось, что и о нас не забыли. На самом верху, куда простые смертные не попадают никогда в жизни, о нас помнили и держали до поры до времени в запасе, как хороший скальпель хирург хранит для самых сложных операций. Никто нам наше будущее не объяснял, а чертовщины на войне и в самом деле хватало.

Так вот, вспомнили о нас.

Как раз наступило затишье. Немцы растерянно наблюдали, как мы начинаем окапываться, готовясь к обороне. Им и в голову не приходило, что вскоре начнется затяжная окопная война со всеми ее прелестями — вшами, недоеданием, вонючими блиндажами, вылазками войсковой разведки обеих сторон. Они-то собирались маршировать победным гусиным шагом до Невского проспекта и Кремля! И войну собирались закончить до холодов.

Нас вызвали в штаб дивизии.

Добираться, разумеется, пришлось самим. При прибытии приказали доложить начальнику особого отдела дивизии подполковнику Шишкову. Его мы еще в глаза не видели, ходили слухи, что человек этот жесткий, даже жестокий, долгое время работал в Средней Азии, но мы не унывали. Более того, перемена обстановки радовала нас, надоело месить торфяную грязь. Кажется, я бы все отдал за горячий душ и пусть даже самый непродолжительный сон в доме на настоящей постели, хотя бы без подушек и простыней.

Тракт, протянувшийся вдоль железной дороги Назия — Мга, скрещивался с фронтовой дорогой, ведущей на юг от Назии. Дорогу только начали строить — по болоту шел бревенчатый настил, крепленный гвоздями и проволокой. Вид у саперов, что работали здесь был весьма неприглядный. Да, ребяткам доставалось! Врагу бы такой работы не пожелал. Впрочем, нет, именно немцам я ее бы пожелал. Пусть бы, суки, помучились. Я сказал об этом вслух. Мои слова встретила одобрительная ухмылка Дворникова и осуждающий взгляд Вострикова.

На самом перекрестке дорог располагался пост регулировщиков, греющихся у костра. В нашем направлении машин не было. Мы представились, показали документы и сели греться у костра. Мне в руки сунули алюминиевую кружку с чаем. Чай горячий, кружка обжигала ладони, но это было даже приятно… Я пил чай, приторно отдающий сахарином, чувствуя расходящееся тепло в груди.

Наконец, в нужном нам направлении пошла полуторка. В кузове сидело пятеро красноармейцев. Пока регулировщик ВАДа проверял документы, я приглядывался к сидящим в кузове бойцам. Потом мы попросились в кузов. Жестко стуча колесами по бревнам, машина прыгала козлом по дороге, эта скачка вынимала душу, и вскоре нам уже казалось, что лучше бы было идти пешком. Слава богу, через некоторое время на бревнах появился дощатый продольный настил из двух полос. Дальше машина поехала легко и быстро.

Рокада проходила в четырех-пяти километрах от немецких передовых позиций, но обстрел ее противником был ленив и редок, а густой лес создавал впечатление мира и тишины этих мест. Между лесными массивами расползался густой белый туман, словно где-то в самой гуще деревьев продолжался нескончаемый пожар. Собственно, летом именно так и бывает — торфяники горят медленно и жарко, но сейчас, после пролитых на землю дождей, это казалось невозможным: настолько все отсырело, что даже редкие камни, кажется, сочились влагой.

Через десяток километров от перекрестка, где мы сели, нас окружал все тот же редкий лес, все то же болото с краснеющей брусникой.

— Немцы! — вдруг закричал Дворников, указывая рукой вперед, и сразу же замолотил ладонью по крыше, привлекая внимание водителя.

— Чего орешь? Какие немцы, где? — сиплым простуженным голосом оборвал его долговязый боец, шея которого была перевязана грязным бинтом.

В густом березняке среди затонувших в болоте землянок и блиндажей с нависающими над ними шалашами, ревя мотором и испуская сизые клубы дыма, ворочается немецкий средний танк Т-3 с намалеванным на борту германским черным крестом и цифрой 126 на башне.

— Наши это, — крикнул в ухо Дворникову долговязый. — Трофейные табакерки, понял? У нас таких штук десять, немцы бросили из-за болот, а наши танкисты нашли и отремонтировали. Эх, снарядов бы к ним побольше!

Высадились мы на окраине поселка и дальше двинулись пешком. Сразу видно, что где-то неподалеку располагалось высокое начальство. За десять минут комендантские патрули проверили нас дважды. На парадное чучело я уже не походил благодаря собственным усилиям и помощи Дворникова. Однако болотная грязь и дожди сделали свое черное дело — в сапогах хлюпало, шинели были измяты и грязны, и лишь удостоверения и знание оперативной обстановки делают свое дело, нас пропускали и даже указывали местонахождение особого отдела. Для парада мы не годились, поэтому встретивший нас капитан Скиба некоторое время осуждающе и вместе с тем сочувственно вглядывался в наши небритые лица, потом приказал:

— Умыться, побриться, привести себя в порядок. На все двадцать минут! Одинцов! — рявкает он.

Чертиком из табакерки из сарая выскочил сержант в чистенькой форме, румяный, тщательно выбритый, даже раздражающе пахнущий «Ландышем серебристым».

— Привести бойцов в порядок! — дал ему команду Скиба.

Некоторое время сержант печально разглядывал нас, потом пожал плечами.

— За мной, славяне! — сказал он и устремился в двери сарая.

В сарае располагался рай.

Там урчала двигателем «вошебойка» — машина, предназначенная для дезинфекции белья и обмундирования, и стояли котлы для их стирки. В воздухе пахло хозяйственным мылом, и клубился пар от горячей воды.

— Жить хорошо! — радостно возгласил Дворников. — Ну, орлы, кто мне спинку потрет?

Глава третья

Высота

Из журнала боевых действий 4 батальона 834 стрелкового полка

Вечером 12 октября 1941 года около 20.00 третья рота под командованием капитана Масляева А. С. без видимых причин оставила высоту 814 и отошла вглубь расположения наших войск. Проведенной проверкой обстоятельств, смягчающих вину капитана Масляева, не установлено, и в соответствии с приказом Главковерха капитан Масляев разжалован до рядового, предан суду военного трибунала и осужден к десяти годам лишения свободы с заменой пребыванием на фронте. Высота, занятая немцами, заметно осложняет оперативную обстановку на данном участке фронта. Переформированной третьей роте поставлена задача выбить немцев с высоты 814.

17 октября 1941 года в 7.00 после непродолжительной огневой подготовке третья рота 4 батальона перешла в наступление в районе высоты 814. Противник, несмотря на достаточную укрепленность высоты, отошел, не приняв боя.

20 октября 1941 года около 17.00 третья рота под командованием старшего лейтенанта Созыкина Г. С. без боя оставила высоту противнику, поставив под угрозу левый фланг батальона. Дело в отношении старшего лейтенанта Созыкина Г. С. передано в военный трибунал. Командованием полка принято решение об укреплении личного состава роты опытными бойцами и пропагандистами. Перед ротой поставлена задача захвата потерянной высоты.

22 октября 1941 года — противник без боя оставил высоту 814.

Капитан Скиба усмехнулся.

— По работе скучали? Ну так считайте, что получили первое боевое задание!

— По-моему, здесь обычная нерешительность командира роты и неподготовленность бойцов, — высказал свое мнение Дворников.

— Ты так считаешь? — повернулся к нему капитан. — Так я тебе скажу. Если кого и жалко было судить, так это Масляева. Ты его в глаза не видел, а я с ним пуд соли съел!.. Ты, Дворников, со своим мнением не вылазь, теперь послушай, как говорится, то, что в сводках не сообщалось. Если бы все так просто было! Ну положим, наши бойцы струсили, бывает! Но немцы ведь тоже два раза высотку оставляли, причем без малейшего нажима с нашей стороны. Это как? Какие тому могли быть причины? Не знаешь? И я не знаю. Вот в этом вам и предстоит разобраться, а уж потом бросаться обвинениями. Масляеву, ясное дело, ваше расследование — как мертвому припарка. Но дело-то надо в принципе решать.

И тут капитан Скиба выдал нам такое, что у Дворникова глаза загорелись, да и мы с Востриковым ушами зашевелили. Оказывается, что недобрую эту высотку побаиваются многие. До третьей роты там стояли минометчики, позиция у них была неплохая, только всякими правдами и неправдами минометчики добились перевода батареи на другой участок. Потом-то выяснилось, что минометчиков на высотке временами охватывал беспричинный страх, хотелось бежать оттуда без оглядки. Да и бойцы стрелковой роты испытывали нечто подобное. В журнале боевых действий еще мягко было написано, что они оставили высоту. Бежали они с высоты в паническом ужасе. Причем в тот самый момент, когда и немцы не наседали, и авиация немецкая не особо досаждала, все больше Волхов бомбить летала. А вот бежали красноармейцы с высоты неорганизованной толпой. В последний раз так торопились, что полевую кухню с обедом на высоте оставили. Впрочем, у немцев здесь дела тоже обстояли не блестяще. Немцы между собой высоту 814 называли Чертовой плешью. Несколько взятых пленных показали, что не только наших охватывала на высоте паника, они тоже там испытывали жуткий страх. Оба раза они высоту покидали, несмотря на заградотряд, поставленный у них в тылу, готовы были отправиться под Москву, где германцам приходилось несладко, только бы не высотку у наших отбивать. Вот это уже было интересно. Что-то было загадочное в районе высоты. То, что гнало прочь и немцев, и русских.

— До Порани вас подбросят, я договорился, — сказал капитан Скиба. — А дальше придется ножками. Вас там местный особист встретит, Карасев ему фамилия, он подробностями поделится и до места доведет. Пока высотка в наших руках, но чем черт не шутит, — возьмут и снова сдадут ее без боя немцам. Командование предупредило, что этого быть не должно. Вопросы есть?

Вопросы у нас были, но задавать их капитану казалось бессмысленным. Он сам ничего не знал об обстановке, сложившейся в районе высоты. Само понятие спонтанной паники во всем подразделении казалось невероятным. Танки ведь на них не лезли, да и авиация особенно не беспокоила. Еще невероятней казалась паника у немцев. Не сопливые школяры нам противостояли, парнишки из вермахта Польшу и Францию прошли, в Югославии отметились. Им посвист пуль был привычен, и то, что они отошли, наплевав на своих командиров и бросив господствующую высоту, казалось невозможным. Но, с другой стороны, что же могло там происходить?

Старшему лейтенанту Анатолию Карасеву было около тридцати лет. Был он высок, худощав и широкоплеч. Такому на парадах проходить с полковым знаменем. Русые волосы он зачесывал назад, но когда снимал фуражку, светлая челка непокорно ложилась на высокий лоб, придавая ему вид решительного хулиганистого паренька с Васильевского острова.

— Обычное дело, — сказал он. — Вы ту высотку видели? Горе, а не высотка. И простреливается с обеих сторон. Одна радость — земля там покрепче, окопчики можно отрыть. Только вот сидеть в этих окопчиках под обстрелом… — он махнул рукой.

— А Масляев? — осторожно поинтересовался я.

— А что Масляев? Мужик он, конечно, отчаянный, спору нет. Только что ему — со своей отчаянностью в обнимку на высоте сидеть? Когда всю роту паника охватила? Я ведь с ними разговаривал, сколько человек допросил! Две ночи не спал, весь химический карандаш извел. И по роте Созыкина тоже мне довелось работать. Наших наверху интересовало, не было ли среди бойцов паникеров и провокаторов. В роте Созыкина было пять человек, ранее осужденных за КРР и освобожденных в сороковом году. Так их даже допросить не дали, в тот же день в Ленинград увезли.

— И что вы выяснили? — влез в разговор Дворников.

— Да ни хрена ничего, — махнул рукой старший лейтенант. — Вроде все нормально, а потом вдруг всех паника охватила. Даже не паника, а страх какой-то животный. Ну и кинулись они с высотки, тем более ее немецкие штурмовики до этого два дня утюжили. Погода летная была, вот они и пользовались случаем. Так что бойцов где-то даже понять можно, осколком бомбы не зацепит, так на пулеметную очередь нарвешься. Наши-то где? Нет их, верных соколов Родины, не летают они над нашими болотами!

— Ленинград тоже надо кому-то от немцев прикрывать, — вздохнул Дворников.

Мы стояли среди рощицы чахлых березок. Лужицы подмораживало, из ртов вырывались при разговоре клубочки белого пара. Где-то за горизонтом ухали пушки и сухо потрескивали винтовочные выстрелы, но на участке фронта, где мы оказались в соответствии с указаниями командования, стояло затишье. Немцы не беспокоили нас, мы, в ожидании подвоза боеприпасов, не тревожили немцев. Долго так продолжаться не могло, но сейчас мы радовались даже краткосрочной передышке. Где-то неподалеку дробно работал клювом дятел, словно передатчик морзянкой торопливой сыпал. Был в разведотделе полка Лева Голубко, тот едва ли не быстрее дятла на ключе выстукивал.

— Ленинград… — Карасев яростно махнул рукой.

— Информация по немцам тоже через вас проходила? — продолжил расспросы я.

— Нет, это по линии соседей, — сказал Карасев. — Немцы своих штрафников на соседний участок к Вербовке перебросили, там пленных и допрашивали. Ну дали они высотке название Чертова плешь. И что? Известное дело, соотечественники Гете и Гейне, они вообще склонны к звучным названиям. У нас тут трофейные танки использовались. Так немцы их стальными предателями обозвали!

Он замолчал, словно вслушивался в дробный стук дятла, потом поинтересовался:

— Пожелания есть?

— Есть, — сказал я. — Разместиться. Зарегистрироваться в комендатуре. Выбраться и осмотреть высоту. Провожатые найдутся?

— Пожрать тоже не мешало бы, — проворчал Дворников.

— Не гоните, — сказал старший лейтенант. — Вы же не кавалерийская часть. Не надо шашками махать. Давайте по порядку.

Вечером того же дня в маскхалатах мы вышли в район высотки.

Даже в сумерках эту мелкую возвышенность можно было с трудом назвать высотой. Так, бугорок, поросший чахлыми березками и кустарником. Впрочем, от березок осталось два или три деревца, нещадно посеченных осколками. Рядом со мной из дышащей земли торчал острый, уже высохший и неровно обломанный пенек. Командир взвода, оборонявшего высотку, встретил нас не особенно приветливо. Прочитав предписание при тусклом свете «летучей мыши», он провел нас в окопы боевого охранения.

— Как у вас сейчас? — негромко спросил Дворников.

— Нормально, — сказал тот.

— Случаи паники наблюдались?

— У меня, товарищ, личный состав не из пугливых, — сказал лейтенант. — Пятеро финскую прошли, четыре человека из пополнения после ранений — от западных границ топали. Да и остальные студенты из Лесгафта тоже неплохо дерутся. Пусть немцы паникуют.

— Я не о том, — Дворников еще днем внимательно изучал карту, а теперь сравнивал ее с реальной местностью. — Случаи беспокойства, волнения душевного не наблюдались? Командиры отделений ни о чем подобном не докладывали?

— Нет, — отрезал лейтенант почти враждебно, и в воздухе повисло недружелюбное молчание.

— Ты, Степанов, волну не гони, — спокойно сказал сопровождавший нас Карасев. — Люди для дела спрашивают, разобраться во всем хотят. Ты приказ по второй роте 289-го артпульдивизиона читал?

В сентябре сорок первого года в районе Слуцко-Колпинского УРа в течение трех дней бойцы второй роты вышеупомянутого артпульдивизиона браталась с немцами, а десять красноармейцев вообще перешли на сторону врага. Командира и комиссара предали трибуналу, и это был случай, когда приговор не пришлось угадывать. Шум был великий, как обычно, наказали многих, даже из невиновных и непричастных.

— Мои с немцами лизаться не станут! — сказал лейтенант еще более угрюмо.

— Да я не про это, — уже примирительно сказал Карасев. — Я к тому, что если есть факты, которые будущими неприятностями грозят, обязательно разобраться надо. И разобраться своевременно. Тебе же от этого только польза, вас с комротой под суд не отдадут, ферштеен?

Нахватался от пленных немцев!

— Я лично отступать не собираюсь, — отрезал лейтенант. — И другим бегать не дам!

— Но до тебя наши два раза высотку без боя сдавали, — продолжал гнуть свое Карасев. — И немцы отсюда бегали, только подковки на сапогах сверкали. Ведь не случайно?

— Не знаю как немцы, а у меня другие планы, — отозвался лейтенант.

— Это какие же?

— Набить этой поганой сволочи как можно больше, чтобы и думать забыли про Питер.

— Хорошие задачи ставишь, — согласился Дворников.

Лейтенанту было чуть больше двадцати, почти одногодок, судя по всему, прямо перед войной училище окончил. Но держался он уверенно и заискивать ни перед кем не собирался. Я таких уже встречал. В отличниках они не ходят, и дисциплину при случае могут нарушить. Дисциплину, но не воинский долг. Лейтенанты сорок первого! Оставшиеся в живых пишут воспоминания о них. Но это я отвлекся. В тот вечер мы вернулись в расположение мокрыми, грязными и без единой идеи в головах.

— Пусть лучше на передовую отправляют, — мрачно сказал Дворников. — Это уж больше отцу Федору подходит, тут скорее нечистой силой пахнет, чем наукой.

— Да нет здесь никакой нечистой силы, — досадливо отозвался Востриков и повернулся к Карасеву. — Слушай, Карасев, а с бойцами, что бежали с высотки, поговорить можно?

Тот подумал.

— Можно, — сказал он. — Их по разным взводам рассовали, надо только уточнить, кто где находится.

Они с Востриковым ушли на КП батальона, а мы с Дворниковым остались в продуваемом ветром шалаше. Снаружи подморозило, мелкий дождь превратился в ледяную крупу, которая, шурша, обметала стены шалаша, изнутри увешанные для большего тепла и светомаскировки плащ-палатками. Тускло горела «летучая мышь». В центре шалаша потрескивала и стреляла сырыми дровами «буржуйка». Около нее мы и устроились, протягивая руки к горячему металлу.

— Ерунда какая-то, Аркаша, получается, — после недолгого молчания сказал Дворников. — Легче в пустой комнате поймать кошку. У тебя соображения есть?

У меня соображений не было. Откуда им быть, если мы фактическим материалом не располагали. В обычное время над такими проблемами месяцами думают и не всегда к положительному результату приходят. Нам отвели три дня.

Приказы не обсуждаются — они выполняются. Одна только эта мысль могла вогнать в уныние.

— Что мы имеем? — сказал Дворников. — Имеем мы небольшую возвышенность, с запада к ней примыкает овражек. На дне овражка опять торфяные ямы, болото… Как ты думаешь, Аркадий, могла там завестись какая-нибудь живность, которая внушает страх тем, кто находится на высотке?

— Карасев утверждает, что это исключено, — не задумываясь, ответил я. — Им такая мысль в голову приходила, так они весь овраг обшарили. Ни хрена там нет, кроме змей, да и те уже в спячку впадают. Погода-то не только нас не балует!

— Ну, положим, своими силами они овраг качественно осмотреть не могут, — возразил Дворников. — Овраг довольно большой, ты посмотри, сколько в нем загогулинок, прямо как у флейты какой. Если она таится в одном из ответвлений, эту тварь можно просто не увидеть, тем более что она наверняка сама от людей прячется. Может такое быть?

Могло быть всякое, да и устройство флейты я себе представлял плохо, о чем честно сказал напарнику. Дворников даже не улыбнулся.

Он достал блокнот и, держа его на колене, записал — «торфяная тварь».

— Мне так думать легче, Аркадий. Потом посмотришь в записи, вроде все возможности предусмотрели. Или наоборот — сразу видишь, что упустили что-то. Теперь пойдем дальше: может это быть новым оружием немцев? Ну, какая-то техника, которая вызывает у людей панический страх?

— Это вряд ли, — сказал я. — Ну сам посуди, Сергей Семенович, на кой дьявол им этой техникой свою же пехоту пугать? А ведь и немцы бежали с высотки, да еще как бежали!

Дворников подумал, грея пальцы над «буржуйкой».

— И все-таки эту мысль тоже не следует отбрасывать, — с упрямостью технаря сказал он. — Все может быть, эта пехота могла случайно под луч попасть. Или, наоборот, — на ней тоже испытывали устройство, хотели посмотреть, как она на солдат рейха подействует. А может, и устройства никакого нет, газ какой-нибудь под безобидным названием эн-аш-о. Немцы — великие химики! Я все-таки запишу, на всякий случай.

Закончив писать, он поднял голову и посмотрел на меня.

— Физический феномен, — сказал я исключительно для того, чтобы не молчать.

— Что ты имеешь в виду?

— Состояние воздуха. Наличие в воздухе или почве веществ, угнетающих психику, — сказал я. — Такие вещества бывают.

— Какие? — жадно спросил Дворников.

— Ну, я не знаю, нужно справочники по химии посмотреть, — неуверенно сказал я.

— И сделать анализы почвы и воздуха, — сказал Дворников и огорченно хлопнул себя по ляжке, обтянутой хэбэ. — Черт, а у нас ничего под рукой! Может, у местного начхима что-то есть, только я в этом сильно сомневаюсь. Что еще может быть? Чего мы упустили?

— Нечистую силу, — сказал я.

Дворников укоризненно и выразительно вздохнул.

— Забавляешься?

— Нет, — я почувствовал, что руки снова принадлежат мне и послушны. Достав из кармана пачку папирос «Север», закурил. Дворников недовольно отмахнулся от дыма.

— Если вышестоящее начальство включило нам в группу попа, — сказал я, — то есть отца Федора, то, следовательно, кое-кто наверху полагает, что такие вещи реально существуют. А что? Пошлем отца Федора за святой водой в Тихвин, обрызгаем все вокруг, отец Федор молитвы нужные почитает, и доложимся о выполнении задания.

— Трепло, — с достоинством сказал Дворников. — Молодое трепло.

Карасев и Востриков вернулись, когда стало уже совсем темно. Как они добирались до места расположения, знали только торфяники.

— Ну? — жадно встретил их Дворников.

— Ничего, — Востриков снял сапоги, размотал портянки и сунул ноги к раскрасневшейся «буржуйке». — У всех одно и то же. Беспричинный страх, усидеть было невозможно. А вы же сами знаете, один или два побегут, остальных потом не удержишь. Масляев пытался, даже в воздух стрелял, а потом сам побежал. Это его и сгубило. И Созыкина тоже. Прокуроры как услышали, что командиры впереди своих бойцов драпали, поначалу вообще хотели их сразу к стенке поставить.

— От так, — Дворников попытался удобнее устроиться на плетеном настиле. — Впереди, говоришь, на лихом коне?

— Иди ты! — Востриков ощупывал пальцы ног. — Так без ног останешься. В таких сапогах да по ледяной каше… А у вас что?

— Догадки, — сказал я. — Одни догадки.

— Ну, вы тут потолкуйте, — вмешался в разговор старший лейтенант Карасев, — а мне еще к комбату-4 заглянуть надо. Утром увидимся. Что у вас там по плану?

— Овраг, — сказал Дворников. — По плану у нас овраг.

— Мы там все облазили, — сказал Карасев. — Можно, конечно, еще раз пройтись, только, думается мне, все без толку будет. Нет там ничего, кроме десятка покойников.

— Наших или немцев? — спросил Востриков.

Карасев внимательно посмотрел на него, неторопливо достал из кармана гимнастерки пачку трофейных сигарет, закурил, наполняя шалаш вонючим дымом.

— И тех, и других, — медленно сказал он.

Глава четвертая

Загадочный овраг

Утром спустились в овраг.

Пошли вчетвером под прикрытием боевого охранения из шести бойцов, вооруженных карабинами. Старший лейтенант Карасев, говоря о десятке покойников, явно поскромничал. И наших, и немцев здесь было значительно больше. Мертвые производили жутковатое, даже гнетущее впечатление. За ночь крепко подморозило, и запаха тления почти не чувствовалось. Рядом с высотой в овраге кверху колесами лежала «сорокапятка», ствол которой был явственно искривлен. Удивления это не вызвало — у подножья высоты чернел копотью немецкий бронетранспортер на полугусеничном ходу. Здесь не раз сталкивались две чужеродных силы, накатывались друг на друга, оставляя после себя разрушение и смерть. Востриков снял шапку и перекрестился.

— Шапку-то надень, — заботливо посоветовал Карасев. — Здесь покойничков столько, можно весть день ходить без головного убора и креститься. Простудишься!

Здесь против нас, кроме немцев, действовали иностранные добровольческие легионы «Нидерланды» и «Фландрия» голландских и бельгийских фашистов, а также полицейская дивизия СС. Наверное, именно этим объяснялось разнообразие формы на убитых.

Сейчас немцы на этом участке не наступали. Возможно, все заключалось именно в высоте, с которой никак не могли разобраться мы, но был в недоумении и противник. Мы облазили весь овраг, порою приближаясь к сосновому бору, за которым начинались немецкие позиции. Это был риск, но он себя не оправдал — ничего подозрительного в овраге мы не обнаружили. Овраг был довольно длинным и затейливым, он имел много ответвлений, которые можно было легко использовать для засады. Хорошо, что мысль о такой засаде не пришла в голову нашему противнику. Дворников деловито брал пробы воды из тронутых легким ледком ям и примороженной глины со склонов оврага. Через некоторое время у него уже была полна ими противогазная сумка. К обеду мы обессилели окончательно. К этому времени распогодилось, и над нашими головами на низкой высоте неторопливо прошли немецкие пикировщики Ю-87. Расположившись выше, их прикрывали стремительные, как стрекозы, истребители, но особой нужды в этом не было — ружейно-пулеметная стрельба с земли особого вреда бомбардировщикам причинить не могла, зениток в этих районах не было, а наша авиация в небе не появлялась, видимо, ее перебросили в более опасные районы.

Постепенно усиливался ветер, по подмороженной земле и тонкому льду, покрывшему черные торфяные ямы, с хрустом и шуршанием неслась снежная пыль.

Усталые и разочарованные мы вернулись в расположение. Я уже был готов к самому худшему. Ну и пусть нас отправят в нормальные части, воевать я не боялся, страшнее было то, что я ничего не понимал в сложившейся ситуации, а следовательно, не мог ничем помочь бойцам, что окопались на высоте.

И вот тут нас ожидало потрясение. Сами бы мы, скорее всего, ничего не поняли, но на высоте оказался тот самый лейтенант, с которым мы разговаривали накануне. Возможно, он проникся сложностью наших задач, а скорее всего, сообразил, что в случае бегства с высоты крайним окажется он.

Лейтенант сообщил, что бойцы ощущают странное беспокойство. Экспресс-опрос красноармейцев показал, что все они ощущают практически одинаковые симптомы: беспокойство, переходящее в панический страх, чувство дискомфорта, ощущение того, что их бросили на высоте и в случае атаки противника на помощь к ним никто не придет. Растерянные, стояли мы среди зарослей кустарников. Понимания сути происходящего тогда не было. Ветер все усиливался, поземка уже посвистывала, и паническое чувство ощущали уже мы сами. Хотелось бросить все и бежать с этой проклятой высоты, пока мы живы. С немецкой стороны разноцветными жужжащими пчелами летели трассирующие пули, которые отчетливо были видны в уже слегка потемневшем небе.

— Слушайте, орлы! — странно кривясь, сказал старший лейтенант Карасев. — Надо что-то делать, в противном случае я сам готов побежать отсюда к чертовой матери!

Вот тут-то Востриков и произнес странные слова:

— Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела…

— Что за ерунда! — сказал старший лейтенант Карасев.

И тут мне в голову пришла странная мысль. Я вспомнил, как вчера вечером в шалаше Дворников, говоря об овраге с его ответвлениями, сравнил его с флейтой. С флейтой… Но додумать мысль до конца я не успел, Дворников, опережая меня, резко повернулся к отцу Федору.

— Как ты сказал? Ангел вострубил? Точно. И как я, идиот, раньше не догадался?

Старший лейтенант Карасев удивленно смотрел на нас.

— Нет, ребятки, какие-то вы чокнутые. Словно вас всех троих не один раз кирпичом по голове били! Какие, к черту, трубы?

Дворников хлопнул его по плечу и радостно захохотал.

— Ангельские, товарищ старший лейтенант! Ангельские!

Догадка чаще всего бывает случайной. Говорят, Менделеев увидел свою периодическую таблицу химических элементов во сне. Я сомневаюсь, что великому химику что-нибудь пришло бы в голову в наших условиях. Все-таки Дворников не зря занимался изобретательством и рационализаторством на своем заводе, не зря он работал у этого самого Бекаури, которого в тридцать седьмом году признали врагом народа и расстреляли за вредительство. Сергей Семенович вредителем не был, в этом я мог бы поручиться перед любой комиссией.

— Ты понял? — спросил Дворников. — Слушай, Аркадий, как я раньше не догадался? Ведь просто, как пресная лепешка!

— Это сейчас все кажется простым, — кивнул я. — Еще час назад ты бы продолжал пожимать плечами. Просто — когда догадаешься.

— А самое главное, избавиться от этого плевое дело, — счастливо улыбнулся Дворников.

Странное дело, еще десяток минут назад мы готовы были бежать с высоты, сбивая о кочки ноги, а теперь сидели, не обращая внимания на все растущее ощущение страха и беспокойства, которые конечно же никуда не ушли, а получили свое объяснение и потеряли свои мистические качества. Перестали пугать. Нет, страх остался, но теперь было легче его подавить. Теперь мы знали причины его возникновения.

— А как ты догадался? — спросил я Дворникова.

— А вот так! — он счастливо ухмыльнулся. — Когда наш отец Федор эти слова сказал, я вчерашний разговор про флейту вспомнил, а потом уже все остальное!

— Я тоже от этого отталкивался, — сообщил я.

— Да подождите вы! — страдальчески морщась, заорал оперуполномоченный особого отдела Карасев. — Вы о чем, ребята? Какая вошь вас покусала в шалаше?

Нет, вошь нас не кусала, хотя в шалаше их хватало. Не знаю, откуда они берутся, но избавиться от них невозможно, они стойко переносят все дезинфекции, они, как сказочные Фениксы, способны восстать из пепла. И при этом, заразы, больно кусаются.

— Взрывчатка нужна, — пробормотал Дворников, расстилая перед собой карту. На ней овраг выглядел затейливо и почти загадочно. — Как ты считаешь, Аркаша, где слабые места? Слушай, старлей, как у нас с взрывчаткой? Овраг надо завалить в трех-четырех местах.

— Завалить несложно, — сказал Карасев. — Ты сам видел, там, на дне, несколько авиабомб неразорвавшихся есть. Перенести их в нужное место, в районе взрывателя лимонку закрепить или РГД, плевое дело. Только на кой ляд вся эта возня?

— Паника кончится, — сказал я. — Пошли, а то времени мало остается, не дай бог ветер усилится! На месте определимся!

— Ветер-то здесь при чем? — возмущенно сказал Карасев.

Ему не хотелось выглядеть ничего не понимающим дураком, ему хотелось все знать — немедленно и в полном объеме. Пока мы пробирались к высотке, Дворников ему все объяснил. Ветра! И затейливая структура оврага. Все это создавало необходимый эффект. Структура оврага способствовала образованию инфразвука. Простым ухом его услышать было просто невозможно, но при определенных условиях инфразвук был способен не только вызывать страх и способствовать панике, он способен даже разрушать. По этому принципу, согласно легенде, была построена труба, разрушившая город Иерихон, превратив его стены в груду развалин.

— Слышь, мужики. На бред это похоже, — сказал Карасев, ежась от игольчато-острых порывов ветра. — Если бы это было так, давно бы такую пушку изобрели.

— Изобретали, — сказал Дворников и закашлялся. — Только не так все просто оказалось. Во-первых, нужен мощный генератор инфразвука, а такого пока еще не создали. Так, баловство одно. И потом — питание. Ты, старшой, не представляешь, какие для этого мощности требуются!

— Интересное дело, — пробурчал Карасев, поднимая воротник шинели. — Древние, значит, могли, а мы только догадываемся?

— Древние много могли, — сказал Дворников. — Говорят, древние греки даже пароход изобрели. И не только изобрели, а на море испытали. А потом, когда изобретателя казнили, секрет утратили, и к нему только через десяток веков подошли.

— Ты откуда знаешь? — спросил Карасев.

— Я же в конструкторском бюро работал, — Дворников говорил невнятно, он постоянно отворачивал лицо от порывов ветра, уносящих их слова в сторону. — Тоже на войну работали. Кабы не обстоятельства, разве бы мы подошли к войне с трехлинеечками? Нет, брат, там такое разрабатывалось, что немцу за неделю можно было бы хребет сломать.

— И что же случилось? — заинтересовался Карасев.

— А начальство во вредительстве обвинили, — неожиданно охотно отозвался Дворников. — Ну ладно, они, суки, вредители, деньги государственные транжирили, награды незаслуженно на грудь вешали… Ребеночка-то зачем вместе с водой выплескивать надо было?

— Смело говоришь, — заметил Карасев.

— А я людей вижу, — кивнул Дворников. — Чего-чего, а подметок меж нами не наблюдается.

Дальнейшее особого интереса не представляет. Все получилось так, как мы и задумали. Несколькими взрывами мы основательно изменили конфигурацию оврага, фокус звука больше не падал на высоту, да и, завалив несколько ответвлений оврага, мы, скорее всего, разрушили естественный генератор инфразвука. Чувство тревоги и страха у бойцов, окопавшихся на высотке, исчезло, и даже лихорадочный обстрел позиций немецкими батареями, среагировавшими на мощные взрывы в районе высоты, не вызвал суматохи и волнений.

Еще один день мы просидели на позициях четвертого батальона уже для проформы. Ветра усилились, но паники среди красноармейцев не наблюдалось. Мы были удовлетворены решением задачи, но к этому добавлялось легкое чувство досады — все-таки мы имели дело с неповторимым природным образованием, которое надо было изучать и исследовать, не жалея сил и средств. Но что поделать — шла война, для серьезных научных изысканий просто не оставалось времени.

— Привык я к вам, — прощаясь, сказал Карасев. — Счастливо, ребята!

— До свидания, товарищ старший лейтенант, — за всех нас отозвался Дворников. — Извини, если что не так.

— Анатолий, — сказал старший лейтенант.

— Что? — не понял Востриков.

— Анатолием меня зовут, отец Федор, — улыбнулся Карасев.

Мы уже садились в кузов полуторки, когда Дворников вспомнил:

— Черт! Толя! Толя!

Карасев вернулся к машине.

— Образцы! — перегнувшись через борт. — В противогазной сумке. У начхима вашего лежат. Выкинь, а то смеяться будут!

— Будь спокоен, — сказал старший лейтенант и пожал ему руку. — Сделаю, Семеныч, можешь не сомневаться!

Машина застучала по доскам деревянного настила, лежащего на бревнах. Совсем недавно дорогу обстреливали немцы — по обе стороны ее чернели в торфянике свежие воронки, которые медленно заполнялись водой. В двух местах светлели срубами свежие бревна, настил ремонтировали после прямых попаданий. Чуть в стороне темнело какое-то тряпье. Вглядевшись, я увидел торчащую из трясины черную руку мертвеца и вздрогнул от нехороших предчувствий. Даже краснеющие кое-где ягодами кустики брусники напоминали о случившихся здесь смертях.

Где-то впереди расстилалось поле будущей трагедии, но мы о ней еще не подозревали.

Глава пятая

Операция «Тойфельхен»

Зима, казалось, заморозила войну.

Чаще говорят пушки, и тому, кто находится под обстрелом, кажется, что он на наковальне, по которой сверху лупит молот. Лежишь и думаешь, попадет ли по тебе с первого раза или это случится потом, либо снаряд вообще тебя минует. Что-то похожее испытываешь во время обстрела из пулемета. Ты постоянно во власти случая, все определяет судьба. Но больше всего неприятностей доставляют снайперы. Ты можешь пасть жертвой его первого выстрела, но если снайпер промахнется, ты сразу же понимаешь — он целит в тебя. Снайпер — невидимка. Он везде и нигде. Кто был когда-нибудь мишенью снайпера, тот с большой неохотой вспоминает тихий звук «пш-иш», с которым в сантиметре от его носа отлетает от дерева кусок коры. В этих случаях погибает тот, кого охватывает паника. Надо спокойствие, даже если у тебя внутри все дрожит. Немцы теряли много своих командиров. Наши снайперы целенаправленно выбивали «тонконогих» и всех, кто носил петлицы и нашивки. Спустя некоторое время начали наверстывать упущенное и немцы. Они начали использовать в качестве снайперов тирольских стрелков, которые могли часами сидеть в засадах и отличались отменной меткостью. Наши, когда берут в плен снайпера, расстреливают его на месте. Это уже становится зловещим ритуалом войны. Однажды я сам видел, как вели расстреливать немецкого снайпера. За один день он подстрелил пятнадцать человек, а утром, когда он выбирал позицию для стрельбы, его взяла полковая разведка. Сутулый мужик с лошадиным лицом, на который уже лег отпечаток смерти. Он слепо посмотрел на меня и отвернулся. Красноармейцы провели его мимо меня, винтовки они держали наперевес, а через некоторое время я услышал нестройный залп. Жалости к снайперу я не испытывал, как раз накануне, возможно, именно он стрелял по мне и легко зацепил Вострикова. Было какое-то сожаление о несовершенстве жизни и мысли о необязательности идущей между нами войны. Вострикову повезло, пуля легко зацепила его руку. «В мякоть угодила, — сказал военврач в медсанбате. — Недельки через две зарастет. Он у вас парень молодой, крепкий» И оставил отца Федора на несколько дней в санбате.

Поэтому он не присутствовал при возвращении капитана Скибы из штаба дивизии. Капитан был усмешлив, словно узнал новость, которая поразила его самого.

— Вот, — сказал капитан Скиба и пнул ногой цинковый ящик, окрашенный в защитный цвет. — Патроны прислали. Отчитываться будем за каждый патрон!

— За этакое добро? — удивился Сергей Семенович Дворников. — Да я по позициям больше наберу, и отчитываться ни перед кем не буду!

— Таких не наберешь, — веско сказал капитан. — Спецзаказ, дружок. Здесь пули из чистого серебра.

— А что, они немцев лучше берут?

— Начальству в задницу не заглядывают, — веско сказал Скиба. — Значит, есть такое мнение, что такие пули нам понадобятся. И ты, Дворников, зубы не скаль. Все не скальтесь! Бывалыми бойцами себя почувствовали?

А мы и в самом деле уже поднабрались опыта. После того как был убит генерал Омелюта, дважды участвовали в скоротечных огневых контактах, когда были задействованы в машинах-ловушках, курсировавших по прифронтовым дорогам в поисках германских диверсантов, вышедших на охоту за высшими чинами Красной Армии. Правда, пока нас использовали на подхвате, мы оказывали содействие бывалым розыскникам и заодно набирались опыта. К зиме мы с Востриковым уже стали не теми желторотиками, какими пришли на фронт, и Дворников сбросил вес, стал жестче, тренированнее, к тому же мы пару месяцев занимались джиу-джитсу с полковыми разведчиками. Крупными специалистами в рукопашном бое мы, конечно, не стали, но реакция стала значительно быстрее, да и при подходящих условиях тот или иной прием мы могли провести довольно удачно. Инструктор похлопывал нас по плечам и приговаривал:

— Ничего, мужики, ничего, жизнь заставит, вспомните все, чему у меня учились!

Активные действия прекратились, но время от времени просыпалась артиллерия, а авиация не давала покоя ни одной из сторон. Особенно немцам доставляли беспокойство женские ночные бомбардировочные полки. Поначалу немцы презрительно называли самолеты, на которых женщины летали, «рус фанер». Но после того как ночные удары по их позициям стали постоянными и опасными, немцы стали называть наших летчиц «ночными ведьмами». Это трудно представить, но было именно так — за несколько километров до предполагаемого места бомбежки летчицы выключали двигатели и бесшумно планировали, незаметные в облачном темном небе. Немцам казалось, что бомбы и гранаты на них сыплются с небес. Говорят, что идея ночных бомбардировщиков родилась у какого-то генерала НКВД. Летом сорок первого самолеты-разведчики типа Р-5 не входили в боевой состав ВВС РККА. Они находились в тыловых частях, в запасных полках, в летных училищах и аэроклубах, однако большие потери в первые месяцы войны заставили вспомнить о ветеранах воздуха. Из женских экипажей полки формировали! Вот в один из таких авиаполков мы и были направлены в середине декабря сорок первого года. Чувствовалось, что готовится что-то. Резко усилился режим секретности, увеличился подвоз грузов по Ладоге и северной железной дороге.

— Ну, хлопцы, — сказал капитан Скиба. — Ох и командировочка вам предстоит, ох и командировочка! Сам бы с удовольствием в этот авиаполк поехал, да здесь дела держат. Но вы там не тушуйтесь. Востриков, приказ такой — заповеди забыть, собственного подразделения не опозорить! Задача ясна?

— Так точно! — бодро гаркнули мы в три глотки, уже привыкнув к тому, что командир говорит загадками, но рано или поздно любая загадка разъясняется.

— Перед отъездом почитайте документы, — сказал капитан. — А потом я поставлю перед вами боевую задачу.

В папочке с тесемочками было несколько листков с грифом «Секретно».

На мой взгляд, засекречивать бумаги не стоило — любой из них ничего особенного не представлял, попади они даже к немцам, те, пожалуй, оставили бы их без внимания. Но кто-то наверху решил, что сведения представляют собой какую-то тайну, и вот результат — папочка эта становилась обузой. В суматохе боев и перемещений последнего времени любой листок мог запросто затеряться, а это уже грозило серьезными неприятностями тому, кто за них расписался. В нашем случае — капитану Скибе, который отдал нам папку без излишних формальностей. Правда, ознакомившись с документами, мы должны были на обороте каждого листка поставить свою фамилию, дату ознакомления и расписаться. Это означало, что отныне мы тоже причастны к тайне, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Первым шел рапорт старшего оперуполномоченного особого отдела 673-го легкого бомбардировочного авиаполка капитана Э. Ю. Лаггера, что по всем фактам неисправностей самолетов им проведено расследование, фактов вредительства или диверсий не выявлено, как не выявлено прогермански настроенных лиц, могущих работать на разведку противника. Из числа служащих БАО им отмечен как подозрительный в оперативном отношении лишь один человек: техник-лейтенант Логунов Федор Степанович, 1914 года рождения, уроженец г. Ленинграда, ранее судимый в 1936 году по ст. 59–10 прим. за антисоветскую агитацию, освобожденный по сроку в 1939 году. Правда, и здесь капитан оговаривался, что проверка показала полную лояльность Логунова.

Некоторую ясность вносили несколько последних листков, скрепленных немецкой нержавеющей скрепкой.

Это были выписки из журнала боевых действий полка, при этом записи касались только неисправностей, повлекших возвращение из полета до выполнения боевой операции. Их было много, так много, что сразу же закрадывалась мысль об умышленном повреждении техники неизвестным никому вредителем:

17 октября. Не выполнив боевого задания, вернулся экипаж летчика Ревуновой Г. В. Тряска мотора.

17 октября. Сразу после взлета не смогли продолжить полет экипажи летчиков Гороховой Н. К. и Ревякиной Л. С. На первой машине скрутился гибкий валик, на второй — с перебоями работал мотор.

18 октября. Сорвал выполнение задания экипаж Митрохиной К. С. Причина срыва — тряска мотора.

19 октября. Вернулись на аэродром экипажи Свистяк Д. Н. и Хрипуновой О. В. На обеих машинах обнаружены течи бензина из-под пробки бензобака.

20 октября. Срыв боевого вылета у экипажа Мишиной Т. С.: тряска мотора.

21 октября. Прервал полет экипаж Сориной М. С. вследствие пробоя маслопровода..

22 октября. Тряска мотора на самолетах сразу четырех экипажей — Галынко В. К., Парубиной Н. Н., Серовой Е. Т. и Бородюк М. Д.

23 октября. Прервано выполнение боевого задание экипажем Серовой Е. Т. — в полете открылся люк бензобака.

Список казался бесконечным. Он занимал добрый десяток листков.

Сомневаться в компетентности неизвестного нам капитана Лаггера не приходилось. Расследование он провел грамотно, сделал все, что было возможно в его положении, а что до результатов, то тут возможны были два варианта: или враг замаскировался так хорошо, что Лаггеру и близко не удалось к нему подобраться, либо неисправности были следствием чего-то другого, более загадочного, чем примитивные диверсии врага.

— И это еще не все, — сказал капитан Скиба строго и поднял палец. — На прошлой неделе в результате операции партизан близ Выборга в перестрелке был убит офицер люфтваффе. Так вот, в планшете у него обнаружился странный рапорт о завершении операции «Тойфельхен». Деталей, которые пролили бы свет на суть операции, в рапорте, к сожалению, нет, но сам факт, что офицер этот был из немецкого авиационного корпуса, который базировался на данном аэродроме еще полмесяца назад, представляет интерес для розыска.

— Странное название для операции, — сказал Востриков. — По-немецки это значит чертенята, причем женского рода.

— Чертей женского рода не бывает, — сказал Дворников. — Заниматься грешниками — чисто мужское занятие.

Скиба строго глянул на него.

— Тут над этим названием такие люди головы ломали, — сказал он, — сам Кабулов приезжал, он-то и дал команду подключить к розыску вашу спецгруппу. Понравилось ему, как вы с оврагом вопрос решили. Так и сказал: посмотрим, что они на этот раз придумают. Поэтому, братцы, у вас два выхода: либо вы вскрываете, кто из летного состава или аэродромного обслуживания занимается вредительством, либо придумываете такое, чтобы у всех наверху челюсти отвисли от изумления. И само собой — поломки должны быть сведены к разумному минимуму. Вот такая перед вами задача стоит. В этом я вам не завидую.

— А что, вы нам в чем-то завидуете? — скривился в усмешке Дворников. Улыбочка у него была едкая, как у Мефистофеля.

— Есть немного, — признался капитан, — но чему именно я завидую, вы узнаете, когда прибудете к месту назначения.

— А я знаю, — неожиданно сказал я.

Действительно, догадаться было нетрудно, истина лежала на поверхности, все было написано в представленных нам документах.

— Женский авиаполк, да?

Скиба печально покивал головой.

— Нет, Масляков, никогда ты не станешь большим начальником, — разочарованно сказал он. — Не умеешь ты командиру угодить — глаза широко раскрыть, недоумение разыграть. А тебе все хочется остроту ума показать, сообразительность свою выставить.

— Так я угадал, товарищ капитан?

— Ты не угадал, — вздохнул Скиба. — Ты догадался, сержант. А это совсем другое дело.

В полку ночных бомбардировщиков нас встретили с легким недоумением.

Капитан Лаггер оказался детиной двухметрового роста, после его рукопожатия мне показалось, что мои пальцы раздавлены в пыль. На вид ему было лет тридцать пять, а по выговору я его определил как уроженца Белоруссии. Форма на нем сидела ладно, и планшетка на бедре висела великолепная.

— Нет здесь никакого вредительства, — заявил он в первые же минуты разговора. — И никаких диверсантов тоже быть не может. Я за каждого могу лично поручиться. Впрочем, ваше дело, проверяйте. Не думал, что наверху Лаггеру не поверят!

— Товарищ капитан, — сказал Дворников, который был за старшего, — хватит обид, а? Одно ведь дело делаем. Сядем, поговорим, ну что вы право? Доверяют вам, можете не сомневаться. Но аварии, их ведь тоже со счетов не сбросишь, верно?

Как я позже узнал, Лаггер обижался не без оснований. Участник боев с японцами на Халхин-Голе, начальник контрдиверсионного отряда особого назначения в финскую войну, он был лично знаком со многими руководящими работниками наркомата, встречался с Берией и Фитиным, поэтому приезд наш воспринял как недоверие к себе лично и проделанной им работе. А сделано было им немало. У капитана оказалась неплохая сетка осведомителей, буквально каждый военнослужащий полка прошел через особый отдел, в необходимых случаях Лаггер провел проверку через территориальные службы, что в условиях действующего фронта было безумно сложной задачей. Наконец, он лично выезжал осматривать неисправные самолеты. О себе Лаггер почему-то говорил в третьем лице.

— Вы их видели? — Лаггер грустно улыбнулся. — Их ведь с бору по сосенке собирали, некоторые машины из Сибири и Узбекистана пригнали, а ремонт на авиазаводах провели торопливо и поверхностно. Я ведь уже не раз докладывал об этом наверх, но кто там меня слушает? Им легче пару человек за саботаж к стенке поставить или в штрафбат отправить. А Лаггер не виноват, Лаггер давно предупреждал: еще немного — и мы будем терять людей из-за халатности некоторых тыловых крыс!

— Значит, за своих вы можете смело поручиться? — поинтересовался Дворников.

— Лаггер дважды не говорит, — обиделся капитан. — Лаггер сказал и мнения менять никогда не будет!

— Планшетка у вас классная, — заметил Федя. — Откуда такая роскошь, товарищ капитан? Подарок от женщин на день рождения?

— Ты, сынок, меня не подкалывай, — посоветовал Лаггер. — Я уже в школу бегал, пока тебя родители строгали!

— Да я серьезно, — вспыхнул Востриков.

— А если серьезно, я и вам такие могу подарить, — сказал Лаггер. — Тут до нас немцы стояли, от них и осталось. Когда наши танкисты на поле вломились, они только и успели машины в воздух поднять. А хозяйственная часть у нас осталась, в том числе и планшетки эти. Нет, заразы, умеют все-таки делать, удобная вещь!

Знаете, когда долго не видишь женщин, они все кажутся тебе красавицами. У меня и на гражданке никого не было. Мы тогда учились в мужском классе и с девчонками из параллельной школы проводили совместные вечера несколько раз. А потом у меня был институт, где на нашем факультете учились всего три девушки. Две из них были дочерьми больших начальников, к ним и подступиться страшновато было, а на танцы я ходить стеснялся, особенно после того, как мы бездарно подрались с морячками. Мы дрались разрозненно и как умели, а они держались дружно и ловко пользовались ремнями. В общем, попало многим, и это ощущение позорного поражения заставило меня с головой уйти в учебу. Я себя оправдывал тем, что успею наверстать, ведь впереди у меня начиналась вся жизнь. О Вострикове тоже говорить не приходилось. Ну пошел он в семинарию. У него родители верующие были и Вострикова к Богу обратили. А молодежь в то время воспитывали в духе журнала «Безбожник», выходил такой перед войной. Вот и попробуй сказать девушке, что готовишься стать попом. Засмеют! Востриков и не пробовал. В плане половой жизни он был просвещен даже хуже меня. Вот Дворников у нас был ходок. Правда, вытекало это из его собственных рассказов, которые мы слушали с лихорадочным румянцем на щеках. Востриков иной раз принимался упрекать нашего старичка в нескромности и сальности рассказов, но тот лишь похохатывал: «Щенки, жизни не видели, а туда же, с упреками лезете! Отец Федор, не пори ерунды, ты ведь в обморок упадешь, если баба перед тобой коленки раздвинет!»

На аэродроме маскировку соблюдали отменно, полтора десятка машин стояли в кустарнике, замаскированные свежесрубленными ветками кустарников, брошенными поверх маскировочных сеток. Около зеленых неуклюжих машин возились несколько человек в темных телогрейках и теплых штанах из «чертовой кожи». Когда мы подошли ближе, они с любопытством повернулись к нам, и мы увидели женские лица.

— Мужики, будьте скромнее, — предостерег Лаггер. — Народ здесь особый, за сальные шуточки можно и по морде схлопотать. Жаловаться ведь никто не станет. Был у нас случай, хлюст из штаба решил наших девочек потискать. Видели бы вы его перед отъездом! И главное — слова в штабе не сказал!

— И правильно, — сказал Дворников. — Чего ж тут хвастаться? Над ним бы и потешались!

С женщинами у самолета Лаггер поздоровался весело и непринужденно, ему с улыбкой ответили, а потом любопытствующие взгляды обратились к нам. Видно было, что Лаггер здесь свой человек и пользуется немалым уважением, поэтому летчиц больше интересовали незнакомцы, пришедшие с оперуполномоченным.

— Эдик, ты нам ухажеров привел? — усмешливо спросила старшая.

Ей было за тридцать, волосы ее, выбивающиеся из-под шапки, антрацитово поблескивали, черты лица были крупными, но привлекательными. Девушки рядом с ней были намного моложе, едва перевалили двадцатник, одна из них, остроносенькая и светлоглазая, моего внимания не привлекла, но вторая — в светлом полушубке, такой же шапке и отороченных мехом пимах — сразу же обратила на себя мое внимание. У нее было пухлое и чуть капризное лицо с точеным носиком, чуть широкие скулы, великолепные полные губы и огромные карие глаза. Время от времени она стреляла ими в нашу сторону, делая вид, что возится с двигателем под приподнятым капотом машины, и тогда хотелось перехватить ее взгляд, но это мне никак не удавалось.

— Ну ты, пострел, — незаметно толкнул меня в бок Лаггер. — Не увлекайся! Старцева — пассия начальника штаба полка, он у нас один из немногих мужиков, подавляющее большинство, сам понимаешь, женщины.

— Цветник! — фыркнул на эти слова Дворников.

— А старшая? — вполголоса спросил я.

— Майор Горькавая, — так же негромко отозвался Лаггер. — Комэск. Бой-баба. Это она с тем штабным хлюстом разобралась. Трудно Лаггеру в женском коллективе!

— Ну, капитан, — снова сказала майор Горькавая, — мальчиков ты привел крепеньких, может, они помогут слабым женщинам развернуть самолет носом в поле?

Это оказалось легко.

— Что на этот раз? — спросил капитан. — Серьезная неисправность?

— Ерунда, — сказала летчица. — Бензопровод подтекает. Одного не пойму — мы его и вчера подтягивали, и позавчера, я уж и контргаечку поставила, и сальник сменила, как мне техник-инженер посоветовал, да все без толку.

Несмотря на предупреждения Лаггера, я все никак не мог заставить себя не обращать внимания на симпатичную летчицу. Ближе к обеду я уже знал, что ее зовут Ляля, что она окончила ту самую женскую школу, в которую когда-то мы ходили на совместные вечера. Правда, ко времени, когда школу кончала она, раздельного обучения уже не было, мальчишки и девчонки учились в одном классе, и один знакомый Ляли уговорил ее записаться в аэроклуб. Тогда было модно движение «Комсомольцы — на самолет!», даже Осоавиахим создали, чтобы способствовать желанию молодежи освоить самолет, прыгнуть с парашютом или надеть противогаз за три с половиной секунды и оказать помощь гражданскому населению, пострадавшему от химического нападения. После того как в Первую мировую войну немцы и французы использовали друг против друга отравляющие вещества типа иприта, фосгена и горчичного газа, наши боялись химических атак и даже ввели в состав армии специальные химические подразделения. Каждому красноармейцу полагался противогаз, которые первые месяцы войны покорно таскали в сумке. Но немец химию не использовал, поэтому, как всегда надеясь на русское «авось», бойцы стали противогазы выбрасывать и использовать подсумки для хранения патронов, гранат и разного нетабельного, но так необходимого на фронте имущества в виде иголок, ниток, ножниц, — ну мало ли чего может понадобиться человеку, оторванному от мирной жизни и вброшенному в рваное фронтовое существование!

На фронт Ляля отправилась сама, после того, как они с подругой вернулись из-под Луги, где они рыли противотанковые котлованы и окопы для отступающей Красной Армии. За это время они исхудали и страшно устали, но все равно сразу по возвращении отправились смотреть в «Ударнике» кинофильм «Процесс о трех миллионах» с Игорем Ильинским. В тот день несколько германских бомбардировщиков прорвались к городу, и бульвар, по которому они шли, был единственным местом, на который немцы смогли сбросить свои бомбы. Ляле повезло, а ее подруге нет — крошечный осколок попал ей в голову. Крови почти не было, но случайно оказавшийся поблизости врач склонился над подругой Ляли и растерянно развел руками, словно оказался повинен в ее смерти. А на следующий день Ляля отправилась в военкомат. Она очень любила подругу и хотела за нее мстить. Занятия в аэроклубе ДОСААФа здорово помогли ей: после месячных курсов, на которых инструктора закрепляли ее летные навыки, Ляля была направлена в действующую армию и получила назначение в этот полк. То, что я бывал в ее школе и знал некоторых девушек, окончивших школу раньше Ляли, но все-таки хорошо известных ей, сразу сблизило нас. Я вдруг увидел милые ямочки на ее щеках. Ляля была обаятельна. Я начальника штаба понимал, более того, пусть я его никогда в жизни не видел, у меня в душе рождалось неприязненное отношение к нему. Ну не заслуживал начальник штаба такой женщины!

Вечером мы с ней бродили среди деревьев, с которых уже облетела листва.

У меня было ощущение, что я ей нравлюсь. Нет, ну бывает такое. Я сам чувствовал, что если мне женщина нравится, я в ее присутствии стараюсь громче говорить, шутить пытаюсь, остроты отпускаю, спорить с другими начинаю, словом, делаю все, чтобы обратить на себя внимание. Теперь мне казалось, что Ляля делает то же самое. И это заставляло сердце биться чаще.

Нет, она не была неотразимой красавицей. Вместе с тем в ней было что-то притягивающее к себе мужчин. Тогда я только еще начинал понимать, что бывают такие женщины — вроде и не делают ничего, а всегда на виду, мужчины из-за них сходят с ума и даже стреляются.

Искать иголку в стоге сена, особенно если не знаешь, из чего она сделана, занятие утомительное и чаще всего бесплодное. Мы Лаггеру верили, оперативник он был хороший, намного лучше нас, да и объем работы, проделанный им, впечатлял. Не было на аэродромах диверсантов и немецких шпионов, и вредительством никто не занимался. Да и единственный человек, который вызывал подозрения, а им оказался все тот же Логунов, оказался милейшим человеком, компетентным специалистом, из тех, кто неполадки двигателя безошибочно по звуку определяет. Может, язык у него и в самом деле был без привязи и иной раз болтал лишнее, но в том, что он был всецело предан советской власти, несмотря на свою отсидку, лично у меня сомнений не возникало. А с Дворниковым они вообще снюхались на редкость быстро и уже через день всю ночь не спали, делая чертежи придуманного ими устройства для погрузки бомб в самолеты, чтобы женщин при этом как можно меньше напрягать.

Неполадки были многочисленными, но какой-либо системы мы не обнаруживали. Вместе с тем их было слишком много, чтобы они оказались случайностью. Объясняю: недочеты у новых моделей машин никого удивить не могут. Дело это новое, поэтому сразу все факторы учесть нельзя. Если у новой модели сразу не обнаруживается недостатков, то впоследствии они проявляются в своих полных объемах. Другое дело, когда машина прошла испытание временем, долгое время эксплуатировалась, а потом вдруг стала систематически выбрасывать разнообразные фокусы. Такого просто быть не может. А здесь именно такое поведение машин имело место. И еще одно: бывает, что фордыбачить начинает одна неудачная сборка, но чтобы самые разнообразные неисправности наблюдались у всех самолетов! — в это верилось с трудом. Так нам объяснял Дворников, а он в своем конструкторском бюро на этом собаку съел.

Глава шестая

Выхлопной патрубок и планшет

Иногда Дворников рассказывал о своей жизни.

Я ему завидовал. То, чем он когда-то занимался, было на уровне фантастических романов Александра Беляева и Жюля Верна. Помню, перед войной я читал «Войну в эфире». Так чего там только не было, каких только изобретений не использовали мы против империалистов и они против нас! Слушая Дворникова, я сразу же вспоминал роман Сергея Беляева «Истребитель-2Z». Там тоже фашист Урландо изобрел летающий танк, лучи смерти и еще всякую всячину, а воевали с ним автоматические советские истребители, которыми управляли по радио. Вот такими самолетами, которые управлялись по радио, и занимался научный коллектив, в котором работал Сергей Семенович. Это можно было считать самой настоящей фантастикой, если бы не испытывалось на самом деле!

В этот вечер вновь зашел разговор о его работе в Остехбюро.

— Начальник наш Бекаури был, конечно, авантюристом. В свое время он такую власть забрал, флот у нас в Остехбюро румынскому по судам не уступал. Сам из себя важный, а чего ж ему не важничать, если на груди у него полный иконостас — две звездочки и орден Ленина! И друзья, друзья! Кого у нас только не было, все потом врагами народа оказались, — рассказывал Дворников, — Вот друзья-то, наверное, его и погубили. Но не о том речь. Одно время мы работали над созданием телемеханической системы «Дедал». Владимир Иванович любил громкие названия. По замыслу бомбардировщик ТБ-1 должен был взлетать без пилота и дальше вестись самолетом-наводчиком до цели. Потом ведущий самолет нацеливал ведомого на цель, и тот пикировал на поражение. На деле все оказалось сложнее. Три самолета при взлете угробили, прежде чем отказались от первоначального замысла. Теперь у нас пилот должен был взлетать на ТБ и вести его к цели, а потом, когда на цель выходил, пилот пересаживался в истребитель И-16, который был подвешен к самолету, и, управляя истребителем, одновременно наводил бомбардировщик на цель. Но потом и от этого отказались, из истребителя другой машиной управлять было сложно. Вот тогда и пришли к схеме, когда бомбардировщик выводился на цель штурманом другого бомбардировщика. Смысл был тот, что самолет построить легко. Человеческая жизнь дороже. Пилота надо учить и готовить длительное время, а самолет на конвейере за три часа собирался.

— Человеческая жизнь всегда дороже, — сказал Востриков. — Так чего же ваших самолетов в небе не видно?

— Шлепнули Владимира Ивановича за тягу к роскошной жизни и разного рода излишествам, — объяснил Дворников, — обвинили во вредительстве, незаконном расходовании денежных средств, в очковтирательстве. Тогда половина бюро место жительства сменила. Жили напротив тюрьмы, стали жить напротив собственного дома.

— А он и в самом деле врагом народа был? — спросил я.

Дворников внимательно посмотрел на меня.

— Не знаю, — сказал он. — Жуликом, может, в какой-то степени и был. Он вообще мечтал всю армию телемеханической сделать, чтобы по радио управлялась — и танки, и самолеты, и корабли. А люди должны были на кнопочки нажимать и команды отдавать. Был в нем, конечно, грех гордыни, не без этого. Но чтобы вредить народу, который ему все дал, почести воздал такие, это вряд ли. Ты себя на его месте представь. Стал бы ты вредить тому, кто тебе дал все — славу, деньги, положение в обществе? Завидовали ему многие, вот и строчили доносы.

— Глупый у нас разговор, — сказал Востриков. — Заканчивайте, мужики!

— Ты чего? — удивился Дворников. — Если мы друг другу доверять не будем, если не станем друг дружки держаться, мы долго не протянем. Но ты прав, о политике много говорить не стоит. Те, кто много спорят о политике, рано или поздно продолжают свои споры на Колыме. Но я об ином. Понимаете, когда мы ставили антенну для радиосигналов, которыми собирались управлять бомбардировщиком, мы ставили антенну впереди, под кабиной штурмана, и ее постоянно срывало. Инерция мысли. А стоило закрепить антенну на хвостовом оперении, все сразу стало на свои места. Я к чему говорю? Мы все пошли по накатанной колее: вредительство, диверсии, заводские недоработки. И безрезультатно. Быть может, причина кроется совсем в ином. Но у нас нет сумасшедшей гипотезы, которая расставила все по местам.

Что у нас есть? Есть аварии, которые превышают все разумные допуски. Нет диверсантов и вредителей. Ну, по крайней мере, нет фигур, которых можно представить себе на месте вредителей. И ряд аварий просто невозможно объяснить заводскими причинами. В чем причина?

— Понять бы, — тоскливо сказал Востриков. — Понять!

— И еще у нас есть рапорт о завершении операции «Тойфельхен», — сказал я. — Вообще не лезет ни в какие ворота.

— Чудес на свете не бывает, — философски сказал Дворников. — Рано или поздно все объяснится.

Дворников был из тех людей, что влезают в каждую мелочь.

Именно он обратил внимание, что один-единственный экипаж летал на задания и возвращался обратно, несмотря ни на что. Это был экипаж Ляли. Дворников осмотрел самолет и обнаружил следы грубой сварки на поддоне двигателя. Именно туда угодила пуля немецкого зенитного пулемета, лететь на таком двигателе было просто невозможно, но экипаж Старцевой и Лангак благополучно возвратился из полета. Согласно всем аэродромным документам ремонт двигателя их самолета не производился. Возникал вопрос — где проводили сварные работы?

— Глупости говоришь, Сергей Семенович, — сказал я Дворникову. — Это что же получается? Девчата полетели, отбомбились по немцам, получили пули в двигатель, сели у немцев, на скорую руку отремонтировались на их аэродроме и назад — к своим?

— Я тебе факты излагаю, — Дворников на меня не смотрел. — Сам понимаю, сплошные закавыки, ничего не понятно. Но, — он поднял палец, — если факт имеет место, он требует объяснения.

А еще через день уже Востриков позвал меня на ночной аэродром.

— Веришь в Бога? — спросил он.

Присев на корточки около выхлопного патрубка двигателя, поманил меня рукой.

— Давай! — крикнул он.

Двигатель взвыл.

— Еще! — крикнул отец Федор.

Двигатель снова взревел.

Отец Федор встал, вытирая руки темным снегом.

— Видел? — спросил он.

Я кивнул.

— Слава Богу! — довольно сказал бывший семинарист. — А то я уже подумал, что чокнулся. Нет, ты и в самом деле видел?

— Я же сказал!

Дворников нам не поверил.

— Жуть, — прокомментировал он. — Мрак. Вы эти сказки девочкам рассказывайте! Ты, Аркаша, сегодня с Лялей гулять собрался? Вот ей и расскажи.

Сам он безуспешно пытался наладить отношения с майором Горькавой, ничего у него не вышло, поэтому он и злился на весь свет.

Конечно, в чем-то Дворников был прав. Расскажи я Лаггеру о том, что мы увидели среди искорок, вылетающих из выхлопного патрубка, он бы точно посчитал меня сумасшедшим. И любой бы посчитал меня за психа, если бы я ему рассказал, что видел в снопе искр маленького мужичка в малиновом кафтане, зеленых штанах, заправленных в сапоги, и тирольской шляпе с торчащим из нее гусиным перышком. Он показался на мгновение, выскочил из патрубка, внимательно и озабоченно оглядывая его, заметил нас, ошеломленно замер, балансируя на краю отверстия, и торопливо шмыгнул в недра машины. И все-таки мы с Востриковым достаточно хорошо разглядели его.

— Нечистая сила, — авторитетно сказал отец Федор. — Я читал. Сравнительно молодая нечистая сила, их еще гремлинами зовут. Ты заметил, что пальцы у него с перепонками и присосками?

Этого я не заметил. Но достаточно внимательно разглядел малиновый кафтан и озабоченное личико человечка. Словно он осматривал самолет перед боевым вылетом.

Ляля моему рассказу не удивилась.

Мы с ней брели по полю, когда я начал рассказывать ей о маленьком человечке, которого мы увидели в самолете.

— Значит, вы тоже знаете, — сказала он. — У меня тоже такой есть. Его Гансиком зовут. Он у меня в планшетке живет. Такой забавный! Только ты никому не говори, Аркаша, ладно?

— Так все неисправности от них, — сказал я. — Мы вредителей ищем, а они в планшетках ваших живут!

— И никакой он не вредитель! — обиделась Ляля. — Славный человечек. Он постоянно за машиной следит, даже ремонтирует ее потихонечку, когда все спят. Только я не думала, что и у других такие есть. Думала, мне одной повезло.

— А посмотреть на твоего гномика можно? — спросил я.

— Не знаю, — Ляля покраснела. А может, румянец на ее щеках был от мороза? Только от этого она была еще более красивой. — Надо его спросить. Только он по-русски плохо говорит, так, отдельные слова знает.

Гремлин на встречу согласился.

— Ты немецкий знаешь? — спросил я капитана Лаггера.

Капитан замялся.

— Учил когда-то, — неопределенно сказал он.

— Я знаю, — сказал Дворников. — В двадцать девятом к нам в бюро немцы приезжали, так я с ними неплохо шпрехал.

В маленьком личике гремлина высвечивалось лукавство. Он непринужденно сидел на столе в своем малиновом кафтане и зеленых штанах, похожий на крошечную игрушку, сделанную каким-то умельцем для девочки по имени Ляля. С непринужденным любопытством он разглядывал нас, а уж мы-то на него пялились во все глаза.

— Ну? — с недовольным видом сказал гремлин.

Оказалось, что Дворников сильно приукрасил свое знание немецкого языка. Не знаю, как он там шпрехал с немецкими конструкторами, быть может, что более вероятно, это немцы хорошо знали русский язык, но с гремлином они объяснялись, с трудом понимая друг друга. Порой их беседа больше напоминала мучительный допрос, в котором одна из сторон не знала, как ей спросить, а вторая откровенно не понимала, как ей ответить. В принципе, мы все угадали правильно. Так оно все и было. Операция «Тойфельхен» была задумана специалистами из немецкого мистического института «Наше наследие». В одном они, правда, промахнулись, на оставленном немцами аэродроме разместили не истребительный полк, а ночные бомбардировщики с женскими экипажами. И надо же было такому случиться: летчица Алевтина Ступина познакомилась с одним из маленьких диверсантов. Оказалось, что гремлинам тоже не чужды такие чувства, как дружба, товарищество, взаимовыручка и рыцарская верность. По крайней мере, тому, кто подружился со Ступиной. Руководил ими старший гремлин, который обитал в планшетке командира полка. По словам Лялиного знакомого, он-то и был нехорошим существом, который заставлял остальных заниматься недостойными делами.

— Я — рабочий, — сказал гремлин, для убедительности выставляя вперед перепончатые лапки с белыми присосками на ладонях. — Я у Порше работал, у Хейнкеля с Мессершмиттом, меня Удет лично знал! Не раз в моторе его истребителя грелся. Но вы ведь понимаете, с начальством спорить — себе дороже! А этот подлец всех под себя подмял. Но я его команд никогда не выполнял, вон девушка может подтвердить, даже наоборот — вытаскивал свой экипаж из разных передряг.

— Он правду говорит, — тихо подтвердила Ляля.

Майор Горькавая сидела в темном углу, выпучив глаза, и молчала. Ей и в бредовом сне не мог привидеться такой допрос.

Капитан Лаггер отвел меня в сторону.

— Слушай, — сипловатым от простуды голосом сказал он. — Ну не может капитан Лаггер договариваться с фашистами! А эти уродцы, как ни кинь, из того же стада. У капитана Лаггера есть нормальное предложение: собрать все эти планшетки и сжечь их к ядрене фене.

— А если не поможет? — возразил я. — Ты же должен понимать, капитан, они в машинах живут. Говорят даже, что это духи пилотов, которые погибли в Первую мировую войну, до этого такой техники не было. Ну, скажем, пожжем мы планшетки, а они в моторах будут и дальше копаться. Нас же за это по головке не погладят, будь уверен. Это только говорится, что дальше фронта не пошлют, больше пули не дадут. Есть, товарищ Лаггер, такие наказания, что по сравнению с ней пуля чистым милосердием покажется.

Только Лаггера не переспоришь. Стоит он и на ухо мне свое поет.

— Ты же помнишь, как недавно на нашем фронте красноармейцы с немцами братались. Помнишь, чем все это кончилось?

Сравнил тоже! Там чистокровные фашисты против наших солдат стояли, и нашлись продажные душонки, которые Родину на ихний шнапс выменяли, а здесь мы имели дело пусть и с нечистой силой, но ведь не с гитлеровцами. И на компромисс с ними можно было пойти. Тем более что летать они, если я правильно понял, больше жизни хотели. Аж лапки перепончатые дрожали.

Пока мы с капитаном Лаггером шептались, Дворников отдельными немецкими словами, жестами и междометиями с Лялиным гремлином о чем-то договорился. Они сидели, довольно кивая друг другу. Все портил лишь крошечный рост гремлина, а то бы собеседники походили на двух бытовых пьяниц, которые в душевном разговоре выяснили, что друг друга они в достаточной степени уважают, и даже — в знак этого уважения — каждый из присутствующих готов был на последний шаг, доказывающий высшую стадию уважения, — шустро сбегать в магазин, за скрепляющей дружбу поллитрой.

— Годится, — сказал гремлин, и Ляля оживленно захлопала в ладоши.

— В общем, так, — сказал Дворников, обращаясь уже к нам. — В общих чертах мы договорились. Заключим договор на ремонт и постоянную готовность техники. Отдельным пунктом включим в договор безопасность пилотов, лояльность, значит, а они нам этого своего начальника сдают.

— А они что взамен требуют? — хмуро поинтересовался капитан.

— Чтобы летали побольше, горючего, значит, от пуза, условия в каждом самолете за спинкой кресла пилота. Не привыкли они к нашим условиям, холодновато беднягам.

— А по шапке нам за это сверху не дадут? — все еще осторожничал Лаггер.

— Нас для чего прислали? — удивился Дворников. — Решить все задачи, связанные с неисправностями самолетов и травматизмом пилотов. Разве мы эти задачи не решаем?

Вечером после встречи с представителем гремлинов мы с Лялей гуляли.

— Я о вас хуже думала, — сказала Ляля. — Знаешь, у нас в доме старичок один безобидный жил. А в тридцать девятом его забрали. Сказали, что он шведский шпион. Такие наглые его забирали! Ужас просто! Слушай, а ведь это здорово будет, если они нам помогать станут!

Она остановилась и неловко клюнула меня холодными губами в щеку.

— Ты мне будешь писать?

— А как же начальник штаба? — глупо удивился я.

— Дурак, — гневно сказала Ляля. — Ну приезжает, ну знаки внимания оказывает. Что я ему, пэпэжэ? Говорит, что нравлюсь. Но мне-то он совсем не нравится!

И мы еще раз поцеловались, теперь уже по-настоящему.

Ближе к одиннадцати часам капитан Лаггер и наша троица сидели в комнате жилого дома, занятого под штаб, и разглядывали планшетку, в которой сидел начальник гремлинов. Лапы у него были связаны, он был в малиновом кафтане и зеленых штанах, в ботинках на высокой шнуровке, а на рукаве его пиджака темнела коричневая повязка с белым кругом, в центре которого паучье топорщилась свастика. Начальник гремлинов казался угрюмым и недовольным, видимо, он сам не ожидал предательства со стороны своих соплеменников. Тем не менее он старался казаться несломленным, и когда капитан Лаггер легонько щелкнул ногтем по целлулоиду планшетки, гремлин вскинул перепончатую лапку в нацистском приветствии. И это еще раз доказывает нехитрую мысль, что сволочи от нормальных людей отличаются не по полу, расе, вероисповедованию или, скажем, росту, они отличаются неистребимым и постоянным желанием сделать пакость другим людям, даже в тот момент, когда им самим хорошо.

Капитан Лаггер холодно улыбнулся пленному гремлину, и по этой улыбке можно было судить, что того ожидает в самом ближайшем будущем. Но это были уже его, а не наши обязанности.

А еще через час я проводил в ночной полет Лялю.

Дул ветер, по черному полю бежали редкие извилистые змейки поземки.

— Я напишу, — сказал я. — Я обязательно напишу.

Рукой в колючей варежке она провела по моей щеке.

Из-за ее спины высунулся гремлин. На нем был неуклюже сшитый из овчины полушубок и шапочка, напоминающая буденновский шлем. Гремлин помахал мне рукой.

— Все будет хорошо, мальчик, — сказала, забираясь в свою кабину, майор Горькавая.

Покачивая крыльями, самолеты выруливали на старт. Двигатели увеличили обороты, и машины, словно фантастические птицы, тяжело поднимались в воздух. Я смотрел, пока они не исчезли во тьме, и не мог заставить себя уйти с поля, запоздало понимая, что я так и не сказал Ляле чего-то очень важного для нас обоих.

— Пора, — сказал Дворников, подойдя сзади. Звучно усмехнувшись, он ядовито добавил: — Не грусти, Аркаша, не последняя баба в твоей жизни.

И я еле сдержался, чтобы не вмазать старому гусару по улыбающейся физиономии, хотя и понимал, что он всего лишь хотел меня ободрить.

— Я напишу, — сказал я вслед улетающему во тьму самолету. — Я обязательно напишу.

Глава седьмая

Огонь ледяного ада

Но написать Ляле я не успел.

Сразу после нашего возвращения в расположение войска перешли в наступление под Волховом. Тогда мы еще не знали, что началась трагическая и печальная Любанская операция, целью которой стало оттеснение противника от Ладожского озера. Основной задачей являлось снятие блокады Ленинграда. В первые дни все повеселели. Ходили слухи, что в Ленинграде очень нехорошо, мизерные пайки выдаются по карточкам, практически население голодает. Деблокада означало возвращение в город нормальной жизни.

Наступление оказалось неудачным, а наш полк угодил в самое пекло. Войска по мере продвижения встречали все возрастающий отпор врага. И немцы, и мы несли большие потери.

А наш полк после ожесточенных боев попал в окружение. Случилось это в начале февраля сорок второго года.

Что происходило вокруг, мы узнали позже. Но тогда мы оказались в окружении немцев, в редких лесах, встающих над потревоженными торфяными болотами. Отбиваясь от немцев, мы уходили в глубь замерших болот. Леса вставали перед нами ободранными, изломанными деревьями. Иногда по нескольку дней нечего было есть. Морозные ночи вгоняли в тоскливое отчаянье.

В нашей группе оказалось восемь человек. Командование взял на себя капитан Скиба. За эти дни он потемнел и осунулся, потеряв десяток килограммов, но живости своей не потерял. Кроме Дворникова, Вострикова и меня, в группу входили четверо красноармейцев. Фамилии их я помню до сих пор — Богданов, Лазарев, Батька и Ванюк. Имена, правда, уже стерлись из памяти. Винтовки свои они бросили, сняв с них затворы, и вооружились немецкими автоматами. Машинки были капризными, за ними следовало постоянно следить, но в скоротечном бою они здорово выручали. Автоматы были и у нас, хотя с табельным оружием мы не расставались.

Мы шли на северо-восток, оставляя за собой сплетенные из прутьев времянки ночлежек. Постоянный холод и голод, терзавший наши желудки, воспринимались с отстраненным равнодушием. Обросшие, грязные, в разношерстной одежде, которую мы брали у мертвых, чтобы не замерзнуть, наша группа выглядела жалко. Случившиеся бои перемешали войска, можно было в любое время нарваться на группу немцев, которые по неосторожности вклинились в расположение наших частей и теперь в свою очередь отходили в расположение своей группировки «Яшке». Обе стороны были обозлены случившимся положением, поэтому в стычках оказывались беспощадными. Пленных обе стороны не брали — их некуда было вести. Тяжелораненых добивали из милосердия — их невозможно было вынести.

Иногда мы наталкивались на места прошедших боев. Торфяники были перепаханы разрывами снарядов и гранат, всюду вповалку лежали мертвые тела, валялась разбросанная амуниция, окровавленные бинты, мертво смотрели в небо разбитые пулеметы, валялись вверх колесами маленькие курносые сорокапятки. Преодолевая брезгливость, мы осматривали убитых. У них могло оказаться то, что помогло бы нам выжить. У убитого немца в ранце мы обнаружили большую целлулоидную упаковку с запрессованными в нее большими белыми таблетками. Капитан Скиба знал, что это такое.

— Сухой спирт, — сказал он. — Ищите такую металлическую коробочку, — и руками показал ее размеры.

Нашлась и коробочка. Она быстро раскладывалась, превращаясь в маленькую спиртовку. На специальную горелку ложилась таблетка, ее поджигали. Пламя было бледным и едва заметным, но не гасло даже при резких порывах ветра. Мы насыпали снег в котелок, ставили его на спиртовку. А через двадцать минут пили горячее подобие компота, сваренного из кроваво пламенеющей по кочкам клюквы. Несладкий, он все-таки напоминал уже почти забытую нами еду. Желудок сразу начало резать тупая боль. Приходилось терпеть. Хотелось как-то отвлечься от происходящего с нами.

— Хитрые фрицы, — сказал Востриков, разглядывая железную спиртовку. — Удобную вещь соорудили. Незаменимая штука в походах и путешествиях.

— А они всегда этим отличались, — вздохнул Дворников. — Любят, гады, удобства!

Кроме спиртовки в ранце, среди прочих мелочей, оказалось несколько упаковок презервативов и колода порнографических карт. Презервативы Дворников брезгливо выбросил — за ненадобностью, а колоду карт сунул себе в сидор и теперь на привалах их разглядывал с сочными комментариями.

У убитого русского санинструктора мы нашли полную фляжку спирта и поблагодарили бойца за запасливость. На привале мы помянули его душу.

— Да, перепахала здешние леса смерть, — сказал капитан Скиба.

— Лет пятьдесят теперь кости лежать будут, — вздохнул Востриков. — Как после гражданской.

— Ты-то про нее что знаешь? — покосился в его сторону капитан.

— Отец рассказывал, — сказал Востриков. — По нашим местам много разного народу прошло — и Махно, и буденновцы, и Шкуро.

Когда мы натыкались на трупы, отец Федор читал над ними короткую молитву. Можно не верить самому, но человека, который всерьез уверовал и от своего не отступится, заслуживает уважения. Востриков верил.

Бойцы, что волею судьбы оказались с нами, больше общались между собой. Понятное дело, все четверо были из одного взвода, вернее, они были единственными, кто из этого взвода остался в живых. Двое из них были легко ранены, раны гноились, поэтому постоянно приходилось менять на них повязки. Бинтов не было, мы использовали старые, кипятя их в специально отведенном для того котелке, который сняли с убитого немца. Между прочим, удобная была вещица — с пеналом для ложки и вилки, с крышкой, которую можно было мгновенно превратить в посудину для чая. Бинты вымораживались на морозе и досушивались прямо на теле — другого варианта просто не было.

Первую страшную находку, которая предшествовала жуткой встрече, мы сделали в двух километрах от брошенной всеми деревни Маврино, когда наткнулись на разбитые позиции наших минометчиков. Сразу было видно, что минометчикам крепко досталось с воздуха. Повсюду были воронки и валялись мертвые тела.

Мы подошли ближе. Мороз приглушал запах тления, пахло в общем-то, сносно, а мы были слишком измучены переходом, поэтому не сразу обратили внимание на мертвецов. И, как быстро выяснилось, зря! Мертвецы были необычными. Нет, покойники всегда остаются покойниками, кости редко тревожат воображение живых, особенно на войне. Но эти выглядели очень странно. От них оставалась только внешняя оболочка, только кожа, задубевшая от холодов. Видели вы когда-нибудь надувную куклу, из которой выпустили воздух? Так вот, эти мертвецы именно так и выглядели: желтая кожа, сморщенная, скрученная, теряющаяся среди тряпья, когда-то бывшего обмундированием. Ощущение было, что на каждого из них напала огромная пиявка и высосала все, вплоть до костей, оставив только кожу.

Потрясенные, мы смотрели на убитых.

Востриков мелко крестился, забыв о своих обычных молитвах, его примеру последовали два красноармейца постарше.

Капитан Скиба присел, брезгливо тронул пальцами желтую кожу, вытер пальцы о шинель.

— Хотел бы я знать, что здесь случилось? — пробормотал он.

Украдкой я пересчитал мертвецов. Одиннадцать пустых оболочек, когда-то бывших людьми.

— Капитан, — подал голос один из красноармейцев. — Надо отсюда уходить, и как можно быстрее. Не знаю, как вы, а я такого никогда не видел. Это что ж с ними немцы делали, а?

— Это не немцы, — сказал Дворников в морозную пустоту. — Немцы такого бы просто не смогли. Технически такое сотворить просто невозможно. Да и незачем!

Это он, конечно, сказанул — технически! Какую же технику надо было иметь, чтобы высосать человека досуха вместе с костями? Мне это опять напомнило «Борьбу миров» английского автора, который я читал еще в детстве в одном из журналов. Там тоже марсиане, прилетевшие на Землю в стальных цилиндрах, отцеживали нашего брата по полной программе и погибли от земных микроорганизмов, которые жили в человеческой крови. Что и говорить, было бы желание полакомиться плотью, а технические приспособления найдутся.

Задерживаться на этом страшном месте мы не стали.

Деревня Маврино казалась заброшенной. Да и деревней восемь домов с сараями можно было назвать с большой натяжкой. Длительное время мы наблюдали за домами с опушки леса. Были бы там люди, они давно бы себя выказали — на двор выскочить по нужде, дров набрать, а если бы немцы или наши дома занимали, обязательно прохаживался бы часовой. Но за два с половиной часа мы не увидели ни одного человека, поэтому капитан Скиба решил рискнуть. Уж очень хотелось отдохнуть в четырех стенах!

В доме, куда мы зашли, никого не было. Здесь даже запах стоял нежилой и выстужено все было. Капитан назначил порядок дежурства, Дворников сразу же отправился в сарай за дровами, а остальные начали устраиваться. В первой комнате имелись широкие полати, на стене висела застекленная доска, на которой белели остатки торопливо сорванных фотографий. Видно было, что хозяева покидали дом в великой спешке, и вместе с тем они ничего личного не хотели оставить немцам. В подполе даже оказалось несколько кадушек. Одна из них до половины была наполнена кислой квашеной капустой, среди узорчатых смородиновых листьев в мутном рассоле плавали огурцы. Мы немного подхарчились. В деревянном шкафчике, висящем на стенке комнаты, один из красноармейцев обнаружил полплитки прессованного грузинского чая и мешочек со слегка заплесневелыми сухариками из черного хлеба. Вот это было совсем замечательно! Дворников и еще один красноармеец принесли из сарая по охапке дров, и вскоре в печке гудело пламя. Немного беспокоило, что дым из трубы демаскирует нас, но успокаивало то, что места здесь были уж очень глухие.

Согревшись и попив крепкого горьковатого чая, бойцы разнежились, и их потянуло в сон. Да что там говорить, мне самому неудержимо хотелось спать. Однако мы накипятили воды, промыли раны красноармейцам. Даже простирали бинты с кусочком хозяйственного мыла, который сохранил один из бойцов. Кусочек был маленький — в половину спичечного коробка, но его хватило на то, чтобы постирать бинты и побриться по очереди трофейной бритвой «Золинген», которая нашлась у капитана Скибы.

Довольно быстро в доме стало тепло. Местные дома строились так, чтобы обеспечить тепло в доме при минимальном расходовании топлива. Востриков уселся на пол в углу и уткнулся в свою библию, красноармейцы, свободные от дежурства, не стали терять времени и забрались на полати, откуда уже слышался их разномастный храп и сонные постанывания. Капитан Скиба с самым серьезным видом изучал содержимое своей планшетки, куда он складывал все документы, обнаруженные у убитых. Планшетку эту ему подарила майор Горькавая, и, судя по тому, как они прощались, что-то между ними случилось. Майор даже слезинку с ресниц смахнула, и я так думаю, что не зря.

Мы с Дворниковым тоже устроились на полатях, благо места пока еще хватало. Некоторое время я боролся со сном и думал о Ляле. Плохо, что я ей не успел написать. Она подумает, что я трепло, или — что еще хуже — решит, что меня убили. У меня никогда не было девушек, поэтому я лежал и вспоминал, как мы целовались у них на аэродроме. Ее запросто могли сбить в любом из полетов, ведь последнее время в связи с наступлением они летали на бомбежки даже днем. А что такое фанерный биплан против «мессершмитта»? Игрушка, и только! Потом я вспомнил о гремлине и немного успокоился. Если он способен своими перепончатыми лапками сваривать металл, то, наверное, и на многое другое способен. И про майора Горькавую капитан Лаггер говорил, что она летчик от бога.

Рядом со мной расположился Дворников и, возбужденно сопя, рассматривал порнографические карты, которые забрал у убитого немца. Лицо у него было похотливым, я вдруг подумал, что этот самый начальник штаба полка, которого я не разу в жизни так и не увидел, наверное, с таким же выражением смотрит на Лялю. От этого стало совсем погано на душе, а Дворников словно уловил мое настроение. Он сунул мне под нос карту, на которой была изображена сисястая пышнотелая немочка с затейливой прической и японским веером в руке.

— Слышь, студент! Как тебе эта кисочка? Доберемся до Германии, обязательно ее найду. Ох, мы с ней и пошепчемся по вопросам полового воспитания и роли чубаровцев в сексуальной жизни Ленинграда!

Я отвернулся.

После этих слов Дворникова мне о Ляле почему-то даже думать расхотелось. Вроде бы я ее унижал своими мыслями. Усталость дала о себе знать, она даже обиду на Дворникова пересилила.

Я быстро заснул, а проснулся от истошного вопля снаружи.

Как стремительно улетает сон, если тебе начинает грозить опасность!

Дворников и капитан блокировали окна, а мы с Востриковым, похватав автоматы, в расстегнутых гимнастерках выскочили на улицу. Никто по нам не стрелял, а истошно орал боец в нательной рубахе, в галифе и сапогах. Видимо, он выходил на улицу по своим неотложным делам, когда его что-то испугало. Мы бросились к нему. Кучкой на мерзлой земле с полосками задержавшегося снега лежали шинель, хэбэ, шапка и сапоги часового. Рядом валялся автомат, из которого не сделали ни одного выстрела. Тронув шинель, мы увидели все ту же жуткую картину — от рядового Богданова осталась только внешняя оболочка — кожа с ногтями и пышной копной давно немытых волос. Ужас сковал нас, и в чувство меня привел крик Скибы:

— Что там, сержант?

— То же, что у минометчиков, — отозвался я. — Похоже, эта тварь поселилась где-то здесь.

— Вот он! — криком оборвал меня Востриков.

Я повернулся.

Такого я еще никогда не видел и ни в одном журнале, ни в одной книге о чем-то подобном не читал. Разумеется, это был хищник, если ему пришлась по вкусу человеческая плоть. Но как он выглядел! Представьте себе угольного цвета конусообразный мешок, неторопливо скользящий над землей. Глаз у этого существа не было видно, но, несомненно, он ощущал наше присутствие, потому что недвусмысленно приближался к нам — бесшумно и неторопливо. От него исходила смертельная угроза. Он был уже довольно близко — мы различали складки на его теле, под черной шкурой просматривалось движение мышц, дающих хищнику возможность двигаться.

Не сговариваясь, мы с Востриковым вскинули автоматы. Перед лицом смертельной опасности пришел в себя и боец, обнаруживший мертвого товарища. Бросившись на землю, он схватил автомат погибшего. Короткими очередями почти в упор мы принялись расстреливать черный конус. С такого расстояния не промахнулся бы и мальчишка. Мы видели, как пули выгрызают ямки на теле существа, из ран начала выплескиваться бурая жидкость. Существо на мгновение остановилось, а потом резко увеличило скорость своего приближения к нам. Возможно, хищник достал бы кого-нибудь из нас. Положение спасли капитан Скиба и остававшиеся в избе люди.

После их выстрелов конус застыл, а затем стал медленно опадать на землю. Он именно опадал, словно дырявый шар, плоским черным блином растекаясь по мертвой земле. Через некоторое время от него осталась только дрожащая черная лужа, которая начала стремительно испаряться, несмотря на морозную погоду. Некоторое время мы остерегались подойти к останкам хищника, а когда решились, на месте, где его остановили выстрелы, осталось лишь темное пятно, поверх которого желтели автоматные пули. Количество их указывало на то, что мы успели изрядно его начинить свинцом и латунью.

— Черт! — сказал Дворников. — Что это было?

С таким же успехом он мог спросить, когда окончится война или выберемся ли мы из окружения. Ну, сами посудите, кто ему мог ответить на этот вопрос?

— Дерьмо, — сказал молодой красноармеец по фамилии Батька. — Какого парня загубил! Мы с Богдановым от Вильно шли. Откуда здесь эта пакость?

— Результат невнимательности, — сказал капитан Скиба. — Надо было сразу пройтись по деревне. Обрадовались, что в доме никого нет. Где вы его первый раз заметили?

— Вон у того дома, — показал рукой Востриков.

— Придется его осмотреть, — принял решение Скиба.

— Надо ли? — с сомнением возразил Дворников. — Все равно уходить — мы здесь и так изрядно нашумели. А тварь, быть может, здесь не одна. Только патроны на них переводить!

— Парниша! — невесело хмыкнул капитан. — Не учите меня жить!

Черных тварей в соседнем доме не было.

И все остальные дома были пустые.

А в доме, около которого мы заметили страшный конус, находился медсанбат. Там было около тридцати раненых, когда в дом пришла эта тварь. Вы и сами можете представить, что мы там обнаружили…

Из деревни мы ушли сразу же. Я думаю, что не нашлось бы во всей армии смельчака, который остался бы в деревне еще на ночь. Во-первых, бесшумность, с которой конус подбирался к своим жертвам, пугала и настораживала, во-вторых, мы и в самом деле нашумели стрельбой по хищнику, не зная, есть ли поблизости немцы. А в-третьих, сработал простой инстинкт самосохранения, тем более что в бывшем медсанбате мы обнаружили кладку странных кожистых яиц, висящих в углу, затянутом черной толстой паутиной. Стрелять мы не стали, но, уходя, подожгли дом. Уходили мы в сумерках, и зарево горящего дома довольно долго освещало нам путь.

— О том, что случилось в Маврино, нам лучше помалкивать, — сказал капитан на первом же привале. — Никто не поверит. А мы из окружения все-таки. Маленькое недоверие всегда сулит большие неприятности.

— И все-таки, — задумчиво сказал Дворников. — Странное существо… Как вы думаете, капитан, оно является местным обитателем или откуда-то пришло?

— Не знаю и не хочу знать, — сказал капитан. — Забыть не могу то, что мы увидели в доме. Представляете, что чувствовали раненые, когда эта тварь подползала к ним и начинала высасывать их досуха. Еще живых! Такую дрянь надо сбрасывать в немецкое расположения, чтобы немцы все ощущали на собственной шкуре.

— Отдохнули, — вздохнул красноармеец Батька и густо затейливо выматерился.

Где-то в нескольких километрах от нас началась беспорядочная стрельба, в небо полетели красные и зеленые огоньки трассирующих пуль. Похоже, что выходящая из окружения группа нарвалась на немцев, и теперь неподалеку от нас шел жестокий бой.

Капитан Скиба посмотрел на часы и поднялся с пенька, на котором сидел.

— Ну, славяне, подъем, — сказал он. — До Питера еще далеко, а силы не беспредельны.

Мы снова тронулись в путь.

Ночь стремительно опускалось на ледяное пространство торфяников, высветились первые звезды, тонкорогий месяц повис на востоке, а в небе негромко урчали моторы — ночные бомбардировщики уходили бомбить немцев. Возможно, что одним из самолетов управляла Ляля.

Глава восьмая

Возвращение к своим

К своим мы вышли в середине февраля.

Незадолго да этого мы столкнулись еще с одной загадочной историей. Представьте себе обширную заснеженную поляну, на которой стоят четыре немецких полугусеничных бронетранспортера и двое аэросаней, очевидно захваченных немцами у наших. О том, чтобы немцы строили подобные конструкции, я ничего не слышал.

— И правильно, — сказал Дворников, — Откуда? Да и незачем им аэросанями заниматься. У них в Европе таких сугробов нет, там климат мягче.

— Привыкли, суки, к теплу, — сказал капитан. — Ничего, ничего, пускай поиграют в снежки. Мы из них еще снежных баб лепить будем.

Неторопливо, соблюдая осторожность, хотя и так было видно, что техника брошена и рядом с машинами нет ни единой живой души, мы подошли ближе.

— Найди какую-нибудь емкость, — приказал Скиба Дворникову, — отлей бензинчика. Пригодится, костер развести.

Сергей Семенович кивнул.

Странное дело, техника была на первый взгляд исправной, даже удивительно было, что немцы все бросили и ушли.

Вернулся Дворников и сообщил, что во всех бензобаках сухо. Это уже что-то объясняло. По крайней мере, понятно было, почему немцы все бросили и ушли. Без бензина много не наездишься.

— Только вот что странно, — сказал Дворников, прикрывая нос варежкой с одним пальцем. — Я там заодно шмотки поискал. Веришь ли, командир, ни одной тряпки. И жратвы никакой.

Детальный осмотр машин еще более усилил наше недоумение.

Никаких вещей в брошенных машинах и в самом деле не было, более того, сиденья в бронетранспортерах и аэросанях скалились оголенными пружинами. Дерматин и ватные прокладки с них тоже бесследно исчезли. А вот оружием — нашим и немецким — можно было свободно вооружить два-три взвода. Но кто бы в разгар боев бросил оружие, машины и ушел? Не было среди немцев дураков. Создавалось впечатление, что они подверглись неожиданному нападению, возможно даже, той самой твари, с которой мы столкнулись в деревне Маврино.

— Возможно, возможно, — нетерпеливо сказал капитан Скиба, — значит, следует быть внимательнее. Ну, пошли что ли? Тут нам нечего делать.

Мы отошли совсем недалеко. Сзади послышался треск. В морозной тишине он хорошо был слышен. Скиба взмахнул рукой, призывая к осторожности и вниманию.

Обернувшись, мы увидели то, что поразило наше воображение и на некоторое время лишило дара речи. Бронетранспортеры и аэросани медленно оседали, превращаясь в прах, в ничто. Можете себе это представить? Металлические броневые громадины, предназначенные для ведения боя и перевозки пехотинцев, превращались в кучки темного праха, которые медленно разметала поднимающаяся поземка.

— Ничего себе, — сказал красноармеец Батька. — Да что же это такое?

— Что, что, — устало сказал Дворников. — Да какая разница? Было — и нет. Вон Вострикова спроси — он о чудесах все знает.

А через два часа мы столкнулись с немецкой полевой разведкой, шедшей в наш тыл. Их было пятеро — рослых, уверенных в движениях, невозмутимых парней, готовых отреагировать на любой хруст, на малейшее движение в кустарнике. Они шли в советском обмундировании, поверх которого немцы надели пятнистые маскхалаты, более всего подходящие для работы в сложившихся погодных условиях. Даже на груди у каждого из них висел самый настоящий ППШ, вещь редкая, только начавшая поступать на вооружение нашей пехоту. Мы едва не купились на их амуницию и не вышли к ним навстречу. Не сомневаюсь, что они положили бы нас на месте — они шли за языком, а на кой черт им сдались несколько обросших окру-женцев, потерявших представление о днях и не знающих ничего об оперативной обстановке последних дней. Нас выручило то, что немцы остановились и, разглядывая развернутую карту, принялись совещаться. Говор на чужом языке открыл нам глаза. К тому времени мы уже были осторожными и хитрыми. Блуждания в лесах многому научили нас. Капитан Скиба показал два пальца и ткнул ими влево. Дворников и один из бойцов осторожно отползли влево, а я с Батькой двинулся направо, не ожидая дополнительной команды. Таким образом, мы образовали перед немецкой группой нечто вроде полукружия. Еще не догадываясь о нашем существовании, немцы двигались в сторону засады. Они не успели даже испугаться. Автоматы в ближнем бою — страшная штука, мы порезали немцев в упор, никто из них даже не успел вскинуть ППШ, чтобы отразить нападение. Осторожно мы вышли из-за деревьев, чтобы осмотреть убитых и забрать оружие. Вот тут-то и случилось несчастье. Один из немецких разведчиков был тяжело ранен, но нашел в себе силы, чтобы встретить нас длинной очередью. Стрелять он умел — первыми же выстрелами он положил одного из красноармейцев, еще одна пуля попала в плечо капитана. Немца мы немедленно добили, но это ничего не изменило. Капитан Скиба сел, прислонившись к высокому сосновому пеньку, из которого тянулись в серое небо ярко-зеленые веточки хвои, морщась от боли, подозвал меня.

— Осмотрите немцев! — приказал капитан.

Как и следовало ожидать, документов при них не было. И вообще ни единой бумажки, могущей дать представление об их принадлежности. Наверное, у них, как и у наших, был заведен порядок, по которому, выходя в поиск, разведчики сдавали награды и документы на хранение. У одного из убитых в видавшей виды советской противогазной сумке находились бинты, йод, какие-то таблетки и две плитки толстого пористого шоколада в шуршащей обертке из фольги. У него же на поясе в ножнах висела финка с наборной ручкой из цветного плекса. На ручке была выжжена надпись: «Да хранит тебя, Вася, Бог!», похоже, финка тоже была трофеем, взятым у убитого им русского.

Забрав автоматы, мы вернулись к капитану. Финкой, взятой у диверсанта, я взрезал гимнастерку. Пуля задела кость, поэтому правая рука капитана бессильно висела вниз. Болевой шок, который продлится несколько дней. С такими штуками я уже был знаком и мог о них судить если не профессионально, то здраво. Взятыми у немцев бинтами мы перевязали рану капитана.

— Это хорошо, что мы на разведку наткнулись, — сказал капитан. — Если разведка, значит, наши где-то рядом.

— Идти сможете? — спросил я.

Скиба кивнул, оперся здоровой рукой о пенек и тяжело приподнялся. Ему было нехорошо.

Тащить его сил не было, поэтому передвигались мы, как старички, что до войны гуляли по Летнему саду, — пройдутся немного, на скамеечке посидят, делая вид, что любуются открывающимися им природными красотами. На красоты нам было наплевать, да и не было особых красот в мертвом мерзлом лесу и дышащих, несмотря на мороз, торфяниках. А вот осмотреться, прежде чем идти дальше, — следовало. Немцы шли без особой оглядки — и вот результат, мы идем дальше, а они лежат в торфяниках, ожидая оголодавших волков, чей вой мы не раз слышали по ночам, и воронье, которое с хриплым карканьем лениво слеталось на место очередной тризны. В эту зиму им было много еды, черные птицы ожирели, летали с трудом и внешним видом напоминали горбоносых гробовщиков, у которых можно было заказать гроб с кистями и глазетом.

За время наших странствий по стылым лесам я много думал о странном существе, с которым мы воевали у деревни Маврино. Глупо было бы считать его каким-то инопланетным гостем, скорее всего это существо было исконным обитателем болот, которого выгнала из своих тайных угодий война. А может, его привлекла сама возможность безнаказанно пожировать на бесчисленных трупах. До войны о нем никто не слышал, разве что по окрестным деревням ходили страшные сказочки об ушедших в лес и бесследно исчезнувших там грибниках и охотниках. Но вот началась война, и она выгнала этого жуткого убийцу к людям. О механизме убийства и способах поглощения плоти я старался не думать, слишком уж жутко было представить, как это существо неторопливо вползает в избу, набитую ранеными, и начинает неторопливо поглощать ближайшую жертву на глазах у всех остальных. Еще страшнее было представить, что чувствовали бессильные люди, не имеющие возможность бежать, когда убийца придвигался все ближе и ближе к ним, уверенный в своей безнаказанности. Легче было столкнуться в рукопашной с эсэсовцами, чем пережить то, что испытали раненые! И еще страшнее было представить, что, вот мы победим, отбросим немца, в этих местах снова воцарится сонный мир, а такая же тварь будет ползать по болотам, таиться под елями в ожидании беспечной жертвы. Для себя я уже решил: после войны надо будет обязательно пройти по этим местам, поймать хоть одну такую тварь, чтобы ее внимательно исследовали ученые, а всех остальных безжалостно выжечь, чтобы от них, как от убитой нами, остались лишь черные пятна на мерзлой земле.

Уже утром мы наткнулись на боевое охранение.

— Кто идет? — крикнули откуда-то сбоку.

Я едва не засмеялся, захватывая губами сухой хрупкий снег.

Мы давно уже ползли и тащили за собой на ремнях обессилевшего капитана. Ремни были короткие, тащить грузного, хотя и изрядно отощавшего Скибу было не так-то легко, поэтому мы даже обрадовались окрику. Слава Богу, это были не немцы!

Уже в окопе нас окружили добротно и тепло одетые бойцы, которые без особого удивления, но с видимой жалостью разглядывали нас. Видимо, мы были не первыми, кто из окружения выходил на них.

— Как Ленинград? — спросил Скиба, устало прикрывая глаза.

— Держится, — отозвался кто-то из бойцов. — С продуктами туго и бомбят каждый день. Немцы дальнобойную артиллерию подтянули.

Капитана Скибу отправили в госпиталь. Его рана оказалась даже серьезнее, чем мы предполагали. Мы-то по наивности своей полагали, что все кончилось. На самом деле все только начиналось. За нас взялись коллеги. Им было наплевать на то, что мы их коллеги. Им было плевать на то, что мы им принесли различные немецкие документы, карты, удостоверения и личные документы убитых немцев, включая наградные книжки. Они не верили ничему. Изо дня в день каждого из нас допрашивали хмурые подтянутые ребята, в глазах которых сквозило недоверие к каждому нашему слову. Сколько раз каждому из нас пришлось рассказывать о своих блужданиях в немецком тылу. И каждый раз наши истории тщательно сравнивались с предыдущими рассказами, выискивались неточности, исследовались нюансы. Держали нас порознь. Меня допрашивали двое: лейтенант Каверин и старший сержант Гауда. Каверин показался мне несдержанным, иногда он срывался на крик, стучал кулаком по столу, требуя признаться, когда и кому из немцев я дал согласие на сотрудничество. Старший сержант был спокойнее, наверное, поэтому я попросил у него бумагу и ручку, чтобы написать письмо Ляле.

— Зачем тебе? — заинтересовался старший сержант.

Узнав, что я хочу написать письмо девушке, старший сержант неприятно засмеялся и, всхрапывая, сказал:

— Чудак человек! Тебе, может, о спасении души подумать пора!

Но бумагу и ручку дал. Я долго сидел, но так ничего и не написал. Вдруг подумалось, что я этим письмом могу Лялю в неприятности втянуть. Мне самому моя дальнейшая судьба неизвестна была.

Больше всего мне хотелось увидеть этих лощеных ребят там, откуда мы пришли. Хотелось бы взглянуть, как они прошли весь этот путь, справились бы с мешкообразным чудовищем или драпанули бы без оглядки от него, как бы поступили при встречах с немцами — вступили бы в бой или вышли к ним с поднятыми руками? Не знаю, чем бы все это кончилось, я уже был на пределе. Но где-то наверху, выше наших мучителей, у нас был неизвестный покровитель.

Неожиданно для нас допросы кончились и всех нас направили в формирующийся из окруженцев стрелковый полк. Мне было все равно.

Лейтенант Каверин перед отправкой подошел ко мне протянул руку.

— Извини, если что, — сказал он. — Сам должен все понимать, одно дело делаем.

Я его руку пожал, хотя больше всего мне хотелось врезать ему в ухо, да так, чтобы по земле покатился. Хотя, с другой стороны, он ведь действительно свою работу выполнял. Немцы в сорок первом много разных уродов в наш тыл засылали, службы по зачистке тыла с ними справляться не успевали. Да и дезертиров хватало. А человек, который передовую с оружием в руках оставил, превращается в зверя. Ему терять нечего, при любом раскладе его, скорее всего, к стенке поставят. И все-таки у меня об этих допросах самые нехорошие воспоминания остались, а что касается Дворникова, то он весь трястись начинал, когда мы об этом заговаривали. Ему и службу в «Остехбюро» припомнили, и знакомство с расстрелянным Владимиром Ивановичем Бекаури, и с другими конструкторами, что перед войной в лагеря угодили. Сергею Семеновичу белыми нитками шили, что он неразоружившийся внутренний враг, который, находясь в тылу у немцев, пошел на сотрудничество с абвером и гестапо. И только вмешательство сверху спасло ему жизнь. Знать бы только, кого за это вмешательство благодарить!

И попали бы мы все взводными в какой-нибудь стрелковый батальон, только и на сборном пункте о нас не забыли. Выкликнули наши фамилии, вышли мы, а с нами еще один лобастый парнишечка, который до войны в уголовном розыске города Сосновый Бор работал, провели нас в комнату, где еще стояло большое черное пианино (сборный пункт на территории музыкальной школы располагался).

На стуле рядом с пианино сидел лощеный старший лейтенант, даже волосы у него были прилизаны и расчесаны на пробор.

— Так, — сказал он. — Я лейтенант Соколовский. До возвращения из госпиталя капитана Скибы будете служить под моим началом. Заранее предупреждаю, я сказок не люблю, поэтому ваш бред относительно гномиков, живущих в моторах, или овраги, которые внушают ужас бойцам, читать не намерен. И будьте, уверены, раз уж мне вас поручили, я сделаю из вас полноценное подразделение, которое исполнит все, что положено контрразведке.

Сказав это, он длинными ухоженными пальцами взял несколько звучных аккордов на пианино. По всему было видно, что с этим инструментом он неплохо знаком.

Мне Соколовский очень не понравился. Остальным, впрочем, тоже.

Отдав распоряжения, лейтенант отбыл. Мы проводили его взглядами, в которых он смог бы прочитать многое, но Соколовский был выше этого, и на наши взгляды не обратил никакого внимания. Мы для него были рабочими лошадками, обязанные слепо исполнять его приказы и положения армейских наставлений.

Лобастый, коротко стриженный парнишка небрежно сплюнул ему вслед, потом застеснялся собственной несдержанности, застыдился, что плюнул в культурном учреждении, где даже пианино стояло, и, слегка покраснев, сказал:

— Ну, будем знакомиться? Дроздов будет моя фамилия, — и еще гуще покраснев, добавил: — А зовут меня Пашей.

Через два дня мы выехали в действующую армию, а еще через день оказались рядом с передовой. Веские причины к тому имелись.

ЗАПИСКА ВЧ

Секретно

Ориентировка по Ленинградскому фронту от 22 марта 1942 года.

13 марта 1942 года в роще близ рокадной дороги между деревнями Гаустово и Любино с признаками насильственной смерти обнаружен обнаженный труп красноармейца 3-го отдельного батальона связи 11-й танковой бригады Краснюги Елены Дмитриевны, 1922 года рождения, призваной из города Борисоглебска Воронежской области. На теле имеются множественные повреждения, лица, совершившие данное преступление, не установлены.

16 марта 1942 года в балке близ деревни Гаустово с признаками насильственной смерти обнаружен труп сержанта РККА Родниной Алевтины Федоровны, 1919 года рождения, призванной из г. Сосновый Бор Ленинградской области, санинструктора медсанбата 4-го гвардейского стрелкового корпуса. На теле имеются многочисленные следы прижизненных пыток. Лица, совершившие данное преступление, не установлены.

17 марта 1942 года из расположения своей войсковой части в ХОЗО полка убыла связист 6-го МСБ 4-го гвардейского стрелкового корпуса Рощина Ирина Андреевна, 1929 года рождения, призвана военкоматом г. Луганска, к месту дислокации подразделения не прибыла, к месту расположения своей войсковой части не вернулась. При осмотре возможных путей следования труп Рощиной со следами насильственной смерти обнаружен в молодом ельнике в 3 километрах южнее деревни Махонино. И в данном случае лиц, причастных к совершению убийства, установить не представилось возможным.

По данным преступлениям возбуждено уголовное дело, расследование которого поручено прокуратуре фронта.

Учитывая, что во всех случаях личные вещи, деньги и документы, удостоверяющие личность, взяты не были, сведениями о передислокации войск и расположении штабов и командных пунктах убитые не располагали, возможно совершение указанных преступлений лицами, из числа постоянного состава частей, дислоцирующихся в районе совершенных преступлений, из числа ранее судимых за сексуальные преступления, имеющих неучтенные психические заболевания.

В связи с изложенным прошу ориентировать личный состав особых отделов, командиров подразделений, политруков на выявление лиц указанных категорий из подчиненного состава. Обращаю внимание на серьезность поставленной задачи, так как совершенные убийства разлагающе действуют на личный состав подразделений, сеют панику и дестабилизирует обстановку в районах, примыкающих к переднему краю. Начальники особых отделов вплоть до полкового уровня предупреждаются о персональной ответственности за ведение активного розыска и выполнение действий, указанных в данной ориентировке.

Подписал Хохлов.

Глава девятая

Оборотень

Сказать, что женщины были убиты, все равно, что ничего не сказать.

Осматривая эти багрово-белые, лишенные кожи тела, я не мог представить себе человека, способного совершить подобное. И на действиях диких зверей это совершенно не походило. Дикий зверь может порвать человека на части, но не станет так тщательно и трудолюбиво сдирать в него кожу. Если бы мне довелось увидеть нечто подобное до войны, я, скорее всего, упал бы в обморок. Но война меняет человека, она делает его менее чувствительным, сейчас я выполнял работу, на которую меня кто-то определил наверху. Поэтому приходилось думать о том, как поймать убийцу.

— Только без мистики, — сказал лейтенант Соколовский. — Что там у нас?

Я откинул простыню, и лейтенанту стало плохо.

Трупы женщин хранили в городском морге, в армии для этого условий нет. Седенький патологоанатом, которого все уважительно звали Василием Кузьмичом, только развел руками.

— Не знаю, что вам сказать, — он задумчиво пожевал губами. — На моей практике такое встретилось впервые. Одно могу сказать — это не зверь. Нет характерных для дикого зверя прикусов.

Если ему, прозектору с дореволюционным стажем, такого никогда не приходилось видеть, то что было говорить о нас. С надеждой мы смотрели на Пашу Дроздова, все-таки он когда-то работал в уголовном розыске и имел некоторый опыт в расследовании подобных дел.

Паша смущенно улыбался.

— Мужики, — сказал он. — Ну какой там опыт! Я больше по гопникам специализировался. А там все просто, чаще всего как бывало? Выпьет урка, денег на продолжение банкета нет, а трубы горят. Вот он и выходит на ночные улицы копейкой разжиться. Получишь задание, побегаешь по «малинам», да стукачки что-нибудь дельное шепнут, вот оно и сладится.

— А убийствами у вас кто занимался? — спросил я.

— Убийствами у нас Соломон Николаевич Стегин занимался, — смущенно сказал Паша. — Вот тот был специалист, в двадцатые годы еще начинал работать. Между прочим, он рассказывал, что одно время даже с Александром Беляевым работал, который потом знаменитым фантастом стал. Только я вам так скажу, у нас серьезных убийств не было, в основном бытовуха сплошная или опять же на почве уличного бандитизма.

Востриков копался в немецком ранце, который таскал за собой повсюду. Ранец этот по мере работы пополнялся разными диковинными вещицами. Кроме спиртовки, подобранной у убитого немца около у деревни Маврино, в ранце хранился пузырек из-под тройного одеколона, в который была налита святая вода. Востриков позаимствовал ее у какого-то попа в Тихвине. Там же лежал кусочек мощей святого Серафима, который ему кто-то из попов отжалел. Еще Востриков обзавелся слезами Богородицы, нацеженной еще до войны из плачущей иконы. Я даже не представлял, для каких целей все эти бесценные для Вострикова вещи могут быть использованы. К тому времени вождь объявил амнистию для церкви и предложил священником хоть пламенными проповедями поучаствовать в борьбе с захватчиками. Один раз я даже послушал проповедь в одной из церквей, куда меня затащил Востриков. К своему изумлению, я вдруг заметил, что в церкви немало красноармейцев, в основном, правда, довольно пожилых возрастов. Но поп и в самом деле показал себя пламенным трибуном, выступал он не хуже полкового комиссара, только голос у него был не в пример комиссару куда гуще и лучше поставлен. И все-таки я предпочел бы, чтобы они участвовали в войне более действенно, как, например, отец Федор, которому я удивлялся в последнее время все больше и больше.

После выступления мы заглянули к попу.

К моему удивлению, он был немногим старше нас. Они с отцом Федором быстро нашли общий язык, время от времени переходили на латынь, но я уловил главное — Востриков советовался с попом, рассказывая ему об убийствах женщин. Вообще-то делать это было не положено, гражданские лица не могли посвящаться в наши дела, но с этими убийствами все выглядело так мутно, что мы были бы рады даже малейшему просвету, который бросил бы свой луч на происходящее.

— Оборотень! — уверенно определил священник, выслушав Вострикова.

Я представил себе лицо лейтенанта Соколовского, после того как мы ему доложим соображения попа, и мне стало смешно.

— Отец рассказывал, их в революцию много повылезало, — серьезно продолжал священник. — И среди белых их хватало, и среди красных. Трудно сказать, где их было больше. А еще труднее — откуда они взялись. Появились — и все!

Я громко хмыкнул.

— А вы не смейтесь, молодой человек, — сказал с обидой священник. — Все очень серьезно!

Молодой человек! Только не ему было так называть меня. Это меня рассмешило еще больше, я буквально выбежал из комнаты. Даваясь смехом, под неодобрительные взгляды двух старушек, чьи головы были повязаны платками, выскочил на улицу. Не знаю, оборотень все это совершал или просто какой-то садист, но говорить об этом вот так серьезно я бы не смог. Когда я вернулся, оба священника производили какие-то странные манипуляции возле раскрытого деревянного ларца, окованного железом. Из ларца вился голубоватый дымок. Пахло ладаном.

— Да поможет вам Бог! — сказал церковник, доставая из ларца какой-то небольшой предмет и отдавая его Вострикову. Я присмотрелся — это было небольшое круглое зеркальце, из тех, что были модны до войны. Ну, помните, такие маленькие круглые зеркальца, в них еще с обратной стороны девчонки вставляли обрезанные фотографии своих парней, а замужние — детские или семейные.

Тогда я еще не понимал, зачем оно отцу Федору понадобилось.

И вот теперь мы сидели в расположении танковой роты, основу которой составляли восстановленные ПАРЭМом трофейные машины. На некоторых еще чернели немецкие кресты, и пахло внутри танков немецким одеколоном и еще какой-то пряной пакостью, от которой временами подташнивало. Но наши ребята и на этих машинах воевали, причем весьма неплохо.

Сквозь тоненькие стволы березок просматривалось пространство болота. Снег лежал редкими грязными кучками. Между березками, под ярким солнцем, подсыхали болотные кочки. Но впечатление сухости было обманчивым. Чуть ступишь в тень, нога, сочно хлюпнув, уйдет по колено в ржавую болотную гущу. А посмотришь вдаль — вокруг только плотная зеленая стена, в которую вплетены тонкие белые стволы. Только наблюдательный человек может различить среди листвы броню притаившихся в рощице танков.

У нас в расположении горел костер. Мы давно научились складывать его так, что ни сверху, ни со стороны его не видно. Костер даже не выдает себя дымом. В корявом закопченном ведре, что заменяет нам чайник, кипит, звучно пробулькивая, вода. Дворников, усевшись на болотную кочку, читает армейскую газету «Ленинский путь». На соседней кочке, что-то мурлыча себе под нос, бреется Востриков. Брить ему пока особенно нечего, но он старается выполнять этот ритуал каждое утро, а если не получается утром, то в течение дня. Кто-то ему сказал, что от постоянного бритья волосы растут быстрее и гуще, а наш отец Федор еще не оставил мысли стать священником. Хотя бы после войны. Поэтому он мечтал о густой окладистой бороде, которая так авторитетна для прихожан.

Неподалеку бойцы охранения установили зенитный пулемет, укрепив его на высоком пне. Ствол пулемета был устремлен в чистое голубое небо. От пулемета свисала тщательно заправленная металлическая, вороненая лента. Но вражеских самолетов не было. Тихо… Из кустов вышла невысокая женщина с ведром и толстой кистью, засучила рукава, размяла кисть о пенек и щедро плеснула оливковую краску на черный с белыми полосками фашистский крест… Женщина была молода. Нет, она не выглядела красавицей, но молодость делала ее курносое румяное лицо привлекательным. Женщина обошла танк с другой стороны и принялась за уничтожение второго креста. Закончив работу, она сунула кисть в ведро и села на броню, подставляя лицо солнцу. Глаза ее были закрыты, и лицо светилось умиротворенностью. Словно не вокруг никакой войны, и не танк, а забор она красила, подустала и уселась на скамеечку перед домом.

— Что за мадонна? — спросил Дворников, незаметно покинувший свою кочку.

Газета, свернутая в трубочку, торчала у него из-под мышки.

— Валя-танкистка, — сказал я.

— Я бы с ней в папу с мамой поиграл, — сообщил Дворников. — Как, Аркаша, хочется поиграть во взрослые игры?

— Это вас весна возбуждает, — сказал я.

Дворникова я немного недолюбливал. Человек он грамотный и по-своему интересный, спору нет. Но про женщин он всегда не слишком хорошо высказывался. Если верить ему, одни шлюхи вокруг были, которые только и мечтали, чтобы сильному мужику (а именно таковым он себя и полагал) в ближайших кустах отдаться. Пунктик у него такой был, и мне этот пунктик совсем не нравился. Уже позже я понял, что все это у него происходило именно из-за неудач на личном фронте. Сергея Семеновича к каждой юбке тянуло, а женщины его не замечали. Не обращали они на него внимание. Сергея Семеновича это злило и раздражало, вот он и отрывался словесно. Если бы Дворников этих тем не касался, он бы был интересным собеседником, особенно интересно его было слушать, когда он про свое «Остехбюро» рассказывал. Я даже не подозревал, что перед войной наши конструкторы такими штуками занимались. Дворников рассказывал, что они занимались вопросами использования радиоволн для обнаружения вражеских самолетов. Если радиоволну направить в сторону приближающихся самолетов, то она отразится и вернется обратно на приемник и обозначит себя точкой. По скорости возврата радиоволны можно легко рассчитать количество самолетов, откуда они приближаются и с какой скоростью. Если бы их разработки были завершены, то они получили бы надежное средство для предупреждения авиационных налетов. А еще они занимались разработкой подслушивающих устройств. У них даже микрофоны были чувствительные, способные за пятьдесят метров записать негромкую беседу. Но все-таки куда чаще Сергей Семенович говорил о женщинах. Отцу Федору его речи были не по душе, для него авторитетом был Иисус Христос, который прямо говорил о том, что нельзя прелюбодействовать. Востриков сразу начинал нашего старичка обрывать, раздражался, повышал голос. Мне кажется, Дворников иногда специально его дразнил. И меня тоже.

Но на этот раз он мысль свою развивать не стал. Посидел немного рядом со мной. Потом легко поднялся и направился к танку, на котором Валя отдыхала. Постоял немного, потом присел рядом с ней на броню, и они о чем-то оживленно заговорили.

Некоторое время я с ленивым любопытством наблюдал за ними. День был погожий, солнышко припекать уже начало, поэтому хотелось просто сидеть и ни о чем не думать. Но мысли вновь и вновь возвращались к неведомому убийце, который страшно калечил женщин. Особых успехов мы пока не добились. Тот же Дворников, посидев за картой вместе с Пашей Дроздовым, пришел к выводу, что у убийцы имелся свой транспорт. Иначе он бы просто не успевал к месту, где расправлялся со своей очередной жертвой. Расстояние между двумя рокадами было около семидесяти километров, и от деревни Гаустово до деревни Махонино было примерно столько же. Поэтому убийца должен был передвигаться на машине или, что было совсем невероятно, передвигаться со сверхъестественной скоростью.

— Ладно, — согласился лейтенант Соколовский. — Примем за версию.

За два дня мы перешерстили всех военных водителей, включая ВАДовцев, но безуспешно. У каждого из них было железное алиби, осмотры автомашин ничего не дали, зацепиться было не за что, поэтому мы пребывали в некотором унынии. Хотелось активных действий, но пока еще никто не представлял, с чего надо начинать. Что меня удивило, Востриков каждого из водителей незаметно для того разглядывал в зеркальце, полученное от священника. На мой вопрос, чего он хочет этим добиться, Востриков хитро улыбнулся, а потом рассказал такое, что я даже не знал, можно ли верить этому рассказу или нет. Если верить отцу Федору, мы имели дело с нечеловеческим существом, которое, используя гипноз, выдает себя за одного из военнослужащих. Но это не более чем личина, настоящий облик его можно увидеть лишь через зеркало, ведь через зеркало гипнотизировать человека невозможно, оно отражает то, что существует на самом деле.

О гипнозе у меня было весьма смутное представление. Нет, кое-что я слышал, даже бывал пацаном в Таврическом саду на представлении Орнальдо. В свое время черно-белыми афишами с изображением его глаз были обвешаны рекламные тумбы по всему городу. Огромные глаза и под ними белыми буквами «ГЛАЗА ОРНАЛЬДО!» На сцене он погружал в сон одновременно тридцать человек, отыскивал спрятанные предметы, угадывал мысли и желания, да мало ли поразительных фокусов он тогда демонстрировал ленинградцам! Но как можно скрывать себя на фронте, постоянно держать под гипнозом десятки, а то и сотни людей, я даже не представлял.

Самое страшное заключалось в том, что мы не знали, где эта тварь проявит себя в следующий раз. Пространство, на котором она оперировала, было слишком велико. В том, что, почувствовав вкус крови, оно не сможет сдерживаться, мы не сомневались. Вопрос был в том, как избежать лишних жертв. Каждый случай нападения означал чьи-то мучения, у меня даже скулы сводило, когда я вспоминал, что он сделал со всем предыдущими жертвами.

Последующие события развивались стремительно и страшно. В том, что он в первый раз проскочил наше сито, была роковая случайность. Мы искали убийцу среди водителей, а он им не был. Думаю, что рано или поздно мы это сообразили бы.

Но тут в поисковую работу вмешался сам монстр.

Исчезла Валентина. Ну, та самая девушка-танкистка, с которой накануне разговаривал Сергей Семенович. Хватились ее потому, что срочно потребовалось перегнать танк на бревенчатый помост, специально для него сооруженный. Становилось теплее, торфяник поплыл, и танку требовалась более надежная опора. К тому времени вся болотистая местность была в бревенчатых помостах, на которых устанавливали танки. Артиллерийские орудия и минометы, бревенчатые гати были переброшены через опасные места, и машины ездили по ним, когда начальство отправлялось решать свои служебные вопросы. Так вот, танк следовало срочно перегнать на бревенчатый помост, а Валентины не было. Разумеется, все были наслышаны о жутких нападениях, поэтому начальство тут же отправило своих бойцов на поиски девушки.

Ее нашли в черных еще безлиственных зарослях черемухи метрах в ста от расположения танковой роты. Не буду рассказывать, как она выглядела, убийца действовал в соответствии с однажды установленным им самим ритуалом. Жутко было даже подумать о том, что еще недавно эта девушка смеялась, болтала о чем-то с Сергеем Семеновичем Дворниковым, деловито закрашивала крест на трофейном танке и была полна юношеской энергии. Она была в том возрасте, когда любят весь мир и не боятся черных пятен, которые могут ожидать тебя в будущем. Да что говорить, мне самому тогда едва исполнилось двадцать три года! Самое жуткое — никто не слышал ни единого крика! Никто. Ни одного крика. Но невозможно было молча вытерпеть выпавшие на ее долю муки.

Однако убийца просчитался. Он напал днем, и его видели многие. Безнаказанность часто подвигает преступника на все более дерзкие поступки. Проведенный опрос позволил установить, что в расположении бригады был человек на машине. И этим человеком был начальник арт-вооружения майор Симонович. Мы искали водителя. А он сам был за рулем. Тогда еще не было приказа, запрещающего командному составу передвигаться без охраны и машины сопровождения с автоматчиками. Он появился только несколько месяцев спустя после этого случая и был связан с диверсионными актами немецкой разведки против руководящего состава армии.

Уже через час мы были в расположении его хозяйства.

Соколовский и Дворников отправились выяснять маршруты передвижения Симоновича в дни нападений, мы с Дроздовым и Востриковым блокировали рабочее место майора. В окно было видно, как Симонович сидит за простым домашним столом, подписывая поступившие за день заявки. У него было усталое симпатичное лицо с аккуратными рыжеватыми усиками. Он был спокоен. Глядя на это его спокойствие, я даже начал сомневаться в том, что на женщин и девушек нападал именно он. Ну нельзя было вести себя так спокойно после того, что ты сделал полтора часа назад! Но я ошибался. Я учитывал психологию человека, а Симонович им не являлся.

Первым это увидел Востриков. Увидел в свое зеркальце, замер потрясенно, и на лице его появились ужас и отвращение. Он перекрестился, толкнул меня и протянул зеркало. То, что отразилось в зеркале, могло вызвать шок и у более закаленного человека. Представьте себе существо, одетое в форму армейского майора, но человеком не являющимся. Нет, вы не можете его себе представить, человеческое воображение консервативно, оно всегда отталкивается от уже известных ему деталей. То, что я увидел в зеркало, с трудом поддается описанию. Над полевой гимнастеркой серело длинное лицо, абсолютно лишенное ушей и носа, с бледными невыразительными глазами, которые были едва заметны на серой коже. Выделялся только рот, большой круглый рот, лишенный губ и не скрывающий острых зубов, которые могли принадлежать только хищнику. Жуткий рот, заставляющий смотреть только на него и не замечать ничего остального.

И тут я допустил ошибку. Не учел положения солнца.

Солнечный зайчик пробежал по стеклу, отразился от потолка, кувырнулся на столе перед «майором». Серое лицо исказилось гневом. Несомненно, монстр понимал или точно знал, что можно увидеть, глядя на него через зеркало. Отбросив ручку, он вскочил из-за стола, на мгновение прильнул к стеклу окна. Это было отвратительное зрелище, пристальный цепкий взгляд его невыразительных глаз внушал потаенный ужас. Я поймал себя на том, что по моей спине ползут капли пота. «Майор» скрылся в глубине комнаты.

— Он все понял, — сказал я. — Он все понял, Федя!

— Нельзя, чтобы он сбежал! — отец Федор возился в своем ранце. — Надо его остановить!

— Остановим! — уверенно сказал Паша Дроздов и передернул затвор автомата.

Когда мы подбежали к дому, майор садился в «эмку». Выглядел он обычным человеком — плотный, рыжеусый, со спокойным несуетливым лицом. И в машину он садился безо всякой суетливости, понимал, гад, что торопливостью привлечет к себе ненужное внимание.

Несколько красноармейцев, куривших у входа дом, с недоумением наблюдали, как мы бежали к дому.

— Стоять! — крикнул Дроздов.

Машина взревела и, набирая скорость, ринулась прямо на нас.

Дроздов хладнокровно опустился на колено и дал очередь по машине. Я видел, как пули оставили на ветровом стекле цепочку звездчатых отверстий. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Некоторое время «эмка» продолжала движение, постепенно ее стало уводить вправо, она пронеслась мимо Дроздова, едва не зацепив его, и уткнулась радиатором в забор соседнего дома. Мы рванулись к машине, вскидывая автоматы и слыша яростные крики у себя за спиной. «Майор» был мертв, по крайней мере, две пули угодили ему в грудь. Востриков открыл дверцу со стороны водителя, и «майор» вывалился из машины, раскидывая руки по земле. Лицо его казалось смазанным.

— Бросай оружие! — крикнули у нас за спиной.

Обернувшись, мы увидели окруживших нас бойцов и спешащих к машине лейтенанта Соколовского и Дворникова.

— Отбой, славяне, особый отдел! — повелительно крикнул Дроздов, поднимая над головой свернутое удостоверение. — Опустить оружие!

— Что произошло? — вклинился в толпу Соколовский.

— Да вот эти… они нашего майора положили, — сказал рослый пожилой красноармеец в ватнике и пилотке. — Говорят, из особого отдела!

Но лейтенант уже не слушал их. Остановившись, он с ужасом разглядывал свисающего с водительского сиденья «майора». К тому времени метаморфоза уже завершилась, личины, скрывающей его страшную морду, не стало, обозначилось страшное серое лицо с дряблой кожей и хищно разинутым ртом. Зубы у него были… Никогда их не забуду. Острые, длинные, они напоминали циркулярную пилу, развернутую вовнутрь. И лапы… Руками их назвать уже было невозможно. Цепкие лапы с длинными пальцами, которые еще более уродливо удлиняли когти. Такими когтями можно было снять шкуру с медведя!

— Да что же это? — истерично и испуганно вскрикнул все тот же пожилой боец. — Это же не майор!

Бойцы зашумели и придвинулись ближе, жадно разглядывая труп, а потом, не сговариваясь, отхлынули назад. Увиденное произвело на них впечатление.

Соколовский медленно приходил в себя.

— Дроздов, Дворников, Масляков! — приказал он. — Отогнать людей! Обеспечить охрану… трупа!

— Ты глянь, — сказал Дворников. — Обычная пуля взяла!

— Не совсем, — возразил Дроздов. — В этом диске и серебряные были. На всякий случай. Патроны ведь что к ТТ, что к ППШ, вот я и снарядил один кругляш особым образом. Как видишь — в масть попал!

Все дальнейшее затянулось. Составление необходимых документов, обыск вещей «майора» (кстати, как я и ожидал, ничего особенного мы не нашли). Потом мы искали машину, чтобы отправить труп в штаб армии, изымали документы, по которым прибыл в часть наш «майор» и встал на довольствие. Домой мы отправились уже в сумерках. Соколовский сел в кабину. О чем он думал там, я не знаю, боюсь, что его желание пройти войну без мистики и суеверий подверглось в этот день серьезному испытанию. Сергей Семенович Дворников сидел рядом со мной. Лицо его ничего не выражало. Совершенно пустое лицо. И в разговоры он не вступал до самого нашего расположения.

Я слушал, как спорят Востриков и Дроздов о происхождении убитого монстра, и тихонько радовался тому, что эта тварь уже никогда никого не убьет. Страшно подумать, при некоторых обстоятельствах он вполне мог взяться подвезти Лялю. От этой мысли у меня в груди все холодело. Страшно было даже подумать, что все это могло произойти именно так, и вместе с тем я никак не мог отогнать эту жуткую мысль.

Вернувшись, я сел писать Ляле письмо. Письмо получилось нескладным, хотелось рассказать многое, и вместе с тем ничего нельзя было рассказать: цензура моих историй никогда бы не пропустила. И еще мне очень хотелось написать, что я ее люблю, но я так и не посмел этого сделать. Вместо этого я долго и путано писал о наших странствиях в лесах, о стычках с немцами и о довоенном Ленинграде, который мы с ней вспоминали во время наших прогулок. Закончив свое нескладное письмо, я свернул его в треугольник и сунул в планшетку, чтобы отправить с ближайшей оказией в полк, где служила Ляля.

Покончив с этим, я вышел из нашего шалаша, утепленного мохом и двумя старыми байковыми одеялами, полученными по блату в хозо.

Сергей Семенович Дворников сидел у огня.

Сначала я даже не понял, что он делает. Сергей Семенович доставал по одной из кармана шинели карты с голыми немками, методично рвал их на несколько частей и бросал в тлеющий костер. Карты были сухими, они легко вспыхивали, и короткие сполохи пламени освещали унылую фигуру Дворникова и его печальное лицо.

— Вот так, Аркаша, — сказал Сергей Семенович. — Такая девка была! Такая девка! — Помолчал немного и с неожиданной яростью сказал: — Не добрался я до него! Зубами бы порвал!

И это была ненависть, которую легко понять. Я сел рядом и неожиданно подумал, что труп «майора» сейчас трясется в полуторке, идущей на Ленинград. Наверное, шоферу было очень неуютно его везти, а быть может, боец даже не поинтересовался, кого повезет, и ехал сейчас, напевая что-нибудь из репертуара Клавдии Шульженко или Лидии Руслановой, нимало не задумываясь над вопросами жизни и смерти, даже не подозревая, какого страшного мертвеца он везет. В конце концов, как сказал какой-то грек, смерть — это то, что не имеет к нам никакого отношения. Пока мы живы — ее нет, когда она приходит — перестаем существовать мы. И все-таки хотелось узнать, где же обитают эти страшные твари, почему мы с ними не встречаемся в мирное время? Или они обитают бок о бок с нами, просто мы не задумываемся об их существовании, а потому видим в них не истинную сущность, а только то, что они пытаются вообразить нам или то, что мы хотим видеть, чтобы не испытывать беспокойства и страха, перед ежегодно раскрывающейся жизнью? Быть может, и в мирное время они рядом с нами, чтобы не давать нам покоя, иначе почему совершаются преступления, которые никогда не сможет совершить нормальный человек?

Глава десятая

Гад летучий

В конце апреля, когда между участками леса вновь начал клубиться голубоватый туман, я получил письмо от Ляли. Письмо было радостным и веселым. Ляля не упрекала меня в том, что я долго не писал, и тому была причина — она знала, что наш полк был разбит и попал в окружение. Она беспокоилась обо мне и теперь обрадовалась, что все осталось позади. В конце письма была приписка, которую никогда бы не понял самый умный и хитрый военный цензор. «Мой ангел-хранитель, — писала Ляля, — шлет тебе привет. Никак не заставлю поменять его традиционный наряд на форму, которую я специально сшила для него». Конечно, если письмо писала молодая девушка, цензор наверняка решил бы, что речь идет о какой-то дорогой ее сердцу кукле, с которой девушка не смогла расстаться даже на передовой. Для меня это означало, что гремлины по-прежнему остаются верными нашему договору и заботятся о личном составе полка ночных бомбардировщиков, как это было обговорено. Я понимал, что они не могли защитить женщин от всех ситуаций, могло случиться так, что и они были бы бессильны — прямое попадание снаряда или слепая пулеметная очередь, способная случайно поразить невидимую в ночи цель, тем не менее я сразу почувствовал себя спокойнее.

Вернулся из госпиталя капитан Скиба, который опять сменил Соколовского. Он еще покашливал, правую руку держал на перевязи и через день ходил на перевязку в санбат, но казался бодрым и веселым. Капитана мы встретили радостно, и он растрогался нашему приему. Личный состав вокруг нас почти полностью сменился, но мы были словно заколдованы от пуль. Нельзя сказать, что мы береглись от неприятностей, но нам везло. Востриков утверждал, что это происходит благодаря его особым молитвам, которые он возносит каждый вечер. Странное дело, я уже почти верил ему.

Через капитана Скибу я узнал новую дислокацию полка ночных бомбардировщиков и прикидывал, как мне воспользоваться удобным случаем, чтобы повидать Лялю. Полсотни километров не казались мне особенным препятствием. Скиба мне сочувствовал и обещал посодействовать, но дальше обещаний пока дело не шло.

Солнце припекало все больше, часто шли затяжные дожди, торфяные болота вновь начали дышать, и над ними стоял устойчивый запах гниющих растений. Ходить по прежним тропам стало опасно, трясины постанывали по ночам, ожидая очередные жертвы. Неожиданно много расплодилось зайцев. Забавные и трусливые, они легко сновали по окраинам болот. Утренние туманы бинтами опоясывали леса. Стояла теплая и опасная погода.

— Читайте, — сказал капитан Скиба. — Это вам не арбузы с баштанов тырить. Загадка, а?

Для служебного пользования

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ N 734 от 20 апреля 1942 года

15 апреля 1942 года в районе деревни Кураево обнаружен обнаженный труп санинструктора войсковой части 42142 Полякова Игнатия Степановича, 1922 года рождения, уроженца дер. Лифановка Тамбовской области, призван Гатчинским РВК Ленинградской области, без признаков насильственной смерти. Табельное оружие отсутствовало. Мерами розыска установлено, что Поляков прошел по гати между деревнями Марфино и Кузовлево более двух километров, беспорядочно раздеваясь на ходу и разбрасывая одежду, после чего более шести часов лежал в кустарнике близ гати и погиб от общего переохлаждения организма.

16 апреля 1942 года с передовой линии обороны 4 стрелкового батальона исчез красноармеец войсковой части 3361 Букатов Николай Федотович, 1919 года рождения, уроженец г. Владимир, призван в декабре 1941 года Владимирским ГВК. В ходе проверки возможного факта дезертирства Букатова обнаженный труп последнего без признаков насильственной смерти обнаружен в полутора километрах от места дислокации подразделения. Одежда Букатова была аккуратно сложена рядом с трупом, там же находилось табельное оружие бойца — винтовка Мосина № 33764. Личная книжка красноармейца находилась в кармане гимнастерки. Осмотром трупа обнаружены прижизненные ссадины в районе 4–5 ребра с левой стороны грудной клетки. Причина смерти — общее переохлаждение организма.

17 апреля 1942 года с караульного поста складов артвооружения самовольно ушел красноармеец войсковой части 33166 Литарев Геннадий Михайлович, 1920 года рождения, уроженец с. Пригонево Костромской области, призван Грибановским РВК Воронежской области 4 января 1942 года. Труп самовольно оставившего пост Литарева обнаружен в 3 километрах от места дислокации без признаков насильственной смерти. По заключению военврача Кузанова смерть наступила от асфиксии, так как дыхательные пути, включая рот Литарева, были забиты жидкой грязью. На момент осмотра на трупе полностью отсутствовала одежда, которая в свернутом виде обнаружена на пеньке рядом с покойным. Там же обнаружено табельное оружие красноармейца Литарева — автомат ППШ № 24741.

Аналогичные случаи имели место и в иных подразделениях фронта. Данные уточняются и будут представлены в подробном спецсообщении в последующем.

Сообщается для сведения.

Оперуполномоченный ОО по охране тыла младший лейтенант Маслюков.

— Здесь много странного, — сказал младший лейтенант Маслюков. — Столько, что я уже иной раз подумывал, а не сходим ли мы в этих торфяниках с ума? Честное слово, товарищ капитан. Вон тот пенек видите? Длинный такой, с остатками веток? Так я вам так скажу, еще три дня он во-он где был, — младший лейтенант показал прежнее местонахождение длинного тонкого пенька, одиноко торчащего из болота, рукой. За три дня он сместился почти на пятьдесят метров. Сначала думали — снайпер. Но среди них дураков нет, одиноко стоящий пень всегда приметен. Но на всякий случай минометчики туда все-таки положили несколько мин. А ночью туда разведчики наши сбегали. Спрашиваете, на чем? Тут у нас один весп, так он нам всем смастерил особенные болотоходы. Немного на лыжи похожи, только значительно короче и сплетены из веток. Их народность давно такими штуками пользуется. Знаете, я сам пробовал. На них даже через трясину можно махнуть. Держат, товарищ капитан, нормально держат. Так вот, насчет этого пенька. Вернулась разведка, докладывает, что ничего особенного там не обнаружила. Ничего! А потом оказалось, что все в крови вернулись.

— Раненые? — поинтересовался Скиба.

— В том-то и дело, что ни у кого даже царапины не оказалось! Чужая кровь. А вот чья? Они же там все облазили, ни одного покойника не обнаружили. Я же говорю — гиблые места.

Младший лейтенант был молод, у него едва начали пробиваться усики, которые младший лейтенант отращивал из принципа — солидность хотел обрести. Он и разговаривать пытался солидным и веским ломким басом, который составлял полную противоположность веснушчатой физиономии.

— И что, он так и продолжает двигаться? — спросил Дворников, разглядывая пень в бинокль, который он после боя взял у убитого немецкого танкиста.

— Пока стоит, — сказал младший лейтенант, явно удивленный тем, что над ним не смеются.

— Ну, пусть стоит, — сказал Дворников. — У нас и без него загадок хватает. Ты на этих замерзших, про которых в донесении сообщал, сам выезжал?

— А кто же еще? — с некоторой обидой сказал Маслюков. — Лично осматривал.

— На телах были следы борьбы, царапины какие-нибудь непонятного происхождения? — продолжал расспросы Дворников. — Может, тебя что-нибудь удивило, но ты об этом указывать не стал? Ты не стесняйся, говори все, что думаешь. Бывает, маленькая деталька, а открывает глаза на многое.

— Вроде бы ничего, — сказал младший лейтенант, подумав. — Лица у всех спокойные были. Словно мужики на прогулку вышли, жарко им стало, вот они и решили от лишней одежды избавиться. Знаете, мне кажется, что таких случаев было больше, только не все командиры хотят сор из избы выносить. У Гунько в саперном батальоне похожий случай имел место, так ведь нет, клянется и божится, глаза удивленные делает. Честно говоря, у меня на этот счет даже соображений нет. Вернее, есть, но они к войне никакого отношения не имеют. Тут у нас один финн служит, Виолайнен его фамилия, так он говорит, до войны тоже такое случалось.

— А этот твой финн не объясняет, как это происходит? — поинтересовался капитан Скиба. — Может, мы головы ломаем, а на самом деле все абсолютно просто, и уже готовое объяснение имеется безо всякой мистики и чертовщины?

— Ничего он не объясняет, — с жаром сказал младший лейтенант. — Я вам так скажу, ребята, ничего хорошего в этих болотах нет. Здесь люди с ума сходят. У нас на прошлой неделе разведка людоеда приволокла. Еще с зимнего наступления прятался, выжил только потому, что такими же окруженцами харчился. У него, говорят, там настоящая коптильня была. Глянешь на него — чистый зверь, даже по-человечески с трудом разговаривал.

— И что с ним сделали? — спросил я, уже холодея от угаданного ответа. Совсем недавно мы тоже выходили из окружения. Разного насмотрелись за время своих странствий, голодали неделями, одними мерзлыми ягодами держались, но ведь не скурвились, не опустились!

Маслюков мою догадку подтвердил.

— Стрельнули его у штаба, — сказал он. — А чего с ним делать? Порченый человек, раз попробовал человечинки, уже не отвадишь.

— Ладно, — сказал капитан Скиба. — Хватит страшных сказок. Вернемся к нашим баранам. Значит, никаких следов насилия на телах при осмотре не обнаружили?

— Точно, — подтвердил младший лейтенант. — Я еще так скажу, на сумасшедших они тоже похожи не были. И вид у них был спокойный, умиротворенный такой. Товарищ капитан! Можно спросить? Мы так и будем безвылазно сидеть в этих болотах?

— Погоним немца, — уверенно сказал Скиба, — с марта у нас новый командующий. Человек опытный, в боях под Москвой отличился. Андрей Андреевич знает, как немцу морду в кровавую юшку бить!

В марте месяце Сталин принял решение поставить на 2-ю Ударную армию одного их наиболее способных своих военачальников, генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова. Власов окончил церковноприходскую школу, затем был красноармейцем, а позднее стал кадровым офицером и сделал карьеру в РККА. В конце тридцатых годов Власов был военным советником у Чан Кайши, в сентябре 1941 года он командовал под Киевом 37-й армией, а в октябре 1941 года, будучи командующим 20-й армией, участвовал в разгром немцев под Москвой. В боях под столицей он приобрел известность, благодаря тому, что пустил против застрявших в снегу немцев своих пехотинцев на санях, буксируемых танками.

Капитан Скиба несколько раз видел этого почти двухметрового роста человека с грубыми чертами лица, в очках и говорящего басом. Скибе он показался педантичным и нахрапистым, в отношении подчиненных генерал-лейтенант был деспотичен и жесток. Наверное, таким и должен быть командир, нацеленный на победу, но Скибе Власов не понравился. Кроме того, ходили слухи, что брат Власова в свое время был расстрелян ЧК, а родители раскулачены. Следовательно, за командующим следовало осуществлять негласный надзор, а это всегда сложно исполнить, особенно в условиях действующей армии. Первые шаги нового командующего обнадеживали. К тому же началась распутица. Наступил период бездорожья, которого так боялись немцы. Появилась надежда. На Онеге и Ладоге еще стоял лед, но распутица уже тронула торфяные болота. Фронт пытался развить наступление, не имея резервов.

— Оставим заботы о немцах начальству, — сказал капитан Скиба. — Твои соображения, Сергей?

После страшной смерти Вали-танкистки Дворников замкнулся в себе. Перестал рассказывать забавные истории из жизни инженеров и конструкторов «Остехбюро», рассуждать о женщинах, хотя и видел-то он Валентину два или три раза, а разговаривал с ней и того меньше. Видно, запала ему лихая девушка в душу.

— Все-таки, думаю, это связано с человеческой психикой, — сказал Дворников. — Внешних причин к тому явно не просматривается.

— Ой ли? — усомнился капитан. — Несколько однотипных случаев на протяженном пространстве, одинаковое поведение жертв, и вы не видите внешнего вмешательства?

— Я не вижу факторов, которые на это бы указывали, — упрямо сказал Дворников.

— А ты, Аркадий, как считаешь? — повернулся капитан ко мне.

Меня смущало многое. Например, почему Поляков прошел по гати несколько километров и при этом беспорядочно раздевался, а одежда всех остальных была снята в одном месте и аккуратно сложена рядом с покойниками? Почему Поляков несколько часов отлеживался в кустарнике? От кого он прятался? Чего или кого боялся? Это ведь не так просто в холодные апрельские дни голым просидеть в кустах несколько часов! И куда делось его табельное оружие? Впрочем, вот это было не так уж и важно. Поляков мог запросто забросить оружие в болото, как это он проделал со своими сапогами, причем первый сапог он зашвырнул в яму около деревни. А второй сапог он нес еще два километра! Зачем Литарев набивал себе рот грязью? И вообще, какого черта они все раздевались догола?

— Ну, Аркаша, — грустно сказал капитан. — Вопросов и я могу накидать. Например, тебе не интересно, почему портянки в двух случаях были оставлены позднее исподнего? Для чего покойники тащили их за собой?

— Мне-то интересно, — вздохнул я, — только боюсь, что на такие вопросы мы никогда не получим ответа. Но если говорить по существу, могло иметь место пищевое отравление. Грибами, например. Я тут с военврачем разговаривал. От некоторых грибов иной раз такие галлюцинации бывают! Запросто могло привидеться, что ты на Черном море в профсоюзном санатории отдыхаешь.

— Это уже что-то, — удовлетворенно сказал Скиба. — Тут уже некоторые рекомендации дать можно. Только вот что меня, Аркадий, смущает, — он принялся загибать пальцы. — Поляков, Литарев, Балясин — все они, понимаешь, сельские жители, причем из грибных мест. Ладно, можно еще Букатова уличить в незнании грибов, да и то я в этом сильно сомневаюсь — Владимир все-таки не Самарканд. Остальные явно поганку или мухомор с масленком не спутают. Да и время у нас какое? Апрель. Попробуй найди в это время на болоте грибочки. Какие грибы в апреле могут расти?

— Сморчки, — сказал до того молчавший Зверев. — Хорошие грибки, прекрасная закусочка в соленом и жареном виде.

— Но галлюцинаций не вызывают? — повернулся к нему капитан.

— А я, между прочим, про грибы и не говорил, — сказал я. — Я, к примеру, сказал — грибы. Может, это ягоды какие-то прошлогодние, испарения, скажем, из земли. Укус насекомого. Что у нас, насекомых в землянках да шалашах не хватает? И потом, не помню я в донесении такой фамилии — Балясин. Откуда вы ее взяли, товарищ капитан?

— Был такой неучтенный случай, — чуть смутился Скиба. — А еще имели место несчастные случаи с красноармейцами Ахтыриным, Бобровым, Ямашкуловым… И все они, заметьте, из разных подразделений. Ну, ладно, Ямашкулов мог с голодухи ядовитый грибок по незнанию сжевать. Но остальные! Остальные!

Хотел я ему сказать, что по нашей голодухе запросто можно начать волчьи ягоды жрать, даже зная, что они ядовитые, но промолчал. А чего говорить? Капитан все знал не хуже нашего, на одном пайке сидели, двести граммов черного хлеба в день да приварок жиденький, который ни супом, ни кашей не назовешь. Иногда я думал, что если дела с кормежкой не поправятся, немцам и стрелять не придется, мы сами от голода перемрем. И стрелять строжайше запрещалось — боеприпасы приказано было беречь. Дворников наш, правда, смастерил какие-то удавки, развесил их на звериных тропках, время от времени туда попадали облезшие зайцы. Но после того как в одну из петель самолично влез вышедший в тренировочный поиск начальник дивизионной разведки, ловушки было высочайше приказано убрать к чертовой матери и наше котловое довольствие стало прежним.

Но работать все равно надо!

Мы облазили все места обнаружения мертвых красноармейцев, но ничего особенного не обнаружили. Нет, растений, которыми можно было запросто отравиться, на болотах хватало — и дурман здесь рос, и болиголов, и волчьи ягоды, пусть и высохшие от морозов, на кустах желтели. Только не то это все было, не то. Ощущение у всех, даже у городского жителя Паши Дроздова, было, что разгадка в другом кроется. Только вот в чем она?

Мы прошли маршрут Полякова. Осталось странное впечатление — Поляков словно убегал от кого-то, так он петлял… Дождей два дня не было, его следы прекрасно сохранились, только у места обнаружения его трупа все было утоптано солдатскими сапогами и ботинками. Тут же валялся брошенный им сапог. Добротный сапог, но никто на него не позарился. Понятное дело, в армии одноногих нет, зачем солдату сапог на одну ногу?

Наши поиски зашли в тупик. Начальству это не нравилось, нас подгоняли, и это было понятно — всем хотелось доложить, что никакой проблемы нет. Слишком много разных проблем накопилось к этому времени, хотелось избавиться хотя бы от части довлеющих забот.

И тут Востриков из глухой лесной деревушки привез старичка.

Я уже давно заметил, что наш отец Федор особенно хорошо находит общий язык с пожилыми людьми. И чем они старше, тем легче ему найти ключик и разговорить человека. Старичок, которого он привез, наверное, знал еще походы Петра на шведов. Был он невысокий, седенький, с пронзительными и внимательными голубыми глазами в обрамлении сетки глубоких морщин, и опирался на суковатую палку. Верхнюю часть палки неумело выстрогали в форме головы змеи, а по палке шли письмена, которых я сроду не видел.

— Руны, — сказал веско Востриков.

Что такое руны я не знал, но меня это не волновало. Больше меня заинтересовал рассказ старичка.

Оказывается, в здешних местах и до войны случалось, что люди исчезали. Пойдет человек по грибы или на охоту, и никто его больше не видит. А через некоторое время обнаружат кости, а рядом на пеньке корзина стоит, а в ней одежда человека дотлевает. Никакой мистики в этом не было, местные жители хорошо знали, чьи это проделки. Странная змея, охраняющая свои владения, губила людей. Странная потому, что все ее поведение противоречило тому, что люди знали о змеях. Обычно змея, потревоженная человеком, проворно уползает от него. Если уползти невозможно, змея принимает боевую стойку и шипением предупреждает человека, что тот вторгся в ее владения. Нападает она лишь в безвыходных ситуациях. Змея, жившая в этих местностях, вела себя непривычно. Охраняя ареал своего обитания, она встречала человека далеко на подступах к нему и гнала прочь, свиваясь в гибкую стремительную ленту и взвиваясь в воздух на десять-пятнадцать метров и пролетая до тридцати метров по воздуху. Встреча с этим гадом таила в себе смертельную опасность — человек, укушенный им, терял ориентировку на местности, ощущал жуткий жар, даже раздевался под воздействием этого, и мог умереть от переохлаждения. Что любопытно, в спячку эта змея впадала поздно, с началом сильных морозов, а просыпалась с первыми ручьями.

— Я же говорил! — победно сказал Востриков, хотя на деле он никогда по этому вопросу не высказывался. — Люди все знают, главное, с народом поговорить, они тебе все расскажут!

— Красивый толстый парниша! — одобрил его действия Дворников. — Только вот что прикажешь делать? Отлавливать этих гадов? Себе дороже получится, мы на этих болотах до конца войны просидим, а всех не отловим. Бросить все на самотек — начальство брови хмурить начнет. Правильно я говорю, товарищ капитан?

— Ты, Сергей Семеныч, всегда прямо в корень смотришь, — отметил Скиба. — Как говорится, не корысти ради, а токмо волею пославшего мя начальства. Доложим, подождем приказаний. Но прежде чем доложить проверить все надо, тщательно проверить. Начальство возьмет и спросит: а вот представьте нам пред высокие очи этого летучего гада! А что мы им покажем? Кукиш в кармане?

— Надо опять старичка порасспрашивать, — деловито сказал Дворников. — Может, он места обитания знает, привычки особые. Все-таки не простая гадюка, должна эта змея чем-то отличаться от рядовой змеи.

— Уже не расспросишь, — мрачно отозвался Востриков. — Над его деревушкой «лаптежник» отбомбился. Не повезло нашему старичку, в его дом прямое попадание случилось.

— Печально, — вздохнул Сергей Степанович. — Придется все нащупывать эмпирическим путем.

— Это как? — оторвался от чистки автомата Паша Дроздов.

— На ощупь, значит, — объяснил Дворников.

— Так и говори, — сказал Дроздов и передернул затвор.

Сухо щелкнул боек.

Дроздов удовлетворенно улыбнулся.

— Значит, так, славяне, — подвел итог капитан Скиба. — Хотим мы этого или не хотим, а гада ловить нам придется. Для самоуспокоения. Если он существует, все в порядке. А если его нет, и случаи опять и опять повторяться станут, нас никакие объяснения не спасут. Скажут, что умничаем.

И мы начали ловить неуловимого летучего гада.

Сразу встал вопрос — как его отличить от обыкновенной гадюки или, скажем, полоза желтобрюхого. Я в лесах почти не бывал, только и знал, что уж отличается от всех прочих ползающих гадов округлой головкой и желтыми пятнышками рядом с ней. Дальше мои познания не простирались. Для меня этот самый желтобрюхий полоз ничем не отличался от болотной гадюки. Познания Паши Дроздова не шибко отличались от моих. Думаю, что и Востриков, как бы он не хорохорился, при случае ухватил бы гадюку за хвост, принимая ее за безобидного ужа. Вся надежда у нас была на Сергея Семеновича, которого в молодости кусала гадюка. «Полез я за ежевикой, — рассказывал Дворников. — На самом низу, у земли такая ягодка чернела! И не видел, что рядом эта сволочь свернулась. Даже ягодки не успел сорвать, как она меня жиганула. Поначалу я даже не понял, что случилось. Потом смотрю, а около запястья четыре белых точки. А потом рука покраснела, распухла, иду по лесу, несу ее как березовое полено… Два дня в хате у тестя в полном забытье лежал, думал коньки откину. Обошлось! Но теперь я эту стер-возу с первого взгляда распознаю. Я ее от кого хочешь отличу!» Сомнения на этот счет у нас, конечно, были, но мы решили держать их при себе.

Еще у нас были указания покойного дедка. Старичок рассказывал, что гад летучий был длиной около метра, круглоголовый, и от головы у него по хребтине сантиметров на двадцать тянулся перепончатый гребешок вроде петушиного. Описание было сомнительным, в жизни не слышал, чтобы у змей гребни на спине росли.

Но если начальство сказало — ловить, а с начальством, как известно, не спорят.

Глава одиннадцатая

Охота на змея

Задача была не из легких.

Нельзя было сбрасывать со счетов, что летающий гад мог быть воображением выжившего из ума дедушки. Уж больно древним был старичок, с которым мы беседовали, такой вполне мог сказку, слышанную от бабушки в детстве, выдать за реальность. И сделал он с огромным желанием помочь родимой Красной Армии в борьбе с проклятыми оккупантами. Помнится, он даже на полном серьезе предлагал наловить несколько мешков таких змеюк и сбросить их на парашютах в немецкий тыл. Бредовая идея, я бы совсем не удивился, если некоторые наши начальники приняли эту идею на вооружение.

К тому же если этот самый летучий гад и существовал, сразу вставал вопрос, как его ловить. Ловлю змей я представлял в основном по довоенному научно-популярному фильму, который рассказывал о работе советских серпентологов в Средней Азии. Там они поступали просто: выслеживали змею, подкрадывались к ней, пугали, заставляя принять боевую стойку. А затем ловким движением хватали ее за туловище чуть пониже головы и сразу же придавливали специальной рогулиной хвост, чтобы змеюка не трепыхалась, а потом засовывали ее в мешок. Но скажите на милость, как можно подобным образом ловить змею, которая плюется ядом, вызывающим галлюцинации у жертвы, и при этом способна летать на десятиметровой высоте на расстояние тридцать метров. Про летающих змей я у Шомбурга читал, описывал он одну такую змею, которая водилась в Африке. Но как она называлась и каким именно способом летала, я напрочь не помнил. Вроде бы она раскачивалась на ветке, тот срабатывал, как трамплин, а дальше она увеличивала длину своего полета, извиваясь и сокращая мышцы. Впрочем, в той книге и про гадюк много рассказывалось, но ничего из написанного о них я тоже не помнил.

Дворников предлагал расставить на змею сети. Разумеется, после того, как мы ее выследим. Использовать, по его мнению, можно было камуфляжные сетки, которые использовались для того, чтобы надежно замаскировать позиции и технику. Но, во-первых, таких сеток и для дела не хватало, а во-вторых, и это было самым главным, такой способ ловли показался всем не слишком надежным. Вот тут-то мы все и вспомнили о противогазах, которыми никто и никогда не пользовался. На весь батальон связи, при котором мы жили в нашей командировке, нашлось всего четыре противогаза, и то без клапанов. Остальные бойцы давно выбросили, за ненадобностью, используя противогазные сумки для хранения боеприпасов и разных нужных в армейском хозяйстве мелочей.

У начхима нашлось несколько резиновых перчаток. Полной гарантии, что гад их не прокусит, конечно же не было, но само их наличие вселяло некоторую уверенность в том, что наша затея закончится благополучно.

— Черт знает, чем мы занимаемся! — сказал в сердцах капитан Скиба, глядя на наши приготовления. — Хлопцы воюют, диверсантов и шпионов ловят, в разведках жизнью своей рискуют, а мы ловим какого-то гада, который науке неизвестен. Все равно скоро отступать придется, немец прет. Так пусть он и столкнется с этими летающими гадюками, пусть и решает все эти проблемы. Если они парочку десятков фрицев на тот свет своим ядом отправят, лично я возражать не стану.

Он даже поехал куда-то докладывать свои соображения, но к вечеру вернулся злой, сконфуженный и недовольный.

— Ну что, товарищ капитан, отбой? — поинтересовался Дворников. — Что там начальство сказало?

— Работайте, — сказал Скиба и сплюнул.

Понимать все это надо было так: начальство Скибу выслушало, но предложений его не одобрило. А может, и согласилось оно с капитаном, доложило эти соображения наверх и получило, как говаривал капитан, нерезаного гарбуза, каковой в его родном селе подносят незадачливому и нелюбимому ухажеру, вздумавшему вдруг посвататься. Не знаю, какие соображения двигали нашим начальством, лично мне казалось, что важнее всего воевать с германцами, а все остальное было делом второстепенным. Но начальству ниже спины не заглядывают. Сказано — работать, вот мы и занимались этим безнадежным делом.

Вокруг нас кипела война.

И только мы возились в ближнем тылу. В последнюю декаду апреля имели место еще несколько случаев гибели красноармейцев, при обстоятельствах, заставивших начальство поторопить нас. Поторопить — это мягко сказано. Рык был такой, что его, наверное, слышали в Ленинграде.

В эти дни мы получили неожиданный приварок к нашему голодному пайку. В зарослях бойцы обнаружили раненного в ноги лося. Никто не решался подойти к нему, памятуя о мощи животного. Сделал это наш бесстрашный Паша Дроздов, который взял у одного из красноармейцев винтовку с примкнутым к ней штыком и с расстояния дважды ударил его штыком в шею. Животное не сопротивлялось, лось устал от испытанных мучений и сам хотел смерти. Мясо лося делили по справедливости, но Дроздову, как главному добытчику, достался большой кусок печени и легких, вместе с внушительным куском мякоти с хребта. Запах похлебки дурманил голову. После сытной похлебки хотелось лежать и смотреть в низкую серую кисельную гущу туч, собирающихся пролиться скорым дождем.

— Жрете? — хмуро сказал капитан Скиба. — Работать, работать надо!

Выполняя поставленную перед нами задачу, мы прошли по местам, где были обнаружены наши покойнички. Змея, собственно, тоже зверь, хоть и пресмыкающийся, а звери редко уходят из своих угодий. Но мы ничего не нашли. Да и трудно было рассчитывать на успех, обстановка менялась ежедневно, артиллерийские и минометные обстрелы не прекращались, поэтому летучие гады, которых мы искали вполне могли попасть под случайный разрыв или уйти с места своего обитания, потревоженные войной.

И все-таки не зря говорят, что под лежачий камень вода не течет.

Сержант со стрелковой роты принес странную змею. Длиной она была с метр, у змеи было белое брюхо, серая спина с черными зигзагообразными узорами, треугольная морда, заранее говорящая о ядовитости ее зубов, а от головы по хребтине вытянулся нелепый перепончатый гребень, вроде рыбьего плавника. Он нашел змею рядом со свежей воронкой, после минометного обстрела их позиций. По слабому подергиванию было видна, что змея лишь оглушена, но остается живой и очень опасной. Мы сунули ее в старую бочку, пахнущую прошлогодней капустой, и накрыли сеткой от разбитой металлической кровати. Уже через пару часов змея крутилась по бочке, сворачивалась в кольца и неприятно шипела, показывая, что неволя ей не по вкусу.

Эксперимент по проверке ее ядовитости был поставлен случайно часовым Федюковым, несшим службу на посту поблизости от разбитого дома, рядом с которым стояла бочка. Ему было скучно ходить по периметру вокруг дома, и Федюков, позабыв все запреты, сунулся к бочке, чтобы посмотреть, как себя чувствует пойманный гад. Неладное заметили не сразу. Федюков к тому времени покинул пост и вышел на окраину деревни. Пехота с удивлением наблюдала, как он бросил карабин и принялся расстегивать шинель. Только после того, как красноармеец сбросил с себя грубые ботинки, размотал обмотки и босой отправился в сторону опушки, бойцы почувствовали неладное. Федюкова поймали и несмотря на его сопротивление приволокли в расположение. Боец яростно сопротивлялся, пытался даже кусаться, и едва держащие его руки ослабевали, Федюков вырывался из объятий и вновь пытался бежать. Он никого не узнавал, даже командира своего взвода и дружка, с которым был призван в армию. Он пытался есть землю, но и этого ему не дали сделать. И тогда Федюков впал в странное оцепенение. Он лежал на земле, и только его руки и ноги мелко дрожали, словно он готовился к новому побегу. Дворников сидел рядом с ним, торопливо записывая поведение красноармейца в общую тетрадь. В себя красноармеец Федюков пришел лишь на следующее утро, однако и спустя двадцать часов после попадания яда в его организм, он продолжал ощущать жар, боли в суставах, головную боль и тошноту.

Капитан Скиба направил рапорт по команде, а мы стали сторожить нашего гада, потому что никто не хотел подходить к бочке, в которой он сидел. Наверное, со стороны было странно наблюдать, как осторожно подходим мы к старой дубовой бочке в противогазах, резиновых плащах и в зеленых резиновых же перчатках. Разумеется, никто из нас не хотел, чтобы этот болотный аспид сдох раньше положенного. Дворников даже сделал хитроумную ловушку, в которую поймал в подполе дома несколько мышей. Змеюка в тот же день осилила их и теперь лежала неподвижно, переваривая добычу, которая проявлялась тем, что испортила плавные линии туловища нашей пленницы.

Через два дня пришел приказ ценное животное эвакуировать в Ленинград, чтобы там его ученые исследовали. Лично мне думается, что некоторых генералов заинтересовала возможность промышленно изготовлять яд, который этот гад летучий в своем организме вырабатывал. Гада мы отправили с попутной машиной, изготовив специальный ящичек с маленькими дырками. Разумеется, сопроводиловку соответствующую написали. А то ведь в тылу народ доверчивый, мало ли какие неприятности могли случиться по их неосторожности. Не хватало еще, чтобы в них нас обвинили!

Мы уезжали ближе к полудню. Как раз немецкие самолеты гати пошерстили и ушли к себе на дозаправку. На тракте горело две грузовика, слышались крики и стоны. Свежие затесы на бревнах были в кровяных пятнах, и несколько трупов уже уложили чуть в стороне, но все равно пришлось остановиться и подождать, пока машины столкнут в болото и покойников да раненых погрузят на телегу, в которую была впряжена меланхоличная равнодушная ко всему лошадь. Облака разошлись, давая место забытой уже небесной синеве, вдали синел хвоей сосняк, и на мгновение мне показалось, что я вижу над деревьями маленькую извивающуюся ленточку. Но этого не могло быть, сколько мы потратили на поиски, но так ни разу и не увидели летучего гада в полете, скорее всего, мне показалось, потому что, сколько я не вглядывался в пространство над лесом пока не начало резать глаза, так ничего и не увидел. Правда, машина прыгала на бревнах, трясло немилосердно, трудно было сосредоточить внимание, особенно на такой мелкой детали, да еще на довольно большом расстоянии.

На этом наша работа закончилась. Инструктивное письмо мы подготовили, но вот было ли оно отправлено, я до сих пор не знаю. Неизвестна мне и судьба того гада, что мы отправили в Ленинград. Скорее всего, его вместе с машиной разбомбили по дороге к городу. Время было такое, что немцы в воздухе вели себя нахально и свободно, днем они господствовали полностью, нередко можно было наблюдать воздушные бои, которые проходили с превосходством немецких истребителей. Да и на земле нам приходилось часто страдать от агрессивных атак немецких истребителей и штурмовиков. Возможно, что наш летучий змей до города так и не добрался. Об этом красноречиво говорил тот факт, что никаких запросов в наш адрес так и не поступило. Похоже, наше начальство решило, что свою задачу мы выполнили — нашли причину загадочных смертей, даже изловили экземпляр змеи, да к тому же провели — пусть даже помимо нашего желания — эксперимент для изучения механизма отравления. Поскольку к немцу эти ЧП отношения не имели, а явились, так сказать, естественным природным явлением, начальство решило случившиеся смерти особенно не афишировать и не раздувать, обойтись уже полученным результатом. И все-таки я еще тогда подумал, что рано или поздно в этих болотах придется наводить порядок. Нельзя же допустить, чтобы и в мирное время люди гибли! Только вот не представлял я себе тогда всех трудностей этого будущего предприятия, виделись мне цепи солдат, прочесывающих болото и методически выжигающих их огнеметов все заросли, где эти гады могут водиться. Только я думаю, они нам еще долго будут жизнь портить, прочесывать все эти болота — все равно, что ложкой болотные воды черпать.

В полк, где служила Ляля, мы в тот раз так и попали. Уже под Макарьевым мы угодили под обстрел, водителя тяжело ранили, спасибо, Дворников в свое время научился машину водить — он и сел за руль.

А потом так хреново стало, что и вздыхать было некогда.

Сводки Информбюро тоже не радовали. Немцы вышли к Ростову и начали наступление на Кавказ и Сталинград. Пал Севастополь.

Глава двенадцатая

Загадочный передатчик

В нашем тылу две недели работала разведгруппа немцев.

Документы у них были железные, все условные знаки своевременно задействованы, легенды были такие, что подкопаться под них было весьма и весьма трудно, скорее даже, просто невозможно. Комендатуры в нашем тылу они проходили чисто, по продовольственным аттестатам им легко выдавались пайки, а выдавали они себя за группу военврачей, занятых работой по предупреждению инфекционных заболеваний среди военнослужащих. Как я уже говорил, действовали они две недели и передавали своим весьма квалифицированные разведывательные сводки. Пеленгаторов на этом участке не было, поэтому рацией они пользовались безнаказанно. И все-таки они попались, когда совершили нападение на машину-ловушку с целью получения «языка» из числа высшего командного состава. Два розыскника погибли при задержании, был убит старший немецкой разведгруппы, оказавшийся Шубиным Николаем Евгеньевичем, личностью давно известной службе по охране тыла, еще до войны он сотрудничал с германской разведкой, выполняя ее задания в Югославии и Греции, а в первые месяцы войны совершил несколько десятков ходок в наши тылы для совершения разведывательно-диверсионных актов, поэтому у немцев за удачливость получил кличку Счастливчик. При нападении погибло двое членов его группы, которых опознать так и не удалось. В общем, наши выбили немецкую разведгруппу и вздохнули с облегчением, ибо, судя по расшифрованным радиограммам, информацию они направляли качественную и весьма достойную, их работа в нашем тылу стоила не один десяток жизней наших бойцов.

И вот через неделю после ликвидации разведывательной группы абвера отправка радиограмм возобновилась. При этом наши «слухачи» утверждали, что почерк радиста остался прежним, то есть на рации работал захваченный чекистами радист. Тут уж руководство всполошилось. Рацией занялись вплотную. Но неожиданностей не было. Никто не работал на немцев, никто не давал радисту повторять радиограммы, и вообще, он уже полмесяца сидел без дела, батареи для рации разрядились, и продолжать дальнейшую игру с немцами было невозможно. Среди германских разведчиков идиотов, верящих, что в советском тылу их агенты могут найти запасные батареи к рации, не было. Между тем «слухачи» время от времени пеленговали всю ту же станцию, содержание радиограмм повторялось, пусть даже с некоторыми искажениями, и район был прежним — в котором работала разведгруппа до ее ликвидации.

Разрешить эту загадку поручили нашей группе. Нельзя сказать, что нас это особенно обрадовало. Во-первых, район, откуда шли радиограммы, последнее время был опасным, так как там ожидался со дня на день прорыв немецкого танкового корпуса. Во-вторых, специалистами по борьбе с автономными разведгруппами мы не были. В-третьих, трудно было представить, чтобы уничтоженную группу кто-то дублировал, потому что сразу вставал вопрос — зачем? И много еще странного складывалось вокруг этой рации. Почему она выходила в эфир исключительно в самое опасное дневное время? Почему «треугольник ошибок» давал одну и ту же высотку рядом с обширным сосновым бором? Трудно было предположить, что новая разведгруппа была так беспечна, что вела сеансы связи из одного и того же места. А главное, высотку эту, поросшую осинами и березняком, не единожды прочесали войска по охране тыла и никого там не задержали. Ни единого человека. При этом однажды сеанс радиосвязи случился аккурат во время прочесывания, поэтому красноармейцы обязательно должны были наткнуться на того, кто работал на радиопередатчике. Но этого не случилось. Высотка и на этот раз оказалась безлюдной. А самое непонятное заключалось в том, что радиограммы передавались повторно, их кто-то дублировал, словно боялся, что в первый раз в разведцентре сигналы радиопередатчика не приняли. Но некоторые места в радиограммах дешифровке не поддавались. Словно совсем иной шифр использован был.

Мистикой все попахивало, самой настоящей чертовщиной.

— Ерунда все это, — лениво сказал Дворников. — Вы сюда еще лешего в качестве германского резидента приплетите!

— А ты все понял! — хмыкнул Дроздов. — Ну излагай, гений техники, а мы послушаем.

— А чего излагать? — удивился Сергей Семенович. — Ясный месяц, мы имеем дело с автоматическим радиопередатчиком. Он снабжен часовым механизмом и включается в определенные часы. А передача записана на специальной проволоке, я такую уже видел. Мы еще в тридцать шестом работали над звукозаписывающей техникой, и неплохо получалось. Даже по заказу органов изготовляли немецкого орла с начинкой, уж не знаю, кому этого орлика дарили.

— Ты хочешь сказать, что рацию подключили к специальному устройству и оставили на высотке? — Дроздов задумался. — Слишком сложно все получается. Меня в уголовном розыске учили не выдумывать лишние сложности. Разгадка самого загадочного преступления всегда оказывается очень простой. Версии надо выстраивать реальные, тогда и результат будет. Ну сам посуди, Сергей Семенович, откуда у немцев такая техника? Да еще в нашем тылу! Здесь что-то другое, совсем другое, я задницей чувствую.

— Излагай, — с видимой готовностью выслушать любой бред, сказал Дворников. — Только я тебе, Паша, так скажу. В нашем деле надо головой думать, а не тем местом, которое у тебя так чувствительно. Знаешь, какое у меня еще есть предположение?

— Что? — оторвался от разложенных бумаг Дроздов.

— Искажения в радиограммах, отклонения от первоначального текста, которые не удается расшифровать. Понимаешь, в лесу сырость, а радиотехника всегда влаги боится. Возможно, проволока, на которой записаны сообщения, отсырела, отсюда и возникли искажения. С радистом уже работали?

— Работали, — сказал капитан Скиба. — Не знает он ни хрена. Или делает вид, что не знает. Но очень уж искусно. Тельняшку на себе рвет, клянется и божится, что сам ничего не понимает. Я сам его вчера слушал. Лично я склонен думать, что радист говорит правду. Да и сколько ему? Деревенский пацан, под Киевом в плен попал, немцы его из лагеря выдернули, он и дал подписку, боялся в лагере сдохнуть.

— А с чего тогда взяли, что использовался другой шифр? — удивился Дворников. — Числовой ряд ведь не изменился, верно?

— Числовой ряд остался прежним, — согласился Скиба. — Только он абсолютно бессмысленный. Пробовали использовать прежний шифр, получается полная реникса.

— Какая реникса? — подал голос Дроздов.

— Темнота, — вздохнул Дворников. — Это в одном рассказе какого-то классика гимназист так слово чепуха прочитал. Вместо русского алфавита латинский использовал. Вот и получилась совсем уже полная ерунда.

— И где мы будем этот передатчик искать? — вздохнул Скиба. — Висит где-нибудь на дереве железная коробка, или в дупле лежит. Так что ж нам теперь, все деревья осматривать?

— Это-то еще ничего, — оптимистично сказал Сергей Семенович. — Взяли бы роту солдат и чесали бы до полного изнеможения эту проклятую высотку. Вы радуйтесь, что отца Федора нет, он уже давно все это объяснил бы происками сатаны. Вот тогда бы вы пригорюнились, заныли бы — да кто мы такие, чтобы с самим Князем Тьмы войну вести?

Востриков на два дня уехал по заданию капитана Скибы, заодно должен был завезти в армартвооружение отчет по серебряным пулям. А в отчете том указано было, что ни единой серебряной пульки нами не истрачено, ввиду отсутствия инфернальных явлений. Это надо было такую формулировочку использовать! Да и далека она была от истины, тот самый «майор», что девочек потрошил или «угольный мешок» в проклятой деревне — разве они не были из разряда этих самых инфернальных явлений? Только некогда нам было магазины серебряными пулями снаряжать, а то бы уже отчет писали по полной программе. И радоваться мы должны были, что эти твари простой пуле податливы оказались и больших бед натворить просто не успели. Но когда я думал об этом, сразу представлялись мне освежеванные монстром женщины — словно с бойни их только что привезли, и тошнота покатывала, наполняя рот тягучей горячей слюной. Это хорошо, что среди нас Вострикова не было, после его рассуждений мне была бы гарантирована бессонная ночь!

Сошлись на том, что ехать придется всем. Как это всегда бывает, после принятого решения сразу стало легче. Заговорили на отвлеченные темы. Не потому что они интересовали больше всего остального. Просто это был способ переключиться на что-то более доступное воображению.

— Война закончится, — мечтательно сказал Дворников, — пойду на мебельную фабрику работать. Кровати буду делать.

— Зачем? — удивился я.

— После войны кроватей много потребуется. Надо будет детишек гон-добить. Сейчас война, мужики на фронте, поэтому детей мало рождается. После войны мужикам много придется потрудиться, чтобы все пробелы восполнить. Сколько еще на фронте погибнет? А сколько из-за того не родится? Ты, Аркаша, не смейся, я серьезно говорю. Я тут одну штуку придумал — кровать, которая складывается и места в доме не занимает. Рама из железных трубок, а между ними на пружинах брезентуха растягивается. И шарнирные соединения. Хочешь, разложил и с женой балуйся, хочешь — сложил и в угол поставил. Такие кровати можно тысячами выпускать. Ты сам посуди — война пройдет, все порушат, каждый квадратный метр жилья золотым казаться станет. Мы и до войны большей частью в коммуналках жили, а после войны лучше не станет, точно тебе говорю.

— А я в уголовный розыск вернусь, — сказал Дроздов. — После всех этих умников, мне наши гопники и босота нипочем будут, я их замыслы как семечки грызть буду. Нет, я серьезно, я тут за два месяца на три года старше стал. Раньше у меня рука плясала, когда при задержании в бандитов стрелял. Теперь не дрогнет. Аркаша, а ты чем после войны займешься?

— Молекулярной физикой, — сказал я. — Я ей и перед войной начинал заниматься, а уж после войны… А что, квартира у меня есть, я на нее броню перед уходом на фронт оформил, институты у нас тоже есть, интересной работой я на всю жизнь обеспечен, верно я говорю, Сергей Семенович?

Дворников странно посмотрел на меня и ничего не сказал. Вместо этого он повернулся к Скибе.

— А вы чем будете заниматься после войны, товарищ капитан?

— В колхоз вернусь, — сказал тот. — Будем вас, дармоедов, кормить от пуза. Я до войны главным механиком на межрайонной МТС работал, теперь, наверное, от нее одно название осталось, — он вдруг помрачнел, махнул рукой и отвернулся.

Я его понимал, у него семья под немцем осталось, капитан ничего о ней не знал. Да и сам он нам открылся вдруг совсем с иной стороны. Мыто его считали кадровым сотрудником органов, а он главным механиком на МТС до войны работал. А форма на нем ладно сидела, да и военная косточка ощущалась, не зря говорят, что из хохлов всегда лучшие офицеры и старшины получаются. Но вот чего в капитане никогда не было, так это злости. И к нам он относился совсем не по-начальнически. Но вот чего мне было странно, так это то, что мы от него почти никогда грубых слов не слышали. Что же он со своими механизаторами совсем без мата разговаривал? Народ в МТС простой, без грубого словца фразы не скажет, да и понимать будет лучше, если между нормальными словами матерную связку пустить. А Скиба на моей памяти матерился только однажды, при переходе условной линии фронта, когда мы выходили из окружения, и его немецкой пулей зацепило, он и позволил себе для облегчения организма несколько крепких слов с шипящими на конце.

— А отец Федор, — сказал вдруг Дроздов, — так и останется батюшкой. Будет кадилом размахивать и псалмы во славу Божию распевать.

— Это кто тут меня помянул всуе? — услышали мы вдруг громкий и веселый голос.

Отец Федор вернулся из своих странствий.

Честно говоря, мы все обрадовались его появлению. Похоже, мы просто уже привыкли друг к другу, стали единым целы, как говорил капитан Скиба, единым военным организмом, который называется командой.

Вечером этого дня мы ознакомились с радиоперехватами. Капитан Скиба был прав — бессмыслицы в них хватало. Все их приводить нет смысла, достаточно было ознакомиться хотя бы с двумя.

ЗБ № 5122 «Бор» Перехват от 11 мая 1942 года.

Ударная армия находится в окружении. Готовится попытка прорыва кольца окружения силами 7 танкового корпуса и 834 стрелковой дивизии. В квадрате 42-б обнаружена группировка советских танков численностью до 40 единиц. В квадрате 41-а и 41-в наблюдается сосредоточение артиллерии общей численностью до 75 орудий. В районе Ртищева отмечено появление амфибий. По рокадным дорогам в районы сосредоточения артиллерии подвозятся боеприпасы. Лазарь.

ЗБ № 5377 «Бор» Перехват от 21 мая 1942 года.

2 Ударная армия находится в окружении. Готовится попытка прорыва кольца окружения силами 7 танкового корпуса и 834 стрелковой дивизии. В квадрате 42 б обнаружена группировка советских танков численностью до 40 единиц. В квадрате 4-а и 4-в наблюдается сосредоточение артиллерии абрсу грнозако лортомера акваруди би 34 гнрстрон арбвежан карнограло сибкр артруа ан проджес им хаддарган ротлог кормиграм. Лазарь.

ЗБ № 5771 «Бор» Перехват от 26 мая 1942 года.

2 Гранджус аррайнг находится в ансари. Готовится попытка равери крондакс гружети силами 7 танкового архамс и 834 стрелковой руледии. Ам хостиге 42 б обнаружена группировка турекс линн обегу. На комплинг АЯ и 28 общей численностью… < Пропуск в документе >… появление амфибий. По рокадным дорогам в районы сосредоточения артиллерии подвозятся боеприпасы. Лазарь.

Понимай эти радиоперехваты как знаешь! Видно только было, что в принципе это один и тот же текст.

Глава тринадцатая

Жало резидента

Высотка была жиденькая. Так — бугорок, густо поросший осиновым и березовым молодняком. Многие ветки на деревьях были изломаны, высотку истоптала не одна сотня армейских сапог, и не все их владельцы были юными мичуринцами до войны.

— Да, — вздохнул Дроздов. — Такое место происшествия осмотреть немалых трудов стоит. Помнится, нам как-то пришлось опушку леса под Сосновым Бором прочесывать, так там…

— Глаза боятся, руки делают, — сухо сказал капитан Скиба. — Разобьем предполагаемый район на квадраты, обыщем по всем правилам. Если Сергей Семенович прав, мы эту автоматическую штуковину обязательно найдем.

— А может, выйдем на штаб дивизии, — сказал Дроздов. — Пусть помогут, хотя бы пару взводов подбросят.

— Давайте пока сами, — не согласился капитан. — Сергей Семенович, что должно обязательно выдать наличие передатчика?

— Антенна на дереве, — сказал тот. — Должна быть хорошая антенна. Обычно ее забрасывают на верхушку дерева с помощью специального грузика. А потом ее можно замаскировать вдоль ствола. Антенна тонкая, легко можно ее не заметить.

— Я тоже про антенну подумал, — удовлетворенно сказал Скиба и улыбнулся, довольный своей догадливостью.

Тут же, на опушке, где подрастал молодой осинник, мы разбили высоту на шесть произвольных участков, наметили ориентиры, чтобы не спутаться и методично осматривать намеченную к обследованию территорию. Нас было пятеро, капитан Скиба тоже не чурался черновой работы, поэтому мы обозначили маршруты каждого.

— С Богом, — сказал Востриков и размашисто перекрестил нас.

Выглядело это довольно смешно, но никто не засмеялся. Если знамение могло помочь в наших поисках, никто не видел смысла в насмешках. Была бы польза, мы бы и черту поклонились! В военном лесу следовало держаться настороже. Всегда можно было наткнуться на чью-то мину, поставленную на тропе, на оборванного дезертира, живущего в шалаше или даже на самого настоящего сумасшедшего, бормочущего непонятные слова и готового разрядить в тебя свою винтовку, не потому что ты представляешь для него опасность, а потому что ты для него привычная по прошедшим месяцам войны мишень, которую надо поразить во что бы то ни стало.

Первый день мы закончили безрезультатно.

Паша Дроздов вернулся к машине, страдальчески кривясь и придерживая одну руку другой. Проявляя служебное рвение, он попытался пошарить в дупле старого дерева, которое заметил при обходе, но упал с дерева, в то время как его рука была в дупле. По счастливой случайности рука осталась цела, но связки на ней Паша потянул. Востриков сразу же принялся делать ему компресс, используя какие-то корешки и святую воду, которая у него была налита в чекушку из-под московской водки. То ли уговоры помогли, то ли святая вода с корешками подействовали, но через некоторое время наш Паша перестал стонать, хотя рука его оставалась покрасневшей и распухшей.

— Хорошо не голову ты туда сунул, — в сердцах сказал вечером капитан Скиба. — Ходил бы сейчас кривошеим!

Дворников фыркнул так, что едва не расплескал чай.

— Хорошо что руку сунул, — сказал он. — Могло ведь и совсем иное случиться. Что тогда? Встретил бы после войны хорошую девушку, она бы его спросила: что случилось, дорогой? На каком сражении ты свою дорогую игрушку так искалечил, что она у тебя на штопор похожа стала?

— Иди ты! — огрызнулся Дроздов.

— Слушайте, орлы, — посмотрел на нас капитан. — А если мы ошибаемся? Если нет никакого радиопередатчика, а есть что-то другое?

— Что именно, командир? — удивился Дворников. — Тут сколько ни гадай, ничего другого не придумаешь.

— Ну а вдруг, — не оставлял мысли Скиба. — Помните, как с оврагом случилось? Может, и здесь особые складки местности, которые рождают, скажем, радиоэхо?

— Никогда ни о чем подобном не слышал, — искренне сказал я. — Я в институте разную научную литературу читал, но ничего похожего ни в одной книге не читал.

— Ты же сам однажды говорил, — сказал Скиба. — Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось… Может, это как раз то самое и есть?

В последующие два дня в наше распоряжение пришли три машины с пеленгаторами.

— Совсем ненадолго, — предупредил Скиба. — После первых же перехватов придется вернуть. Я у Шумакова их слезно вымаливал, наверху согласились, очень им хочется поскорее закрыть это загадочное дело.

Усилиями трех машин пятачок леса, откуда велись передачи, удалось уменьшить до двадцатиметрового участка. Дни стояли ясные и передачи велись каждый день. Мы обшарили весь участок леса, но никого не обнаружили, хотя прочесывания вели как раз в момент передачи и будь на рации живой человек, мы бы его обязательно заметили. Негде ему было скрыться на таком маленьком лесном пятачке, тем более что лес в этом квадрате был реже, чем в других местах и просматривался хорошо.

— Я же говорил, — бодро сказал Дворников. — Версию о радисте можно окончательно отбросить. Остается автомат. Ищите ребята деревья с дуплами, надо будет каждое проверить.

Деревьев с дуплами оказалось девять, ни одном из них не было никаких признаков антенн.

Мы досконально проверили пять деревьев, но уже на шестом нас ждал неприятный сюрприз: в дупле разместился пчелиный улей, потревоженный, он обрушился на нас со всей пчелиной яростью и ненавистью к незваным любителям меда. Смешно сказать, но мы постыдно бежали от них.

— Улепетывали как от немцев, — хмуро сказал Скиба, критически разглядывая подчиненное ему воинство. У Дроздова стремительно распухала левая щека, Дворникова ужалили сразу четыре пчелы, и у него уже основательно заплыл левый глаз, два укуса пришлось на мою долю и оба в руки, повезло только отцу Федору — его пчелы почему-то не тронули.

— А как его кусать? — прижимая к заплывшему глазу кусок мокрого бинта, сказал Дворников. — Известное дело, с одного ковчега ведь. Написано же, там каждой твари было по паре!

— Дерево все равно придется осмотреть, — высказал свое командирское мнение капитан.

— Только без пчел! — кивнул Паша Дроздов.

Легко сказать — без пчел!

Востриков связался с районным отделением НКВД, и ему дали список близлежащих деревень, в которых имелись пчеловоды. Он уехал и вернулся с одним из них — высоким худым мужчиной в бежевом пыльнике и хромовых сапогах. Из-под пыльника проглядывали синие галифе и толстый красный свитер. Пчеловод приехал не с пустыми руками, он привез с собой накомарники, дымарь и все прочее, необходимое для успешной борьбы с роем. Звали пчеловода Николаем Ивановичем, на вид ему было около сорока лет. У Николая Ивановича был мощный череп с ушами, крепко прижатыми к голове. Волосы у него росли только сзади, спереди голова казалась полированной — хоть солнечные зайчики с ее помощью пускай.

К тому времени мы уже проверили все деревья, которые имели дупла, осталось одно — то, в которое самовольно вселился пчелиный рой. Пчеловод деловито осмотрел дерево со стороны.

— Может, мои пчелки и есть, — сказал Николай Иванович. — У меня в прошлом году роились, один рой так и ушел! По закону, раз других хозяев не объявилось, я имею право на преследование роя!

Нам-то что, если бы даже он преследовал сразу всех пчел РСФСР!

В работу его мы не вмешивались.

Он ушел в лес — в накомарнике, пыльнике, с дымарем в одной руке и фанерным коробом — в другой. Смотрелся он нелепо, но это я, скорее, преувеличиваю. Лес казался мирным, и пчеловод этот для леса был куда более естественен, чем мы все. Мы были пришельцами, он казался естественным продолжением природы. Он занимался делом, мы — по большому счету — валяли дурака. Мы разрушали то, что он всю жизнь созидал.

— Медку не желаете? — сказал Востриков, выкладывая на разостланную плащ-палатку тонкие кусочки хлеба и небольшую, похожую на аптекарскую, банку с желтой пахучей массой. — Николай Иванович выделил в качестве помощи фронту.

Мед был забытого уже вкуса, он огненно обжигал рот, словно и в самом деле аккумулировал в себе энергию солнца, собранную травами и цветами.

— Молодец! — сказал капитан Скиба, и мы не поняли, к кому относится его похвала, — к щедрому пчеловоду или оборотливому отцу Федору.

Стояло удивительно теплое лето.

Над нашим импровизированным столом закружились осы. Одна из них села на край банки и поползла, трогая крупинки меда жадным хоботком.

— Ишь, ты, — умилился Востриков. — Тоже медку возжелала!

— Закрой банку, — посоветовал Дворников, глядя в сторону дерева, у которого священнодействовал пчеловод. Николай Иванович и в самом деле словно проводил какой-то обряд. Впрочем, так оно и было — обряд изгнания пчел из дупла. Пчелам надлежало жить в улье, дупло подлежало проверке.

— Закрой банку, — посоветовал Дворников. — Ты ведь не хочешь, чтобы у Паши вся морда от укусов опухла?

— А чего Паша, чего Паша, — с некоторой обидой сказал бывший работник милиции.

— Вот копуша, — с ноткой нетерпения сказал Скиба.

— Он знает, что делает, — заступился за пчеловода Востриков. — Думаете, это так просто — улей взять? Там их десятки тысяч, если не миллионов. Со всеми общий язык не найдешь. А смотри — они его не кусают!

— Чувствуют хозяина, — задумчиво сообщил Дворников, по-крестьянски вытер рот и лег на плащ-палатку, глядя в небо. Небо было голубым, и по нему плыли редкие облака.

Вернулся пчеловод.

От него пахло дымом. Через плечо на ремне у него висел фанерный короб.

— Так я закончил, — сказал он просто. — Можете смотреть, только я вам вот что скажу: нет там ни хрена, и никогда ничего не было кроме пчелок.

Он разжал кулак. По ладони его медленно ползла пчела.

— Мои, — любовно сказал Николай Иванович.

— Это как ты определил? — удивился Сергей Семенович.

— А чего там определять, — сказал пчеловод. — У нас в районе только я нашу пчелу с афганкой скрестить пытался. У наших крылышки полуокружием заканчиваются, а у этих, как у осы, — острые.

Велико же было наше разочарование, когда обнаружилось, что обширное дупло дерево пусто! Не было никаких намеков на какую-то технику. Сев под деревом, мы смотрели друг на друга.

— Пустой номер, — сказал Дворников. — Но что-то осуществляло передачи?

— Не знаю, о каких передачах вы речь ведете, — сказал пчеловод, — а я свое дело сделал. Федор Николаевич, ты обещал, что меня с пчелками к дому подкинешь.

— Обещал, значит, сделаю, — твердо сказал отец Федор и вопросительно глянул на капитан.

Скиба равнодушно пожал плечами.

— Человек свою работу выполнил, — вздохнул он. — Пусть едет.

Еще через день «слухачи» осуществили очередной радиоперехват и сообщили, что радиопередатчик на тридцать километров сдвинулся к северу. По всем прикидкам получалось, что теперь источник радиосигналов находится в Текутово — небольшой деревушке, откуда отец Федор брал пчеловода.

— Придется к Николаю Ивановичу в гости ехать, — вздохнул Востриков. — Может, медком полакомимся.

— Но такого не может быть! — сказал Дворников. — Получается, этот самый Николай Иванович…

— Так и получается, — кивнул капитан Скиба. — Выходит, мы сами шпиона к дереву привели и дали ему снять аппаратуру. Лихо, лихо, ничего не скажешь. Еще и в сторонке болтались, чтобы ему не мешать. Купились на баночку меда!

— Так надо у него обыск немедленно провести, — встрепенулся Дроздов.

— А куда деваться? — пожал плечами капитан. — Только думается, теперь он ее так сховал, что сто лет будешь искать, да не найдешь.

— Ребята, ребята, — тревожно сказал Востриков. — Не может этого быть. Мне ж его рекомендовали, он ведь из бывших пограничников, десять лет на финской границе оттрубил. Гармаш так и сказал: проверенный, мол, во всех отношениях товарищ.

— Что еще за Гармаш? — хмуро спросил Скиба.

— Да местный работник! И начальство его тоже Николая Ивановича расхваливало. Правда, они его как пчеловода хвалили, таким, говорят, медком нигде кроме Текутово не полакомишься…

— Придется и к ним присмотреться, — задиристо хихикнул Дроздов. — Так и вскроем шпионское гнездо. Спекторов что пишет в книжке «Бдительность — железный закон войны»? Он пишет, что должна быть бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Лучше перебдеть, чем недобдеть!

— Ерунда какая-то, — после недолгого общего молчания сказал Дворников. — Этак мы скоро друг друга подозревать начнем. Скажете тоже, товарищ капитан, — шпионское гнездо!?

— Обидеть человека легко, — начал Востриков.

Но капитан его быстро прервал.

— Ты, отец Федор, сопли не распускай! И на жалость мою не дави! Одного пожалеем, а тысяча погибнет. И куда потом такую арифметику девать? Кто за нее ответит? Я? Ты?

Глава четырнадцатая

Не все люди — сволочи

В Текутово мы поехали вчетвером, Востриков отпросился у капитана в город. Особого сопротивления мы не ожидали, тем более что фактор внезапности был все-таки на нашей стороне. Да и ехали мы в районный центр, там всегда можно было попросить помощи у местных органов.

Пчеловод Николай Иванович Лапин встретил нас спокойно.

Только пальцы побелели, которой он полы своей шляпы стиснул.

— Это какая-то ошибка, товарищи, — сказал он. — Я же практически у вас на глазах, да… И вы все видели, что коробка легкая была. Там ведь кроме пчел ничего и не было!

Скиба покивал.

— Хотелось бы верить, Николай Иванович, — сказал он. — Только как ты нам объяснишь тот факт, что ты уехал, а с тобой и место выхода передатчика в эфир сместилось. Аккурат в деревню Текутово, где ты медком балуешься. Можешь ты нам такой факт разъяснить?

— Ничего не понимаю, — убито сказал Лапин. — Послушайте, меня же здесь все знают, и на границе я….

— Знаем, — сказал капитан. — Все знаем, Николай Иванович. И про границу, и про дружков своих здешних. Ты мне по душам скажи, финны тебя вербанули? Или сразу на немцев работать стал? Ты пойми, времени у нас нет, время сейчас дорого стоит, за него человеческими жизнями уплачено!

Лапин сидел, закусив губу, и по лбу его катились крупные капли пота.

— Не в чем мне каяться, — сказал он. — И не шей мне, капитан, государственную измену, ты моей жизни ни черта не знаешь.

— Ну, почему же, — сказал капитан. — В пределах полученной справки… Ты ведь на границе под фамилией Арбенин служил? Как Лапиным стал?

— Кому надо, тот знает, — сказал Лапин и замкнулся, не отвечая ни на один вопрос.

Мы заперли его в камере районной милиции, капитан, как дознаватель, сам выписал постановление о задержании пчеловода. Что делать дальше, никто из нас не знал. Начальник районного НКВД — тучный пузатый мужик по фамилии Нехто, на котором гимнастерка женским платьем выглядела, предложил:

— Может, мои с ним поработают? И не таких обламывали!

Сам он был не местный, переведен был сюда из Подмосковья после большой предвоенной чистки органов, поэтому особой жалости к Лапину не испытывал. Заслуг его начальник не знал, в дружбе не состоял, а потому относился как к потенциальному врагу народа, которых он на своем веку повидал и великолепно знал, как такие дела белыми нитками шьются.

— Не надо, — отказался капитан Скиба, — мы сами.

И правильно сделал, потому что уже через час нас по телефону нашел в Текутово начальник особого отдела фронта и приказал немедленно освободить задержанного Лапина. Мат стоял такой, что стоявшему рядом начальнику местного НКВД было все прекрасно слышно. Я наблюдал, как на толстощеком лице его играют самые разнообразные выражения — облегчение от мысли, что он не ввязался в эту странную и явно грозящую неприятностями историю, злорадство, что все шишки достанутся капитану Скибе, который на взгляд Нехто отнесся к территориалам с некоторым высокомерием, беспокойство — ведь все произошло на вверенной ему территории и еще было не ясно, чем это обернется лично для него, и, наконец, облегчение, когда разговор закончился. Нехто инстинктивно придерживался в целом правильного армейского принципа — быть поближе к кухне и подальше от начальства.

— Мы в дерьме, славяне, — грустно сказал капитан, когда Лапин, коротко кивнув, вышел из здания НКВД. — Он — на коне и в белом, а мы по пояс в дерьме.

— Низко меряешь, командир, — мрачно сказал Дворников. — Не по пояс, по самую маковку.

— Что будем делать дальше?

— А чего это они за него так вступились? — недоуменно вскинулся Паша Дроздов.

Откуда нам было знать, что Лапина готовили в качестве резидента, в случае если немец придет в район? Такие вещи всегда были секретом за семью замками, с армейскими разнорабочими ими не делились.

В дверь кабинета постучали.

— Войдите, — недовольно рявкнул капитан Скиба.

В кабинет вошел пчеловод. Лицо у него по-прежнему было немного сонным и бесстрастным.

— Там ваш товарищ приехал, — сказал он. — С радистом.

Приехал в Текутово Востриков. С ним был молоденький радист с армейской радиостанцией «Север». К нашему удивлению, они сидели у дома Лапина, прямо у огорода, на котором зеленели домики ульев.

— Какого черта? — сказал Скиба.

— Одну минутку, командир, — во весь рот улыбнулся отец Федор. — Сейчас мы продемонстрируем тебе один фокус. Николай Иванович! Давай-ка еще разок!

Лапин прошел к одному из ульев, приподнял крышу улья и завозился внутри. Бесстрашный человек, я как представил себе, что сейчас его руку облепили пчелы, мне сразу стало не по себе.

В лежащих наушниках затрещала морзянка.

— Можете не сомневаться, — сказал отец Федор. — Одна из тех самых радиограмм.

То, что он нам рассказал, показалось фантастикой. Да и было фантастикой, пока мы не увидели всего своими глазами и не услышали треск морзянки в наушниках. Мысль эта пришла в голову Вострикову неожиданно. Скорее до нее могли додуматься мы с Дворниковым, но сообразил именно Востриков. Он как рассуждал: пчелка — Божья тварь. А все твари между собой как-то общаются. Как общаются пчелы? Он встретился с одним большим специалистом в области биологической радиосвязи, учеником Кажинского, того самого, который послужил прототипом героя романа Беляева «Властелин мира». Тарлыгин была фамилия ученого, который консультировал нашего отца Федора. Тот и подтвердил, что еще в конце двадцатых годов они с учителем и знаменитым дрессировщиком Дуровым осуществляли опыты, которые наглядно подтвердили, что агентом связи у ряда насекомых и даже более высокоорганизованных животных является электромагнитное излучение. Наряду с опытами, проводимыми непосредственно в лаборатории, сотрудники зоопсихологической лаборатория В. Л. Дурова систематически собирали материалы, свидетельствующие о наличии элементов биорадиосвязи также у различных животных, птиц и насекомых.

Теперь от догадки до разгадки тайны надо было сделать всего один маленький шаг: догадаться, что эпителиальные нервные волоски (волокна) органа обоняния играют роль микроантенн. Но могли ли эти антенны работать в диапазоне человеческих радиостанций? Консультант отца Федора категорично утверждал, что не могут. Но возможно, что тут как раз сыграли мутации внутри роя, ведь сам сбежавший от Лапина рой был выведен путем скрещивания двух видов пчел. Оказавшись в лесу рядом с источником радиосигналов, рой не только записал их в свою память, но и воспроизводил время от времени, когда пчелиная матка испытывала беспокойство.

— Так что, дядя Коля, — виновато сказал Востриков, — придется твоих пчелок того. Ну, сам понимаешь, сейчас людей не жалеют, обойдешься ты без этой семьи. Понимаешь?

— Я понимаю, — вздохнул пчеловод. — Вот бы еще ваш капитан понял, что не все люди сволочи! Пока ты там, Феденька, консультировался, меня тут шлепнуть могли, как германского шпиона.

— Не шлепнули же, — хмыкнул Скиба.

Но расстались они с Лапиным даже дружески. Наверное, тот свою молодость вспомнил, в свое время они в ЧК тоже не особо с подозреваемыми церемонились. А тут такая война!

Уже на обратном пути, когда мы стояли на развилке двух дорог, пропуская колонну лошадей, тянущих короткоствольные сорокапятки, Скиба задумчиво сказал:

— А пчелок, конечно, жалко. Интересные пчелки. Если бы не война, ими бы по-хорошему большим ученым заняться.

— А я так думаю, — сказал Дроздов. — Задача пчел — много хорошего меда давать. А радио в этом деле им баловаться вообще ни к чему.

— Чудак человек, — сказал ему на эти слова Дворников. — Одного твоя оперская башка не поймет: наука начинается там, где случаются необъяснимые чудеса. Вот эти чудеса наука всегда и старается объяснить, чтобы перевести их из разряда мистики или ирреальности в категорию вполне познаваемых вещей.

Глава пятнадцатая

Таинственная батарея

Лето началось с дождей, но потом немного распогодилось.

На смородиновых кустах медленно набухали кисти зеленых ягод, на быстро просыхающих пригорках созревала первая земляника, запах ее бело-розовых цветков дурманил голову. С питанием стало немного лучше, но все равно его не хватало. Только землянику мы иной раз собирали не из голода, просто было приятно ощутить вкус ягод во рту и понять, что жизнь продолжается, что земля родит все, и только она способна спасти человека. Вы только представьте — синие небеса, нежаркое солнце, где-то в роще птицы поют. А ты ложишься на траву, смотришь в небеса, ощущая радость оттого, что жив, а во рту у тебя кисловатый привкус спелой земляники. Только после голодных месяцев зимнего окружения и голодных месяцев весны сорок второго, я вдруг ощутил, что это такое — земля! Земля, которая дает все: хлеб, витамины, жизнь, да наконец просто любовь и радость — проще говоря, все то, без чего невозможно существование человека на земле.

Когда постоянно хочется есть, любой разговор рано или поздно сворачивает на еду.

— Нет, ребята, — сказал Дворников. — Чтобы вы не говорили. А я помню, как кормили в довоенной «Астории». Отменная, скажу я вам, ресторация. И все строго. Уж если свиную отбивную несут, так будьте уверены, гарнирчик будет в полном ассортименте — и зеленый горошек, и картошечка фри, и свеколка с лучком. А сама отбивная скворчит, немедленного употребления требует. И главное — холодной водочки к ней. Тяпнешь рюмашечку, хамкнешь кусочек отбивной и гарнирчиком, гарнирчиком поверх лакировку положишь. Словно Господь Бог по душе протопает!

— А я так скажу, — вступил в разговор отец Федор. — У нас в семинарии по праздникам гуся жареного с яблоками подавали. Не знаю, как там его готовили, только корочка получалась хрустящая, мясо яблочным соком пропитано, да и косточки грызешь до последнего — уж так они протомились в печи, так от гуся напитались… — он цыкнул зубом и мечтательно сказал: — Этого бы гуся сюда, после него и помирать не страшно.

— Идите вы, — раздраженно пробормотал Дроздов. — Вас послушать, кроме жратвы ничего и нет на свете. А я вот любил на рыбалку выезжать в Финский залив. Сколько там рыбы разной! И щука, и лещ берут, окуни вообще иной раз другую рыбу к крючку не подпускают…. А уха из них! Хотите, я вам расскажу, как мы уху на рыбалке готовили?

— Отвянь, — сказал Дворников и тут же не удержался: — А правда, что только что пойманная корюшка огурцом свежим пахнет?

— Истинная правда, — сказал Дроздов.

— Господи, — вздохнул Востриков. — Хватит! Хватит! У меня уже слюна, как у собаки Павлова, выделяться начала. Давайте сменим тему?

Я слушал их невнимательно, читал письмо от Ляли.

От нее подряд пришло несколько писем. Я уговорил фотографа дивизионки, он меня сфотографировал и сделал карточку. Но Ляле я ее отправлять постеснялся — уж больно неприглядно я выглядел, исхудал так, что форма на мне казалась надетой с чужого плеча. Мне ужасно хотелось увидеть девушку. Что и говорить, она ведь была первой и единственной, с которой я целовался.

— Закоротило Аркашу, — ухмыльнулся Сергей Семенович Дворников. — Вот бы тебя в дореволюционный Смольный! Глазки бы разбежались при виде благородных девиц!

— Отстань, — вздохнул я. — Только и остается, что мечтать. Вот скажи, ну когда я ее увижу? Так ведь не бывает — любовь на расстоянии. Боюсь, забудет она меня, если не видеться.

— И правильно сделает, — ощерил Дворников желтые зубы курильщика. — Сколько в армии бравых ладных хлопцев, нет, выбрала хлюпика какого-то. Тебя же сейчас соплей можно перешибить!

— Сам-то чем лучше? — огрызнулся я.

Действительно, к тому времени при росте сто восемьдесят сантиметров я весил неприлично — пятьдесят пять килограммов. Постоянно хотелось есть. В подразделениях, расположенных неподалеку от нашего штаба, были случаи дистрофии и голодной отечности. Солдатский паек был скудным, но война с этим не считалась, надо было стоять на посту, ходить в разведку, разгребать окопы от снега, таскать снаряды, патроны, чистить оружие.

А немцы не жалели снарядов. Пользуясь любой летной возможностью, нас бомбили их самолеты. У немцев работали громкоговорящие устройства, смонтированные на автомашинах. На хорошем русском языке немцы предлагали переходить к ним, они обещали сытную кормежку и спокойную жизнь в плену. А потом включали Чайковского. Черт бы их побрал с этими концертами! Под такую музыку было бы хорошо отдыхать с Лялей где-нибудь на концерте, а потом добираться домой, идя пешком по вечернему Ленинграду вдоль каналов с тихо плещущейся в них водой.

Только отдыхать было некогда.

Однажды мы получили очередное задание. Никакой чертовщины в нем не было.

Одна из наших частей, усиленная двумя десятками БТ-7, была выдвинута вперед. Командовал ею наш старый знакомый — лейтенант Воробьев, именно в его подразделении служила Валя-танкистка, которая своей смертью помогла разоблачить жуткого майора-оборотня из артвооружения. И вот группа Александра Ивановича Воробьева наступала, пока не уткнулась в непроходимое болото. Мерзлота к тому времени сошла, топкая трясина была непреодолимой. Но Воробьеву приказали ждать, и он стоял перед трясиной в растерянности и выполнял странный приказ. Через некоторое время к нему прибыл представитель дивизионной разведки с лесником. Лесник этот утверждал, что через это считающееся непроходимым болото еще в царские времена по указанию великого князя Сергея Александровича была проложена пятикилометровая гать, изготовленная из отдельных плотов, соединенных между собой дубовыми клиньями. Со временем гать притопилась, заросла ряской, про нее забыли, и только немногие местные жители, в число которых входил и лесник, помнили и знали о существовании подводного тракта. Разведка узнала о дороге через болота от лесника, и командование решило использовать ее для нанесения внезапного удара в глубокий тыл немцев.

Утром отряд двинулся по размеченной разведкой переправе. Разведка действовала по указаниям лесника, его рассказ полностью подтвердился. Работа слуг царевых оказалась на редкость прочной, по гати прошла не только пехота с легкими сорокапятками, но и танки БТ. Пройдя через болото, танки и пехота двинулись дальше, пока не обнаруживая германские войска.

Действия осложнялись тем, что все вокруг поросло лесом, и никто не знал, где находятся силы противника и каким огневым потенциалом он располагает. Около девяти часов утра произошла первая огневая стычка. Немцы отвечали вяло и быстро отступили. Полной неожиданностью для наших бойцов оказалось то, что среди убитых немцев оказалось много штатских. Создавалось впечатление, что здесь работали гражданские лица, а армейское подразделение осуществляло их охрану. Чуть позже разведка доложила, что они вышли к понтонной переправе, по которой переправляются разрозненные и малочисленные группы немцев, среди которых тоже было много людей в штатском. Группа Воробьева вышла к этой переправе и заняла ее. Особого сопротивления не было, это удивляло. Все привыкли, что немец силен.

Вскоре оказалось, что они находятся на острове, к которому с двух сторон шли переправы — наша, построенная при царизме, и немецкая — из бревенчатого настила, опирающегося на пустые авиационные бочки из-под горючего, которые использовались как поплавки.

Затем наступающие наткнулись на небольшой поселок, состоящий из десятка домов барачного типа. Несколько помещений было оборудовано под конструкторское бюро, там нашли много чертежных досок, каких-то чертежей, линеек, приспособлений для черчения. А в глубине леса был обнаружен замаскированный камуфляжными сетками котлован. А в нем были странные зенитные батареи. Почему странные? Да потому что котлованов было два, в каждом из них было установлено по четыре орудия, они стояли по углам котлована, а в центре располагалось решетчатых тарелкообразное сооружение, сверкающее на солнце тысячами маленьких зеркал, укрепленных в конструкции.

Танкисты запросили ученых. Было ясно, что перед ними какое-то немецкое изобретение, но никто из них не понимал, чему оно служит. Из армии прислали специалиста в чине бригадного инженера, а сопровождать его должна была наша группа, видимо, кто-то так рассудил: какие-никакие, а специалисты, сгодятся на крайний случай. Некоторые горячие головы предлагали для быстроты доставки нашей группы, сбросить всех шестерых на болотный остров с парашютами, но бригадный инженер — мужчина с объемным животиком и лысой, тщательно выбритой на манер Котовского головой — от этой задумки отказался сразу. Нет, он не боялся прыгнуть с парашютом, красному командиру страх не ведом, но ведь островок маленький, летчики запросто могут промахнуться при выброске, так кому нужно, чтобы шестеро первоклассных специалистов утонули в болоте? На мой взгляд, он несколько погорячился, включив нас в число первоклассных специалистов, но в основном был прав — безвременная смерть, которая могла настигнуть нас на болоте, не улыбалась никому. Узнав о мудром возражении бригадного инженера, капитан Скиба скупо ухмыльнулся в усы и пробормотал:

— Не зря у него лысина во всю башку. Котелок варит!

Только вот эта сообразительность бригадного инженера, фамилии которого я так и не узнал, вышла нам боком. Добирались мы до места почти шесть часов, это с тем, что часть пути мы проделали на начальнической «эмке».

Обнаруженное танкистами и в самом деле выглядело необычно и впечатляло. Похоже, на этом болотном острове немцы развернули какие-то исследовательские работы. Котлованы были глубиною метров по шесть, дно и часть стенок залили бетоном — скорее всего, от грунтовых вод. В углах стояли восьмидесяти пяти миллиметровые зенитные пушки, а в центре котлована топорщилось и сверкало сооружение, уже описанное танкистами по рации. В него был вмонтирован огромный прожектор, в котором вместо лампы змеилось какое-то устройство. Всего немцами было выкопано и оборудовано два котлована. Спустившись в один из котлованов, мы увидели, что все пушки имеют автоматические затворы с лентопротяжкой, в которой желтели гильзы с черными остроконечиями снарядов. Каждая зенитная пушка была соединена со странной центральной конструкцией несколькими толстыми кабелями.

— И заметьте, — ни к кому не обращаясь, сказал бригадный инженер, — каждая пушка имеет систему автоматической наводки с использованием электромоторов.

— Значит, где-то должна быть электростанция, — высказал предположение Дворников, жадно разглядывающий странную артиллерийскую позицию. Было видно, что человек попал в родную стихию.

— Разумно, — благосклонно кивнул головой бригадный инженер.

После этого он вроде бы признал нашего Сергея Семеновича, на остальных он не обращал никакого внимания, а с Дворниковым общался как с равным: у них начался разговор, в котором оба использовали конструкторские термины. Мы с Дроздовым обошли котлован и обнаружили, что от батареи пучок кабелей ведет в небольшую рощицу, которую словно специально оставили, когда вырубали просеку. И действительно, в рощице мы обнаружили несколько дизельных электростанций, смонтированных на автомобили вместе с емкостью для солярки. Пульт управления всей системой с множеством рубильников и панелью, на которой чернел ряд клавиш и поблескивали застекленные циферблаты измерительных приборов, оказался неподалеку — в небольшом сарайчике из толстых досок.

Пока мы его осматривали, грохнул первый взрыв. Взрыв раздался в котловане, где бригадный инженер вел с нашим Сергеем Семеновичем свои высокоученые разговоры. Заглянув в котлован, мы увидели, что бригадный инженер лежит неподвижно рядом со странным устройством, которое располагалось в центре котлована, а теперь представляло собой кучу обломков. Чуть в стороне от него сидел, пряча лицо в ладони, Сергей Семенович. Кубарем мы скатились по ступенькам в котлован. Бригадному инженеру помощь не требовалась, один их осколков зеркала угодил ему в голову и теперь торчал из темечка, точно сверкающий и заляпанный кровью рог. Сергей Семенович был жив, но досталось и ему — стеклянной крошкой ему посекло лицо.

— Чертежи! Чертежи спасайте! — простонал он. — Я сам выберусь!

В это время где-то вдалеке раздался глухой взрыв.

Через некоторое время над котлованом склонился один из танкистов.

— Эй, спецы, — крикнул он, — разведка докладывает, что немецкая переправа взлетела на воздух!

— Уходить надо, — сказал Дроздов. — Похоже, здесь все заминировано!

Скиба, который оставался с танкистами, дал команду, все бросились разбирать устройства, используя для этого инструменты, найденные в бараках. Одни рубили топорами соединительные кабели, другие тащили из котлована обломки устройства, но тут загремел взрыв в другом котловане. После этого взрывы загремели по всей территории острова, уничтожая все следы пребывания на нем немцев. Спасаясь, бойцы бросились на прорубленную к лагерю просеку. И тут появились немецкие самолеты. Они с противным воем начали сваливаться в пике, и оставленный немцами лагерь окончательно превратился в кромешный ад. О том, чтобы вынести из котлована труп бригадного инженера, не могло быть и речи. Когда налет закончился, подсчитали печальные итоги: погибло восемнадцать человек, одна бомба опрокинула БТ, еще две попали в грузовик, в кузов которого сносили чертежи и уцелевшее оборудование. Спасти ничего не удалось. Более того, бомбы повредили часть царской гати, и уцелевшим пришлось провести на острове ночь и еще часть дня, пережить еще одну бомбежку и радоваться, когда небо затянули обложные тучи и заморосил дождь, ведь это было спасением от немецкой авиации.

Еще через день мы вернулись в свое расположение, но на этом все не кончилось. Нам пришлось написать по десятку докладных, несколько раз нас допрашивали спецы из особого отдела армии, но было видно, что не смерть бригадного инженера была тому причиной, а наше прикосновение к тайне. Это было тем более странным, ведь по роду службы нам приходилось иметь дело именно с этим.

Всех остальных бойцов, которые были с нами в котловане, также допрашивали, а затем отправляли для прохождения дальнейшей службы в другие подразделения, строго следя за тем, чтобы их жизненные дальнейшие пути не пересекались. «Не болтай!» — вот был принцип органов того времени. И мы старались тоже не болтать. Одно время мы вообще старались избегать разговоров об этой странной батарее. Потом уже, когда страсти поутихли, нам присвоили звания младших лейтенантов — то ли в награду за правильное поведение, то ли за то, что мы продолжали хранить молчание. Но это было уже после Ладоги, а пока в один из вечеров Дворников, потянувшись у огня, сказал:

— Нет, что ни говори, а хитрожопые все-таки фрицы! Мастеровитые, этого не отнимешь. Одного не пойму, какого хрена она расположили эту глупую батарею в глухом лесу, да еще на нашей территории?

— А остальное тебе все понятно? — подал голос Дроздов.

— Почти, — Дворников потянул носом запах горячей картошки, что варилась в черном чугунке, взятой в одной из ближайших деревушек. — Похоже, что немцы пытались уловить отражение светового луча от узконаправленного прожектора для стрельбы по ночной цели и воспользовались в этих целях зеркалами.

— Я тоже так думал, — сказал я. — Как только отраженный от самолета свет концентрируется в фокусе параболоида, а там, видимо, находился и фотоэлемент, автоматически начинали вести стрельбу орудия, а перезарядка их производилась автоматически с помощью соленоидных электромоторов. А по четыре орудия ставили, чтобы повысить результативность стрельбы.

— Глупая затея, — пожал Дворников плечами. — Самолет летит на высоте, любая засветка с земли, да луч прожектора или разрыв снаряда, легко бы парализовала систему. Слепая она бы стала, ни черта в небе не увидела!

— Не скажи, Сергей Семенович, — возразил ему я. — Ты посмотри, во-первых, батарея установлена в лесу, выбран болотный остров, удаленный от населенных пунктов, во-вторых, думаешь, зря они разместили батареи в котлованах? Ниже уровня поверхности земли, в густом хвойном лесу. Да тут возможность засветки сведена к минимуму!

— Может быть, может быть, — Дворников ножом попробовал картофелину на готовность и довольно улыбнулся. — Только одного не понимаю… Ну ладно. Эксперименты они проводили, только почему не в Германии? Почему на нашей территории, да еще под самым носом у наших войск? Могли ведь предполагать, что их накроют?

На этот вопрос ответа не было, поэтому я промолчал.

— Ладно, — сказал Дворников. — Зови ребят к столу, похаваем горячей картошечки. Я у пехотуры бутылочку «сургучки» выменял на трофейные сапоги. Повечеряем!

— Похаваем? — удивился я.

— Ну, поедим, — стушевался Дворников. — Ты не обращай внимания, я в двадцатые годы беспризорничал, потом уже в коммуну имени Дзержинского попал, вот иной раз блатные словечки и проскакивают.

Мы тогда даже не подозревали, что эта загадочная батарея немцев не являлась экспериментальной установкой, она была всего лишь одним из рубежей того мощного заслона, который готовили немцы, собираясь перехватить самолет Сталина, который по данным их разведки должен был вылететь на встречу с Рузвельтом и Черчиллем в Касабланку. Маршрут проходил через эти леса и далее на Англию, с кратковременной посадкой там. Немцы готовились, они старались использовать все возможности, только Сталин оказался дальновиднее — он просто не стал рисковать и в Касабланку не полетел.

Глава шестнадцатая

Пропавшая деревня

Наткнулся на нее Паша Дроздов.

Собственно, как наткнулся? Сидел, смотрел карту и обнаружил, что около Колодниковской гати островок имеется, а на нем расположилась деревушка Маслино. Вся в окружении топких болот. Очень удобно для наших передвижений она располагалась — с Колодниковской гати выезды были практически во все прифронтовые участки, да и само расположение было заманчивым, лес деревню со всех сторон окружал. Лес и болота. Можно было жить без опаски, что немцы неожиданно нагрянут. Да и бомбежек опасаться не приходилось — кому нужна какая-то деревенька из двух десятков домишек? В таких трущобах начальство армейское ютиться не будет, оно уют любит. А нам там было бы в самый раз. Кроме того, там ведь люди жили, деревенские, запасливые, значит, можно было подхарчиться, что в нашем положении было не лишним. За холодную зиму и голодную весну мы изголодались достаточно.

— Зря губы раскатал, — сказал капитан Скиба. — Там уже наверняка кто-то на постое. И потом, ты прикинь, сколько раз за последнее время Колодниковская гать из рук в руки переходила? Если наши все подчистую не вымели, так немцы наверняка уже деревню сожгли.

— Наши там ни разу не стояли, — сказал Паша упрямо. — Я специально справки наводил. Немцы вот… Немцы, да… Но посмотреть-то можно?

Вот с этого посмотреть все и началось.

Смотреть, как сохранилась деревушка и можно ли в ней встать на постой, отправились на полуторке Дроздов и Дворников. Не было их полдня, вернулись они смущенные — даже друг на друга стеснялись смотреть.

— Не слышу доклада, — сказал Скиба. — Солеными грибками подавились?

Сергей Семенович махнул рукой.

— Врут эти карты, — раздраженно сказал он. — Нет там никакой деревни. Только время зря потратили.

— Как это нет? — удивился наш капитан.

— Вот так, — Дворников сел на пень, служивший нам в иные дни столом. — Все излазили, поворота, обозначенного на карте нет. Может, деревня-то существует, только добраться до нее невозможно.

— Вы где пили? — раздраженно поинтересовался Скиба. — Я сегодня с одним мужиком из Черняево разговаривал, он на днях в Маслино к родственникам ездил. Я его еще про дорогу спросил, он сказал, что от гати нормальная насыпная дорога к Маслино ведет, ее кое-где бревнами укрепили, чтобы по весне не размывало. А вы где были?

— Не знаю, что вам там этот мужик заливал, — сказал Дворников, — а мы с Пашей там все облазили. Нет там никакой насыпной дороги, только болота и лес. Можете у водителя справиться, он же с нами был.

Прикомандированный водитель по фамилии Семашов, которого в последнее время закрепили за нами, только кивнул, подтверждая слова Дворникова.

— Так, — сказал капитан. — Круговая порука? Может, вы вместо Маслино куда-нибудь еще ездили? Может, вас к бабам в хозобслугу занесло?

— Обижаешь, начальник, — сказал Паша Дроздов. — Семеныч все в цвет говорит. Ты же знаешь, я старый сыскарь, только точно говорю, нет там никакого проезда на Маслино. Там мужики в шалашах загорают, думаешь, им не хочется в хате покемарить да баньку по-черному принять? Мы и с ними разговаривали, только они про это Маслино и слышать не слыхивали!

В других обстоятельствах то, что двадцатичетырехлетний Дроздов назвал себя старым сыскарем, вызвало бы улыбку, но сейчас капитан Скиба был раздосадован и пропустил все мимо ушей. И его можно было понять, дел хватало, а тут двое из его малочисленной группы поехали найти обыкновенную деревушку и не смогли этого сделать. Что же тогда можно поручать таким людям, если они простой деревни, к тому же обозначенной на карте, найти не могут? А эти люди еще и оправдываются, причем врут не хуже пресловутого сивого мерина.

На следующий день он прихватил меня, и мы отправились искать это самое Маслино. Только верите, сколько мы там ни мотались на своей битой полуторке, но никакого съезда на Маслино так и не нашли. Раздосадованный Скиба обратился к ВАДовцам, те тоже долго разглядывали карту, шевеля губами и временами роняя неопределенные междометия. Они тоже не знали никакой деревушки, носящей название Маслино.

Капитан поехал в Черняево, поговорить с тем самым мужиком, который ездил в Маслино навещать своих родственников. Мужика этого дома не было, он уехал куда-то на строительные работы, которое вело его строительное управление.

Но в Черняево мы разговорились с людьми и услышали о деревушке, которая нас заинтересовала, странные вещи. Все начиналось еще с петровских времен, когда Петр принялся набирать рекрутов в свою армию. Из Маслино не было ни одного человека, хотя поставить они должны были четырнадцать рекрутов. Специальная команда под предводительством поручика Зябина была направлена в Маслино, чтобы вразумить ее жителей и призвать на действительную службу все «пригодное к тому мужеское население, штоб в дальнейшем непослушания, подобного случившемуся не допустить, и держать мужика в покорности и послушании государевым указам». Команда искала дорогу на Маслино около месяца, но возвратилась в Петербург без исполнения, так и не найдя непокорной деревни. Впоследствии за серией войн, которые вел Петр, всем стало не до деревни, и ее жители пребывали в забытом благоденствии долгое время. Во времена Екатерины Второй комиссия по переписи населения, учрежденная императрицей, также безуспешно искала Маслино и возвратилась без особых результатов, а деревню по взаимному согласию членов комиссии решили отметить, как выродившуюся и несуществующую, хотя всем было прекрасно известно, что деревня здравствует и жители ее если не процветают, то хотя бы не бедствуют. Еще один момент был связан с известным указом императора Александра II об отмене крепостного права. Вдруг вспомнили и о деревушке Маслино, которая к тому времени значилась в собственности помещика Каргалицкого. Помещик и сам не знал, что находится в его собственности: он несколько раз ездил в принадлежащую ему деревню, чтобы собрать то, что ему было положено как собственнику, и не смог найти деревни. Комиссия направилась в Маслино, и к своему сожалению также не обнаружило ее местонахождения. Наверное, в истории российского государства Маслино оказалось единственным населенным пунктом империи, который остался вне указа императора. Но жителей деревни это не особенно взволновало, они достойно продолжили свое существование до 1904 года, когда царское правительство пыталось организовать призыв для войны в Маньчжурии. Надо ли удивляться, что все попытки этого добиться потерпели неудачу? Возможно, эта неудача и способствовала поражению России в той самой войне. Глупо, конечно, невозможно даже представить, что десяток другой призывников мог повлиять на результаты одной из империалистических войн, которые, по определению классиков марксизма-ленинизма, всегда имеют целью экономический раздел мира.

После поражения революции в 1905 году в деревне укрылись два правых эсера — Соломон Многолюб и Давид Остеррайх. Жандармское управление, которому стало известно о месте пребывания революционных элементов в безвестной деревушке, отправило для поимки террористов несколько своих работников. Надо ли удивляться тому, что жандармы деревни не нашли?

Вскоре после Октябрьской революции ВЧК стало известно, что в деревне Маслино скрываются отчаянные контрреволюционеры полковник Генштаба царской армии Половцев и есаул казачьего войска Лятьевский. ВЧК направило в деревню своих представителей, оформив им соответствующие мандаты. Увы! Аресты не состоялись и в этот раз, чекисты деревни не нашли.

В 1919 году деревню пытались найти бандиты Лени Одуванчика, которые спасались от подразделений Красной Армии. Чересчур настырные бандиты утонули в топких трясинах, остальные пришли к мысли, что деревни Маслино не существует.

К той же мысли пришел двадцатипятитысячник бывший балтийский матрос Иван Егоза, направленный в Маслино для создания коллективного хозяйства, которому в районе придумали уже название — «Красный пахарь». «Легче германскую подлодку в Балтийском море обнаружить, — с досадой плюнул он. — Да и какой дурак на болоте жито сеять будет?»

В 1930 году в деревню Маслино направилась районная комиссия по раскулачиванию. Вернулось три члена комиссии, которые на следствии в трибунале рассказывали жуткие сказки, первый — об одной ноге, которая прыгала по Колодниковской гати, уводя комиссию от поселка, второй утверждал, что вообще ничего не заметил, а третий уверял, что ног было две, и очень даже стройных, и принадлежали они женщине очень симпатичной наружности. Главный районный деятель, отвечавший за раскулачивание, рассказал быличку о заколдованном месте. Всех троих комиссаров расстреляли: двух за страшные сказки, одного за искажение действительности, районного деятеля сослали на Соловки.

В 1937 году в ОГПУ пришли несколько сообщений о том, что сельский Совет Маслино возглавляет белогвардейский офицер, что в сарае гражданина Акумкина, сочувствующего левоэсэровскому движению, хранится исправный английский танк, а у соломенной вдовы Анисьи Губиной живет взвод каппелевцев, с которыми означенная Анисья поочередно сожительствует. Разумеется, подобный сигнал не мог пройти незаметно, и в деревню выехал карательный отряд НКВД. Деревни Маслино они не нашли, но в Черняево обнаружили автора письма — влюбленного в Анисью Губину Макара Девятова, который на следствии признался, что деревни Маслино не существует, что Анисья Губина от внебрачных связей с каппелевцами имеет троих детей и что английский танк хранился до последнего времени у него в сарае, но из страху был утоплен накануне прибытия карателей в реке Белая Прянка. Макара Девятова, разумеется, гм… пожурили, назначив ему десять лет без права переписки, а деревню Маслино постановили считать несуществующей, о чем даже было соответствующее постановление особого совещания при Малосырцевском сельском Совете.

На картах образца одна тысяча девятьсот тридцать девятого года деревня Маслино была отражена исключительно по недоразумению — картографическая экспедиция по Ленинградской области ничего не знала о постановлении, отменявшем существование деревни, а карта была выполнена еще по дореволюционным схемам.

— Так может, ее и в самом деле давно уже нет? — в сердцах вскричал капитан Скиба.

— Как же нет, — отвечали ему деревенские жители из Черняево, — когда в этом году маслинцы к нам приезжали изо льна масло жать? И Федор Рыбаков дочку той самой Анисьи Губиной за себя взял. Просто маслинцы секретом владеют, умеют глаз отводить от своей деревни. А сейчас война, кому же хочется, чтобы двор твой порушили? Мы и сами ездили в Маслино, чтобы секрет выведать, и не один раз, да толку-то! Разве у маслинцев чего-то добьешься?

— Ну, братцы, — сказал капитан Скиба и значительно оглядел нас с водителем Семашовым, — это свезло нам так свезло. Это ж, друзья мои и камрады, удача невероятная. Если такой секрет в армии применить, конец Гитлеру, он Москву искать три года будет и не доищется! Да что Москва, ежели этим секретом овладеть, всю страну можно спрятать так, что ее в веки веков никто не найдет!

Несколько дней наша группа посвятила поискам деревни Маслино. Безрезультатно! Деревня бесследно растворилась среди торфяных болот, дразня своей близостью и недоступностью.

— Ну-ка, ребята, отодвиньтесь, — сказал Востриков. — Там, где наука бессильна, только вера поможет!

Перекрестившись, он отправился в ближайшую церковь, откуда вернулся со скуфьей.

Мы все видели, как, переодевшись в церковную робу, отец Федор добрался до места, где на карте был обозначен сверток на Маслино. Находился он на расстоянии менее ста метров от машины. Перекрестившись в очередной раз, отец Федор прочитал какую-то короткую молитву и… исчез. Был он в пределах видимости, никуда с дороги не сходил, у всех нас создалось впечатление, что он просто растворился в воздухе.

Мы ждали несколько часов, потом начали волноваться. Капитан Скиба уже уныло прикидывал, как он будет объяснять начальству исчезновение одного из своих подчиненных.

И тут Востриков появился вновь. Вид у него был задумчивый, словно он что-то рассматривал внутри себя. Медленно он направился к нам, не говоря ни слова, забрался в кузов и принялся переодеваться. Наверное, со стороны это выглядело забавно — в кузов забрался безбородый поп, а на землю спрыгнул солдат. От отца Федорова густо разило спиртным.

— Можно ехать, товарищ капитан, — сказал отец Федор.

— Сколько ты выпил? — зло спросил Скиба.

— Много, — твердо сообщил отец Федор. Уже по ответу можно было судить, что выпито им в неведомом месте и в самом деле прилично.

— И что? — поднял бровь капитан.

— Можно обратно ехать, — доложил Востриков. — Обратно, для восстановления родовой фамилии!

— Вот те нате, — с некоторой растерянностью возразил капитан на этот пьяный бред. — И это все?

— А что еще?

— Слушай, Востриков, тебя там, — неопределенно махнул рукой Скиба, — по голове били? Ты забыл, куда и зачем ходил? Внятно скажи, нашел ты Маслино?

— Маслино? — отец Федор задумчиво прищурился и пожевал нижнюю губу. Была у него такая привычка, как он сам утверждал, с малых лет. — Нашел, товарищ капитан!

— И что?

— Да ничего, — сказал Востриков спокойно. — Можно ехать.

— Куда? — Скиба на него уже зверем смотрел. — В Маслино?

— В расположение, — сказал отец Федор. — А Маслино… Как говорил Остап Бендер, товарищ капитан, согласие есть продукт непротивления двух сторон. А в нашем случае одна сторона противится. Поехали. Поехали, дома все расскажу!

Это уже был ответ!

Постепенно отец Федор избавлялся от своей задумчивости и обретал привычное всем состояние. Я представлял, как сейчас матерится капитан в кабине, и мне стало смешно. Он уже должен был знать некоторые психологические особенности Вострикова, тот рта не откроет, пока все не обмозгует и не уложит кирпичики увиденного в ровный ряд кладки своей головы. Дворников и Дроздов, хоть и поглядывали на отца Федорова с нетерпением, с расспросами не лезли, они товарища знали лучше капитана. Все-таки интересно все выходило: судя по всему, деревня Маслино существовала, возможно, что все легенды, которые были пересказаны нам в Черняево, тоже имели место в действительности. И заколдована была деревня с незапамятных времен, а скорее всего, местные жители со времен Петра Первого, а то и раньше, знали способ, как отвести от своей деревни внимание. Оттого и наши ее не находили, даже ни разу официальные представители в деревню не входили, потому и немцы проходили стороной. Капитан был прав, за такой секрет наше правительство ничего не пожалело бы. Вы только представьте, создали партизанский отряд, он немецкие тылы громит, а его база остается неуязвимой, потому что немцы ее обнаружить не могут.

— Востриков, — нетерпеливо сказал Скиба, трогая свои усы, что было явным признаком охватившего его волнения. — Давай, давай, телись! Ну?

— А что ну? — сказал отец Федор. — Есть там деревня. Богатая деревня. Наверное, потому что колхоза нет. Хорошо люди живут. Я там со старостой разговаривал.

— С кем? — Скиба резко выпрямился.

Его можно было понять. К тому времени староста и оккупационный режим были неразделимы. Немцы, куда они ни приходили, повсюду насаждали своих прихвостней, назначая их старостами и называя власть старост деревенским самоуправлением. К самому слову «староста» уже относились с настороженностью, а освобождая территорию, старост всегда старались взять живыми, чтобы потом повесить их на ближайшей площади освобожденного населенного пункта при большом стечении народа. Существование старосты в Маслино автоматически означало, что немцы туда каким-то образом проникли.

— Да нет, — недовольно сказал Востриков. — Какие там немцы! Старостой у них человека зовут, который в деревне авторитетом пользуется.

Старостой в деревне Маслино оказался Николай Петрович Волкобой, чей род проистекал из знаменитого рода Никодима Волкодава, личного телохранителя известного в свое время угро-финского вождя Охулайнена. Странника в монашеском одеянии он встретил приветливо, но без излишней суеты.

— Поначалу он и рассказывать ничего не хотел, — вздохнул отец Федор, — пришлось военную хитрость применить!

— Пьянку организовал! — догадался капитан Скиба.

— Не организовал, а намекнул, что странники и монахи тоже приемлют, — возразил Востриков. — А народ там бесхитростный, радушный…

Он замолчал, и сразу видно стало, что человек еще раз пусть и мысленно переживает изобилие недавнего стола.

— Жратвы там было! — подтвердил нашу догадку Востриков. — Меня аж стошнило по причине здешней бескормицы. Верите, хлеб резался без меры, сало… — он сладко поморщился. — Сало вот такенными кусками резали, — показал он два исхудавших пальца. — Я думал, не выдержу, сердце сдаст и желудок не примет!

— Выдержал? — с хорошо просматриваемой завистью спросил Дроздов.

— Так под самогоночку же! — удивился вопросу отец Федор.

— Ну, дальше, дальше! — поторопил его Скиба.

— Дальше были маринованная брусничка и соленая капустка, — умиленно сказал отец Федор. — И грибки! Такие грибки! А свинину жареную поставили на стол без нормы, по желанию души…

Я почувствовал, что желудок мой негодующе ахнул, а рот наполнился тягучей слюной.

— Тебя, Востриков, за такие рассказы на месте кончать надо! — не выдержал Сергей Семенович Дворников. — Тебя за дело спрашивают. А ты товарищам рассказами о жратве пытку устраиваешь! Ты на военный трибунал своим рассказом тянешь, это я тебе, как голодный особист говорю! Ты бы нашему полковнику по этот стол рассказал, тут бы тебе чистый трындец и настал бы!

— В самом деле, отец Федор, — поддержал Дворникова капитан. — Говори по существу, а не о жратве. Когда ты о своем недавнем застолье рассказываешь, у меня рука сама к кобуре тянется. Если ты такой умный, что ж ты у тамошних жителей сальца-то не отжалел для товарищей своих боевых?

— Почему не отжалел? — обиделся Востриков. — Я у них на дорожку и самогоночкой разжился! Вы, товарищ капитан, просто не оценили достоинств святого одеяния. Под скуфьей затарочки сразу и не заметишь.

— Так что ж ты молчишь, морда поповская? — радостно сказал Паша Дроздов.

Конечно же на этом доклад Вострикова был прерван. Когда постоянно хочется есть, когда нормы дневного харча такие, что хочется плакать или зубами скрипеть, возможность проглотить что-то сытное и калорийное пересиливает даже человеческое любопытство. Тем более что и капитан решил: сальцо залежаться может, а рассказ Вострикова никуда не убежит. А Дворников выразился еще выразительнее:

— Давай выкладывай свои трофеи, — сказал он. — А то у меня уже скулы сводит и зубы сжимаются от полного любопытства, сейчас окружающих кусать начнут!

Ничего особого на скатерти-самобранки из плащ-палатки и не было, только вот глодала меня потаенная мысль: живут же люди! Не голодают.

Прямо Китеж-град, что в былинах описан. А может, это и был тот самый Китеж-град, ну не град, конечно, а деревня, скрытая от всех, недоступная всем и оттого действительно независимая и счастливая. Самогонка деревенская горела синим пламенем, и крепости в ней было градусов семьдесят, не меньше. Думала ли мама перед войной, что ее сын, учившийся в институте на отличные оценки, робеющий при обращении к девочкам и краснеющий при крепком словце, сможет вот так лихо опрокидывать полкружки ядреного самогона в ставшее луженым горло, и при этом не морщиться, не задерживать дыхание, не мучиться от вдруг подступившей тошноты?

И картошка была посыпана укропом, а грибки и в самом деле были сказочно вкусными. А сало, сало! Она было с тремя или четырьмя мясными прослойками, грудинка настоящая, а не сало! Пир у нас был, настоящий пир, куда до него царским застольям! Там собирались люди пресытившиеся. А за плащ-палаткой сидели голодные бойцы, которые сейчас запросто замолотили бы молодыми крепкими зубами жареного бычка средних размеров вместе с костями и шкурой, пусть даже потом и пришлось бы мучиться несварением желудка.

— В общем, после третьего стакана я его и расколол, — сказал Востриков, лениво жуя кусок сала. Глаза у него стали осоловелыми, понятное дело, два застолья после великого и невольного поста перенести. Не каждому это под силу. Я сам ел осторожно, в полном соответствии с рекомендациями «Поваренной книги» госпожи Молоховец тщательно пережевывал пищу и с тревогой прислушивался к организму, который, привыкнув голодать, готов был в любой момент исторгнуть съеденное обратно. Только кто бы ему позволил это сделать!

— Сел я на него вплотную, мужик и рассказал все. Поначалу, конечно, темнил все, мол, Бог их бережет. А я ему тогда говорю, мол, Бог он береженого бережет куда лучше, чем небереженого. Староста и расхохотался. Понимаете, у них еще с давнего времени большое уважение к странствующим священникам, они их навроде святых почитают.

— Кто ж знал, что к ним провокатор пробрался, — грубо пошутил Дворников.

Шутка получилась невнятной, рот у Дворникова был занят более важным делом. Востриков его понял, но не обиделся. А чего обижаться? На обиженных воду возят, да еще и погоняют при этом.

— Вот так, значит, — сказал Востриков, разливая по кружкам остатки самогона из зеленой толстостенной бутылки. У нас в коммуналке в таких бутылках держали керосин для примусов и керогазов. — Действительно есть секрет, передается не то чтобы по наследству, тому, кто старшим в деревне будет. А такого приглядывают сызмальства — чтобы шустрым был и справедливостью не обделен, а главное — добрым этому человеку надо быть. Мы с вами на такие роли не годимся, нагляделись за последний год. Так вот, или заклинание у них есть тайное, или еще какая чертовщина, только Богом тут и близко не пахнет. Богу идолов не ставят. А тут у них четыре идола — Страга Севера, Страга Юга, ну и восточный с западным, конечно. И вкопаны вокруг деревни, каждый на своем месте. Вот они-то деревню и берегут. Я так думаю, тут без черта не обошлось. Хотел я внутреннюю диверсию произвести, вроде тайком на Страг этих святой водичкой тайком побрызгать, а потом остерегся малость.

— А чего ж остерегся? — строго поинтересовался капитан Скиба. — Нарушил бы механизм охраны, а там бы и мы подскочили, со старостой этим потолковать. И харчем бы разжились!

— Да я так и прикидывал, — сказал отец Федор, отодвинул кружку и мелко перекрестил рот. — А потом подумал: вот живут люди, горя не знают, к ним в деревню попасть — за счастье. Потому у них самые замухрижистые мужики всегда в выгодных мужиках ходили. А тут мы — с колхозом, органами, войной… Жалко мне их стало, пусть уж хоть кто-то по-человечески живет, раз у остальных судьба не сложилась.

— А ты о Родине подумал? — хмуро спросил Скиба. — Да этот секрет, может, важнее всех планов, что у Гитлера в сейфе лежат! Значит, так, завтра надеваешь свою рясу и в Маслино топаешь. А святой воды побольше захвати. Я договорюсь, нам под это дело роту автоматчиков выделят.

— Вот-вот, — вздохнул Востриков. — Мы такие: где люди хорошо живут, мы туда сразу роту автоматчиков, чтобы жили как все, а лучше бы и вообще не жили! Только ничего не получится, товарищ капитан.

— Это почему? — недобро удивился Скиба.

— Я же говорю, — вздохнул Востриков. — Жалко мне их стало. Ну, я и прочитал над этими Страгами заговор защиты от странствующего лиходея и тайных лазутчиков. Нам-то он без толку, а для идолов вышло в самый раз. Теперь в это самое Маслино совсем уже никому не пробраться!

— Так это ж вроде шарашек, что перед войной НКВД организовало, — удивленно догадался Сергей Семенович Дворников. — По всем документам вроде бы существуют, только вход туда только для специалистов и — через тюрьму.

Слова капитана Скибы лучше не повторять. Сельский труженик всегда умел крепко выражаться. Поостыв, капитан решил, что лучше нам обо всем помалкивать. Здоровее будем, а главное — на свободе.

Вечером я лежал и думал о жителях деревни Маслино.

Затерянный мир… Как у Конана Дойла, только не где-нибудь, а в России, у нас под боком. И живут там люди, счастливо живут, потому что начальства над ними нету. Вот куда мужикам Некрасова надо было ехать, чтобы увидеть, где люди счастливо живут! Только не знал ничего классик и не ведал об этой деревеньке.

— Слышь, Федь, — спросил я Вострикова, который сидел сонный и отгонял беса от зевающего рта. — А чего ты за них испугался? Того, что покой их нарушен будет?

Востриков внимательно посмотрел на меня.

— Только капитану не говори, — предупредил он. — Понимаешь, эти самые идолы… В общем, каждый из них вылитый товарищ Сталин, только грубой и карикатурной работы. Вот я и подумал, что если этих идолов кто-нибудь из органов увидит, жить всей деревне на самом Крайнем Севере, куда даже Отто Юльевич Шмидт не добирался. Я себя и спросил: а оно им надо?

Глава семнадцатая

Необычное задание

В то время мы не особо представляли, как развиваются события. И слава Богу, а то наверняка впали бы в уныние, ведь положение на фронте было крайне тяжелым и многим казалось безвыходным.

В конце мая 1942 года немцам удалось закрыть движение наших войск через просеку, которую они называли «Эрика». С большим трудом удается восстановить транспортное сообщение по этому коридору, но ненадолго. На просеке немцы установили щит с надписью «Здесь начинается задница мира». Отдельные части нашей армии пытались еще раз прорвать кольцо немецкого окружения. Почти вся материальная часть 2-й Ударной армии, большинство автомобилей и тяжелое вооружение остались в болотах.

Упорство, отчаянная надежда, страх при мысли, что предстоит сдаться в плен и неизвестность от того, каким он окажется, заставляли наших солдат выходить из своих лесных убежищ лишь после долгих колебаний. Толпами, сквозь низкорослый лес, они шли сдаваться. И в этих условиях наше руководство старалось спасти как можно большее число специалистов. Они выводили из леса врачей, медсестер, санитаров. Тяжелораненые оставались умирать в болотах. Воронки были заполнены черной водой. Раненые выкрикивали имена людей, на чью помощь они так надеялись. Через некоторое время стало слышно только безудержное мычание стиснутыми от боли ртами. От этих ужасных звуков невозможно было укрыться.

О Власове по-прежнему не было никаких известий. Ходили слухи, что он сдался в плен. Все это не делало нашего настроения лучше. Сдался в плен? Значит, предатель. Предательство командарма бросало тень и на всех нас. Ясно было, товарищ Сталин этого никому не простит.

Немцы, как и мы, на нашем участке перешли к позиционной войне. Капитан Скиба назвал это откармливанием вшей. Их и в самом деле хватало, хотя дезинфекционная служба работала по мере своих сил и возможностей.

Вновь началась рутина. Поэтому мы даже обрадовались вызову в штаб армии.

Новое задание оказалось неожиданным — нас отправляли на Ладогу. Еще в сорок первом году с прорывом немцев на станцию Мга была перерезана последняя железнодорожная ветка, которая соединяла Ленинград с Большой землей. До нас доходили страшные слухи о первой голодной зиме в городе, в зимние месяца хозяйственники наладили трассу по льду Ладоги, машины по льду шли под непрекращающимися авиационными налетами, доставляя в город продовольствие и вывозя оттуда эвакуированных женщин, стариков и детей. Летом сорок второго года по дну Ладоги начали прокладывать трубопровод для снабжения города горючим. Мы призваны были обеспечить безопасность работ. В данном случае я говорю не только о нашей группе. Трубопровод должны были проложить любой ценой, прошедшей зимой город не только голодал, но и вымерзал. Немцы и, прежде всего, диверсанты из абвера преследовали иную цель — не допустить успешного завершения строительства трубопровода.

Нашей группе предстояло работать автономно на побережье озера. Дополнительно нам поручалась еще одна важная задача, к решению которой мы пока даже не знали, как подступиться. В летнее время грузы в Ленинград переправлялись на баржах. Две баржи подряд были потоплены в результате немецких диверсий. Поскольку взрывы произошли именно в то время, когда баржи шли через озеро, ясно было, что заряд могли заложить лишь в месте загрузки транспорта. Проверка, проведенная соответствующими службами, полностью опровергла это предположение. Возможность диверсии в пунктах загрузки была полностью исключена. Оставалось предположить, что минирование проведено на самом озере. Но и это было невозможным — баржи шли без стоянок, в ночное время, чтобы исключить возможность нападения с воздуха. Оставался один вариант — на Ладоге действовала небольшая подводная лодка немецкого военно-морского флота. Но она обязательно должна была иметь базу, без постоянной базы, где экипаж мог бы отдыхать, а лодка пополнять запасы горючего и торпед, обойтись было просто невозможно.

Нам вменялось в обязанность проводить поисковые мероприятия, направленные на установление места базирования немецкой подводной лодки.

ОРИЕНТИРОВКА

9 июня 1942 года № 11224

22 мая 1942 года в районе острова Щучий в результате взрыва на борту затонула самоходная баржа № 14 СВРП, осуществляющая перевозку военных грузов в блокированный Ленинград. Двое членов команды погибли, остальные спасены экипажем ПСПХ «Смелый», приписанный к Ладожскому отряду речных судов. Баржа с грузом затонула, часть груза погибла в результате случившегося пожара.

4 июня 1942 года в результате взрыва затонул газоход «Смоленск», перевозивший груз продовольствия в блокированный Ленинград, груз полностью погиб.

6 июня 1942 года в том же районе в результате пожара на борту полностью уничтожен военный груз на самоходной барже «Колхозница». Экипажу баржи удалось выбросить судно на отмель.

8 июня 1942 года в результате взрыва затонул ППХ «Садко», перевозивший из Ленинграда эвакуированных граждан общей численностью более двухсот человек, в основном из числа женщин и детей. В результате сорок шесть пассажиров, погибли, остальных удалось спасти.

Проведенным расследованием установлено, что гибель указанных судов явилась следствием совершенных диверсионных актов, совершенных неустановленной группой. Предположительно, для совершения нападений на судно могли быть использованы малая подводная лодка или аналогичный аппарат, действующий в районе озера Ладога.

9 и 12 июня 1942 года самолет-разведчик Р-5, управляемый младшим сержантом Высокиным З. П. обнаружил движущееся под водой темное пятно, передвигающееся с малой скоростью по направлению к западному побережью озера. Всякий раз при продолжительном наблюдении за подводным объектом летчик терял его из виду, очевидно вследствие того, что неустановленный объект уходил на глубину. Попытка осуществить оперативное сопровождение неопознанного подводного объекта в последующие дни успеха не имела.

Прошу ориентировать особые отделы армейских подразделений, дислоцированных в районе озера, территориальные органы безопасности, милиции, общественность на выявление лиц, могущих быть причастными к диверсионным актам, созданию возможной базы для сверхмалой подводной лодки на побережье Ладоги, лиц, враждебно настроенных к советской власти, которые могут быть использованы для данных целей германской разведкой.

Собранную информацию для обобщения и анализа направлять в УНКВД по Ленинградской области со ссылкой на № 5144 «Акула».

Начальник УНКВД по Ленинградской области комиссар 3-го ранга Курбаткин.

— Бескозырки выдадут? — поинтересовался Паша Дроздов. — Были мы сухопутными крысами, а теперь станем военно-морскими.

— Ты и без бескозырки хорош, — угрюмо сказал Дворников. — Травишь баланду, как просоленный морем боцман.

— За эту лодочку, наверное, по орденку заработать можно, — сказал Дроздов. — Надо же! Товарищ капитан, дадут за эту жестянку по ордену? Ну хотя бы по медали?

— И где ты ими греметь собираешься? — уставился на него Скиба.

— Так война же не вечно будет продолжаться, — Дроздов весело засмеялся. — Должен же я придти домой с чем-то стоящим на груди? Не пришпиливать же булавкой туда благодарности Верховного главнокомандующего? Оно, конечно, и благодарности дело хорошее, значит, не забывают нас, считают нужными винтиками в механизме. Но вот приду я домой, что ребята из уголовного розыска скажут? Они ведь спросят: что же, ты, Пашенька хреново так воевал, даже на медальку фрицев не нахлопал? И что я им скажу? Что шпионов из улья вытравлял? Что упыря с синей рожей задерживал в управлении артвооружения? Так не поверит никто!

— Нельзя будет тебе рассказывать, — сообщил Скиба. — Потому что это государственная тайна. Разинешь по пьянке рот и поедешь на Соловки. После того, как война закончится, нам придется десять раз подумать прежде, чем мы что-то расскажем. Погодите, еще и подписки давать будем, что никому и никогда не расскажем про майора этого синерожего, а тем более что он с бабами вытворял. Не за ордена воюем, ребята, не за уважение послевоенное. И насчет подлодки я вам скажу, не факт, что на Ладоге подводная лодка действует, совсем не факт. Нам на курсах рассказывали, что у немцев и итальянцев группы боевых пловцов созданы, которые действовать против вражеского флота должны. Может, и здесь такие бравые ребятки действуют со специальными дыхательными аппаратами.

— Их, кстати, француз придумал, — встрепенулся Сергей Семенович Дворников. — Кусто его фамилия.

— Француз придумал, а немцы пользуются, — сплюнул Дроздов, — крепче надо было такие секреты хранить, может, тогда бы французы войну Адольфу не прогадили!

— Слушай, Семеныч, — повернулся Скиба к нашему изобретателю и рационализатору. — Ты вот скажи, что и в самом деле такие миниатюрные подводные лодки созданы, про которые в ориентировке писали? Я думаю, это для отвода глаз. Не могут наши диверсантов взять, вот и пишут для отмазки, чтобы гнева начальства избежать.

— Истинная правда, — авторитетно сказал Дворников. — Не для оглашения, а исключительно ради понимания происходящего расскажу я вам, ребятки, одну историю.

В Остехбюро, где работал в свое время Дворников, миниатюрным подводным лодкам уделяли определенное внимание. Уж больно заманчива была такая штука, такие подлодки могли вполне базироваться, скажем, на крейсере и в нужный момент морского сражения незаметно для противника спущены на воду. Пока крейсер ведет с противником орудийную дуэль, миниатюрная подводная лодка подходит к занятому боем противнику со стороны мелководья и атакует его двумя или даже тремя торпедами. При этом атакует не спеша, выбирая самые уязвимые места корабля противника, который никак не ожидает такой атаки. Успех очевиден.

Даже решено было построить серию сверхмалых подлодок, но в тридцать седьмом, после ареста и расстрела Бекаури и его ближайших помощников, работы были приостановлены и лодки в серию не пошли.

— И даже когда Владимира Ивановича арестовали за вредительство, — сказал Дворников, — работы все равно продолжались. А подлодка «Пигмей» так и оставалась в Севастополе. Может, это ее немцы сейчас используют на Ладоге.

— Что, у них своих не было? — засомневался капитан Скиба.

— Может, и были, — сказал Дворников. — Немецкие инженеры всегда ходили в числе сильнейших в Европе. Но я бы на их месте «Пигмея» использовал, его и доставить на Ладогу было легче. И вообще, это же высшее удовольствие — бить противника его собственным оружием.

— Ты бы написал докладную записку, — посоветовал Дроздов.

— Это зачем же я к себе внимание буду привлекать? — удивился Сергей Семенович. — Да еще знанием военных тайн? Быстро найдется хлопец, который сообразит, что можно связать меня с Владимиром Ивановичем, а там глядишь, и отправят на очную ставку с ним!

— Это ты правильно решил, — сказал капитан Скиба, надевая фуражку. — Там, где надо, все и обо всем знают. Если потребуется — бумаги поднимут.

Он ушел, а мы остались разговаривать о сверхмалых подводных лодках, людях-лягушках и перспективах освоения Мирового океана.

Разговор был в самом разгаре, когда Скиба вернулся.

Вид у него был озабоченный.

— Барин приехал, — сказал Дворников. — Из Парижу…

Скиба не обратил на его шутливые слова внимания.

— Ну, славяне, — сказал он, — все решено. Приказано получить сухой паек на три дня. Дроздов, зайди к Зарембо, получи у него пятьдесят таблеток фенамина, уже выписали. Выезжаем завтра утром, машину за нами закрепили, приказ такой есть. Поэтому особо не засиживайтесь, лучше поспать лишний часок, хрен знает, что там дальше получится.

Глава восемнадцатая

Встреча в пути

Стояли непрочные утренние сумерки, по лесу бродили клочья тумана, похожие на привидения, моросил реденький противный дождь. Машина долго прыгала по бревнам, нас немилосердно швыряло в кузове, несмотря на то, что мы старались держаться вместе. Тряска вынимала души из наших измученных тел, и когда машина выбралась на грунтовую дорогу и резво помчалась по ней, разбрызгивая непросыхающие лужи, все почувствовали облегчение. Радовало и то, что над районом легли обложные тучи, не пуская в небеса вражеские самолеты. От дождя в кузове был приготовлен большой брезентовый полог.

— Машину эту приказом за нами закрепили, — сказал капитан Скиба, когда мы выезжали. — Водителя не обижайте, язык при нем тоже не особо распускайте, кто знает, что за человек. Я-то к вам привык, а другие могут ваш треп по иному воспринять, особенно если задание от начальства получили.

И так он это веско сказал, что всем стало ясно: язык и в самом деле не следует распускать. Болтун — находка для шпиона, у нас одно время, когда мы в сельсовете квартировали, висел на стене плакат: фашист со зверской физиономией и закатанными рукавами ведет за длинный вытянутый язык болтуна в плен. А может, и не в плен он его ведет, а куда-то в другое место, только болтун посинел, и язык у него вытянулся метра на два.

Сейчас капитан сидел в кабине с этим самым водителем Семашовым, не знаю уж, о чем они там разговаривали. У Семашова было бледное незапоминающееся лицо, такого на улице встретишь, потом попросят его описать, и не сможешь. И в речах он тоже был немногословен. Полуторка у него была старенькая, мотор постукивал в цилиндре, и сзади борт был надломан, поэтому поставлена свежая доска, которую должны были закрасить, да руки до этого так и не дошли. В кузове от борта к борту было переброшено две широкие доски, сидеть на них было неудобно — все время казалось, что ты сидишь голым под возможным прицелом снайпера, поэтому мы уселись ближе к кабине так, чтобы головы едва торчали над бортами.

— Везет, как баранов, — злобно сказал Дроздов, едва не вонзаясь крутым лбом в доски кузова. — Нет, ребята, лучше уж в легковушке по тылам мотаться! Правда, подстрелить могут, так, по крайней мере, хотя бы удобно.

Он почти неделю ездил по прифронтовым дорогам на «эмке», которая служила приманкой для активизировавшихся в нашем тылу диверсантов. После того, как они под видом ВАДовцев остановили и расстреляли машину генерала Куприянова, похитив некоторые штабные документы, начальству нашему устроили такой разнос, что всех свободных людей бросили на ликвидацию германских агентов. Они нарвались на машину-ловушку, положили в огневом контакте почти всю группу во главе со своим старшим — опытным агентом Зубаковым, остальных загнали в болото. Поскольку их и было три человека, да двое из них были ранены, то приняли решение о прекращении преследования. Но красноармейцы и отъехать не успели, как двое диверсантов с дикими воплями выбрались из болота, голова у одного из них была совершенно седая. Ничего внятного германские агенты пояснить не смогли, только по отрывочным и бессмысленным словам их можно было понять, что на болоте они столкнулись с чем-то жутким, а их товарищ погиб при нападении. Уже потом ребята из особого отдела армии рассказали капитану Скибе, на допросах диверсанты рассказали, что в болоте на них напал трехметровый крокодил с бугристой черной кожей, сразу схватил одного из них и утащил под воду. Остальные не стали дожидаться печальной участи и поторопились уйти из болота и сдаться. На мой взгляд, напрасно они это сделали, все-таки взяли их с оружием в руках в прифронтовой зоне. После совершения ряда террористических актов в отношении высшего командования РККА, поэтому о приговоре и гадать не приходилось — однозначно всех ждал скорый расстрел. В том, что на диверсантов напал крокодил, я тоже сильно сомневался. Ну откуда взяться крокодилам в торфяных болотах?

— Не скажите, — рассудительно сказал Востриков. — Могло такое быть, вполне могло. Я в библиотеке семинарии книгу одного англичанина брал. Он долгое время торговым представителем в Англии был, а то и послом, разные деликатные поручения к царю выполнял. Горсей его была фамилия. Точно помню, Горсей. Так вот он тоже писал про один случай: когда он выехал из Варшавы в направлении Вильно… тогда это был главный город Литвы… то он переезжал через одну реку, на берегу лежал ядовитый мертвый крокодил. Его слуги разорвали этому крокодилу брюхо, при этом распространилось такое зловоние, что Горсей отравился и несколько дней лежал в деревне больным. Потом он спрашивал у воеводы Радзивилла, тот ему сказал, что в их болотах такие звери не редкость. Между прочим, это совсем недалеко от здешних мест, по крайней мере, климат очень похожий.

— Это когда было? — поинтересовался Паша Дроздов.

— Во времена Ивана Грозного.

— Так их давно уже всех перебили! — радостно сказал Паша. — Ну ты сам посуди, будут люди этакую пакость у себя под боком терпеть? Да еще несколько веков!

— Выходит не всех, — задумчиво сказал Востриков.

Сейчас мы вновь ехали мимо речушки, правый каменистый берег которой был более высоким и потому почти сухим, а с другой стороны расстилалось поросшее мелким кустарником болото. На правом берегу щетинилась бревенчатыми домами небольшая деревенька, а чуть дальше открывалось обширное поле, поросшее клевером и невысокой травой. На поле под натянутыми маскировочными сетками, в которые были воткнуты ветки берез, стояли самолеты, в основном бипланы с открытыми кабинами.

Сердце мое дрогнуло.

Конечно, этого не могло быть, да мало ли авиационных полков базировались по дороге к Ладоге, и все-таки все во мне напряглось в предчувствии невероятной, невозможной встречи. Не верите в предчувствия? Напрасно, в них следует верить. Хотя бы иногда, ведь настоящие предчувствия сбываются лишь тогда, когда душа настраивается в унисон с будущим чудом. Самое главное — ждать подарка в жизни от судьбы, и тогда, рано или поздно, все сбудется, обязательно сбудется.

Лялю, идущую по летному полю, я узнал сразу, не сдержался и забарабанил по мокрой и скользкой фанерной обшивке кабины полуторки. Машина остановилась, и из кабины высунулся недовольный капитан Скиба.

— Ну что еще случилось? — хмуро спросил он. — Я же ясно сказал — оправиться перед выездом.

— Товарищ капитан! — так, как я смотрел на Скибу, я никогда в жизни еще не смотрел. — Товарищ капитан!

Но Скиба и сам уже увидел самолеты и все понял. Черные усики его шевельнулись в улыбке.

— Ты, Аркадий, у нас чистый Ромео, — сказал он. — Девчонку свою увидел?

Я никогда еще не называл Лялю своей девушкой, но сейчас лишь нетерпеливо кивнул, чувствуя, как колотится сердце в моей груди. Ляля шла по полю с какой-то женщиной в черном комбинезоне, они оживленно разговаривали между собой и не обращали внимания на остановившуюся на краю поля машину. Я побежал вслед за ними, чувствуя холодок в груди. В конце концов, письма письмами, а мы с ней виделись всего несколько вечеров, я заранее пугался того, что могло произойти за время нашей разлуки.

— Ляля, — позвал я. — Ляля!

Она обернулась с недовольным видом, но тут же заулыбалась. Извинившись перед своей спутницей, она побежала мне навстречу. Никогда не видел таких красивых девушек! Форма ее совсем не портила, такую улыбку, как у Ляли, ничто не могло испортить!

— Аркаша! — сказала она, остановившись рядом. — Это ты? Это правда ты? Какими судьбами?

На петлицах ее гимнастерки сияли красной эмалью новенькие кубики. По одному с каждой стороны. Ляля получила звание младшего лейтенанта, это почему-то огорчило и одновременно обрадовало меня.

— Месяц назад как получила, — краснея и хорошея от этого еще больше, призналась Ляля. — Даже написать никому не успела…

Потом она подошла ко мне, положила руки на мои плечи и… Когда я пришел в себя от ее поцелуя, все вокруг кружилось, я чувствовал себя так, словно пробежал трехкилометровую дистанцию. Ее губы были совсем рядом, я видел маленькую трещинку на нижней и, не удержавшись, тронул ее губами.

— Аркадий… — пробормотала Ляля счастливым голосом.

А потом мы с ней гуляли в роще. У капитана Скибы оказались какие-то дела в здешнем отделе, и он дал нам полчаса «на разговоры». Подозреваю, что и дела-то у него нашлись лишь для того, чтобы мы с Лялей немного поговорили. Я вдруг увидел, как страшно похудела Ляля, она и при первом знакомстве полнотой не отличалась, но сейчас вынужденный голод оставил свои следы на ее милом красивом лице. У меня защемило сердце от жалости и нежности.

— Хочешь, я тебя чаем напою? — спросила Ляля. — У нас недавно перегонщики были, два грузина из Куйбышева истребители в двадцать восьмой перегоняли, так они нам почти вещмешок настоящего грузинского чаю оставили. Хочешь?

— Давай немного побродим, — сказал я и, не удержавшись, признался: — Я соскучился!

— Я думала тогда, ты погиб, — сказала она. — Девушка пишет-пишет, а он даже ответить коротенькой запиской не хочет. А потом узнала, что вы в окружение попали. Знаешь, как переживала!

— Ляля, — сказал я. — Ляля…

И снова потянулся к ней, чтобы обнять и поцеловать.

— Ну вот, — сказала она низким грудным голосом, когда мы отдышались. — Теперь все будут знать, что у Ляльки парень есть. У нас бабы знаешь, какие языкатые? Увидели, теперь пока всем не расскажут, не успокоятся.

— А что, пристают? — со злостью ко всем мужикам мира спросил я.

— Ну я же не дурнушка, — с тихой гордостью сказала Ляля.

— А как твой поклонник? — не удержался я.

— А его перевели от нас, — почему-то вздохнула девушка. — Вернее, его ранило, когда в январе наш аэродром бомбили, его в госпиталь отправили, а оттуда он уже не вернулся, новое назначение получил.

Мы неловко замолчали, словно я своим вопросом тронул то, что трогать никак не стоило.

— Аварии у вас прекратились? — спросил я.

Ляля оживилась.

— Ты не представляешь, — сказала она. — С того времени аварий почти не было. И ни одного экипажа не потеряли. Эти маленькие парнишки такие специалисты! Мы им красноармейскую форму пошили, пи-лоточки такие маленькие, а у моего даже парадная форма есть, честное слово, я ему из синего сукна сшила.

Что с нее было взять? Девчонкой она еще была, обычной девчонкой, которую по чистому недоразумению взяли на войну исполнять тяжелую мужскую работу. Наверное, и остальные были такие же, раз шили своим малышам в свободное от полетов время красноармейскую форму, как для куколок, которые остались дома. И майор Горькавая, наверное, тоже занималась таким шитьем. Сколько ей было? Лет тридцать, не больше.

Водитель полуторки уже сигналил, а капитан Скиба, призывая меня, махал рукой, и надо было понять — времени у нас было мало, расписание поджимало.

— Мне пора, — сказал я.

— Уже? — Ляля была печальной. — Господи, как мне не хочется, чтобы ты уезжал!

— Мне тоже, — сказал я.

Теперь мы были нерешительными, я даже боялся обнять ее, потому что любое прикосновение говорило о расставании.

— Аркаша, — сказала Ляля. — Ты пиши, понимаешь, обязательно пиши. Много пиши, обо всем, что можно. Ты представить себе не можешь, как приятно получать у почтальона твои письма, и как тоскливо, когда писем нет.

Она обняла меня за шею. Только теперь я ощутил, что от нее пахнет мылом «Земляничное». Мама всегда покупала такое мыло в «Пассаже», от Ляли исходил запах детства и родства. Мы снова стали целоваться, я ловил опухшие мягкие губы Ляли, с тоской осознавая, что сейчас это все кончится, и впереди будет одна тряская дорога, которая всегда приводит только на войну.

— Иди, — низким голосом сказала Ляля, и я почувствовал, что голос ее дрожит. — Иди, Масляков, тебя ждут!

Я побежал к машине, время от времени оборачиваясь назад, чтобы посмотреть на тоненькую фигурку Ляльки, одиноко застывшую на опушке леса. Потом вдруг опомнился, вернулся назад и сунул ей в руки сверток, в котором был завернут мой сухой паек. Я знал, что ребята меня поймут, а если бы даже все было иначе, я все равно не мог ее оставить голодной и несчастной. На душе было горько и одновременно счастливо. Подобное чувство я испытывал однажды, когда оканчивал школу. Был выпускной вечер, а с вечером пришло странное ощущение, что все в этой школе со мной происходит в последний раз — меня больше не вызовут к доске решать задачу по математике, никто не спросит о революционных мотивах в творчестве Маяковского и о значении крестьянского восстания Болотникова в становлении революционного сознания масс в Российской империи, я никогда больше не увижу на переменах кишащих в коридоре мальков из младших классов, и не буду делать стенгазету в кабинете физике под черным диском репродуктора. От этого было вот так же — счастливо и горько…

— Давай, давай, — нетерпеливо сказал Дворников, протягивая мне руку, и я тяжело перевалился в кузов машины.

— Все? — спросил капитан, усаживаясь в кабину.

— Можно ехать, — доложил Дворников и с неожиданной завистью в голосе сказал: — Эх, кому война, а кому мать родная. Надо же, повезло нашему Аркадию, какую девку оторвал!

— А я бы, — сказал Дроздов, усаживаясь удобнее и положив автомат на колени, — будь моя воля, приказом Главнокомандующего запретил бы красивых баб на войну призывать!

— Это почему же? — спросил Дворников.

— А потому, — сказал Дроздов. — Гибнут они здесь. А вот закончится война, вернемся мы назад, на ком жениться, если одни страшилы в тылу останутся?

— Вернешься домой, — сказал Сергей Семенович, — на радостях и на страшиле женишься.

— Не скажи, — хмыкнул Дроздов, одной рукой придерживая меня, а другой подпрыгивающий на коленях ППШ. — После войны народ должен красивым быть, шутка ли — такое пережили! Должно все быть, как на первомайских парадах — если идут физкультурники по площади, все должно при них быть — что ноги, что грудь, что все остальные стати!

— Вот только куда ты инвалидов денешь, — пробормотал Дворников. — Выйдут они на парад безрукие и безногие, тут и ужаснешься, скольких война искалечила. Вот то будет парад! Всем парадам парад! В день победы и инвалиды будут иметь право прокатиться на своих тележках по Красной площади. Никто у них этого права не отберет!

— А ты же у нас изобретатель, — сказал Паша. — Вот и придумаешь им протезы, такие, что от настоящих не отличишь.

До этого момента их легкий треп даже нравился мне, и про Лялю они говорили с уважением, а сейчас их разговор в тряской машине мне не понравился. Я потянул на себя лежащий в кузове полог.

— Во мужика растащило, — сказал Дворников. — Во сне решил на свою Ляльку посмотреть.

— Славяне, — подал голос до того молчавший Востриков. — Заткнулись бы вы, с Богом поговорить не даете!

Местность между тем постепенно менялась, уже появились огромные каменные глыбы, растрескавшиеся от времени и непогоды, вытянулись в небеса рыжие кривобокие сосны, еще хранящие черные шишки и прошлогоднюю хвою, сквозь которую пробивалась, вытягиваясь к свету, молодая поросль, и в небе, затянутом обложными тучами, стали появляться голубоватые прорехи.

Все правильно — ведь мы двигались на восток.

Глава девятнадцатая

Тихая Ладога

Когда-то я здесь отдыхал. Я имею в виду — на Ладоге. Мать отправляла меня в пионерский лагерь в тридцать четвертом году. Счастливое и беззаботное время! Я любовался белыми ночами, втихомолку от бдительных воспитателей карабкался по захватывающим каменистым кручам, чтобы нарвать букет колокольчиков девчонкам из пионерского лагеря, распевал пионерские песни у костра.

Картошечки бы сейчас! Той самой, запеченной в костре, местами обуглившейся, солоноватой от пепла. В пионерском лагере артиллеристы из гаубичного полка, на футбольном поле, где мы гоняли мяч, расположились огневые позиции гаубиц, а у рощицы — укрытия для личного состава. На скале, куда я лазил за колокольчиками, расположился пост воздушного наблюдения. И маяк перекрасили, был он ярко-красного цвета, а теперь его покрасили под цвет окружающего его камня. А в остальном ничего не изменилось. Все также накатывает Ладога волны на каменистые берега, облизывает ими разноцветные гранитные голыши, бурлит течение в узеньком проходе Кочерги, изгибают в дымке свои горбы острова, только баржи идут чаще, чем в мирное время. И подспудно ожидаешь взрыва под днищем каждой из них.

В день, когда мы прибыли в распоряжение объединенной группы НКВД, была потоплена еще одна баржа и опять при обстоятельствах, не исключающих нападение подводной лодки. Ей было где разгуляться! Если Байкал считался самым глубоководным пресным озером, то Ладога являлась самым обширным хранилищем пресной воды, ведь в озеро впадало более ста рек. Это в свою очередь осложняло нашу задачу. Некоторые реки были судоходными, а это значило, что противник мог скрытно приходить и уходить по ним.

Никогда не видел столько генералов, собранных в одном месте!

Пока они совещались, мы получали карты местности, дополнительное снаряжение, лоции озера. Удивительное дело, но подробные карты местности масштабом один сантиметр на два километра местности были немецкими. К ним надо было привыкнуть. Судя по этим картам, немцы до войны времени зря не теряли, удивительно, что наша разведка всю эту нехилую работу прошляпила.

— Да, — сказал Скиба. — Хорошо гансы работают, подробная карта, очень подробная!

— Зато нам легче будет, — вздохнул Дроздов. — По хорошей карте и работать легче. Нам как обычно — участок выделят?

— Как начальство решит, — Скиба все не мог оторваться от карты. — Будем посмотреть… Красивые здесь места. И рыбные, наверное.

Может, Ладога и отличалась крутым нравом, но сейчас поверхность озера покрывала незначительная рябь. Штаб расположился неподалеку от небольшого рыбацкого поселения со странным названием Кобона.

Линия фронта находилась в десяти или двенадцати километрах от поселка, поэтому временами он подвергался интенсивному артиллерийскому обстрелу. Тревожила поселок и немецкая авиация. И это было понятным — для бесперебойных перевозок грузов в Ленинград близ Кобоны был построен подземный городок. Месторасположение его оставалось неизвестным, по некоторой информации, подземная база располагалась неподалеку от деревни Леднево. Эта информация, скорее всего, была известна и немцам, дважды в районе Леднево выбрасывались немецкие десанты, которые удавалось уничтожить лишь в результате тяжелых боев. От села по дну озера тянули трубопровод для подачи топлива в осаждённый Ленинград. Это был лакомый кусочек для диверсантов, Гитлер бы с удовольствием повесил Железные кресты тем, кто сумел бы нарушить создаваемые коммуникации.

Кормить стали значительно лучше. Нет, все-таки был прав неизвестный армейский острослов, что солдат должен стараться быть подальше от начальства и поближе к кухне. А может, кормили хорошо именно потому, что начальство заседало неподалеку.

— Жить можно, — удовлетворенно подытожил Сергей Семенович, облизывая ложку. Ложка у него была знаменитая — из нержавейки, а по дну ее было выгравировано пожелание «Ищи, сука, мясо!» Не знаю, как насчет мяса, но пшенку она метала с завидной скоростью. Выдали даже по пакетику сухого молока американского производства. Бросаешь пакетик в теплую воду и получаешь кружку волне приемлемого пойла молочного цвета. До настоящего коровьего молока этой жидкости, разумеется, было далеко, но пили её с большим удовольствием.

— Умеют, гады, делать! — удивленно сказал Дроздов и лизнул вощеный вывернутый белый пакетик с коричневыми английскими буквами.

— Коровы это делают лучше, — авторитетно сказал Дворников. — Там и жирность соответствующая, и вкус… Вот смотрю я на корову и поражаюсь: изумительное изобретение природы. Что мы имеем на входе? На входе мы имеем траву и сено, ну запарку на худой конец. А в конце процесса получаем вкуснейшее парное молочко. Какая трансформация происходит в организме, каким Макаром из травы молочко получается? Загадка природы! Вот если бы сделать такой агрегат — натолкал в раструб травы накошенной, а в обратную сторону тебе молочко потекло…

— Ага, — подхватил Дроздов. — Буряка или пшенички натолкал, а машинка тебе чистейшим самогоном ответила. Благодать!

— Вот ты смеешься, — обиженно сказал Дворников, — а я тебе так скажу, социализм в отдельно взятой стране мы обязательно построим. А вот коммунизм, его нахрапом не выстроишь, большой труд должен быть. И прежде всего должны совершенствоваться орудия труда.

— Это как? — удивился Дроздов.

— Вот, скажем, сейчас для того чтобы урожай посеять, собрать да пирожки испечь, много разных технических приспособлений надо, — начал загибать пальцы Дворников. — Смотри, для того чтобы вспахать и засеять нужен трактор, плуг, сеялка, хреновина эта, что ядохимикатами поля обрабатывает от вредных насекомых. Удобрения надо внести. А потом еще собрать урожай надо: тут уж комбайн и трактор опять же необходимы, машины, элеватор, где зерно будет сушиться и храниться. Тоже морока! Но ведь еще сайку испечь требуется. Тут уже форма нужна, машина, которая тесто замешает и по формам разольет, формы опять же… Да еще производство яиц, молока, там опять же свои процессы… Пока хлебушек готовый попробуешь, потом обольешься. А при коммунизме все совсем по-другому будет. Ведь если атомы одним образом сложены, стало быть, их можно разобрать и другим образом собрать, как раз так, как тебе нужно. Берешь, например, лопату… э-э-э…

— Говна, — с удовольствием подсказал Дроздов.

— Да пускай говна, — покладисто согласился Дворников. — Оно тоже из атомов состоит. А машинка эта атомы дерьма рассортирует, по новой конфигурации их сложит, и вот уже на выходе свежая и горячая французская булка.

— Не хотел бы я булку из дерьма жевать, — сказал Дроздов.

— Привыкнешь, — пообещал Дворников. — К тому же она совершенно ничем от обычной булки отличаться не будет, к тому же про говно ты сказал, а не я. Где столько этого добра напасешься, чтобы хлеба на всех хватило? Будет песок или, скажем, земля. Главное — чтобы материальное было. Одна материя переработается в другую, понял?

Они замолчали.

— Слушай, — вдруг спросил Дроздов, — так что же тогда получится? Комбайнеры не нужны, трактористы не нужны, кто работает на элеваторе — тоже не потребуются, хлебопеки, доярки, птичницы — всех получается побоку? Что же тогда народ будет делать?

— Творчеством заниматься, — авторитетно сказал Дворников. — Кто в науку подастся, кто песни петь да плясать станет, другие стихи и романы к твоему удовольствию сочинять станут. Да что там творить, путешествовать станут, мир познавать, к звездам намылятся!

— Врешь ты все, — сказал Дроздов. — Не станут они ничего сочинять, будут лопатами дерьмо в твои аппараты бросать и самогонку из него гнать. Сопьется народ со скуки!

В этот момент в комнату вошел капитан Скиба.

— Ну, славяне, — сказал он. — Седлайте коней. Последний парад наступает!

Поисковая работа однообразна и требует к себе наблюдательности и выносливости. Если с наблюдательностью у нас, можно сказать, дела обстояли удовлетворительно, то с выносливостью дело было значительно хуже. Поиск включает в себя движение по маршрутам внутри выделенного для того района, визуальное наблюдение и опрос населения по необходимым для розыска вопросам. Диверсант — не иголка в стоге сена, он обязательно привлечет к себе внимание, даже будучи в советской форме. Но одновременно нам в обязанность вменялось наблюдение за водным пространством Ладоги в пределах закрепленного района. Выполнять сразу обе задачи было намного сложнее. И еще следовало определить возможные места базирования подводной лодки, все-таки десять-пятнадцать метров длины в штаны не спрячешь, к тому же подводники должны были где-то питаться, отсыпаться и готовиться к новым выходам в озеро. А сделать это можно было в оборудованном под базу гроте или в домовладении, удобно примыкающим к озеру.

Нам достался маршрут по западному побережью озера, как раз там, где почти не было поселков. Участок был небольшой — между деревнями Тетерево и Соловьево. Всего две небольших деревушки на почти двадцатикилометровом участке побережья. Сами деревушки ничего особенного собой не представляли — десятка по три домишек, откуда, наверное, всех мужиков уже призвали. Берега Ладоги вообще не слишком заселены, и надо же именно нам досталась самая глухомань. Похоже, что кто-то заглянул в наши личные дела, хмыкнул, решил, что от этаких контрразведчиков проку будет мало, и отправил нас к черту на кулички, чтобы не путались мы под ногами у более серьезных людей.

Продпайком нас обеспечили, катер береговой охраны доставил до лесничества.

— Надежный человек, — охарактеризовали местного лесника знающие люди. — Делу революции предан, проверен на конкретных делах, в свое время принимал участие в ликвидации банды Сашки-душегуба. Староват, правда, но вы ведь его не женить едете!

Лесничему оказалось далеко за шестьдесят, но, на мой взгляд, женить его вполне можно было, лесничий даже мог позволить себе некоторую привередливость в выборе невесты. Одет он был, как все в прифронтовой зоне — в полевое обмундирование без знаков различия, да вместо кирзовых сапог носил литые резиновые, не расставался с двустволкой. Даже сев за стол, поставил ружье рядом с собой. Звали его Василием Поликарповичем Маховым, говорил он густым басом и не очень охотно.

На вопрос капитана, видел ли он в лесу кого-нибудь подозрительного, Мохов ответил отрицательно, но — как мне показалось — немного уклончиво. Тогда Скиба поставил вопрос несколько иначе: не замечал ли лесник во вверенных ему угодьях чего-нибудь странного, ведь там, капитан неопределенно мотнул головой вверх, товарища Мохова характеризовали как человека серьезного и наблюдательного. После этого вопроса лесник задумался, потом припомнил:

— Был один случай странной порубки по весне. Кто лес рубил, так и не понял. Я мужиков из Соловьево пытал, никто не признался.

— Покажешь потом — где, — сказал капитан.

— Отчего не показать? Покажу, — равнодушно пообещал лесник.

Оживился он, когда Дворников поставил на стол бутылку «сургучки».

— А вот это славно, — сказал Мохов. — Я похозяйствую, капитан?

— Ну, — с некоторым сомнением согласился Скиба, — хозяйствуй!

Стол у лесника был богатым, словно он в деревне Маслино жил. Была тут жареная зайчатина, и копченая кабанятинка, и соленые крепкие рыжики, и моченая с клюквой капуста, и домашний хлеб, который лесник выпекал сам, и прочие дары леса и озера, вроде вяленых лещей и жареной щуки.

— Богато живешь, — похвалил Скиба. — Только вот зайчатина — по сезону ли?

— Бывает, — скупо сказал лесник. — Ты, капитан, можешь не есть, раз уж такой законник, а твои подчиненные, как я погляжу, уже руками и ногами сучат от нетерпения. Подсаживайтесь, робятки, глаз жрет, да сытости не дает.

После обеда я вышел во двор.

Вокруг стоял лес — тихий, приветливый. Словно и не было вокруг войны, так, собралась хорошая компания и приехала к леснику в гости — на озере с удочками позоревать, по лесу с ружьишком пройтись или просто прогуляться по ельнику или березовой роще, грибки крепкие после первого дождя пособирать. Выпили, о жизни поговорили. Только вот надета на нас была военная форма, и с автоматами расставаться не приходилось, потому что совсем неподалеку слышались редкие раскаты канонады, словно отзвуки далекой грозы. И в лес без опаски нельзя было пойти, мало ли какие хищники по нему сейчас бродили, возможно — и двуногие.

Глава двадцатая

Прогулки по берегу

Это только в книгах Шпанова шпионов и диверсантов легко было ловить. Одно из двух: или диверсанты и шпионы были толстые и неуклюжие, вроде моего соседа Ивана Кузьмича Конкина, которого арестовали в тридцать седьмом, либо противник забрасывал в наш тыл истинных дураков, которые даже в райкоме партии при постановке на учет по фальшивому партбилету со всеми здоровались, вскидывая перед собой руку и бодро говоря: «Хайль!». На деле же все получается иначе — топчешь лесные тропки, карабкаешься по кручам скал, сбиваешь в кровь ноги, а все впустую. За день мы проходили до сорока километров. Возвращались в лесничество, у всех ноги гудели от усталости. Одно хорошо, с питанием у нас дело наладилось, и мы быстро набирали утраченный вес и силы.

Места здесь были красивые. Маршрут вдоль побережья пересекала только одна речушка — Семужья, да и на той неподалеку от устья стоял деревянный мост, который никакого стратегического значения не имел, а потому для диверсантов не представлял ни малейшего интереса. Ради осторожности мы обследовали и его, мин не обнаружили, а срублен он был на совесть, должен был простоять не один десяток лет.

Стояли теплые безветренные дни, когда небо не затягивают тучи, а белыми ночами, когда и без того было светло, небо усеивали сотни разнообразных звезд.

Лес здесь был смешанный — темные ели соседствовали с кудрявыми глупыми березками, вокруг зеленели кусты смородины, а между деревьями росли разнообразные папоротники, которые в некоторых местах достигали нам до пояса. Земля была сырая, она сочилась влагой, влажным был воздух, и между деревьями зеленел изумрудный пушистый мох, который взбирался на пни, стелился по мощным обнаженным корневищам, и кое-где с легким журчание бежали ручьи. Вода их скапливалась в ложбинках, образуя прозрачные бочажки, из которых можно было напиться. По утрам между деревьев струился белый туман, клочья его напоминали фантастических чудовищ.

Иногда со стороны озера накатывался странный гул, словно над озером бушевала гроза или далекие корабли вели артиллерийскую дуэль.

Мы чесали квадрат втроем, капитан, Дворников и я. Востриков, Дроздов и лесник шли вдоль берега. В конце маршрута группе предстояло снова сойтись воедино. Была вторая половина дня, и до встречи с остальными оставалось не так уж много времени.

— Никакая это не гроза, — сказал Дворников. — И стрелять там некому. Это явление называется бронтиды, а вот откуда он берется, никто не знает. Иногда вообще странный звук слышится, словно басовая струна на гитаре лопается. А в шхерах часто слышится стук, словно скорый поезд идет.

— И что? — с интересом спросил Скиба, — никто ничего про эти самые бронтиды не знает?

— Голос озера, — сказал Дворников. — Вот только откуда он у Ладоги, никто сказать не может.

— Я смотрю, загадок здесь хватает, — капитан зазевался, влетел лицом в липкую влажную от росы паутину и густо, но вполголоса заматерился.

— Да вы не бойтесь, — сказал Дворников. — Эти пауки неядовитые. Вам-то ничего, а вот пауку теперь несколько дней паутину плести.

— Хрен с ним, пусть плетет, — зло сказал капитан, сдирая с лица приставшие остатки паутины.

Пахло сыростью и грибами.

— А у меня сапоги промокли, — сообщил Дворников.

— Следить надо было! — сказал капитан. — Вы у меня, как дети малые, все о вас начальство должно заботу проявлять.

Неожиданно впереди наступила тишина, и мы насторожились.

В лесу никогда не бывает полной тишины — шумит листва деревьев, поскрипывает кустарник, журчат ручьи, в кустах кто-то шуршит, чавкает, чмокает, щебечет птичья мелочь среди ветвей, все это создает фон, который иногда называют лесной тишиной. Приближение человека можно услышать издалека: вдруг замолкают птицы, а потом начинают нервно вопить сойки, сопровождающие человека и предупреждающие криком о его появлении остальной лес.

Сейчас сойки надрывались, словно через чащу ломился мамонт.

Собственно, их крик еще ничего не значил. Известное дело, птицы — дуры, они верещат по любому поводу. Они могли кричать на человека, но с таким же успехом они могли сопровождать идущего по своим делам лося или отбившуюся от стада корову. И все-таки их крик заставил нас собраться.

Тот, кого сопровождали птицы, шел прямо на нас. Судя по качающемуся кустарнику, это был человек, и шел этот человек один. В войну люди редко расхаживают по лесу в одиночку, мог, конечно, это оказаться и местный житель, решивший срезать путь безопасным сухим путем, но с таким же успехом это мог оказаться враг.

— Дворников, — капитан показал рукой место, куда надлежало перейти Сергею Семеновичу. — А ты, Масляков, держись рядом. Смотрите в оба!

Между приближающимся человеком и нами была небольшая низин-ка, в которой среди невысокой травы светлели лужи, образовавшиеся после недавнего дождя, чтобы их обойти человеку требовалось время, и это давало нам определенную фору.

Но, похоже, что человек плевал на грязь и лужи и привык двигаться напрямик.

Кусты раздвинулись…

Нет, я ко всему был готов. Я был готов к тому, что на нас сейчас выйдет группа вооруженных до зубов диверсантов, к тому, что путник окажется женщиной, разыскивающей свою корову или козу, даже к тому, что это окажутся коллеги, ведущие розыск поблизости и по ошибке зашедшие на чужую территорию. Но существо вообще не было человеком!

По той стороне балки на нижних лапах шло странное существо, напоминающее огромную обезьяну. С головы до ног оно было покрыто бурой шерстью, физиономия существа напомнила мне питекантропа, реставрированный макет которого стоял в зале краеведческого музея. Только в областном краеведческом музее питекантроп был каким-то невысоким, щуплым, а здесь перед нами предстал гигант более двух метров ростом, мышцы его были напряжены и говорили о неимоверной силище существа, ноздри его нервно раздувались, словно обитатель леса почуял нас. Существо замерло, настороженно оглядываясь по сторонам, потом шагнуло назад, и кустарник сомкнулся, скрывая его сильное тело.

— Черт! — сказал Скиба негромко. — Что это было, мужики?

— Обезьяна какая-то, — растерянно сказал я. — Здоровенная!

— Я сам видел, что она здоровенная, — Скиба закурил папироску, несколько раз торопливо и нервно затянулся и бережливо притушил окурок, спрятав его в пачку. — Только не водятся обезьяны в этих лесах, Масляков. Это тебе не Африка и не остров Мадагаскар!

— При чем тут Мадагаскар? — удивился я.

В самом деле, Африку я еще принимал, а остров Мадагаскар — нет. Об этом острове у меня были самые отрывочные познания.

— Дворников, ты его видел? — уже не обращая на меня внимания, спросил Скиба.

Сергей Семенович, опасливо озираясь по сторонам, подходил к нам, держа автомат наготове.

— Видел, — сказал он. — По виду — обезьяна. Может, из цирка сбежала? Война ведь, эвакуировали, да клетку плохо закрыли, вот она и рванула на свободу, благо лето и кормов до хрена.

Как ни странно, такое объяснение устроило всех. Правда, не до конца.

— Вот и напиши о ней в рапорте, — сказал капитан Скиба. — Быстренько в желтый дом отправят, и будешь до конца своей жизни объяснять врачебной комиссии, какой сегодня день!

— Вряд ли, — трезво рассудил Дворников. — Скорее, решат, что закосить от фронта думали. И направят на излечение в штрафной батальон.

Дворников был прав, за обезьяну в ленинградских лесах можно было вполне очутиться в штрафбате и еще радоваться, что дешево отделался.

— Надо был бы подстрелить его, — решительно сказал Скиба.

— Зачем? — вздохнул Сергей Семенович. — Ну бежал мужик по своим неотложным лесным делам, а тут мы в него палить начнем. И потом, это же не лось, мы им харчиться не будем.

— Для науки, — убежденно сказал капитан. — Сам же говорил, что в его существовании сомневаются. Вот мы и предъявили бы его, мол, никакой это не миф, вполне реальное животное.

Когда мы добрались до кордона, солнце уже повисло над горизонтом, окрашивая весь мир в желто-красные цвета. Вторая группа уже вернулась, и лесник гремел бидоном, заливая керосин в керогаз. Дроздов и Востриков о чем-то разговаривали между собой, сидя за столом, который был вкопан во дворе под кряжистым и разлапистым деревом.

— Пусто, — коротко сообщил Дроздов, когда мы подсели к столу.

— Аналогично, — сказал капитан, вытягивая ноги в пропыленных сапогах. — Дворников, ты спросил бы у лесника дегтя, да промазал сапоги, все меньше протекать будут.

— Да откуда у него деготь? — усомнился Сергей Семенович.

— Не скажи. Василий Поликарпович человек запасливый, думаю, у него все найдется, если хорошенько поискать.

— Дегтя нет, — сказал лесник, походя к столу. — Я ему бобрового жира дам, тогда уж сапоги точно протекать не будут.

— Видал? — сказал Скиба Дворникову. — У лесника на все случаи заготовки есть.

Через полчаса мы неторопливо пили пахучий чай из лесного сбора, приготовленного по рецепту хозяина.

— Время теряем, — сказал Дворников. — Нет здесь ни хрена. Диверсантам тут делать нечего, места глухие, а подводная лодка, если она и в самом деле существует, в шхерах прячется. А мы попусту сапоги топчем.

— Не скажи, — возразил капитан. — Во-первых, отрицательный результат — это тоже результата, во-вторых, нет худа без добра, если ничего не найдем, так хоть подкормимся малость у Василия Поликарповича, а в-третьих, отдых на войне — первейшее дело, Семеныч, если ты этого до сих пор не понял.

— Это я давно понял, — Дворников с пониманием покосился на нашивку за ранение на гимнастерке капитана. — Только…

Он не договорил. Где-то вдали послышался рев. Какое-то животное ревело в чаще.

Мы переглянулись, лишь лесник остался спокойным.

— Утягай кричит, — объяснил он.

— А это что за птица? — спросил Скиба, прихлебывая чай из кружки.

— Ворюга, — сказал лесник. — Сколько он у меня перетаскал, боже сохрани! И хитрый, зараза, всегда выжидает, когда я с собаками с кордона уйду. Дождется и давай шуровать!

— Что-то я никогда про такого зверя не слышал, — с сомнением сказал Дворников. — Как он выглядит-то?

— На обезьяна похож, — объяснил лесник. — Как в зоопарке. Лохматый такой, передние лапы длинные, весь шерстью порос, даже морда.

Мы снова переглянулись.

— Похоже, Василий Поликарпович, — сказал капитан, — мы этого самого утягая сегодня видели.

— Может быть, — охотно согласился лесник. — Он давно вокруг кордона шастает, в погреб забраться мечтает, только я ведь теперь, когда отлучаюсь, собак спускаю. А он собак шибко боится.

— Я гляжу, в ваших лесах много всякого водится, — вздохнул капитан. — Мы тут на болотах одно время летучего гада ловили, что ядом плюется…

— Слышал про такого, — сказал лесник. — Отважные вы, однако, ребята, говорят, что за этим змеем гоняться, себе дороже — от его плевков человек с ума сходит, в Африке себя воображать начинает, раздевается догола и мерзнет насмерть. Вы — ребята городские, вы даже представить себе не можете, что в нашей местности водиться может.

— Пошли фантазии на ночь, — фыркнул Дроздов.

— Ты, щенок, еще жизни не видел, а туда же, — незамедлительно обернулся к нему лесник. — в наших лесах много разного водится. Ты про большого кабана что-нибудь слышал? Нет? А я его видел, самолично разглядывал, как тебя сейчас. Прет через распадок, а над головой золотая корона светится. Робята, что у меня отъедались, по детскому разумению вороньи гнезда разорили. Так сам Черный Вран прилетал. Слышал бы ты, как он эту детвору чихвостил! Пацаны его на всю жизнь запомнят. А русалки? Ты еще скажи, что русалок нет. А я с ними сталкивался в прошлом году в Черемухинском заливе. Лежат две на камне, под солнышком вечерним греются. Меня заметили, в воду кидаться не стали, зазывать принялись. Ручками машут, голосочки у них нежные такие и личики чисто ангельские. А волосищи на голове такие, что с камня свисают и в воде мокнут. Звали так, что в воду хотелось прыгнуть и к ним вплавь пуститься.

— А вы как же убереглись? — серьезно поинтересовался Дворников.

— А так и уберегся, что из ружья пальнул, — объяснил лесник. — Пальнул я из ружья, они с камня в воду шасть — только хвосты зеленые взметнулись.

— Вынырнули они и говорят, — точно уловив интонацию лесника, подхватил Дворников. — Дурак ты, дед, мы с тобой любовью заняться хотели, а ты в нас из ружья палишь!

— Сами вы дураки, — разгорячился Махов. — Если хочешь знать, то такое и в самом деле бывает. Вон, Степа Снегирев из Черемухино с русалкой слюбился, а через девять месяцев ребятенка с берега принес. Крепкий такой мальчуган. У них ведь строго, если девочка — они ее сами воспитывают, а мальчик родится — земному отцу отдают. Степка с матерью своей мальчишку воспитывал, так я вам так скажу, в полтора годика ребятенок так плавал — рыбе за ним не угнаться. И все время отца на берег тянул. Нравилось ему в воде-то.

— А потом? — не утерпел Дроздов.

— А что потом? — удивился лесник. — Вырос мальчишка-то, здоровенный вымахал, а чего ему — за все время не болел ни разу, даже насморка не имел. Плавал! Ладогу мог запросто в самом широком месте перемахнуть. Под водой минут по восемь держался. Знать, мать ему такие способности передала! А в сороковом забрали его служить на флот, говорят на «Марате» служит, коли не убили.

Некоторое время мы все молчали.

Смеяться над стариком не хотелось. Да и что смеяться-то зря, может, правду он рассказывал, в жизни ведь порой с каждым такое случается, что всем окружающим сказкой кажется, сам обижаешься потом, что тебе не верят.

Небо между тем затягивали быстрые облака. У нас так часто бывает — ясный день, солнышко светит, а через час все в обложных тучах и с небес затяжной — дня на три-четыре — дождик сыплется.

— Ночью дождь будет, — сказал капитан озабоченно.

Лесник поднялся из-за стола.

— Пойдем, — сказал он Дворникову. — Жиру дам. Сапоги смажете, чтобы ноги не мокли.

Глава двадцать первая

Чьи в лесу шишки?

Погодка была, как выразился Паша Дроздов, хоть святых выноси.

С Ладоги дул порывистый ветер, моросил мелкий дождь, и капли его противно шлепались с листьев в многочисленные лужи. Плащ-палатки казались глянцевыми, под ногами хлюпала раскисшая земля, и надо было быть очень внимательным, чтобы не поскользнуться на мокрой кочке.

Над головами висело низкое серое месиво туч. Казалось, тучи едва не касаются верхушек деревьев.

— И вот гляжу я, — вполголоса рассказывал лесник нашему капитану, — катятся из леса маленькие фигурки. Только что поставил их на номера, а они уже бегут. И быстро бегут. Гляжу, а это тот самый деятель из Смольного и второй с ним — из профсоюзов. А за ними кабан намылился. Видать, они его подранили, кабан за ними и погнался. Добегают они до дерева — дуб в пять охватов, я тебе его потом покажу, ближайшие сучья на трехметровой высоте…

— Слушай, Василий Поликарпович, — спросил вдруг Скиба. — На твоей территории случаи браконьерства были? Ну, когда у тебя по зверью стреляли, а вот кто именно, ты так и не выяснил?

Лесник подумал.

— Были, — неохотно сказал он. — Сначала я думал, что это местные шалят, потом, когда лосиху у Большого ручья завалили, я пошел смотреть, а там из автомата стреляли. Ну, решил, что военные решили свежаком побаловаться. Потом еще пара случаев имела место. Вам ведь военным это все запросто — сел на машину и проскочил туда, где зверю раздолье.

— Далеко отсюда?

Лесник осмотрел лес, прикинул и сказал:

— Километров пять, не более.

— Место покажешь? — спросил капитан.

— А чего не показать, — согласился лесник. — Если ноги бить не жалко…

Тут я сообразил, что именно надумал Скиба. Браконьерить, конечно, могли и военные, только сомнительно было, чтобы их под это дело от службы освободили. А если это не были военные, то кто это мог быть? Только немцы или дезертиры — в любом случае пришлый и опасный народ. Только если дезертиры тут шуровали, они бы уже давно заглянули на кордон. Опасаться встреч с людьми могли только люди из немецкой разведки, стало быть, наша потенциальная клиентура. И охотиться тайно тоже могли только они. От этого настроение сразу поднялось. Одно дело месить лесную грязь просто так, совсем другое — если появляется интерес. К немцам, что могли нам попасться в лесу, я ничего кроме ненависти не испытывал. Я их под Ленинград не звал, они сами сюда явились. А моя обязанность заключалась в том, чтобы обеспечить им здесь их жизненное пространство — по четыре кубометра на человека.

— А вот был еще один случай, — сказал лесник. — Приехали к нам в лес поохотиться два генерала…

— Тихо, — сказал капитан Скиба и остановился. — Слышите?

К тому времени все мы были людьми опытными, выстрел ни с чем бы не спутали.

Стреляли — это точно. Довольно далеко стреляли. Сначала короткая очередь раздалась, потом, с небольшим интервалом, — три одиночных выстрела послышалось.

А потом мы услышали рев.

Так мог реветь только раненый зверь. Изумление, ярость, боль безысходности были в этом реве.

А потом все смолкло.

— Кто-то на зверя нарвался, — уверенно сказал Махов. — Да не положили сразу. Плохо им будет.

Тогда мы и не предполагали, насколько им будет плохо.

Минут через сорок мы вышли к лесной поляне.

Лесник Махов хорошо знал лес, он прекрасно ориентировался на местности и потому вывел нас точно к месту случившейся трагедии.

Два неподвижных тела лежали в мокрой траве. Убитые были в красноармейской форме без знаков различия. Это еще ни о чем не говорило, в такой форме могли ходить местные жители, которые покупали ее у вороватых интендантов, в ней могли бродить по лесу дезертиры, под формой могли скрываться матерые диверсанты, но с таким же успехом это могли быть бойцы, решившие пойти на незаконный промысел и для того скрывшиеся под маской безликости.

Рядом с ними грудой свалявшейся бурой шерсти высился в траве утягай. Не надо было быть профессиональным криминалистом, чтобы понять произошедшее здесь. Неизвестные заметили зверя и решили его подстрелить. Но и зверь был не пальцем делан. Даже смертельно раненный он успел свернуть своим врагам шеи, а теперь лежал на мокрой траве, и по большому сильному телу его пробегали заметные судороги. Жизнь уходила из тела зверя, глаза его медленно стекленели.

— Лихо он их уделал! — наклонившись над трупами, сказал Дроздов.

— Осмотри карманы, — сказал Скиба. — Может, у них документы есть.

Сам он присел на корточки рядом с утягаем и с интересом рассматривал зверя.

— Пусто, — сообщил Дроздов, умело обшарив карманы покойников. — Ничего! Вообще ничего.

— Это уже о чем-то говорит, — проворчал Скиба. — Меткие сволочи, метров с сорока они его подстрелили, а дальше этот утягай на них бежал, боялся, что до смерти не поспеет.

— Успел, — сказал Дроздов.

Пока они были заняты разговорами, я еще раз обсмотрел убитых зверем людей. Ничего особенного в их одежде я не нашел, в пилотке одного из них была воткнута иголка, с обмотанной вокруг нее ниткой. Я вывернул пилотку. На ней белела хлоркой выведенная фамилия — Кравчук. Я показал надпись Скибе.

— Это еще ничего не значит, — пожал он плечами. — Пилотка могла быть снята с нашего бойца, а вот носить ее…

Носить ее мог любой, это и я понимал хорошо. Слишком много убитых лежало по безлюдным полям от Выборга до побережья Ладоги.

— Больше ничего, — сказал я.

— Ничего говоришь? — с сомнением сказал Скиба.

Присев на корточки, он финкой ловко вспорол рукав мертвеца и внимательно оглядел предплечье. Ту же операцию он проделал и со вторым трупом.

— Что и следовало отметить, — сказал он, вставая. — Это не дезертиры, хлопцы. Видели татуировочки?

— Бежавшие зэки? — удивился лесник.

— Нет, Василий Поликарпович, не заключенные. Это элитные германские войска, которые называются СС.

— Десант? — в один голос спросили мы с Дроздовым.

— Не знаю, десант это или что иное, но в одном твердо уверен, эти люди здесь оказались не случайно. — Скиба прищуренными глазами разглядывал трупы. — И ребята эти здесь не первый день, уж больно они вольно себя вели.

Он достал ракетницу и последовательно выпустил в небо красную, зеленую и снова красную ракету.

— Это ты зря, — серьезно сказал лесник. — Если покойники были не одни, тогда ты остальных спугнешь.

— Небось, не спугнем, — напевно сказал капитан. — А если и спугнем, невелика беда, некуда им особо податься. Куда не кинутся, обязательно на наших нарвутся. Это, Василий Поликарпович, как охота на волков, куда те не кинутся, везде на красные флажки наткнутся.

Оперативная группа прибыла, когда к нам подтянулись Дворников с Востриковым, которые вели наблюдение на побережье. Прибыло десятка два человек на грузовиках и под командованием хмурого неразговорчивого капитана. Прибывший профессионально осмотрел убитых зверем людей, некоторое время рассматривал татуировки на их руках, потом кивнул Скибе, словно не поверил нашему сообщению, а теперь согласился с ним. С ним, похоже, тоже были истинные профессионалы. Они почти не разговаривали друг с другом, тем не менее быстро рассредоточились по ложбине, осмотрели ее и вернулись с двумя автоматами ППШ в руках. У одного из автоматов было расщеплено ложе, у второго заметно изогнут ствол.

— Это утегай, — сказал капитан Скиба.

— Кто? — повернулся к нему начальник оперативной группы.

Капитан Скиба кивнул на мертвого зверя. Начальник оперативной группы присел над зверем, быстро и внимательно осмотрел его, на секунду задержавшись взглядом на ранах.

— Ваша работа? — поинтересовался он.

— Их, — кивнул Скиба на мертвецов.

— Автоматы кто попрятал? — жестко спросил приезжий капитан.

— Похоже, зверь забросил, — Скиба ухмыльнулся. — По местным лесам, сами знаете, этого добра хватает!

— Откуда зверь? — продолжал расспросы капитан.

Взгляд его бесцветных глаз был пронзительным, не хотел бы я его себе в собеседники. Неприятное впечатление приезжий капитан производил, на секунду я даже усомнился: а мы не такие? Со стороны ведь себя не видишь, а работа, что не говори, отпечаток накладывает.

— Я откуда знаю, — пожал плечами Скиба. Он словно не замечал недоброжелательного тона начальника оперативной группы. — Местный, наверное!

Через два часа приехало несколько автомашин с автоматчиками. Красноармейцы с оружием наизготовку выстроились в цепь и принялись прочесывать ложбинку и окружающие ее лески. Прочесывание шло долго, но результатов не дало. Пока автоматчики прочесывали лес, мы все под руководством Скибы писали рапорта о случившемся. Начальник оперативной группы с недовольным видом просмотрел их и сунул в планшетку. Наверное, ему, как и всем, хотелось результатов, он очень сильно надеялся, что прочесывание что-то даст, потому и был недоволен, что результатов этих не было. Приказав погрузить покойников в кузов одного из грузовиков, капитан вернулся к нам.

— Продолжайте работу, — буркнул он. — И смотрите, не зря же они именно здесь появились!

— Товарищ капитан, — осмелился я. — Разрешите обратиться?

— Ну что тебе? — недовольно глянул начальник оперативной группы.

— Зверя надо тоже забрать.

— Да на хрена она мне нужна, эта обезьяна? — хмыкнул капитан.

— Это неизвестный науке вид, — доложил я. — Ученые вам спасибо скажут!

— Клал я на это «спасибо», — без улыбки сообщил начальник оперативной группы. — Вот очистим леса от немцев, отгоним их от Ленинграда, тогда и будем наукой заниматься. А сейчас мне бойцов посадить некуда. Или ты считаешь, что эта дохлая тварь должна на машине ехать, а бойцы рядом бежать?

Я так не думал, поэтому промолчал. Были у меня определенные соображения, но делиться ими с начальником ОПГ было просто глупо. У меня были одни мысли, у него другие, и они не совпадали в самом главном — в отношении к происходящему.

Машины уехали, и мы остались одни. Только теперь я почувствовал, что промок до нитки.

Подумав, мы решили похоронить животное, чтобы не разлагалось и не поганило ложбинку. А с другой стороны, утягай заслуживал скромных похорон, он дорого продал свою жизнь и, как оказалось, неплохо с немцами поквитался.

— Что будем делать? — спросил Скиба, когда маленький печальный холмик вырос под невысокой осинкой, потом оглядел нас и решил: — Давайте все на кордон. Обогреемся немного, обсохнем, тогда и продолжим поиск. Чует мое сердце, здесь у них где-то база, совсем недалеко. Ты бы, Василий Поликарпович, прикинул, где диверсанты могли затаиться. Есть тут поблизости какое-то жилье?

Жилья, разумеется, вблизи места столкновения утягая и неизвестных, не было.

— Не знаю, — задумчиво сказал лесник. — Прямо ума не приложу! Ну негде им здесь притулиться. Ни одной пещерки!

— Мы сегодня на озере странную картину видели, — сообщил Востриков. — Стоим на берегу, вдруг прямо из воды старинный парусник появляется. Прошел под всеми парусами вдоль берега и сгинул на горизонте.

— Бывает, — неопределенно сказал лесник, продолжая думать о чем-то своем. — Летом в тихую погоду такое часто случается. Смотришь иной раз вдаль и видишь остров, которого на озере сроду не было. Или контуры судна обозначатся. А то и так бывает, что остров или корабль прямо на глазах поднимается и парит над водой. Миражи это, братцы, самые настоящие миражи.

— И часто они случаются? — спросил Востриков.

— Не часто, — сказал лесник. — Но бывают.

— Странно, — Паша Дроздов простуженно кашлянул. — Жил я у себя в городе. Ни о чем подобном не подозревал. А тут тебе и утягаи, и заплутаи, и миражи островов, даже лешие и упыри бродят!

— Это ты зря, — сказал лесник. — Нечистую силу не след лишний раз вспоминать. Не раз уже замечено, добра от того не бывает. Кстати, ребятки, у меня случаи браконьерства как раз на том участке и случались, где утягай покойничков с наколками… пожурил.

— Интересно, — согласился капитан Скиба. — Подумать надо. А еще лучше — как следует посмотреть.

— Так смотрели же? — удивился лесник. — Почти роту нагнали. Чтобы столько людей что-то пропустили? В жизни не поверю!

— А вот тут я с капитаном согласен, — сказал Дворников. — Когда народу слишком много, все может случиться.

Мокрые и уставшие вернулись мы на кордон.

Собаки вели себя странно. Ни одна из них не подбежала к леснику ластиться, сидели в будке, морд не высовывая, а если кто-то из нас проходил мимо, они глухо ворчали.

— Так это они зверя чуют, — догадался Дроздов. — Мы же рядом бродили, вот запах и держится. Они зверя боятся!

— Видишь, — скупо усмехнулся капитан. — Всего неделя в лесу, а голова уже работать стала. Глядишь, к концу работы размышлять начнешь. И это, Паша, очень хорошо, человек варианты прикидывать должен, а не бросаться вперед с риском сломать себе голову. Я понимаю, ты человек рисковый, но ведь и в уголовном розыске тебе должны были объяснить, для чего нужна человеку голова.

— Товарищ капитан! — обидчиво сказал Дроздов. — Товарищ капитан!

— Знаете, граждане военные, — усмехнулся лесник. — Мне сдается, у вас будет время поругаться, причем не один раз. Киньте уши в мою сторону. Еще граф Суворов говаривал, что на полное брюхо и воевать веселей. Так что война войной, а обед — по расписанию.

В обедах лесник знал толк.

После обеда потянуло на разговор.

— Слушай, Поликарпыч, — сказал Дроздов. — А вот когда нам тебя рекомендовали, сказали, что ты участие в ликвидации банды Сашки-душегуба принимал. Ты что, в уголовном розыске работал?

— Никогда, — сказал Махов. — Так, по случаю все вышло. Понимаешь, эти идиоты решили на кордоне свою воровскую «малину» устроить. Прикатили на таратайке, начали шпалерами под нос тыкать. А я молодой был, нервный. К тому же в первую германскую в армейской разведке служил у генерала Самсонова… Два Георгия дали, так что же мне перед всякой шушерой гнуться?

— Ну? — нетерпеливо спросил Дроздов.

— А что ну? — неохотно отозвался лесник. — Оружие я чоновцам сдал, а им крестик на выгоне поставил. Хоть и бандиты, а все же божьи создания. Пусть покоятся…

— Сколько их было? — продолжал расспросы Дроздов.

Остальные с интересом слушали их разговор.

— Да десятка два, — подумав, сказал лесник. — К ним еще «клеш-ники» прибились. Эти вообще наглые были, жизнь не в грош не ставили. Они в Соловьево пятерых убили, девок насиловали…

— А кто это — «клешники»? — настырно наседал Дроздов.

— Морячки с дредноутов Балтфлота, — объяснил Махов. — Одурели с безделья, в революцию командиров своих притопили, а потом уже после революции в Кронштадте мятеж подняли. А как их за пищик взяли, те, кого к стенке не успели поставить, в леса подались — бандитничать, значит.

— Силен, — с уважением сказал Дроздов. — А как же ты их в одиночку-то повязал?

— А я их не вязал, — лесник махнул рукой. — Я их на месте кончил согласно своим, значит, соображениям о законе. И вообще, Пашка, чего ты такой настырный? И спрашиваешь, и спрашиваешь… Поставь лучше чай, я туда липового цвета для духа добавил. Попьем чайку, да отдохнем малость. Намаялся я с вами по лесам лазить, наверное, старею.

— Василий Поликарпыч, — снова спросил Дроздов. — А как же ты здесь один, да один. Не скучно было?

— Ну, я здесь не один жил, — с некоторым смущением сказал лесник. — Вишь ты, Сашка-то свою кралю из города привез, Дашку Большакову. Глазищи! Пригожая была, да… Боялась она его, вот и жила. А когда я их кончил, она ко мне прилипла: разреши да разреши остаться. Ну и осталась. Двоих мы с ней народили. Дочка-то в Москве, а сын… — он махнул рукой, — воюет, наверное. Он у меня авиационное училище в Крыму закончил. С сыном Сталина учился, если не брешет.

— Хорош, орлы! — сказал капитан Скиба. — Вы еще деда анкеты заставьте заполнять — кем служили до семнадцатого года, есть ли родственники за границей. Подсушиться, оружие привести в порядок, быть готовыми. А мы с Василием Поликарповичем покумекаем немного. Сдается, где-то они рядом. Знать бы где?

Глава двадцать вторая

Размышления на кордоне

После обеда капитан Скиба и лесник уединились в избе, разложив на столе карту.

— А здесь что? — спрашивал капитан. — А здесь?

Пользуясь тем, что дождь прекратился, мы сидели на улице и ждали указаний.

Дождь прекратился, но тучи ползли по нему, предвещая непогоду.

Где-то неподалеку дробно застучал дятел. Словно радиопередатчик морзянку по лесу рассыпал. Собаки, пользуясь затишьем, валялись на траве, играясь друг с другом, ласково покусывая и поочередно опрокидываясь на спины. Совсем близко зашлась в истеричном цокоте белка — то ли ссорилась с товаркой, то ли дятла пыталась выжить со своего участка. А может, просто жаловалась на нелегкую свою жизнь. Лес жил своей обыденной жизнью, словно и не заметив драмы, которая недавно разразилась на одном из его участков…

Мы ждали указаний.

Ну, какие могли поступить от капитана указания? Продолжить поиск, прежде всего. Все это напоминало сказочную присказку: пойди туда, не знаю куда, найти и принеси мне то, не знаю что, с маленьким отличием: известно, что идти надо в лес, а найти следовало хорошо замаскированную немецкую базу, которая по всем — и небезосновательным! — предположениям находилась где-то на побережье от деревни Тетерево до деревни Соловьево, расстояние между которыми не превышало двадцати километров. Смущало, что Ладога соединялась речкой Бурной с озером Суходольское, но речка-то была неширокая и изобиловала галечными отмелями, поэтому судоходной не являлась. То же самое можно было сказать и об озере Гусином, которое соединялось с Ладогой широким ручьем. Трудно было представить себе диверсантов, которые на собственном горбу перетаскивают лодку, как бы мала она не была, через все эти отмели с риском быть обнаруженными с воздуха или сухопутным постом. Такая возможность немцами наверняка учитывалась. Не дураки же у них боевые операции в нашем тылу планировали!

Да и была ли она, эта лодка?

Появление в нашем тылу германцев было полной неожиданностью для всех нас. Немцы несколько раз высаживали десанты на побережье озера, но это были обычные войска, пусть даже весьма и весьма подготовленные.

Допустим, немцы и в самом деле построили где-то на озере замаскированную базу для своей подлодки или диверсантов. Глупо предполагать, что они выходят в свои пиратские рейды по наитию или полагаются на волю случая. Тогда следует предположить, что у них в пункте погрузки транспорта есть свои люди, которые сообщают информацию о судах, выходящих с грузом. Связь должна быть быстрой, в противном случае судно пройдет и немцам останется дырка от бублика. Тут могло быть два варианта. Связь осуществлялась по радио. Но если бы в районе озера работал вражеский радиопередатчик, его бы давно засекли. Наши тоже не лыком шиты. Никакой информации о том не было — или начальство секретилось ото всех, или передатчика и в самом деле не было. Но в этом случае связь должна была осуществляться через связного. Он должен появляться близ базы и оставлять информацию в условленном месте. В таком случае его появление должно быть замотивированым и не вызывать подозрений у нашей контрразведки. Однако и этот вариант наверняка отрабатывался нашими специалистами по контршпионажу. Глупо предполагать, что никто об этом не подумал. Стали бы проверять и самых проверенных, тех, на кого никогда бы в жизни подозрение не падало, и в этом случае его бы уже вычислили. Следовательно, и этот вариант отпадал. Но тогда я представить не мог, каким образом германские шпионы общаются между собой и передают друг другу информацию. Тем не менее я продолжал размышлять. Значит, информацию можно передать с помощью голоса — в прямом разговоре. Еще ее можно передать с помощью радиоволн. Можно передать информацию, используя для этого материального посредника — путем закладывания в тайник шифровки. Можно использовать в этих целях животное, например, собаку.

И вдруг мне стало стыдно. Сытый дилетант пытается разгадать то, над чем бились и бьются люди, которые на контрразведывательных операциях собаку съели. Быть может, ту самую, которую я себе вообразил, чтобы найти способ связи диверсантов с резидентов в пункте погрузке. Все эти варианты наверняка были продуманы и проверены, и при этом безрезультатно. Но связь ведь должна была быть. Ведь ни почтовыми голубями убитые утягаем немцы пользовались! Кстати, а куда они шли, когда встретились с животным Быть может, именно к тайнику они и шли. Или на встречу со связным. Остановилась бричка в лесу, человек сообщил планы, и немцы вернулись к себе, разрабатывать планы ночного или утреннего нападения. Нет, ерунда получалась. Охотников близ Ладоги собрали много, кто-то бы наверняка обратил внимание на человека, который постоянно перемещается по побережью. Время военное, церемониться с ним не стали бы, выдернули для допроса с пристрастием, тем самым нарушая все планы диверсантов. А отсутствие нападение — уже косвенная улика, указывающая на то, что разведка попала в цель. После этого связнику мало не покажется, из него все жилы вытянут, а нужной информации добьются. А почему я решил, что вода не может быть использована в качестве передающей среды? И ведь никто об этом не подумал, в этом я был уверен.

— Сергей Семеныч, — позвал я. — Вот послушай, что я надумал.

Дворников выслушал мои соображения, почесал переносицу.

— Слушай, Аракаша, — сказал он. — А ведь в этом что-то есть. Ты прав, любые перемещения вокруг озера рано или поздно бросятся в глаза, радиопередатчик рано или поздно засекут и обнаружат место выхода в эфир. Ну, собак я тебе прощаю, это ты детективов начитался. Помню, была такая завлекательная книга Льва Рубуса, «Запах лимона» называлась. Там еще пес действовал — дог, зашитый в шкуру сенбернара. А между двумя шкурами шифровки переправлялись. Так в одной главе у него шерсть на липовой шкуре у пса вставала от злости! Такая, брат, клюква развесистая. А вот вода — да! При некоторых условиях вода вполне может служить проводником для передачи информации. А для того, чтобы эту информацию принять, достаточно гидроакустической аппаратуры, ее, кстати, на подлодках устанавливают.

— И как это должно выглядеть? — спросил я.

— Просто, — усмехнулся Дворников. — Выходит рыбак в озеро и начинает постукивать одним металлическим предметом о другой. А акустик лишь принимает и расшифровывает сигналы.

— И на каком расстоянии они друг от друга должны быть, чтобы ясно слышать сигналы?

Дворников погрустнел.

— Тут ты прав, — сказал он. — А жаль, хорошая была гипотеза.

— А почему рыбак не может выйти в озеро и оставить, скажем, в условленном месте буек, а в контейнере на нем информацию о прохождении судов?

— А это еще проще! — оживился Дворников. — И найти этот буй, если он подает короткие сигналы, даже ночью можно. А уж если район его оставления чем-то приметен, тут вообще трудностей не будет. Причем оставлять контейнер они могут, не вызывая подозрений, днем, а снимать даже ночью, когда безопасней. А замаскировать его можно под корягу, под оторванный поплавок сетки…

— А почему — оторванный? — спросил я. — Сетки обычно ставятся на ночь. Тут даже война ничего не может изменить.

— Правильно, — кивнул Дворников. — Понимаешь, их могут даже осмотреть при выходе в озеро. Тут даже обыск ничего не даст. При них ничего нет, а кто будет внимательно изучать поплавки на сетях?

— Все это хорошо, — сказал капитан Скиба, ознакомившись с нашими выкладками. — Это даже приятно, что у меня такие вдумчивые подчиненные. Ваши соображения мы доложим куда следует, пусть поинтересуются. А вот что получилось у вашего командира, — он поманил нас к расстеленной карте.

По расчетам капитана Скибы с лесником выходов из ложбины было три. Во всех остальных случаях пришлось бы пробираться через заросли колючей ежевики и переплетения кустарников. Но это бы оставило заметный след на обмундировании убитых утягаем людей, а этого не было. Один выход — с которого шел утягай — тоже следовало отбросить. Люди со зверем встретились, следовательно, шли ему навстречу. Один проход выходил на болото. Пройти там, не испачкавшись в болотной грязи, невозможно. Сомнительно, что, выбравшись из болота, убитые зверем люди тратили время, чтобы привести себя в порядок. Между тем на сапогах и галифе не было следов грязи и ряски. Этот путь тоже исключался. Оставалось реальным одно направление — от ложбины к мысу Чалке. Это сообразовывалось с нашими соображениями, что диверсанты скрывались где-то на побережье.

— И место там удобное, — сказал лесник. — Заливчик там хороший, узкий, длинный, его тут еще Пеналом называют. И рыбаки там не появляются. Местные жители тоже туда стараются не ходить. Я, правда, бывал — обычное место, грибов море, только чувствуешь себя подавленно. Там в свое время когда-то финский хутор был…

— Почему? — спросил Востриков.

— Гиблое место, — махнул рукой старик. — О нем еще до революции дурная слава ходила.

— Легенды оставим на потом, — прервал воспоминания лесника Скиба. — И смотрите, что получается. Здесь нам надо искать, и только здесь. И особое внимание следует уделить поиску хутора, о котором говорит Василий Поликарпович.

Красный карандаш из планшетки капитана оставил на карте неровную окружность в районе мыса Чалка.

— Финский хутор — это интересно, — пробормотал Дворников. — Это многое может объяснить. Узнать бы еще, почему это место считается гиблым. Легенды на пустом месте не возникают.

Наши взгляды обратились к леснику. Махов хотел что-то возразить, но передумал.

— Ладно, — сказал он. — Только учтите, за что купил, за то и продаю. Было это году в девятьсот шестом. Стояло над Ладогой имение одного финна по фамилии Якконен. Ну, устроился он хорошо. Кругом леса, дичи и рыбы — хоть отбавляй. Тогда еще лесничества не было, он поставщиком был у питерских купцов и на том копейку неплохую имел. Подвалы у него были богатые и знаменитые, на все подворье тянулись. Жил человек. Но скучно ему было. Из-за скуки этот самый Якконен на нашей гармошке выучился играть. Иной раз днями сидит и на гармошке перед домом играет. А чего ему не играть, коли на него народ батрачит. Он к тому времени водяную мельницу у себя на ручье поставил, со всех деревушек к нему хлеб молоть приезжали, даже с Запорожского, Громово, Снегиревки… Опять же копейка в карман капает, чего ж для услады души не поиграть?

Вот однажды этот самый Якконен засиделся на скамеечке перед домом дотемна.

Вдруг мужик подъезжает на таратайке. Чернобородый такой. Взгляд дикий.

Подъехал и к Якконену.

— Здоров будешь, Юха!

Якконену такое обращение не понравилось. Он, хоть и чухна, к культурному обращению привык. Достал Якконен трубочку, неторопливо набил ее, пустил клуб дыма в сторону мужика и спрашивает:

— Я-то, — говорит, — Юха. Только вас вот не припоминаю. Откуда будете? Меня откуда знаете?

Мужик опять глазами сверкнул.

— Тебя мне, — говорит, — в Снегиревке присоветовали. Сказали самый ты искусник на гармошке наяривать, такой искусник, что больше и не сыскать нигде в округе.

Юхе, конечно, лестно, что его за первого гармониста держат. Ну а кому такое не лестно, когда за первого в каком деле считают?

Юха и спрашивает:

— А что надо-то?

— Надо, — говорить чернобородый, — на свадьбе сыграть. Знаю, Юха, деньги ты шибко любишь, так жених тебе передать велел, что обижен не будешь.

— А где свадьба? — больше из любопытства спрашивает Юха. Ему-то любые деньги — тьфу! Но интересно же!

— Рядом, — сказал чернобородый. — Прямо сейчас. Садись, Юха, говорю, не пожалеешь!

Якконена любопытство разобрало, к тому же странно ему стало: всех в округе он знает, а вот чтобы кто-то жениться собирался, даже не слышал.

Сел Якконен в таратайку, запряженную огромным вороным немецким битюгом. Тронулись. Приехали на хутор незнакомый.

В большой комнате гости сидят, пир и в самом деле идет. Гости пьяные уже. Песни горланят. Увидели Якконена, обрадовались: музыкант приехал! У Юхи от сердца и отлегло.

Налили ему самогонки. «Горько!» невесте с женихом крикнули, и пошло у них веселье.

Смотрит Якконен на гостей, да никого не признает. То ли со зрением что случилось, то ли самогон крепкий налили ему, только лица гостей расплываются, словно Якконен долго на огонь смотрел, и глаза у него слезятся. Одна невеста ему знакома — Лидия Нифанова из Громово, только она грустная какая-то сидит, словно свадьба ей не в радость и с женихом по принуждению целуется.

Играет Якконен, ему в стакан то и дело подливают, разгорячился он, вышел вроде бы во двор, смотрит, а в углу сеней бочка стоит. Ну, чухна думает: «Дай освежусь! Сколько еще играть, как бы не до утра!»

Наклонился и плеснул себе в лицо водой из бочки.

Сходил на двор, нужду справил, возвращается и видит: гости сидят угрюмые, невеста Лидия Нифанова веревку в руках крутит, а мужик, который его привез, плюнул досадливо:

— Эх, дурацкая чухна! Какой праздник испортил!

Достал из кармана полосатых брюк пачку царских ассигнаций, отсчитал добрый десяток и сунул Юхе Якконену:

— Держи, заработал!

Якконен уже изрядно пьян был. Что с чухны возьмешь?!

Запихал его мужик в таратайку и отвез домой.

Проснулся утром Якконен, во рту погано, словно всю ночь он земляных червей ел, а в руке ассигнации, да столько — Якконен в год столько не зарабатывал.

— Где ж ты был вчера, Юха? — спросил его управляющий. — Набрался — глаза в разные стороны смотрят.

— Да на свадьбе играл, — сказал Якконен. — Лидка Нифанова замуж вышла за хуторского.

Тут управляющий и перекрестился.

— Окстись, Юха, Лидка Нифанова удавилась вчера в ночь. Все только об этом и говорят!

С тех пор Юха Якконен вроде заговариваться стал, запил, ассигнации, что им на странной свадьбе получены были, в первую очередь пропил, а за ним и имущество по миру пустил. Все кричал, что чертей видит. У него и в самом деле такое было: зайдет, скажем, в церковь и видит мужика, который ходит, всех толкает, от богослужения отвлекает, в вино плюет, порфиры облизывает. Никто его не видел, а Юха видел. Видел, да до поры и времени молчал.

Но однажды он смотрит, а мужик этот плюет в купель, куда новорожденного окунуть хотели. Юха возьми и закричи:

— Не крестите ребенка! Воду, воду смените!

Мужик черную бороду выставил, закричал Юхе злобно:

— Так ты меня видишь!

И погнался за ним.

Якконен забежал к себе на подворье. И пропал прямо посредине двора. Искали его, искали. Да так и не нашли. Как сквозь землю провалился! А может, и в самом деле провалился?

Одним словом, что там случилось, никто не знает и не узнает уже никогда. Только заполыхало там все следующей ночью адским пламенем. Выгорело подворье, только головешки остались. Юху ведь не особо любили, на помощь его хуторянам мало кто пришел.

С тех пор по этому подворью и катится дурная слава. Говорят, что с тем, кто там заночует, обязательно несчастье случится.

— Вот сказочка! — вздохнул Дворников.

— Ну почему же, — сказал отец Федор. — Все мифы имеют под собой определенные реальные события. Что-то было, возможно, этот Якконен и в самом деле пообщался с нечистой силой.

— А что, несчастья с кем-нибудь и в самом деле случались? — спросил Дроздов.

— Вот-то и дело, — кивнул лесник. — В девятнадцатом здесь отряд ЧОН останавливался. Они тогда за бандой Леньки Зеленого гонялись. Ну, заночевали на Черном подворье, а по утру их всех до единого человека и вырезали.

— Ну, это нельзя сказать, что проклятие сработало, — сказал Скиба. — Просто бандиты хитрее оказались.

— В сороковом году осенью на подворье двое заблудившихся охотников заночевали, — продолжил Махов. — Нашли их повешенными на осине.

— А вот это уже горячо, — вскинулся капитан. — Это уже в десятку. Кто-то очень хотел, чтобы об этом подворье ходила дурная слава. Кто-то очень сильно этого хотел!

— Да, вспомнил, — сказал лесник. — В двадцать девятом здесь Дом отдыха РККА хотели поставить. Уж больно место живописное. Все ходили два землеустроителя, колышки вбивали. А потом им то ли денег не выделили, то ли планы у них поменялись, только до строительства так дело и не дошло. Так — поковырялись немного.

— Вот! — убежденно сказал Скиба. — Вот оно, самое то!

Словно услышав его, во дворе залаяла собака.

Лесник и отец Федор перекрестились.

Дворников суеверно сплюнул.

Глава двадцать третья

Черное подворье

Нам с Востриковым досталось дежурить в ночь. А лесник, который хорошо знал местность, был у нашей группы за разводящего. С отцом Федором мы попали дежурить в паре потому, что мы оба не курили. А в ночь — по тем же самым причинам. Ночью папиросный дымок чувствуется издалека, да и огонек зажженной сигареты привлекает к себе внимание. Нет, конечно, к Черному подворью мы ходили еще засветло — присмотреть подходящее место для засады, присмотреться к горелым развалинам, заросшим буйными лопухами. Ничего загадочного в развалинах не было. Трудно было даже представить, что когда-то на площадке, примыкающей к обгрызенным ветрами скалам, стояли дома, кипела жизнь. Сохранилась водяная мельница, правда, почерневшее колесо лишилось многих лопаток и свободно крутилось, увлекаемое стремительным течением лесного ручья. Деревья вплотную обступили пепелище. И нигде не видно было даже намека на какое-то тайное капище или тайник.

Штаб оперативно-поисковой группы наши действия одобрил, а мысли, касающиеся способов передачи информации, признал интересными и обещал отработать в ближайшее время.

— Отдохните, — посоветовал Скиба мне и отцу Федору. — Время ночью медленно движется, особенно к утру.

Это мы уже и сами знали.

— Я им чаек сгондоблю, — пообещал Махов. — Хороший такой чаек, с березовыми бруньками, он ночью бодрит, и спать совершенно не хочется.

— Ты уж молчи, — сварливо сказал Скиба. — Запугал моих бойцов страшными сказками, теперь они в каждом дереве привидения видеть станут!

Вечером вновь моросил дождь, потом погода несколько устоялась, и в прорехи среди туч на землю глянули звезды.

— Это хорошо, — сказал лесник. — Светлее будет.

— Да и так не темно, — возразил я.

Над Ладогой стояли белые ночи.

Странность белых ночей отмечал только капитан Скиба. Он родом был с Украины, там таких ночей не было. Остальные были жителями области и привыкли уже к тому, что в три часа ночи с трудом, но можно читать газету, что время останавливается и вечер, подступивший к земле, длится бесконечно долго — до наступления следующего дня. Исчезает только дневная резкость, все кажется расплывчатым, приглушенным.

— Слышь, Аркадий, — сказал Востриков. — После войны, если ты на этой летчице жениться надумаешь, после ЗАГСа обязательно ко мне в церковь загляните, я вас повенчаю. Тогда уж точно на всю жизнь.

— Я же комсомолец, — сказал я. — Думаешь, кто-нибудь из райкома комсомола это венчание одобрит?

— А мы не будем афишировать, — сказал отец Федор. — Обвенчаю тебя потихоньку, кагорчиком это дело спрыснем, и все дела.

— До венчания еще дожить надо, — не согласился я.

— Доживешь, — сказал Востриков. — И все доживут. Я точно знаю, я за вас у Бога просил.

Я промолчал. У каждого своя вера, даже у того, кто не верит ни во что.

К восьми вечера мы с Востриковым начали собираться. Лесник налил нам чаю в зеленую толстостенную бутылку из-под «Советского шампанского», заботливо уложил ее в самодельный чехольчик, сделанный из рукава ватной фуфайки.

— До утра горячим останется, — пообещал он. — Я туда медку добавил.

И многообещающе подмигнул нам.

— Губы слипнутся, — сказал Скиба. — Ты лучше проводи их до места, им еще сидеть и сидеть.

В светлых сумерках все кажется фантастическим и загадочным, кусты становятся похожими на сказочных животных, деревья оживают и готовятся к прыжку, попискивающие в небе нетопыри оставляют летучие тени, и все дрожит, теряет и обретает резкость, словно неопытный киномеханик пытается и не может качественно перенести изображение из своего несовершенного аппарата на экран. Под ногами влажно чавкала почва. Резко и пронзительно в темной чаще захохотал филин, заставив всех вздрогнуть.

Дворников и Дроздов в кустах устроили уютный наблюдательный пункт, из которого просматривалось Черное подворье и прилегающие к нему скалы с участком залива, за которым просматривалась намечающаяся и кажущаяся бесконечной гладь озера. Они растянули плащ-палатку, замаскировав ее ветвями кустов, получилось нечто вроде крыши, под которой оставалось пространство для того, чтобы устроиться двоим. Вторую плащ-палатку они положили на влажную землю. Получилось довольно уютное лежбище. Когда мы сменили ребят, нижняя плащ-палатка еще хранила тепло их тел.

— Ну как? — тихо поинтересовался Востриков.

— Тихо, Феденька, — сказал Дворников. — Жутковатое место!

— Почему?

— Сам увидишь, — пообещал Дворников. — Ну, ни пуха, ни пера. А мы с Пашей пойдем.

— Перышки вам для легкости, — насмешливо посулил Востриков.

Темные тени скользнули по кустам, и мы остались одни. Наступила сонная тишина позднего вечера, когда дневные обитатели леса уже отправляются на ночлег, а ночные пока еще не заняли освободившееся жизненное пространство. Плывущая над лесом туча уронила на лес мелкий дождь, и он противно зашуршал по плащ-палатке.

Ожидание вгоняло в дремоту.

Востриков завозился рукой, извлек из чехла бутылку и сделал несколько глотков.

Молча, он сунул бутылку мне.

— Не хочу, — отказался я, пытаясь устроиться удобнее.

Бутылка продолжала тыкаться мне в ребра.

Неохотно я взял ее из рук напарника и сделал глоток.

Да-а-а! Лесник Махов добавил в чаек не только меду. Стараниями его замерзнуть мы никак не могли.

Тишина располагала к неторопливому и обстоятельному разговору. Но дежурство обязывало нас к молчанию. Ничего особенного вокруг не происходило, но могло произойти в любой момент. Следовало прислушиваться к лесной тишине. Было так тихо, что слышно было, как растет из земли трава, как вытягиваются к небу сыроежки, как где-то на лесной поляне сопит и топчется еж — все звуки были отчетливыми, их даже не перебивал звук падающих с плащ-палатки капель.

Ближе к полуночи в бутылке оставалась едва ли половина налитого лесником напитка.

— Никогда не думал, — свистящим шепотом сказал Востриков, — никогда не думал, что придется вот так сидеть с псалтырем и автоматом. Знаешь, Аркадий, мне кажется, что в войну вся нечисть наружу выплывает. И этой ночью тоже что-то случится, обязательно случится.

А что могло случиться?

В нечистую силу да и в Бога я не верил и не верю, слишком просто получается — объяснять происходящее с нами чьими-то действиями или злыми кознями. А тут рядом со мной лежал в засаде бывший семинарист, ныл, что что-то нехорошее случится.

— Дурак ты, — обиделся Востриков. — При чем здесь вера? Я тебе о предчувствиях говорю!

Меня его уверенность просто смешила.

Да что могло случиться?

Повешенные охотники пугать нас придут? Отряд чоновцев, что бандой Зеленого в Гражданскую вырезаны, на лошадях проскачет? Дьявол посреди пепелища копытом топнет, покажет нам, как он этого самого Юху Якконена в преисподнюю уносил? Или придет наплевать в крепкий чаек, что лесник приготовил?

Между тем над Ладогой сгустился туман, затянул белесо узкую расщелину Пенала. Черное подворье было еще чистым, видно было, как медленно вращается темное колесо, и доносился едва слышимый скрип: «Кр-рр! Кр-рр!». Словно ворон откашливался.

Меня уже клонило в сон.

То ли отсутствие каких-либо событий, то ли чаек лесника оказался излишне крепковат. Только глаза сами собой слипались, хоть спички в них вставляй. И даже влажная прохлада, пришедшая от озера и деловито полезшая под гимнастерку своими липкими лапами, не спасала.

— Ты не спи, — сердито шепнул отец Федор. — Спать на кордоне будешь!

Я встряхнулся.

— Сколько времени?

У Вострикова были хорошие швейцарские часы, он их взял у убитого немецкого офицера. У меня были почти такие же, но в одной из операций я неудачно упал циферблатом на камень. После таких встрясок редкие часы продолжают ходить.

Было десять минут третьего.

— Видишь? — укорил я Вострикова. — А ты каркал! Самое время для нечисти уже прошло. Я в книгах читал, она любит полночь.

Нас всегда учили засекать точное время начала события — будь то схватка с противником, особенности его переднего края, выявленного при наблюдениях, или просто встречи, которые впоследствии оказали воздействие на дальнейшее развитие событий.

Так вот, странности начались именно десять минут третьего.

Сначала послышался странный шум, словно откуда-то выливалась вода, потом длительное шипение, какое всегда бывает, когда после ремонта сантехники продувают трубы водоснабжения в доме. Звуки эти выделялись из обычного лесного шума именно своей неестественностью и неуместностью.

— Что за хрень? — шепотом спросил Востриков.

А что я ему мог ответить, я сам ничего не понимал.

В Пенале между тем творилось странное. В лентах белесого медленно ползущего тумана показалось что-то черное, но прежде, чем мы присмотрелись к этой новой детали, объявившейся на воде, она исчезла. Что-то гулко плеснуло, словно белуга или огромный сазан плескался в затоне. Звякнул металл. И снова наступила тишина.

Мы с Востриковым обменялись недоуменными взглядами.

Спустя несколько минут с озера послышались далекие и неразборчивые голоса. На таком расстоянии — метров сто пятьдесят от берега — было трудно разобрать, о чем люди говорили. Востриков посмотрел на часы.

Снова наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом мельничного колеса, шелестом листвы и начавшимся истошным криком лягушек на далеком болоте.

И только тут мы сообразили, что наблюдали загадочную подводную лодку, о которой так много говорили в последнее время. Она всплыла в Пенале на некоторое время, видимо, экипаж ее осмотрелся и подлодка ушла на глубину. Конечно, она могла и случайно заплыть в Пенал, но я в такие случайности не верил. Слишком уж все укладывалось в рожденную нами гипотезу: наличие подвалов на Черном подворье, таинственные землеустроители, работавшие в окрестностях, непонятные работы, которые все-таки велись здесь в начале тридцатых, повешенные охотники в сороковом. Все эти события, несомненно, имели общие корни.

— Ты заметил, какая она маленькая? — тихо спросил Востриков.

— Они где-то здесь, — необходимость что-то делать, и делать немедленно, буквально распирала меня. — И не где-то, а на Черном подворье. Помнишь, лесник рассказывал нам сказку и упоминал, что у этого Юхансона…

— Юха Якконена, — поправил педантичный отец Федор.

— Не важно, — отмахнулся я. — У него на подворье были большие подвалы. Вот эти подвалы нам и надо искать. База там. Дуем к капитану, надо срочно сообщить ему обо всем.

— А засада? — растерянно спросил Федор.

— А зачем ее организовали? Именно для того, чтобы обнаружить диверсионную базу немцев. Мы ее обнаружили. Теперь надо принимать меры. Пока лодка в озере.

— До утра она вернется, — тихо сказал Востриков.

Капитан не спал и не удивился нашему появлению.

— Приказано ждать до утра, — сказал он. — Твои предположения, Масляков, подтвердились, вчера вечером рыбачков взяли. С поличным. Сами понимаете, при таких обстоятельствах трудно молчать, уж больно стенка близко.

Дворников и Дроздов сидели во дворе за столом сонные и хмурые.

— Вот так, — сказал Дроздов. — Пахали мы, а вся слава дяде достанется. Опять орденок уплыл. Вот уж не везет, а? А все потому, что рот закрытым держать не умеем. Надо было самим все проверять. А теперь и завтра все то же будет: приедут территориалы, поднимут все на уши, возьмут диверсантов, а нам достанется дырка от бублика.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — вздохнул Скиба.

На крыльце домика появился Махов, сладко зевнул, мелко перекрестив рот.

— Уже не спите? Все митингуете?

— Ущучили мы ее, Василий Поликарпович, — похвастался Востриков, поймал неодобрительный взгляд капитана и стушевался.

— Ну и хорошо, — спокойно сказал лесник. — Значит, дело к концу идет. Удача, она умных любит!

С рассветом на кордон пришли три новеньких грузовика.

Из кабины первого вылез все тот же неприветливый капитан, не глядя на окружающих, взмахом руки подозвал к себе Скибу, и они уединились в домике. Детали предстоящей операции прорабатывали. Со стороны моря доносился рокот моторов, потом донеслись приглушенные взрывы — похоже, что воздушная разведка все-таки засекла лодку и теперь пыталась сделать ее окончательно подводной.

Через некоторое время начальство вышло на крыльцо, начальник оперативной группы опять же жестом подозвал такого же неразговорчивого сержанта из своей команды, который в ожидании курил, поставив ногу на ступеньку кабины. Сержант подал команду, и из затянутых тентами кузовов посыпался горох пехоты. Ребята были тертыми и дисциплинированными, они выстроились в шеренги рядом с машинами, обмундирование у всех было новое, и у каждого был автомат, причем не как у нас — с круглыми дисками, а на манер немецких или финских — рожковые, у каждого на поясе были ножны с торчащими из них плексовыми рукоятками.

Капитан вышел на середину двора и стал ставить перед своими бойцами боевую задачу. На нас он внимания не обращал, словно нас и не было. От этого каждому из нас стало обидно.

Сумрачный Скиба подошел к нам. Не знаю, какой разговор у него состоялся с начальником оперативной группы, но желваки на скулах нашего капитана так и гуляли.

— А мы как же? — не выдержал Паша Дроздов.

— Приказано отдыхать, — сухо сказал капитан.

— Вот, как всегда, — сплюнул Дроздов. — Ноги били мы, мозгами тоже мы раскидывали, а дырки для орденов в гимнастерках крутить будут другие!

И осекся под хмурым взглядом Скибы.

Глава двадцать четвертая

Великолепная рыбалка

Все-таки сука был этот начальник оперативной группы!

Задвинул нас в дальний угол, а сам отправился громить базу немцев. В том, что они ее все-таки найдут, я ни капли не сомневался. Главное — разобраться в принципе, потом все само пойдет как по маслу. Было обидно, сами понимаете, все-таки это было наше дело. Увел их на Черное подворье лесник, Василий Поликарпович всем своим видом показывал, что он тоже ничего не понимает и сочувствует нам.

— Что, товарищ капитан? — спросил Дворников Скибу. — Отодвинули нас?

— Принципы единоначалия в армии пока еще никто не отменял, — хмуро сказал Скиба.

— Понятное дело, — протянул Паша Дроздов. — Только что же это получается? Получается, что одним можно все, а другим ничего? Кто он такой, чтобы отдавать такие приказания? Какое право он имеет плевать на всех нас?

— Разговорчики, Дроздов, — на скулах капитана заиграли желваки. — Прекратить! Сказано сидеть, значит, будем сидеть. Можете прогуляться до берега озера и обратно. Можете искупаться и заодно остудить свои слишком горячие головы. Только не слишком задерживайтесь, как только группа закончит работу на Черном подворье, мы тоже снимемся. Кончилась ваша райская жизнь, зажрались вы на кордоне, всякие понятия о субординации потеряли!

Сидеть во дворе лесника было просто глупо, тем более что со стороны Черного подворья послышался глухой взрыв, потом протрещало несколько очередей, и все стихло.

— И в самом деле, — сказал Дворников. — А почему бы нам не окунуться, мужики?

— А заодно и бельишко простирнуть, — сказал деловито Дроздов. — Я у лесника кусок хозяйственного мыла видел.

— Запасливый мужик, — согласился Дворников. — Такого бы старшиной. Мы бы горя за ним не знали!

От кордона до берега озера было десять минут ходьбы. Вскоре мы уже плескались в прохладной воде озера, достаточно, впрочем, теплой, чтобы нырнуть в нее с головой.

После озера воздух казался холодным. Дроздов, зайдя в воду почти по пояс, занялся постирушками.

Востриков, размахивая руками, пробежался по берегу.

Остановившись, он крикнул:

— Ого! Вы когда-нибудь такое видели?

Рядом с берегом слабо шевелил плавниками и жабрами огромный лещ.

— Что это с ним? Больной, что ли?

— Какой больной, — сохраняя серьезное выражение лица, сказал Дворников. — Это Пашка своими подштанниками всю рыбу в озере потравил.

— Иди ты, — огрызнулся с воды Дроздов.

— А вон еще одна! — радостно вскричал отец Федор.

Слабый ветерок медленно прибивал к берегу огромную белобрюхую щуку.

— Это летуны, — догадался Дворников. — Метили по лодке, да рыбу поглушили. А что, ребятки, заварим напоследок знатную уху? Думаю, и Поликарпыч расщедрится на бутылочку, а то и две, а?

С энтузиазмом мы принялись собирать рыбин, нанизывая их за жабры на сломанную сообразительным Сергеем Семеновичем толстую ветку ивняка. Кроме леща и щуки мы выловили из воды крупного сига, парочку хороших сорог и несколько горбатых радужных окуней.

— Для ущицы самое то! — радовался Дворников. — Я вам такую уху сварганю, пальчики оближите и вместе с рыбой проглотите! Помню, в тридцать пятом я для генерального на Дону уху варил, он меня чуть к медали какой-то не представил!

— Семеныч, — сказал Дроздов. — Как ты думаешь, потопили летчику лодку или нет?

— А какая разница? — отозвался Дворников. — Все равно ей деваться некуда. Если летчики упустили, то наши ее в самом логове возьмут. Нет, мужики, это мы молодцы, что купаться пошли… Гляди-ка, лососка! — и потянул из воды еще одну крупную рыбину. — Да тут не только на уху, тут и на приличную жареху хватит!

Дроздов неожиданно выпрямился, полоща в воде свои кальсоны, подошел к берегу.

— Аркаша, — сказал он. — Только осторожно, внимания не показывай. Видишь, вон там под ивами…

Я осторожно посмотрел в сторону густых зарослей ивы, которая своими ветвями образовывала над водой нечто вроде шатра. Вначале мне показалось, что я вижу бок старой баржи, брошенной за ненадобностью, только баржа больно маленькая была. Потом я увидел небольшую башенку, заметил странные трубы поверх вытянутого корпуса…

— Она, — уже уверенно сказал я. — От самолетов, гады, укрылись.

Жестом я подозвал Дворникова и Вострикова. Сигнал тревоги, поданный мной, был им понятен, но шли они, разумеется, неторопливо, словно продолжали купание или собирали глушеную рыбу у берега.

— Лодка, — сказал я.

Дворников лениво оглядел берег.

— Точно она, — сказал он сквозь зубы. — Паша, у тебя гранаты есть?

— Откуда? — возразил Дроздов. — Я же белье постирать шел, а не немецкие лодки захватывать.

— Хитрожопый германец, нашел куда спрятаться. — Дворников присел на корточки и потянул к себе автомат. — Что будем делать, мужики?

— Работать будем, — сказал Дроздов. — Нельзя им уйти. Уйдут, могут много бед натворить!

— Ну, положим, бед они уже не натворят, — возразил Дворников, — торпедные аппараты пусты, израсходовались они ночью, а пополнить запас уже негде. А вот дать им уйти мы и в самом деле не можем. Гляди ты, расположение торпедных аппаратов у них прямо как Жарковский предлагал еще в тридцать шестом. Может, у него и слизали.

— Рыба уйдет! — вдруг сказал Востриков озабоченно.

— Пусть уходит, — возразил Дволрников. — Что мне щуки, когда жирнющий сом в руки плывет!

Неторопливо мы собрались, старательно принимая беззаботный вид. Слишком беззаботный, пожалуй. Если бы я отсиживался в кустах, а немцы себя так беззаботно вели, я бы что-то обязательно заподозрил. Следовало надеяться, что немцы нашу беззаботность приняли за чистую монету. Если они все еще сидели в своей лодке. А что? Скорее всего, они уже поняли, что никуда не уйдут и дали драпа, даже не подозревая, что их базу уже тоже закрыли на переучет. Но вполне возможен был и другой вариант, при котором они отсиживались в лодке и ждали условных сумерек, потому что белую ночь никак невозможно считать темной. Забрав выловленную рыбу, мы углубились в лес.

— Берем? — спросил Дворников.

Можно подумать, что у нас были варианты!

Оставив рыбин, нанизанных на ветку, под деревом, мы стали осторожно пробираться к ивняку, где таилась лодка. Идти пришлось через низинку, влаги в ней всегда хватало, и папоротники вымахали почти в человеческий рост. Они еще не просохли от ночного дождя, поэтому с узорчатых листьев иной раз падали целые потоки воды и вскоре мы все были мокрыми с ног до головы.

Вышли мы правильно.

Здесь у берега была глубокая яма, поэтому немецкая лодка почти приткнулась к берегу. У нее был тупой нос, почти по центру высилась башенка с открытым люком. С обоих бортов на кронштейнах крепились длинные металлические цилиндры, которые, видимо, использовались вместо торпедных аппаратов. На башенке темной краской было выведено обозначение «Z-28». Лодка была небольшой, в длину она, пожалуй, не достигала десяти метров. Действительно малютка! Некоторое время мы разглядывали лодку, пытаясь понять, есть в ней кто-нибудь или экипаж лодку покинул. Было тихо, слышно было, как над папоротниками жужжат комары и мошка.

— Кажется, никого, — шепнул Востриков, и именно в этот момент в недрах лодки лязгнул металл и послышались приглушенные голоса.

— Здесь они, — злорадно и одновременно удовлетворенно пробормотал Дворников. — Отсиживаются, суки!

Из открытого люка показалась голова. Немец огляделся, выбрался на палубу. Был он в темном комбинезоне и черной пилотке. Оказавшись на палубу, он, перехватываясь за леера, перебрался на корму, выпрямился и застыл. Зажурчала струйка… воды?

Закончив оправляться, немец снова скрылся в железных недрах лодки.

— Вот кто рыбу в озере травит! — прошептал Дворников. — Как будем работать?

— Просто, — сказал Дроздов, вставая.

Одним прыжком он оказался на железной палубе, пошатнулся, ухватился за леер, ловко скользнул к открытому люку, наставляя в темное пространство ствол автомата.

— Эй, камрады, — сказал он. — Вылезай по одному. Ферштеен?

В лодке молчали.

— Мое дело предупредить, — многообещающе сказал Паша и выстрелил в люк. Выстрел получился приглушенным, но как рикошетирует пуля о переборки внутри лодки, слышно было хорошо. В лодке послышались испуганные спорящие голоса, и снова все стихло. Несомненно, там были люди, знавшие русский язык.

— Нихт шиссен! — послышалось из лодки.

Над люком снова показалась голова. Этот подводник был постарше, бородатенький такой, видом своим он вполне тянул на капитана. Хорек был еще тот, едва выбравшись из лодки, он стал озираться по сторонам, стараясь прокачать обстановку. Понятное дело, не сам сдавался, обстоятельства заставляли руки вверх тянуть. Он заметил нас и сразу помрачнел. Конечно, он был не один, и с Дроздовым они при благоприятных обстоятельствах могли бы и справиться. Но не со всеми нами.

Дроздов постучал каблуком сапога о корпус лодки. Звук был такой, словно он бил ногой по пустой бочке. Но это подействовало. Один за другим на палубу выползло еще два человека. Первый морячок что-то коротко сказал им по-немецки, и те сразу подняли руки в гору.

Все остальное было делом техники.

Запасливый Дворников достал из кармана галифе шелковый шнурок, скрученный в моток. Шнурок оказался достаточно длинным, чтобы привязать каждого из немцев за одну руку к товарищу. Востриков обыскал их. Оружия при моряках не было.

— Вифель? Вифель? — нетерпеливо спросил Дроздов.

Старший понял и, подняв сжатую в кулак руку, отжал три пальца — больше, мол, никого.

И в самом деле, в лодке, куда я заглянул, никого не было, там пахло металлом, бензином и маслом, все было аккуратно окрашено шаровой и белой краской, а выступающие детали блестели никелем. Внутренность лодки была разбита на два отсека, в одном установлены четыре кожаных сиденья, а еще одно — то, что было ближе к корме, служило моторным отделениям. Я осмотрел все, не уделяя особого внимания деталям. И напрасно. Возможно, на этом вся наша война и закончилась бы, если бы не Дворников.

— А рыбу-то? — спохватился он, когда мы собрались конвоировать плененных немцев на кордон. — Не, мужики, не дело такой улов бросать!

Он сунулся к дереву, под ветвями которого мы оставили выловленную в озере рыбу, и наткнулся на четвертого немца, который уже удобно улегся с финским «Суоми» в папоротниках, внимательно наблюдая за нами и прикидывая, кого из нас он будет валить первым. Только он осторожничал, все-таки против него было четыре ствола, а потому не успел. Дворников увидел его и выстрелил раньше, чем морячок изготовился. Нет, брат ты мой, это тебе не торпеды в беззащитные транспортники пускать, в таких случаях реакция решает все.

— Четвертый, — сказал Дворников, возвращаясь и швыряя «Суоми» на землю. В другой руке он держал связку рыбин, которая пригибала его тяжестью к земле.

— Что ж ты, шкура?! — рявкнул Дроздов и замахнулся на бородатого немца прикладом.

— Паша, Паша, — укоризненно остановил его Дворников. — Это же пленный!

— Тут надо еще посмотреть, — возбужденно продолжил Дроздов. — Может, тут еще кто-то из них отсиживается. Не заметь я его, положил бы всех к чертовой матери!

— Не будет, — сказал я, вспомнив о сиденьях. — Это последний, — и краснея, принялся объяснять свои соображения насчет количества сидений в лодке.

— Если бы твоя соображалка так сразу работала, — укорил Дворников. — Ладно, лодка никуда не денется, и дохлый ганс тоже.

И мы повели пленных на кордон.

Там уже собралась вся команда, приехавшая на машинах. Улов у них был невелик: базу они, правда, обнаружили, но там отсиживалось всего два человека из обслуживающего персонала, поэтому все обошлось без особой стрельбы. По короткому рассказу Скибы база и в самом деле находилась под Черным подворьем в старых подвалах. Размеры ее впечатляли. В скалах оказался настоящий грот с выходом в Пенал. Горючка, судя по датам на бочках, туда была завезена еще до войны, как и большая часть оборудования, а под проживание немцы оборудовали себе винный погребок, который еще хранил запасы финна Якконена в бочках и четвертях. Конечно, немцы там пошуровали, но немало полезного и приятного в погребке еще оставалось.

Команда уже собиралась отъезжать, захватив с собой пленных немцев, когда появились мы. Бойцы высыпали из машин, изумленно разглядывая нашу странную процессию. И знаете, на немцев они не обратили особого внимания, а вот щука и сиг на импровизированном кукане, который тащил Дворников, вызвали крики радостного удивления. Непонятно, чему автоматчики радовались, все равно ушицу им похлебать так и не пришлось. Известие о захваченной нами подводной лодке начальника оперативной группы сильно удивило. Он-то полагал, что лодку обязательно потопят наши самолеты.

— А рапорт по команде напишу все-таки я, — весело поддел его капитан Скиба.

Начальник оперативной группы порозовел.

— Я-то что, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Можно подумать, это я вас отстранял. Это Хохлов сказал, чтобы вас не задействовали. Так и сказал: капитан, поберегите нашу палочку-выручалочку. Не знаю, как у них получается, но они нас уже не единожды выручили, хотя порой приходится читать такой бред, написанный ими, что уши вянут.

Тем не менее нескольких бойцов он выделил для охраны лодки до приезда специалистов.

— Ухой-то хоть ребят накормите? — протягивая Дворникову руку, спросил он.

Что ж, мы приняли его рукопожатие как извинение за некоторую надменность и заносчивость в начале знакомства. Неплохой оказался мужик. Мы-то думали, он сам нас пытался от поисковых работ отстранить, чтобы себе всю славу заграбастать, а он просто добросовестно указания начальства исполнял. А в этом случае, в чем его винить?

Проводив грузовики, мы остались одни.

Сержант из оставленной команды распределял наряды, Дворников принялся чистить рыбин, взяв себе в помощь более поднаторевшего в этом деле лесника, а мы, перебивая друг друга, рассказывали о случившемся на озере своему капитану.

— Отлично, — сказал Скиба. — Утерли мы нос некоторым тыловым крысам!

Было не ясно, кого капитан имеет в виду, но объяснять он ничего не захотел, а расспрашивать его было бы неприлично.

— Товарищ капитан, — обратился к Скибе сержант, оставшийся у автоматчиков за старшего. — Так на уху и в самом деле можно надеяться?

— И не только на уху, сержант, — ухмыльнулся Скиба. — Не только на уху!

Глава двадцать пятая

Возвращение в Ленинград

На лесном кордоне мы просидели еще трое суток.

Пришел катер и увел подводную лодку на буксире. После этого снялись и автоматчики, которым пришло время возвращаться в часть. Уезжали они неохотно, что тут сказать, служба на кордоне иному и впрямь медом покажется. Тут тебе и выпивка, и еды на всех хватает, а в армии, даже на передовой, к тому времени пайки оставались голодными, особо не пошикуешь. К тому же на кордоне воздух был свежий, смолистый, в Ладоге в любое время искупаться можно было.

Интереса ради мы сходили на Черное подворье. Оперативная группа зарядом взрывчатки разворотила вход в бункер. Сначала попадаешь в темный закопченный подвал, а там имелась скрытая лесенка, по которой можно было спуститься в подземелье. А в подземелье том было просторно, имелась маленькая пристань, к которой и причаливала лодка-малютка. Отшвартовавшись, она уходила на глубину, там имелся обширный туннель, по которому лодка выходила в Пенал, а из него отправлялась разбойничать на просторах Ладоги. На пирсе были оборудованы стеллажи, а на них маслянно темнели торпедные туши. Десятка полтора стеллажей были уже пусты — диверсанты использовали торпеды по назначению. Но готовых к бою торпед еще хватало, и страшно было представить, сколько бы бед эта группа еще натворила, если бы мы ее не накрыли. В одном из подвалов располагался винный погребок, бочек и запыленных четвертных бутылей в нем еще хватало, хотя немцы здесь уже похозяйничали… Тем не менее трофеев на нашу долю пока еще хватало. Более всего нам понравилась выдержанная рябиновка, которая хранилась в дубовых бочатах.

— Мужики, — заискивающе сказал лесник. — Пропадет ведь добро. Растащат!

Мы его понимали! Как мы его понимали! И мы несколько дней на тачке возили эти бочата на кордон, где у лесника тоже был погреб, пусть и поменьше, чем в Черном поместье. Зато труд окупился чудесными вечерними посиделками, когда не надо отправляться в засаду или бесцельно топтать лесные тропинки.

— Первые малые подлодки, — демонстрировал вечерами ученую эрудицию Сергей Семенович, — еще в конце прошлого века строить начали. Был такой шляхтич Стефан Казимирович Држевецкий, правда, жил не в Польше, а во Франции. Богатый был мужик, от скуки изобретательством занялся. Ну, в конце века он с нашим Великим князем познакомился, с Константином Николаевичем, тот его и соблазнил пойти на службу в русскую армию. Вот тогда-то Држевецкий, который к тому времени несколько обрусел и букву «р» из своей фамилии потерял, а звать его тогда уже стали Степаном Карловичем, и предложил построить и принять на вооружение малую подлодку. Решил он устроить представление на Гатчинском пруду. И вот император с императрицей катаются, вода в пруду чистая прозрачная, и видно им, как под лодкой диковинный аппарат проплывает. А потом вдруг рядом с лодкой императорской четы всплыл, люк откинулся и выскочил из лодки галантный пан, припал к ручке императрице и вручил ей роскошный букет роз. Все, конечно, очарованы, император покорен, ну, и поручили лодку Морскому ведомству. Пятьдесят штук их построили на Невском заводе. Только этим лодкам воевать не довелось, поплавали они немного, а потом их законсервировали и хранили в крепостях, а после девятьсот пятого года Витте приказал их сдать в металлолом. Вот так.

— Царизм, — авторитетно сказал Дроздов. — Потому мы сражение под Цусимой и продули. Не обращали тогда внимания на научную мысль!

— Признаться, и лодка была говно, — сказал Дворников. — Двигалась лодка за счет мускульной силы четырех человек, которые нажимали на педали, схожие с велосипедными. А ежели ногами скорость набирать, много ли угребешь?

— Я же говорю — царизм, — снова сказал Дроздов. — Им подавай что подешевле, нет чтобы электромоторы поставить.

— Темный ты человек, — сказал Востриков. — Какие электромоторы? Время-то какое было?

— Ты, Сергей Семенович, — посоветовал Скиба, — перестань военные тайны разбалтывать, пусть они и царской России. Скажут, слишком много знает.

— А вы, товарищ капитан, — вежливо сказал Дроздов, — ведете себя, как шпион.

— Это почему? — с недоброй ухмылкой поинтересовался Скиба.

— Интереса не проявляете, — объяснил Дворников.

— Меньше знаешь, спишь крепче, — кивнул Скиба.

— Если так будет продолжаться, мы за войну столько загадочного и запретного узнаем, — вздохнул Дворников. — Носителями государственных тайн станем. А если кому-нибудь покажется, что мы слишком много знаем? Что тогда?

— Вечно ты, Сергей Семенович, настроение испортишь, — Скиба встал из-за стола, доставая из кармана портсигар, сработанный умельцем Ульяничем из батальона аэродромного обслуживания. Я такие портсигары у многих видел — Ульянич делал их из дюраля, который немцы использовали при строительстве бомбардировщиков, а окантовку изготовлял из цветного плекса. А еще он делал удобные станочки для производства сигарет по типу немецких. Выглядел станочек как три валика, на которые крепилась резина с немецкого плаща. А сбоку была такая рукояточка. Достаточно было в такой станок вложить листок папиросной бумаги и ровным слоем рассыпать на него табак или махру, предварительно смочив один край слюной, а потом повернуть рукояточку несколько раз, у вас в руках оказывалась самая настоящая сигарета, плотность которой зависела от количества пошедшего на закрутку сырья. У капитана Скибы такой станочек тоже оказался. А раньше не было.

«Так вот зачем он ездил в авиаполк», — догадался я.

Скиба прикурил и вышел на улицу. Снаружи беззлобно — скорее, для острастки — несколько раз гавкнул джульбарс лесника и, показав капитану свою бдительность при несении сторожевой службы, загремел цепью, забираясь в будку, чтобы продолжить свой сладкий сон.

С уходом капитана разговор увял.

Все понимали, что это наша последняя ночь на кордоне, завтра предстояло отправляться в расположение и продолжать переносить все тяготы и лишения нелегкой армейской жизни в полном соответствии с уставами и наставлениями.

Утром, когда мы грузились в машину, лесник даже прослезился. Потом спохватился и побежал в избу. Выволок оттуда мешок под картошку, только по округлым его бокам сразу видно было — не картошка там. Или, по крайней мере, не только картошка.

— Рябиновки, рябиновки возьмите, ребятки! — лесник подал в кузов бочонок. Из тех, что мы привезли с Черного подворья.

А потом так и стоял, пока машина отъезжала от кордона.

Сразу за березовой рощей дорога делала поворот, и лесника не стало видно.

— Вот и кончилась сытая жизнь! — вздохнул Дворников.

— Я так думаю, — Дроздов расстелил шинель на заботливо припасенную охапку сена, которое лесник заготавливал для своей коровы, а так же для того, чтобы в голодное время подкормить лосей и косуль, и, устраиваясь на шинели удобнее, сказал: — За эту самую лодку нам обязательно по Красному Знамени дадут! Как пить дать, если не по звездочке!

— Блажен, кто верует, — проскрипел из своего угла отец Федор. — Дадут так дадут, что теперь об этом гадать? Главное, Господь видел наше усердие, он его и отметит в должное время.

— Интересно, — сказал Дворников. — Куда нас? Обратно?

— К себе поедем, — авторитетно сказал Дроздов. — Вон Аркашка к своей заглянет. Соскучился, небось?

Но он ошибался.

В одной из деревушек, названия которой я так и не узнал, машина остановилась у бревенчатого здания, в котором, судя по красному флагу над входом, располагался поселковый совет, а сейчас, если оценивать по стоящим у входа часовым и выстроившимся под деревьями сада легковым машинам, разместился штаб. Капитан Скиба предъявил часовым удостоверение и зашел в дом, постукивая по голенищу сапога березовым прутиком, сорванным в лесу. Его долго не было, и Дворников предложил откупорить бочонок, но понимания среди нас не нашел.

— Вот определимся, — сказал Дроздов, — тогда и перекусим.

— Мнится мне, — вздохнул Дворников, — не так все будет, совсем не так.

И не ошибся.

Капитан Скиба вышел из дома. В руке у него был по-прежнему все тот же прутик, только сейчас он нес его перед собой словно букет.

— Вот так, братья славяне, — сказал он. — Нам приказано отбыть в Ленинград и по прибытии доложиться начальнику управления НКВД Курбаткину.

— В Ленинград-то на хрена? — поинтересовался Дроздов.

А что ему? Он-то был из Соснового Бора, это у меня в Ленинграде оставалась забронированная комната, и я боялся заглянуть во двор и узнать о погибших в первую голодную зиму соседях и знакомых, это у Дворникова там были родители, о которых он ничего не знал…

— Сказали, для выполнения особого задания, — пожал плечами капитан. — Я уже сдал документы, продаттестаты нам сейчас оформят и командировочные удостоверения тоже. Остается только ждать.

Потом мы вновь тащились на машине по проселочным дорогам. Повсюду были видны следы бомбежек, деревенские дома после попадания авиабомбы раскатывало по бревнышку — понятное дело, они от этого защищены не были, не крепость, а всего лишь место проживания людей, для которых война никогда не была основным занятием.

Мы ехали в неизвестность, правда, это не особенно пугало нас, человек привыкает ко всему, даже к неизбежности смерти, что же говорить о нас, прошедших ад прибалтийских торфяных болот?

Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли. После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населенного пункта. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно близ ее новой границы. Предложено тесно блокировать город и путем обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбежки с воздуха сровнять его с землей. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты… С нашей стороны нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города.

Из секретной директивы 1-а 1601/41 штаба ВМФ Германии

«О будущности города Петербурга» от 22 сентября 1941 года.

Глава двадцать шестая

Мясная лавка

Нас поселили в небольшой гостинице «Нева», которая располагалась на углу Литейного и улицы Чайковского. В доме велись постоянные ремонтные работы, но все окупалось тем, что при гостинице работал буфет, где можно было взять кое-какие блюда без карточек. Продавалась и водка — в зеленых бутылках с белой этикеткой, запечатанная белым сургучом с гербом. В буфете работали вертлявые кокетливые официантки, которые навязчиво шли на контакт. Похоже, они тоже имели отношение к НКВД, сами знаете, как такое сотрудничество называется. Повышенное внимание их утомляло и раздражало.

Из боковой двери Большого дома был выход на улицу Каляева. Здесь на углу располагался магазин, не помню, чем в нем торговали, запомнился мне только большой фикус в кадке, который красовался на витрине за стеклом.

Комиссар Курбаткин обрадовался нашему появлению. Они как раз разрабатывали опасную группу, требовались свежие люди, чьи лица были незнакомы преступникам — местным оперативникам было сложнее, многих из них знали в лицо. Задание было довольно простым — каждому из нас выдали по нескольку ценных антикварных вещиц, предупредив, что за каждую из них мы несем персональную ответственность. С антикварными вещами мы слонялись по барахолке, пытаясь выловить в шумной мутной воде ее необходимую рыбку.

Два дня оказались бесплодными, но на третий день повезло Дворникову.

Покупатель антиквариата не выглядел особо изможденным. Напротив, для блокадника он неплохо выглядел, этот сукин сын. И он клюнул на цацки, которые Сергей Семенович держал в руках.

— Мясцо, — негромко сказал он Дворникову. — Молодое мясцо!

Через час он сам походил на хорошо отбитый кусок мяса. Оперативники свое дело знали: помер он после того, как адрес назвал, не раньше.

Ленинградцы даже и не узнают обо всех этих ужасах, так, будут бродить среди людей странные и неопределенные легенды, лишенные конкретных деталей. Кто с этими вурдалаками столкнулся, уже никому ничего не расскажет, кто не сталкивался — не испытывал всего ужаса, что выпадал на долю жертвы. Дело случая! Но нам-то отмерено было полной мерой.

Бойня, а иначе ее и не назовешь, располагалась в подвале старого обшарпанного двухэтажного особняка на Выборгской стороне. А руководил всем мужичок средних лет, бывший мясник из продовольственного магазина, личность ничем не примечательная, встретишь такого на улице и внимания на него никакого не обратишь.

— Рассказывай, — сказал ему Скиба.

Так сказал, дурак бы понял, что лучше всего вести себя, как на исповеди, выкладывать все и без утайки, тем более что сохранились записи собственноручные мясника — педантичные, ежедневные, с точностью до грамма.

— На х… — сипло сказал Дворников на втором часу допроса.

Вышел в коридор и закурил, а в лицо ему лучше было не смотреть.

— Слабый ты, — укоризненно сказал ему прикрепленный к нашей группе оперуполномоченный Коротков. — Вот зимой было…

— Да отвяжись ты! — грубо пресек его возможный рассказ Дворников. — Знакомили, помню. Уж лучше на фронте в окопах гнить, чем с такими тварями дело иметь!

— Ах, какой чувствительный! — уколол его Коротков. — А кто этих тварей к ногтю брать будет?

— Понимаю, — Дворников сосредоточенно попыхивал махрой. — Только все равно с души воротит.

Квартира у мясника напоминала антикварную лавку, приготовившуюся к эвакуации, — повсюду у стен стояли свернутые в рулоны картины, лежали узлы, в которых мы находили десятки ювелирных изделий, антикварные канделябры, шкатулки, статуэтки — страшно было вспомнить, на что были выменяны эти вещи.

К утру обыски закончились, арестованных допросили и отправили в «Кресты». Мне казалось странным, что к этим тварям еще пытаются применить закон — по моему мнению, их надо было стрелять, как бешеных собак стрелять, стрелять там, где их задержали. Ненависть, живущая во мне, заставляла стискивать зубы. Честное слово, это был день, когда не хотелось сдерживаться.

— Ишь ты, — морщась, словно у него болели зубы, сказал Коротков. — Ненавидеть — это просто. А ты попробуй понять их психологию, расколоть так, чтобы ни один виновный гад не остался в стороне. Понимаешь, одно дело, когда голодная баба, у которой на глазах дети умирают, из морга чью-то ляжку уволочет, совсем другое — когда вот эти звери за дело берутся.

— Не обижай зверей, — сказал Дворников. — Не с теми сравниваешь, майор. Не с теми!

— Большое спасибо, — сказал комиссар Курбаткин. — Вы, конечно, помогли, но дальше мы сами. А вы, капитан, — повернулся он к Скибе, — возьмете завтра инструкции, они у меня в сейфе хранятся, и выполняйте свое задание. Командованию я о ваших подвигах отпишу, вы не сомневайтесь. Честно говоря, вы нам здорово помогли. Эти… — он неопределенно кивнул на дверь, — наших оперативников как облупленных знали. Тут еще смотреть надо будет, не тянутся ли ниточки к некоторым нашим работникам, уж больно широко и вольготно эти сволочи работали.

— Товарищ комиссар, — сказал я. — Разрешите завтра утром задержаться? Я ведь из Ленинграда, хотелось бы домой забежать, посмотреть, что там и как.

— А это уже не ко мне, — сказал Курбаткин, с любопытством оглядывая меня, а я в свою очередь заметил: лицо у него было морщинистым, дряблым, с огромными синяками под глазами. — Это вы со своим начальством решайте.

— Утром поговорим, — сказал недовольно Скиба.

Не понравилось ему, что я с комиссаром свои вопросы решать начал, помимо него.

Утром он меня все-таки отпустил.

Странно было идти по пустым улицам. Они казались незнакомыми и чужими, особенно наглухо забитые досками парадные подъезды, стены с щербинами от осколков, окна, перекрещенные газетными лентами, за стеклами их угадывались складки светомаскировочных штор.

Во дворе белела знакомая гипсовая пионерка, только вместо обеих рук у нее торчали ржавые штыри. Она походила на инвалидку, бежавшую из госпиталя. А стена дома была посечена осколками — вся в щербинах и оспинах, словно ее не один день ковыряли малолетние хулиганы.

Сердце неистово билось, когда я поднялся на свой этаж. Дверь была не опечатана. Достав ключ, я попытался открыть дверь. Неожиданно она распахнулась, и я увидел женщину лет тридцати пяти, которая была испугана, но испуг свой старалась скрыть. На ней был красный шелковый халат с фиолетовыми драконами.

— Вы к кому? — громко поинтересовалась она.

Дверь в комнату была открыта. На полу комнаты играл с тряпичной куклой ребенок.

— К себе, — сказал я. — Это моя квартира.

— Это наша квартира, — сказала женщина. — Нам ее выделили, потому что хозяева ее еще в прошлом году погибли.

— Не погибли, — сказал я. — Можно войти?

— Откуда я знаю, что это и в самом деле ваша квартира? — сказала женщина. — Мы ее законно получили, ее выделили моему мужу — Ашоту Самвеловичу Григоряну, военврачу первого ранга. Без домоуправа я вас, извините, не пущу, у меня ребенок маленький…

Она еще что-то говорила, но я уже сбегал по ступенькам.

Пока я там, на болотах уродовался, эти гражданские жабы оставили меня без жилья!

Домоуправление было рядом, и я решил безотлагательно решить все вопросы. Кто знает, будет ли у меня потом время для этого. В конце концов, умирать никто не собирается, а куда мне было возвращаться после войны?

Глава двадцать седьмая

Клопы

Перед уходом на фронт я, как и полагается, оформил броню, поэтому полагал, что с этой стороны мое будущее послевоенное существование надежно защищено. Если, конечно, меня не убьют и я все-таки доживу до мирных дней.

Председатель жилищной комиссии — солидный лысоголовый мужчина с суетливыми глазами жулика — моему приходу не слишком обрадовался. Похоже, он даже испугался, только виду не подавал. Выставил пузо вперед, солидности напустил. Надо же! Даже пузо в условиях блокады сохранил!

— Вынужденная мера, товарищ, — сухо сказал он. — Распоряжение коменданта района. Адресок назовите! Я все уточню! Немедленно! Безотлагательно!

Мне он сразу не понравился. Видно было, что председатель темнит.

Я назвал ему адрес.

— Ах, эта, — сказал он с явным облегчением. — Так там и не жил никто. Пустая была квартирка. Хозяйка еще в первые месяцы войны на земляных работах погибла, сын — без вести пропал под Синявино. У нас все отмечено, можете не волноваться, товарищ!

— Это я сын, — сказал я, пытаясь поймать его прыгающий взгляд.

— Не может быть, — сказал он безмятежно. — У нас все отмечено. И броня, кстати, на эту квартирку оформлена не была. Можете в бухгалтерии товарищества проверить. Потому мы эту квартирку и отдали под заселение. И не просто отдали, заслуженному человеку, понимаете ли, отдали, Ашоту Самвеловичу Григоряну, военврачу первого ранга, согласно заявке КЭЧ гарнизона…

Я показал ему бронь на квартиру.

Лицо председателя сразу же стало скучным и немного высокомерным. По-видимому, он уже привык к подобным посещениям, привык отбиваться от наседающих на него людей, чьи квартиры и комнаты он удачно пристроил.

— Что же вы хотите, молодой человек, — равнодушно сказал председатель. — Война!

— Я хочу, чтобы вы разобрались, — как можно тверже сказал я.

— После войны, после войны разбираться будем, — уже нетерпеливо сказал он. — У вас все? Я — человек занятой, у меня каждая минутка на счету.

— Я тоже, — протягивая ему удостоверение, выписанное в Большом доме на период работы в Ленинграде, сказал я.

И вот тут он испугался. Впрочем, сказать, что председатель жилищной конторы испугался, значило ничего не сказать. Лицо его стало бледным, лоб и лысую часть черепа усеяли густые мелкие капельки пота.

— Как же так? — с душераздирающей укоризной пробормотал он. — А мне ничего не сказали! Будьте уверены, примем все меры, сегодня же распоряжусь, чтобы жилье было освобождено. Ошибочка, ошибочка вышла, товарищ Масляков! Этого больше не повторится, это я вам обещаю! И с бронью разберемся, дура бухгалтерша засунула куда-то бумаги, ну да чего в жизни не бывает! Не умышленно же все, кто же что-то плохое замышлял? Будьте уверены — в двадцать четыре часа! В двадцать четыре! Да что я говорю, можем прямо сейчас пройти и освободить вашу жилплощадь!

— Как это — сейчас? — удивился я. — Там ведь жена его с двумя детьми, а сам Григорян, мне сказали, в командировке на Большой земле.

— Ошибочка вышла, — сказал председатель жилтоварищества и снова захихикал мелким противным и подобострастным смехом. — Мы для органов завсегда. Раз ошибка вышла, будем исправлять. Слава Богу, не немецкие оккупанты, не зверье немецкое, не нарочно все делалось! Прямо сейчас!

— До свидания, — сказал я. — Очень верится в то, что ошибки ваши будут исправлены. Надеюсь на это.

— Правильно делаете, — председатель провожал меня до выхода, лебезя и забегая вперед. И дверь он предупредительно передо мной открыл, и весь лучился сейчас елеем, а улыбка, как приклеенная, не сходила с его угодливого лица. — Прямо сейчас, немедленно, уж вы товарищ Маслюков можете не сомневаться.

В том, что квартиру освободят, я не сомневался, уж больно он испугался. Не сомневался я, что семье Григоряна он что-то подыщет, по всему было видно, что он от военврача взятку взял, и, судя по его суетливости, немаленькую. Но мне на все это было наплевать, в конце концов, жалел я об одном: судя по посещению квартиры, этот самый Григорян и его семья обжились там, от мебели уже частично избавились, возможно даже, вещи матери и наши семейные фотографии выкинули на ближайшую помойку. Вот этого я председателю жилтоварищества простить не мог, у меня ни одной фотографии матери и отца не осталось, все лежало в шкафу в их спальне.

— Завтра, — сказал председатель. — К десяти часам. Лично ключи вам вручу и копию приказа о наказании работников бухгалтерии за утрату брони. Можете не сомневаться, все будет исполнено. В лучшем виде. Можете поверить, товарищ… — было видно, что звания моего он не помнит или не рассмотрел, его один вид удостоверения в шок привел, председатель до сих пор никак опомниться не мог.

— Хорошо, — согласился я. — Завтра к десяти. Но имейте в виду, если в вашем кабинете мы вопрос не решим, будем его в моем кабинете решать.

— Да Боже милостивый! — председатель заломил руки, и лицо его приняло скорбное выражение. — Да что же это вы меня обижаете? Да не сомневайтесь, все сделаем, освободится ваша квартирка, завтра в семейное гнездышко и заселитесь.

Всю первую половину дня я чувствовал гадливость, словно меня в помои головой сунули. Не нравилась мне эта рожа председательская. Нет, все-таки какие только типы не проявляют себя в военное время! Одни на фронте себя не жалеют, другие от голода загибаются, по карточкам хлеб получают, но есть и такие, вроде этого председателя, клопы кровососущие, им и в блокаду хорошо, им в любые времена хорошо. А уж если вокруг всеобщее неблагополучие, то тут они начинают жировать, используя для того любой мало-мальски подходящий предлог.

На мой взгляд, клопов такого рода хватало и в блокадном Ленинграде.

Пока одни пытались выжить, были люди, которые пытались на этом нажиться. Ценные картины, золото, фамильные драгоценности обращались на черном рынке, уходя за бесценок — буханку ржаного хлеба, газетный кулечек сахару, кусок сливочного масла. Однажды нашлись сволочи, продававшие под видом жира белый американский солидол. И люди брали! Мне кажется, таких спекулянтов надо было стрелять на месте, не тратя времени на судебные разбирательства.

— Здрасьте! — насмешливо сказал майор Коротков. — А каким же макаром тогда выяснить, где они все берут? Тут вот к нам письмо попало одного деятеля, военврача, он все жалился родственникам в хлебный Ташкент, что не может им посылочку с продуктами послать, мол, не пропустит пока таких посылок почта. Ну взялись мы за него, что ты думаешь? Они продукты, предназначенные для госпиталей, похищали. Сам понимаешь, смертность большая, а они даты смерти указывали более поздние, а продукты списывали и на черном рынке толкали. Ты бы посмотрел, что у него в квартире лежало — Третьяковке и Эрмитажу только облизнуться!

— Больше чем у мясника? — удивился я.

— Не меньше, — горячо сказал Коротков. — Точно тебе говорю!

Но даже в таких жутких условиях люди работали.

Даже в таких адских условиях.

Они голодали, умирали, преодолевали страдания, выпавшие на их долю, и продолжали работать. Они помогали армии воевать, они спасали, кто-то из последних сил снабжал горожан топливом, кто-то спасал детей, организовывал больницы, обеспечивал работу заводов, фабрик. Голод, холод, обстрелы, смерть — они соседствовали с борьбой людей, за жизнь и будущее.

— У нас зимой был случай, — сказал майор Коротков. — По линии военной разведки пришла информация о немецком резиденте. Надо брать! Отрядили на это трех оперов. А куда им — сами на ладан дышат. Ну, что ни говори, а приказ исполнять требуется. Только чувствуют они, не дойти. Ну тогда двое пайки одному, самому крепкому отдали. Тот пошел и взял сытого здорового резидента, у того в кладовке несколько рюкзаков с тушенкой и концентратами лежали. Не голодал, немец, не голодал!

Сам майор был худой, жилистый, темнокожий, словно его в коптилке держали. И кожа лицо так обтягивало, что строение черепа можно было изучать. В то время мне казалось, что все ленинградские оперативники на одно лицо. Голод делал их похожими друг на друга. Люди превращались в каких-то, знаете ли, стариков, потому что уничтожался жировой слой, и значит, все мышцы были видны и сосуды тоже. И все такие дряблые-дряблые были. Вот и майор был таким.

О нашем задании он ничего не знал, но догадывался, что мы в Ленинград не помогать местным органам приехали, совсем другие перед нами поставлены задачи. Но вопросов он не задавал, в наши дела старался не вникать. Оно и понятно, на кой черт себя загружать чужими заботами?

Но, начав выполнять задание, мы столкнулись еще с одной проблемой. Про «зеленые цепочки» когда-нибудь слышали?

Глава двадцать восьмая

Невероятное задание

Так вот — «зеленые цепочки».

Это работали диверсанты. А кому еще пускать особые ракеты, обозначая важнейшие оборонные объекты города? Зеленые цепочки вспыхивали над городом ночами, когда немецкая авиация прилетала бомбить город. С ракетчиками боролись, их отлавливали и по законам военного времени после недолгого следствия ставили к стенке. Но существовала одна неуловимая группа, которая вызывала особую тревогу командования. Несколько раз диверсантов преследовали, и каждый раз следы преследуемых терялись на Алексеевском кладбище, при обстоятельствах почти мистических. Один раз диверсанта загнали в склеп, милиционеры видели, как он туда нырнул, однако склеп оказался пустым. Второй раз работники НКВД преследовали диверсанта до свежей могилы, а когда после недолгого выжидания осторожно подошли к могиле и заглянули в нее, яма оказалась пустой, хотя деться диверсанту было просто некуда. Ну еще выяснились некоторые нюансы, в которое высокое начальство не хотело верить по причине того, что стояло оно на сугубо материалистических позициях и в мистику не верило. Тем не менее разговоры, очевидно, имели место, поэтому было решено задействовать наше особое подразделение. Начальство действовало по принципу: прикажу — сделают, глядишь, оно все и объяснится. В чудеса, конечно, никто из начальства не верил, там сидели сплошные материалисты, но ведь как оно бывает — в глубине души самого грубого материалиста порой живет во всем сомневающийся идеалист. Мы были тем самым инструментом, который должен был примирить материалистические и идеалистические струнки в начальствующих душах и дать ответ на вопрос — что, в конце концов, происходит?

Кладбище мы облазили досконально.

Там были еще старые дореволюционные захоронения — пузатые, как лабазы, купеческие памятники, гранитные плиты с выбитыми профилями давно канувших в Лету актеров, склепы каких-то графов, князей, егермейстеров, корнетов и полковников, порой даже встречались могилы генералов. Революционный гнев трудящихся и здесь их не оставил — многие памятники, особенно статуи генералов, были повержены на землю. У мраморных фигур отбиты носы и погоны, бронзовые казались ущербными из-за многочисленных оспин, оставленных не менее чем ломами. Здесь пролетариат потрудился на славу, а общую картину разрушения дополнили разрывы случайных снарядов и авиабомб, залетающих в эту скорбную обитель во время обстрелов и бомбежек города.

Нам показали склеп графа Кляйнмихеля, в котором по наблюдениям сотрудников милиции скрылся ракетчик. Склеп был просторным, с двумя надгробиями и мраморным столиком, рядом с которым белели мраморные же скамейки. Под скамейкой лежало несколько бумажных комочков. Развернув их, мы обнаружили, что брошенные комочки являются обертками от упаковок свиного сала, неизменно входящих в рацион диверсантов, которых забрасывали в советский тыл. Наличие оберток указывало на то, что здесь и в самом деле какое-то время находилось фашистское логово. Мы обшарили склеп, но больше ни черта не нашли. Мы даже заглянули в гробницы, сдвинув для того тяжелые плиты, накрывающие их. Гробницы были пусты. И нигде даже намека на какие-то приспособления, благодаря которым можно было бы открыть какой-то вход в тайное убежище.

— Пустой номер, — сказал Скиба. — Если здесь кто-то и был, то теперь его нет. Только ноги бьем.

— Как же! — возразил приданный нам работник уголовного розыска, в обслуживании которого находилась территория кладбища и прилегающего района. — Вчера опять ракеты пускали. А ушли гады опять же в сторону кладбища. Призраки, мать их!

— Найдем мы твоих призраков, — сказал Дворников. — Дай только срок.

— Вчера опять склад разбомбили, — устало сказал оперативник. — Вот времени у нас как раз и нет.

— Так что ж теперь — кидаться на всех, кто у кладбища обретается? — удивился Дворников. — Надо работать. Все сразу никак не получится.

— Пробовали… Леденцы будете? — спросил оперативник и протянул бумажный кулечек с темными полупрозрачными конфетами.

— Откуда такая роскошь?

— Есть тут один мужик, — сказал оперативник. — Беззубов ему фамилия. У него не голова, а Дом Советов, ей-богу! Помните, Бадмаевские склады сожгли? Там сахар поплавился, с землей и песком смешался. Десятки тонн сладкой земли! А он придумал эту землю на кондитерской фабрике перерабатывать. Он там до войны главным инженером работал. Ну и стали из сладкой земли карамель изготавливать. Ничего, чем-то по вкусу ландринчики напоминает.

— Досталось вам тут, — сказал Дворников и вздохнул.

— Библиотеку жалко, — вздохнул милиционер. — У моего отца библиотека была отличная. В зиму все спалили. Сначала ерунду разную, не особо ценную, а к февралю уже собрание сочинений Толстого. Такое издание было! Серо-зеленая обложка, а в углу каждой медальончик вклеен металлический. Только эти медальончики и остались…

— Книги новые выпустят, — не поднимая головы, сказал Востриков. — Людей обратно к жизни не вернешь!

А на следующий день прилетел из Москвы Авруцкий. Он оказался черноусым мужиком средних лет с неестественно бледным, даже нездоровым цветом лица. Был он высок и немного сутулился, смотрел остро, порой даже казалось, что все вокруг дымиться начнет от этого взгляда.

И оказалось, что наши интересы в чем-то соприкасаются. Он тоже интересовался кладбищами, только совершенно с иной стороны.

Нынешнее поколение мало что знает о прошлом. Особенно если это прошлое специально секретили. А режим секретности в то время был ого-го какой. Кто постарше, тот до сих пор плакат помнит, на нем развязный боец вывалил язык до пупка, а со стороны его жадно слушает фашистский диверсант и шпион самого дегенеративного вида. И подпись под плакатом предупреждала: «Не болтай!» Вот и старались не болтать, тем более что наказание за лишние слова следовало быстро и оказывалось достаточно суровым, чтобы отбить желание говорить лишнее. Поэтому никто и не знал истории, что фактически началась еще в конце двадцатых годов. О том, что происходило в те годы на кладбищах, из собравшихся знал только Авруцкий, который всю эту историю начинал.

Так вот, конец двадцатых и тридцатые годы были ознаменованы массовым уничтожением старых кладбищ, особенно в провинции. В столичных городах подобный вандализм осуществлялся более осторожно, тем не менее многие могилы, особенно представителей дворянства и купечества, были вскрыты под предлогом поисков захороненных ценностей, которые помогли бы советскому правительству бороться с голодом. Но это было лишь предлогом.

Сам Авруцкий в двадцать девятом году занимался вскрытием могил на Истринском городском кладбище. Задача была несложной — вскрыть захоронение, отметить в рапорте день вскрытия, дату захоронения, обозначить найденные ценности и состояние эксгумированных трупов. Так вот, по рассказу самого Авруцкого было вскрыто пятьдесят четыре захоронения. Лишь в одной могиле был обнаружен труп — купец второй гильдии Ванифатьев Соломон Григорьевич, 1822 года рождения, умер 11 декабря 1868 года. Могила вскрыта 13 мюля 1929 года, покойный отнесен к третьей категории. При вскрытии обнаружили, что труп купца имеет неповрежденные кожные покровы, густой волос, длинные ногти на руках и ногах, свидетельствующие, что они росли долгое время после кончины. При надрезе мышцы на правом предплечье из ранки начала вытекать красная кровь. При поднесении к носу покойного головки свеженадрезанного чеснока, покойный осуществил беспорядочные движения руками и ногами. Этот труп, по словам Авруцкого, был помещен в специальный металлический гроб и отправлен в Москву в соответствии с директивой ОГПУ за номером 1324 от 3 марта 1929 года. Подобные мероприятия осуществлялись и по другим кладбищам. Всего сотрудниками ОГПУ обнаружено двадцать восемь покойников, отнесенных к третьей категории.

— Так что, вы вампиров искали? — не выдержал капитан Скиба.

— Именно, — сказал Авруцкий спокойно, словно речь шла об обыденных вещах, вроде поездки на полуторке на передовую.

— Да на кой черт они сдались? — удивился Востриков. — Что с ними делать, с бесовскими отродьями?

— А вот это уже не наше дело, — заметил Авруцкий. — Приказ мы исполняли, приказ. Это понимать надо.

Первые десять «кровавых мальчиков» были доставлены в Москву из разных уголков страны и поступили в секретную лабораторию Казакова, позже расстрелянного за организацию мифического заговора против Максима Горького и некоторых членов правительства. Можно только догадываться, какие муки приняли в секретной лаборатории живые трупы, которые в переписке органов ОГПУ — НКВД иронически именовались «кровавыми мальчиками», или по существовавшей тогда повсеместной привычке все сокращать — кромалами.

Теперь нам предстояло провести вскрытия новых захоронений. Кому-то из военного руководства пришла мысль, что живых мертвецов можно с успехом использовать во вражеском тылу. А что? Определенный резон в этом был. Пуль мертвецы, как известно не боятся, боятся они только солнечных лучей, но в ночное время бед натворить могут достаточно.

Всех обнаруженных покойников третьей категории мы должны были поместить в специальные гробы-контейнеры и отправить под охраной Авруцкого в распоряжение лаборатории доктора Майрановского. Нам тогда это имя ничего не говорило, только после ХХ съезда партии стало известно, что именно этот доктор разрабатывал в своей лаборатории быстродействующие яды и комбинации снотворного, которые помогали сотрудникам госбезопасности бороться с внутренними и внешними врагами. По указанию Лаврентия Берия ас диверсионной разведки Павел Судоплатов из числа «кровавых мальчиков» должен был создать особое подразделение, предназначенное для диверсий в Германии и Польше.

— Так это… — после некоторого молчания сказал отец Федор. — Не джинна ли из бутылки выпускаем? Они ведь кусать без разбору начнут, им ведь все едино — что польский патриот, что немецко-фашистский захватчик!

— Приказы не обсуждаются, — напомнил Авруцкий. — Наверху решили, нам, значит, выполнять.

В двадцатые годы ему приходилось работать по наитию. Сейчас при нем были карты кладбищенских захоронений, на отдельных могилках чернели жирные уверенные крестики, над некоторыми стоял знак вопроса.

— Гляди, — удивился Скиба. — А это склеп того графа. Аж четыре крестика обозначено! С чего бы?

— Кляйнмихели были потомственным семейством упырей, — назидательно сказал Авруцкий. — Им яремные артерии еще в детстве надкусывали. Поэтому юные графья с самых малых лет не любили солнца, в салонах предпочитали появляться в ночное время и исключительно при свете свечей, а носили черные фрачные пары с шелковым кроваво-красным подбоем. Даже нижнее белье метили знаком, изображающим летучую мышь. И работали они всегда исключительно на немцев. Возможно, работают и сейчас.

— Каким же манером? Из гробов по ночам выбираются и людей на улицах пугают? — не удержался Дроздов. — А то рассказывали нам, были в Питере после революции «попрыгунчики». В саванах под видом покойников народ грабили. А взяли их — живее всех живых!

— Возможно, это они «зеленые цепочки» пускают. Потому и не находили диверсантов. Ему-то что? Увидел милиционера и лег на землю. Покойник же! Кто к нему приглядываться станет? Лежит мертвый, и пускай себе лежит. Милиционер мертвого от живого с первого взгляда определит.

— Это точно, — солидно подтвердил Дроздов.

— А здесь кто похоронен? — ткнул в угол карты Востриков.

Авруцкий вгляделся.

— А это выходцы из Боснии, — сказал он. — Старадиновы. Тоже еще та семейка, пожалуй, с нее мы завтра и начнем.

И он прочитал нам маленькую лекцию о вурдалаках.

Как вы уже поняли, вурдалаки — это живые мертвецы, встающие из могил, чтобы пить чужую кровушку. Сейчас про это много пишут. Особенно в разных «желтых» журналах. Говорят, на Балканах одно время целые деревни вурдалачьими были. Одного где-то прикусят, а он всю деревню перекусает. Аббат Огюстен Кальме, кажется еще в семнадцатом веке, в любопытном труде об этих тварях приводит жуткие примеры того, что творили в средневековой деревне вурдалаки. Германские императоры не раз назначали расследования случаев вампиризма. Проводились допросы свидетелей, разрывались могилы, извлекались трупы, налитые кровью, которые потом сжигали на площадях, проткнув им осиновым колом грудь. Сами понимаете, после таких разговоров, да еще на ночь, когда ложишься спать и точно знаешь, что завтра будешь заниматься весьма неприятной работой, сны нам всем снились соответствующие. Отец Федор даже кричал во сне.

А мне пришла в голову странная мысль. Такая, что жутко становилось, и высказывать ее никак нельзя было; страшная тайна, разрывала душу и сознание, ей хотелось с кем-то поделиться, но это было бы самым безумным поступком за всю мою жизнь. Ничего доброго это мне не сулило.

Глава двадцать девятая

Игры некромантов

Гробы мы ставили в обширном подвале часовни.

Конечно, пришлось повозиться, пока мы его не освободили от разной церковной рухляди и потемневшей от времени утвари. Но между делом наш капитан нашел среди церковного барахла годовую подписку журналов «Божий мир». Только не думайте, что это был религиозный журнал. Это еще до революции выходил вполне светский журнал, в котором рассказывалось о мире, о народах, что мир населяли, в журнале печатались фантастические и приключенческие повести, а еще там печатались статьи эсдеков и эсеров, мне до сих пор думается, что журнал был создан именно для этого, а название было просто прикрытием от цензуры.

Раскопки велись по схеме, составленной Авруцким, и надо сказать, что все гробы, которые извлекались из склепов или просто из-под земли, были в превосходном состоянии. Заглядывать в них нам Авруцкий не позволял, да, честно говоря, мы к этому сами не стремились — малое удовольствие чужой прах разглядывать, а если к тому же речь и в самом деле шла о живых трупах, который Авруцкий со своим помощником называли кромалами, то любопытство могло оказаться и наказуемым.

Сам Авруцкий конечно же никогда не был вампиром.

Он был некромантом.

Понимаете, некромант, это профессионал, который подчиняет себе мертвое. Редкая человеческая способность, таких людей в средние века на кострах жгли. И думается мне, что жгли их за дело. Подчинять себе прах? Думается, это занятие само по себе предосудительное, нормальному человеку это ни к чему, нормальный человек в мир мертвых не лезет, ему там просто делать нечего. Как говорится, кесарю — кесарево, умершие уже никому в этом мире не принадлежат.

— Завтра закончим, — пообещал Авруцкий. — Тем более что мы план перевыполнили, вместо четырнадцати кромалов шестнадцать накопали. Только я вам, ребята, одно скажу: сразу же и забудьте, мы с вами не картошку копали. Такие страшные вещи лучше не помнить, и спокойнее и безопаснее будет. Начальство решало, что делать с теми, кто будет к этому делу причастен. Честно скажу, очень жесткие решения предлагались. Рассусоливать не буду, вы все не маленькие, сами догадаетесь. Я в свое время помотался. По указанию вождя в сороковом даже Хромого Старца потревожил.

— Кого-кого? — поинтересовался Скиба.

— Тамерлана, — почему-то шепотом сказал Авруцкий. — К войне готовились, ну, кто-то из историков и сообщил, что в могиле Великого Хромца воинственный дух войны заключен. Сразу же туда экспедицию от Академии наук направили. Ладно, ребята, заканчиваем этот разговор, вам лишние знания ни к чему, а мне и вспоминать тошно.

Он встал, прошелся по ставшему склепом подвалу, почти любовно похлопал ладонью по верхнему гробу. В подвале пахло тленом и свежей землей.

— Пока там догадаются серебро применить, — сказал Авруцкий, — эти ребятки там наворочают, никому мало не покажется.

Честно говоря, я даже представлять не хотел, на что упыри способны. Об упырях я в основном знал по повестушке Алексея Константиновича Толстого, она до войны печаталась в сборнике романтических повестей, хотя лично я в ней никакой романтики не увидел. Хороша романтика, когда тебя упыри по ночам гоняют! Я бы от такой романтики бежал сломя голову!

Только, сами знаете, человек предполагает, а располагают всегда где-то там, наверху.

Не знаю, что там, но чаще всего так оно и бываешь — целишь в лоб, а получаешь… Плохо все это кончилось. Я это заранее чувствовал, а отец Федор, так тот убежден был, что ничего хорошего из этой затеи выйти не может.

Тут, правда, москвич своего добавил. С какого-то дня начал ходить хмурый, сосредоточенный, все думал о чем-то. Он и в прежнем состоянии весельем и задором не отличался, а тут таким красавцем стал, прямо хоть в гроб его клади заместо наших клиентов. Я их сам не видел, но думаю, он не намного от них разнился.

Мы-то сами тогда в часовне жили, аккурат над подвальчиком этим страшненьким. Один раз выхожу из комнаты, которую мы под казарму приспособили, а этот самый Авруцкий стоит белый, как потолок выбеленный, глаза закатились — одни белки и рот темной ямой полуоткрыт.

Я его спрашиваю:

— Что с вами, товарищ старший майор? Вам плохо?

А он руками по стене шарит и бормочет:

— Здесь он, здесь… Чувствую я его. Только нащупать не могу! Душит он меня, лейтенант, душит, отожрался, падла, а «Аненэрбе»!

Оклемался немного, я ему плечо подставил, он дошел до нар, которые мы в комнатке сгондобили, спрашивает:

— Какой сегодня день?

— Четверг, говорю, двенадцатое число.

— А это, — говорит Авруцкий, — плохо, очень плохо. Ты даже не представляешь, лейтенант, как все плохо!

Я, понятное дело, ему под козырек, а сам капитана нашего нашел и все ему доложил. Капитан Скиба не первый день нами командовал, он-то хорошо знал, что лучше, как говорится, перебдеть, чем недобдеть. Он сразу же о цинке с серебряными пулями, что нам когда-то по спецуказанию выдали, вспомнил. Мы ведь этих патронов совсем немного потратили — когда «черный мешок» в окружении встретили и когда обезвреживали монстра зубастого из артвооружения. По каждому случаю рапортами отсчитывались. Но тут случай был особый, тут-то мы уже знали, с чем дело имели, капитан и приказал нам всем по кругляшу серебром набить, да и обоймы к нашим ТТ этими пулями снарядить.

А ночью все и началось.

До сих пор вспоминать не хочется о том, что случилось.

Если бы не отец Федор, мы бы все в этой часовенке легли.

Где-то ближе к полуночи беспокойно спавший Авруцкий вдруг поднялся, с грохотом обрушив импровизированный стол, который мы соорудили из двух табуретов и широкой доски. Электричества давно не было, поэтому тьма окружала нас, пока Дворников не зажег лампу из гильзы авиационной пушки. Он ее как-то хитро усовершенствовал, поэтому она могла гореть почти всю ночь, при этом керосину расходовалось совсем мало.

Свет был тусклым, в мерцающих сполохах лампы лицо старшего майора казалось жутким, особенно впечатлял оскал — как у лишенного плоти черепа. На стене плясала его тень, не могу поклясться, но в том момент она показалась мне нечеловеческой. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Здесь он! — хрипло сказал Авруцкий. — Бегите, хлопцы! Бегите!

В первый момент его предложение показалось нам странным. К тому времени мы уже столько на своей шкуре испытали, в таких переделках побывали, что бежать непонятно от чего казалось нам унизительным и просто глупым. К тому же мы искренне полагали, что крестики, которыми нас в свое время настоятельно снабдил отец Федор, и серебряные пули в магазинах наших пистолетов служат надежной защитой от любой нечисти.

И тут ахнула дверь!

Распахнулась, скрипя петлями, а снаружи такой стужей повеяло, словно не конец августа стоял, а февраль со всеми морозами и непогодой!

Старшего майора словно пополам переломило, лампа Сергея Семеновича погасла и тут же вспыхнула, но каким-то странным светом — голубым и пронзительным. И сразу заметались по стенам тени, словно кто-то боролся, яростно хрипя, кусаясь, вскидываясь в оскале.

Не растерялся только Дворников. Из угла, где он расположился на ночлег, полыхнула длинными языками пламени очередь, но тут же загасла. Кто из ППШ стрелял, знает, что у дисков пружина слабая и потому очередной патрон часто заклинивает. И все-таки этой очереди оказалось достаточно, чтобы на полу кто-то взвыл, захрипел, забился.

— Бегите! — с пола провыл даже, а не прокричал старший майор.

Ничего не помню, только пришел я в себя, когда мы все четверо оказались снаружи. Скиба, скалясь, пытался припереть дверь в часовню ломом, который с вечера оставили могильщики. Изнутри что-то рвалось на свободу, языки странного холодного пламени вырывались наружу, кто-то выл, повторяя глухим страшным голосом какие-то фразы на непонятном языке.

А потом показалась лапа.

Страшная, черная, когтистая — она пыталась схватить кого-нибудь из нас или вырвать лом у капитана.

— Пятница, — заорал Скиба. — Тринадцатое!

Потом вроде картинок все: Паша Дроздов лупит через дверь из автомата, Скиба орет и отмахивается от черной лапы, она его все-таки цепляет, и капитан падает, я тоже вроде стреляю и ору при этом что-то, а потом в уши врывается тонкий пронзительный крик отца Федора:

— Отойдите, дураки! Да отойдите же!

Странное дело, но мы его послушали, хотя дверь уже на честном слове держалась, грозила вот-вот рухнуть.

Востриков размахнулся и швырнул в образовавшуюся щель что-то блеснувшее в языках пламени. В часовне послышался звон стекла, на секунду там все стихло, а потом часовня полыхнула, словно ее от крестика до основания бензином щедро полили! Полыхало так, что от жара лопались стекла. А потом послышался глухой рев, земля вокруг часовни начала вспучиваться черными волдырями.

И они полезли наружу.

Те, которые в гробах от солнца и людей прятались. Надо сказать, страшное было зрелище. Вы когда-нибудь живых покойников видели? Ну и я не видел, пока не столкнулись. Дальше-то что? Только стрелять. Мы и делали это. Вы когда-нибудь видели, как пуля вонзается в мертвое тело? Лично я видел это и не раз. А в мертвое тело, готовое проснуться? Серебряная пуля. И что еще?

Так вот, представить себе все это трудно, если где-то из ямы голова показывается, тем паче в нее пуля попадает, сразу вспышка, вопль дикий, а потом яма сразу зарастает и пламя голубое горит, а над всем этим вопли удовлетворенные Дворникова и Дроздова:

— Ну! Ну, суки, получили?!

А потом вдруг огонь оранжевый на все кладбище и крик нечеловеческий. Вы это слышали?

И черный Авруцкий встает.

— Бегите, дураки! Бегите! Бегите!

Мы бы и побежали, только куда?

И я не знаю, сколько мы таким манером отбивались, только ведь белые ночи еще не кончились, а тут — странное дело! — над нами вдруг заполыхало, как радуга, что бы вы ни говорили, но на северное сияние это было совсем не похоже.

И тут противная сторона словно заторопилась, словно она верх взять хотела, воздух вокруг нас сразу нагрелся, а уж крестик у меня на груди, словно кусочком жгучего солнца стал. В последнюю секунду я уловил призрачную фигуру, что рвалась из-за двери, полоснул по ней огнем, закричал торжествующе, и тут меня самого накрыло.

Лучше бы и в себя не приходить.

— Паша! Паша! — сказал Дворников. — Что там у нас? Что?

Глава тридцатая

Приказано — забыть

Что патроны кончились, я не сразу это заметил, просто автомат поперхнулся в очередной раз и замолк. У меня только пистолет и остался, только я не сразу понял, что это последнее, что у меня есть. Наверное, патроны и у других кончились, потому что стрельба как-то резко оборвалась. И это значило, что нам точно не выбраться.

Я в Бога никогда не верил, но коли рядом живые трупы, по которым мы серебряными пулями лупили! Как в это не поверить?

Очередной черный гриб встал у меня под ногами и я, не целясь, выстрелил вниз.

А часовня уже догорала, причем горела она странно — оплывала вниз, как восковая свеча, и что-то ухало, визжало, яростно билось внутри, а потом вдруг все стихло, и сразу же прекратилось шевеление земли, и вроде бы темнее вокруг стало. Некоторое время еще по кладбищу бродили чадящие головешки, теряя свои части, когда цеплялись за надгробия и кресты.

Сергей Семенович сидел на земле, привалившись спиной к мраморному надгробью, а над ним хлопотал Дроздов. И молился отец Федор.

Не знаю, что он там за молитву читал, только его заунывный голос слышался над затихшим кладбищем и как-то успокаивал, через некоторое время казалось, что все эти ужасы не с нами произошли, и вообще, ничего жуткого на кладбище не случилось, так — морок, видимость.

Если бы не капитан Скиба.

Он лежал около догорающей часовни, лицо его оставалось яростным, даже злым.

А ведь он нас этим ломом всех спас. Он и отец Федор. Я вдруг вспомнил, как мы отпускали шуточки по поводу запасов, хранившихся до поры до времени в его сидоре, и мне стало стыдно.

Думали — блажь поповская, а вот пригодились.

А тут ребятишки комиссара Курбаткина подтянулись. Только воевать им уже не с кем было. Зрелище им досталось жутковатое, а работа совсем уж неаппетитная.

На следующий день во второй половине дня из Москвы прилетел старший майор Серебрянский. Лысый такой, с впавшими щеками аскета и пронзительным взглядом, который было трудно перенести. Говорят, его до войны посадили, даже вроде расстрелять хотели, а с началом войны, когда Родина в опытных диверсантах нуждаться стала, выпустили и чуть ли не главным по организации диверсий в немецком тылу сделали.

И начались допросы.

Допрашивал он каждого из нас порознь, но вопросы, как мне кажется, были одинаковыми: кто и где стоял, что делал и в какой последовательности, что делали Авруцкий и Скиба, кто и что говорил, сколько могил было разрыто, а потом еще и странные вопросы типа, не чувствовал ли кто-то из нас чего-нибудь странного в последние дни. Не было ли приступов беспокойства или снов страшных, видений каких-нибудь странных. Он прогонял нас всех по кругу и начинал заново, каждый раз внимательно вслушиваясь в рассказ и сверля при этом каждого из нас взглядом. Мне уже надоедала это сказочка про белого бычка, хотелось сдерзить, и я уже с трудом сдерживался. С подобной системой допросов я еще не сталкивался, бывали моменты, когда субъекту допроса требовалось в рыло дать или, научно выражаясь, оказать на него определенное физическое воздействие с целью понуждения к даче показаний, так это же враг напротив тебя сидел, или, что еще хуже, предатель, которого и человеком-то назвать было невозможно. А здесь… Ну чего, спрашивается, нас допрашивать по десять раз на дню было, если ничего нового мы уже сказать не могли? Достаточно было сходить на кладбище и посмотреть последствия этой жуткой ночной атаки. Любому дураку сразу же стало бы все ясно.

На второй день после еще одной бессонной ночи все стало ясно и Серебрянскому.

— Повезло вам, — сказал он. — А вот ваш капитан, тот да, не уберегся.

Посидел немного, постукивая карандашиком по столу и разглядывая меня, как диковинную птицу, склонил голову к худому угловатому плечу, и негромко сказал:

— Обо всем, что на кладбище было, — забыть. Тебе ясно, старший лейтенант? Не было никакого старшего майора Авруцкого, не было никаких гробов и капитана вашего тоже никогда не было. Доступно?

— Так точно, товарищ старший майор! — сказал я.

— Вы еще просто не представляете, как вам всем повезло, — сказал Серебрянский. — Говорил же в Москве, незачем со всем этим связываться! В зеркало давно смотрелся?

— Некогда было красоту наводить, товарищ старший майор, — я тронул небритый подбородок.

— Будешь бриться — не удивляйся, — уже более добрым голосом сказал Серебрянский. — Тебе сколько лет?

Двадцать четыре мне тогда исполнилось. Аккурат перед прибытием Авруцкого мы эту дату отметили, сразу после того самого жуткого «мясного» дела. Спиртику выпили, а жратва просто в рот не полезла, хотя и голодные мы тогда были.

После того как майор ушел, я вышел в коридор, где среди двух мраморных колонн висело большое — в человеческий рост — зеркало.

Поначалу я ничего особенного не заметил.

Только потом, уже приглядевшись, отметил седые пряди. У меня волосы темные, а тут их словно серебряной пудрой посыпали. Но что волосы — мелочь! Небеса надо было благодарить, что совсем седым не стал. Старшему майору, конечно, хорошо приказывать, мол, забыть и не вспоминать. А вы оскал покойника видели в сантиметрах от своего лица? А вы тот самый запах вдыхали?

Можно постараться реже все это вспоминать. А вот забыть уже никогда не получится. До самого последнего дня.

Конечно, сразу большое облегчение чувствуешь, когда тебя перестают неизвестно в чем подозревать. А тут нам еще по пять суток отпуска объявили. Наверное, старший майор Серебрянский распорядился.

Мужики в общежитии НКВД остались, выспаться решили, а я поторопился в домоуправление. Не хотелось мне бездомным бродягой грядущий День Победы встречать.

Крыса эта из домоуправления встретила меня как близкого родственника.

— Вы, товарищ Масляков, можете не волноваться! — блеял он, — квартирку мы вашу освободили, даже все ваши вещи целы, уж будьте покойны, Сахнин дело знает! Вы сейчас на квартирку пройдете? Желаете, чтобы я вас сопровождал или работника домоуправления выделить? Мы ведь там и замочки на всякий случай поменяли, и печать казенную поставили. Все чин-чинарем, можете не волноваться, Сахнин дело знает!

И так он лебезил, так все фамилию свою вворачивал в разговор, чтобы я, не дай Бог, после войны не забыл, кому сохранением жилплощади обязан, что мне стало тошно.

В квартире на первый взгляд все было прежним. Почти прежним. Окна были крестообразно проклеены газетными полосками, чтобы при близком разрыве стекла не вышибло. Запах был другой. Чужими в квартире пахло. Даже по мелким и незначащим деталям было видно, как торопливо товарищ военврач из квартиры убирался, даже сапоги в прихожей оставил. А может, бросил. Мне это безразлично было.

Альбом с семейными фотографиями лежал в нижнем ящике комода. Комод тоже уцелел, только в другой комнате оказался. А рядом с ним на подоконнике стоял глобус. Его мне купил отец в шестом классе. Я крутанул глобус, посмотрел, как вращаются вокруг земной оси нарисованные материки и океаны, потом сел за стол, открыл альбом, и на меня вдруг пахнуло недавним детством…

Не знаю, сколько я так просидел, только в чувство меня привело осторожное покашливание работницы домоуправления, которую мне любезно выделил товарищ Сахнин, чтоб ему и на том свете вечность жировки и поквартирные карточки разбирать!

— Вы идите, — сказал я ей. — Мне командование пять суток отпуска выделило, так я дома поживу. А как выпадет уезжать, непременно в домоуправление зайду и ключи сдам.

Женщина, видимо, получила от начальства какие-то указания, поэтому спорить не стала и скоро ушла. Я остался один, и вдруг ощутил невероятную тоску. Плохо мне было в родном доме. Тоскливо и тошно мне в нем было.

Посидел я немного, повздыхал над довоенными фотографиями, особенно над теми, что всей семьей в ателье Ленормана делали на Невском проспекте, и совсем мне невмоготу стало.

Я вышел из подъезда.

Небо было затянуто низкими обложными облаками. Моросил мелкий дождь. Гипсовая пионерка тянулась вперед ржавыми штырями, и это еще раз особенно остро напомнило мне, что возврата в безмятежное довоенное прошлое не будет.

Как бы ни приказывал старший майор Серебрянский, невозможно все было выбросить из памяти: болота, вшей, замерзающих на телах убитых, наш выход из окружения, монстров, с которыми нас сталкивала удивительная военная судьба, кровь и пот, голод зимы, страшные сообщения из Ленинграда, «мясную лавку» Фокина, который ничем не отличался от монстров, а даже был гораздо хуже их, потому что являлся, как это ни тошно признать, человеком. Невозможно было выбросить из памяти капитана Скибу, ведь он, как я теперь понимал, делал очень многое, чтобы отвратить от нас беды и неприятности, и командиром он был стоящим, гораздо лучшим, нежели многие другие. И последний страшный бой, его тоже невозможно было выбросить из памяти, ему предстояло жить в потаенных уголках нашего сознания до самого смертного часа, просыпаться и входить в нашу жизнь ночными ужасами, которые хочется и невозможно изгнать навсегда.

Я поежился и пожалел, что нет у меня плащ-палатки, и весь я открыт этому назойливому дождю. Есть дома наверняка было нечего, но тащиться никуда не хотелось, и я решил совсем уже вернуться на старый продавленный диван, на котором любил лежать отец и читал Жюля Верна я. И плевать мне было на то, что на нем уже спали чужие люди, от которых в квартире остался стойкий запах женских духов «Заря», сапожного крема и прокисшего молока. Вот вернусь, возьму подшивку журнала «Мир приключений» за одна тысяча девятьсот двадцать седьмой год, которую я успел заметить, когда заглядывал в комод, и катись оно все к черту! В конце концов, у меня отпуск или нет?

И я совсем уже нацелился нырнуть обратно в подъезд, но в это время меня окликнули.

По имени. И голос, окликнувший меня, я бы не спутал ни с одним другим.

Глава тридцать первая

Ночь и еще немного загадочного дня

— Лялька! — ошеломленно сказал я. — Откуда?

— Здравствуй! — сказала она без улыбки. — Ты что, забыл, я ведь живу недалеко от тебя? Вот, оказалась дома, решила посмотреть на твой двор. Тебя вот только не ожидала увидеть. Ты как здесь оказался?

— Погоди, погоди, — я не мог придти в себя.

Живая настоящая Лялька стояла рядом, ее можно было коснуться рукой, но я не решался этого сделать, словно от моего прикосновения Лялька могла обратиться в дымок и бесследно исчезнуть. Слишком многого я насмотрелся за последние дни! Бледная она была, словно после ранения.

— Ты из госпиталя? — спросил я.

— Ага, — сказала Лялька. — Неделю как выписалась, скоро в часть уже. А мне сказали, что ты в городе, только я не знала где. Потом догадалась, в общежитие позвонила, мне и сказали, что ты домой пошел.

Я взял ее за руку.

— Сильно ранили?

— Ерунда, — сказала Ляля, — уже все почти зажило. Понимаешь, он ведь пулю увести не может, он только по самолетам специалист. А эти идиоты затеялись палить в ночное небо. Случайно и зацепило. Ты не волнуйся, действительно несильно.

Странное дело, мы оба чувствовали какую-то неловкость. Может, оттого, что на втором этаже была открыта квартира, в которую нам предстояло войти?

— Что же мы мокнем? — спохватился я.

— Погоди, — сказала Ляля.

Приподнялась на цыпочки и провела ладонью по волосам. Бережно так, словно ребенка гладила.

— Аркашка, — сказала она. — А ты ведь почти седым стал.

— Седина украшает мужчину, — сказал я.

Господи, да что я тогда знал? Это в исторических романах писалось, что мужчину украшают шрамы и седина!

В комнате на нас снова напало какое-то оцепенение.

Уличный сумрак вползал через окна в комнату. Электричества давно не было, но сердобольный военврач оставил вернувшемуся хозяину керосиновую лампу с треснувшим стеклом. Я встряхнул лампу, и керосин забулькал в ней, а в воздухе, перебивая все запахи, запахло сладковато и вонюче. От спички фитиль вспыхнул, испуская черный дымок, неярко загорелось пламя, усиленное стеклом, но светлее от этого в комнате не стало.

— А у меня мама умерла, — сказала Ляля. — И бабушка… и сестра…

Что я ей мог сказать? Осторожно, чтобы не обидеть ее движением, я обнял Лялю за плечи, привлек к себе, и мы долго сидели молча, слушая, как бьется в окно мелкий бесконечный дождь.

— А тетю Галю сбили месяц назад, — сказала Ляля. — Мы на ночную бомбежку эшелонов под Новгород летали. На обратном пути ее и подбили.

До меня не сразу дошло, что она говорит про майора Горькавую.

— Как же так? — сказал я. — Не могло ведь этого быть!

— Выходит, могло, — сказала Ляля и тихо пожаловалась. — Есть хочется!

— А у меня ничего нет, — растерянно сказал я. — Хочешь, к ребятам в общежитие сбегаю?

— Не хочу, — отказалась Ляля. — Лучше ты здесь сиди, со мной. Мне приятно, когда ты рядом.

Какой-нибудь бабник, вроде Сергея Семеновича Дворникова, никогда в жизни мне не поверит, что можно провести ночь, лежа рядом с любимой женщиной на продавленном диване и просто смотреть в потолок. Смотреть в потолок, чувствовать рядом теплое гибкое тело и разговаривать о разных пустяках, имевших с нами место до войны. Под утро лампа догорела, рассыпав на прощание искры тлеющего фитиля.

— Мне во второй половине дня улетать, — вдруг сказала Ляля. — Ребята договорились, там на наш аэродром связной самолет летит, меня обещали подбросить.

— Как, уже сегодня? — растерялся я.

Ляля вытянулась во весь рост, прижалась ко мне, целуя в подбородок, и я почувствовал, как она дрожит.

— Слушай, Аркаша, — вдруг сказала она. — А это плохо, что у нас ничего не было?

— Ты о чем? — осторожно спросил я.

— Ну, ты сам понимаешь, — она тихо и ровно дышала мне в ухо, — что ты, глупый, не понимаешь, что я имею в виду. У нас девчонки много об этом рассказывают, только я не хочу, чтобы у нас с тобой все, как у них в рассказах получилось. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я и поцеловал ее прикрытые глаза. — Не думай ничего, ладно? Мне хорошо. А тебе?

— Я себе все совсем иначе представляла, — сказала Ляля.

Странное дело, даже шепот ее в пустой комнате казался громким. Казалось, даже бесконечный дождь за окном затих, прислушиваясь к ее голосу.

За окном медленно серело.

— Аркаша, — сказала Ляля. — У тебя были другие женщины?

— Откуда? — сказал я, целуя ее в ухо. — Только собрался взрослеть, а тут война, не до этого стало. Ты, Лялька, лучше молчи, у тебя вопросы такие глупые, отвечать на них не хочется.

— Но нам же надо уточнить наши отношения? — удивилась Ляля.

— Зачем? — уже удивился я. — Разве мы друг про друга и так не знаем?

— Знаешь, Аркашка, — она удобнее улеглась на моей руке. — Я такая счастливая сейчас. Закрыть бы глаза, а потом открыть, и обнаружить, что все кончилось, нет никакой войны, никто не умер, и мы с тобой остались живыми. Мама, — голос ее дрогнул, — мама всегда хотела познакомиться с моим мальчиком и увидеть, подходит ли он мне. Странное слово «подходит», правда? Словно не о людях, а о вещах говорят. Ты мне подходишь, Аркашка?

Я подумал и честно признался:

— Наверное, не очень. Важно другое. Важно, что ты мне подходишь, как та половинка яблока, про которую обязательно рассказывают, когда пишут о любви.

Ляля озабоченно посмотрела на часы.

Рука у нее была тонкая, мужские часы на ней сразу бросались глаза. «Наверное, кто-нибудь из штабных сердцеедов подарил, — неприязненно подумал я. — Из боевых трофеев. Снял с убитого фрица и подарил девушке. Обычное дело — дарить девушке часы, которые снял с руки убитого не тобой немца».

— Надо вставать, — озабоченно сказала Ляля. — Я ведь хочу, чтобы ты у нас побывал. Там сейчас моя вторая тетка живет, пусть уж она на тебя посмотрит, раз мама не увидела. Ты пойдешь?

Конечно же мы пошли, но сначала зашли к ребятам в общежитие, и я взял у них здоровый кусок копченой лосятины и большую соленую лососку из запасов, что запасливо дал нам в дорогу лесник. А потом мы сидели в уютной комнате с ее тетей — худой и темнолицей, как все ленинградцы, пережившие первую блокадную зиму, пили жиденький чай с ландринчиками, сделанными из выплавленного сахара пополам с землей, я вежливо смотрел альбомы с довоенными фотографиями и время от времени перехватывал жадные взгляды тетки Капитолины, которые та бросала на еду, и ужасно стеснялась, и злилась на себя за эту несдержанность. Она была коренной ленинградкой, еще помнила литературные салоны Петрограда, была знакома с некоторыми поэтами, чьи имена мне уже почти ничего не говорили, поэтому ей было стыдно, что она так смотрит на еду, и она ничего не могла с собой поделать.

Мне было ужасно жалко ее, но вместе с тем очень хотелось, чтобы Ляля что-то поела, ей еще предстояло добираться до своей части, и я не мог допустить, чтобы она уехала голодной. И рука не поднималась, отрезать ей мяса и хлеба, потому что тетка так смотрела на еду. И при этом мы разговаривали о стихах, о довоенном городе и о Петергофе. Поэтому, когда мы с Лялей вышли на улицу, я почувствовал облегчение.

— Это хорошо, что ты оставил продукты тетке, — деловито сказала Ляля.

Как будто я мог поступить иначе!

— Но ты сама так толком и не поела, — сказал я.

— На аэродроме поем, — сказала она. — Девчонки будут ждать, они обязательно оставят.

Заместитель комиссара Курбаткина выделил «эмку», на которой я довез Лялю до полевого аэродрома, откуда она должна была лететь к своим. Оставшись вдвоем, мы почти не разговаривали, только держались за руки, словно не хотели расставаться, а это соприкосновение могло нас как-то от этого уберечь.

— Слушай, Масляков, — вдруг сказала Ляля. — Если все кончится хорошо, если мы вернемся…

Она не договорила, но я ее прекрасно понял.

Чего она еще могла хотеть, как не того же, что и я?

— Да! — я еще крепче сжал ее маленькую руку. — Да!

А потом я смотрел, как, покачивая крыльями, набирает высоту ненадежный, похожий на диковинную птицу Р-5, на котором улетала Ляля. В горле стоял комок, но на душе было светло и хорошо, душу согревало ненадежное непрочное будущее, в которое мы оба верили.

Я знал, что мы обязательно увидимся, мы не можем не увидеться, но, глядя вслед тающему в сером небе самолету, я мысленно молился Богу, чтобы он уберег Лялю. Странное дело, но я обращался не только к нему. Было еще одно существо, причем гораздо ближе к Ляле, и оно тоже должно было сделать все, чтобы обеспечить безопасность ее полета.

То, что я задержался, провожая Лялю, позволило увидеть мне нечто загадочное, чему я не мог найти никакого обоснования. В этот день с того же аэродрома в Москву улетал старший майор Серебрянский. Сутулясь, он шел к самолету, сопровождаемый немногочисленной группой офицеров. Но не это поразило меня. Что я, отлетов начальства не видел, особенно московского. Только вот… Нет, спутать я не мог — в двух шагах позади майора шел капитан Скиба. Шея у него была забинтована, сапоги, как всегда, начищены, форма подогнана.

Только шел он странно — так могли бы покойники ходить, по крайней мере, те, с кем мы дрались еще несколько дней назад на Алексеевском кладбище, двигались именно так.

Вместо заключения

— Капитан Скиба? — переспросил я собеседника. — Но вы же сами говорили, что он погиб во время боя на кладбище? Того боя, — голосом обозначил я.

— Я ведь сам это, своими глазами видел, — задумчиво сказал Масляков. — И спутать я его ни с кем не смог. Слишком долгое время я с ним рядом служил. Но вот в чем странность… Вышагивал он рядом с этим самым Серебрянским какой-то деревянной походкой. Неживая, одним словом, у него походка была. Я еще тогда подумал, что чекисты хотели два десятка покойников увезти, а пришлось только одного. Да и то своего. Вернее, нашего — капитана Скибу.

— Так вы полагаете?..

Я не окончил фразы. Уж больно жутко было слушать этот разговор ночью, когда за окном плывут черные тени, а желтые огни пристанционных фонарей кажутся глазами хищного зверя.

— Не знаю, не знаю, — Масляков с сомнением помотал головой. — Я рассказываю то, что видел. Есть у меня некоторые догадки, но я о них даже сейчас в эпоху всеобщей свободы промолчу. Вы когда-нибудь о черных церберах НКВД слышали?

Я отрицательно покачал головой.

— И радуйтесь!.. — еле заметно усмехнулся мой собеседник.

— И вы никогда о своем капитане больше не слышали? — осторожно спросил я.

Масляков удивился.

— А что я мог услышать? О покойниках говорят только хорошее, либо вообще ничего не говорят. Вот только одна была странность. Но это не я заметил, это Дворников Сергей Семенович. Он у нас был большой любитель чтения «Красной звезды». Так вот, Скибе за тот наш бой посмертно орден Боевого Красного Знамени дали, о том и в газетке было пропечатано. Так и указано — посмертно. А еще через три месяца сообщение в той же газете, указывается, что капитан Скиба за выполнение особого задания правительства орденом Красной Звезды награжден. И тоже посмертно.

— Однофамилец? — предположил я.

— Инициалы тоже совпадали, — с сомнением сказал Масляков. — А я в такие совпадения не верю…

— Глупо же награждать покойника орденами и медалями? — не сдержался я.

— Как сказать, как сказать, — Аркадий Николаевич погрозил мне пальцем. — Мертвых всегда для живых награждают. Чтоб, значит, знали, помнили и боевой пример с него брали. Может, и в этом случае именно так произошло. А уж за какие заслуги его второй раз посмертно наградили, об этом только Богу и начальству известно. Хотел бы я посмотреть на тот наградной лист! Хотя, скорее всего, ничего необычного в нем не было. За кладбище нас тоже наградили — и меня, и Дворникова, и Пашу Дроздова…

Некоторое время Масляков отстраненно смотрел в окно, а меня подмывало подступить к нему с вопросами. Многое меня интересовало: и как у оставшихся в живых дальнейшая служба пошла, и с чем еще в жизни столкнуться пришлось, а прежде всего — кто такие церберы НКВД, о которых даже просто знать небезопасно.

Вместо этого я вдруг почему-то спросил:

— А с Лялей вы тоже больше никогда не увиделись?

— Почему же, — возразил Аркадий Николаевич, — в сорок шестом поженились, когда в город вернулись. Она у меня молодец, пять раз чемпионом страны в соревнованиях авиамоделей становилась. Радиоуправляемые модели у нее такие фигуры заворачивали, специалисты из разных стран только ахали!

Он подмигнул мне, и я вдруг понял, что следующий вопрос, который уже буквально вертелся у меня на языке, можно было не задавать. Кто может пилотировать авиамодель так искусно? Командами с земли все не объяснишь.

Я представил себе гремлина, сидящего в кабине авиамодели, его восторг при наборе высоты и то, с каким наслаждением он, вероятно, исполнял на этой авиамодели фигуры высшего пилотажа.

Наверное, гремлин был счастлив.

— Хороший коньяк, — подмигнул мне Аркадий Николаевич. — Жаль, быстро кончился. Что вам еще рассказать? С сорок третьего года наша группа уже работала под Сталинградом. Оттуда и до Праги дошли. Много еще разного происходило. Мог бы про полесских волкодлаков рассказать. Или про винницкое привидение, которое ставку фюрера «Вольфшанце» охраняло. Или про мыслеиндуктор Гаечки, был такой чешский инженер, который радиовнушением заставил власовские войска против головорезов Шернера в Праге выступить. Может, и к лучшему, что он со своим аппаратом под артобстрел попал, нельзя нашему времени такую технику давать. Добром это не кончилось бы…

Между тем поезд приближался к конечной станции.

Уже начался пригород, за окном медленно светлело, видны были длинные пакгаузы, крытые белым шифером, редкими пятнами зеленел сосняк, и стоял за окном голубоватый туман. Аркадий Николаевич Масляков принялся готовиться к выходу. Мне особо собираться не надо было — из вещей у меня была только сумка на длинном ремне, в которой лежало самое необходимое.

Естественным образом наш разговор прервался. Тогда я еще не понимал, что теряю.

Простились мы вполне дружески, крепко пожав на прощание руки. Я смотрел, как он уходил. Навстречу моему недавнему собеседнику побежала женщина, и они замерли, тесно обнявшись.

«Ляля», — понял я.

Масляков обнял женщину за плечи, они прошли еще немного и окончательно затерялись в толпе. И только тут до меня дошло, что я даже адреса этого удивительного человека не узнал. В Санкт-Петербург он ехал на встречу с однополчанами, значит, жил совсем в другом городе. Но в каком?

Впрочем, размышлять было некогда, меня ждали. Подхватив сумку и задумчиво дымя сигаретой на ходу, я тоже пошел по направлению к Московскому вокзалу.

Сколько раз я потом локти был готов кусать, что не остановил моего дорожного собеседника, не записал его адрес, не встретился с ним еще раз — уже с диктофоном, чтобы записать каждое его слово. К тому времени рассекречивать стали многое, или срок давности истек, или решили, что не стоит ничего из военного времени таить, не секреты это уже.

Постепенно мне становилось ясным, что не байки дорожные мне травил мой странный попутчик, нет, он рассказывал мне историю своей жизни. Окончательно мне стало ясным это, когда в числе других работников нашего института я был привлечен к разбору бумаг, составлявших архив небезызвестного Л. П. Берии, который был случайно найден в начале двадцать первого века на территории дачи, которую он занимал, находясь на государственных постах.

Разумеется, я тут же бросился разыскивать Аркадия Николаевича Маслякова. Большие надежды я возлагал на комитет ветеранов, но оттуда мне вскоре пришло печальное сообщение о том, что участник Великой Отечественной войны А. Н. Масляков скончался. Мне сообщили адрес его вдовы, но посланное ей письмо вернулось с уведомлением, что адресат выписан и место его жительство в настоящее время жильцам дома неизвестно. Попробовал я найти бывшего оперуполномоченного уголовного розыска Павла Дроздова. Но и здесь меня ждала неудача — Павел Васильевич Дроздов погиб смертью храбрых в боях с литовскими националистами в 1947 году и по решению коллектива его имя навеки занесено в списки сотрудников отдела внутренних дел города Сосновый Бор. Не удалось мне найти и Сергея Семеновича Дворникова — увы! — здесь тоже помешали годы, к сожалению, ветеранов минувшей войны с каждым годом становится меньше, и с ними навсегда уходят тайны минувшей войны.

Федор Иванович Востриков, тот самый отец Федор, был жив. Я нашел его в Новоафонском монастыре, но о военном времени он со мной беседовать категорически отказался.

— Ни к чему это, молодой человек, — сказал он. — Нынешнему поколению знать того совершенно не надо, а Бог и так все знает. Если мною и товарищами моими что-то сделано не так, то Бог нас простит, а если сделано все правильно, так и каяться незачем.

После этих слов он встал и, более не оборачиваясь, вышел из комнаты.

Еще месяц безуспешных поисков каких-либо сведений об особом подразделении НКВД, действовавшим в годы войны, и меня вызвали для беседы в ФСБ, ставший правопреемником некогда грозной службы.

— Не стоит проявлять к этому делу повышенного внимания, — сказали мне. — Есть события, с которых еще не пришел час стряхнуть пыль времени.

Просьбы компетентных органов порой напоминают требования. Разумеется, я не прекратил своих поисков, просто стараюсь их не слишком афишировать, чтобы не привлекать к себе пристального и зачастую излишнего внимание службы искоренения нашего будущего.

И все-таки сожаление не оставляет меня.

Думаю, это сожаление разделит со мной и читатель этой странной книги, в которой вопросов куда больше, чем ответов. Но так уж устроен наш мир.

Так уж наш мир устроен…

Царицын,

1 декабря — 25 мая 2005 года — 25 мая 2011 года

Время Апокалипсиса

И придет на тебя бедствие: ты не узнаешь, откуда оно поднимется; и нападет на тебя беда, которой ты не в силах будешь отвратить, и внезапно придет на тебя пагуба, о которой ты и не думаешь.

Исаия, 47:11

Глава первая

Могилы на немецком кладбище распахали еще в начале шестидесятых, когда райкому партии житья не стало от вышестоящих инстанций, справедливо возмущавшихся раскопками, что вели на этом кладбище азартные пацаны. А тут еще кто-то подорвался на мине, заботливо оставленной покойнику отступающими немцами. Немцы вообще были людьми обстоятельными, даже в суматохе отступления погибших офицеров старались хоронить в гробах, а солдат, за отсутствием времени и досок, просто заворачивали в вечные каучуковые плащ-палатки, которые и через полвека дурманили мальчишек резким резиновым запахом. Но надо отдать должное — каждому немцу могилка полагалась личная. На склоне холма немецкое кладбище выделялось геометрической правильностью рядов и почти абсолютной одинаковостью березовых крестов. В изголовье каждого могильного холмика немцы вбивали столбик с цифрами. Похоже, что списки своих погибших они вели с педантичной аккуратностью: то ли надеялись вернуться, то ли просто потому, что иначе жить не могли.

После взрыва, как это обычно бывает, приехала представительная комиссия — человек десять, все в синих габардиновых костюмах и при галстуках. Члены высокой комиссии походили между могильными холмиками с постными и недовольными лицами, потом, посовещавшись, дали указание председателю колхоза перепахать все к чертовой матери и, как водится, решения свои отметили в новенькой, только что отстроенной колхозной столовой.

Председателем руководящие указания были выполнены с чисто крестьянской обстоятельностью. Два ДТ-75 с многолемехными плугами за пару часов так вздыбили землю, словно по склону холма лупили из знаменитых реактивных установок «катюша». Года через два склон густо порос жесткой степной травой, которая следов не оставила от немецкой хваленой аккуратности да обстоятельности.

Прошло время, умерли старики, и вчерашние пацаны, копавшиеся в могилках, выросли, обзавелись семьями и потихоньку перебрались с окраины Россошек в центр, а некоторые вообще подались в город. Словом, через сорок лет лишь немногие могли показать место, где находилось немецкое кладбище, да и то тех немногих нужно было еще поискать.

Очередной председатель колхоза выписал из совхоза декоративных культур какие-то редкостные саженцы и засадил склон холма виноградом, отчего этот склон снова стал похож на большое прямоугольное кладбище из-за крестообразных подпорок для быстрорастущей лозы.

С потеплением международной обстановки приехали немцы и стали интересоваться, где же похоронены их отцы и деды. Те, кто это помнил, к немцам были настроены нехорошо и месторасположение кладбища показывать не стали. Кто их знает, что у этих немцев на уме, еще раскапывать могилы начнут и загубят, к чертовой матери, виноградник, который к тому времени худо-бедно, а кормил большую часть Россошек и окрестных сел.

Немцы повздыхали, поплакали, утираясь большими красивыми платками, и по договоренности с областным начальством начали строить под Россошками мемориал в память о своих погибших. Нашим стало стыдно, и они по соседству взялись строить свой мемориал. Но у немцев денег было больше, поэтому их мемориал напоминал именно мемориал, а наш был чем-то средним между загоном для скота и противотанковым полем с надолбами и ежами.

А времена уже были смутные. По телевизору показывали демократов, которые спорили, кому положено больше захапать и продать. Спорили они с увлечением, порой даже соком друг друга обливали, а иногда и вообще сходились в центре экрана на кулачках. Говорят, что где-то еще были коммунисты, которые тоже хотели продавать и покупать, но демократы их к большому экрану не подпускали, самим мало было!

И фильмы по телевизору стали показывать такие, что просто ужас. Про живых мертвецов, про вампиров с вурдалаками, про Сатану, который старался завоевать наш мир. Если такие ужасы не показывали, то целыми днями на экране Чаки Норрисы, Шварценеггеры да разные там Сталлоне зубы дробили своим противникам. ОРТ включишь — Шварценеггер с врагами разбирается, только зубы в стороны летят. Переключишься на РТР — Сталлоне со спичкой в зубах всех, кто ему под руку попадется, мочит. На ТВ-6 переключишься — там Машка Распутина трусики демонстрирует или опять же Стивен Сигал через колено людей ломает. Переключишься снова на OPT — боже ж ты мой, Чубайс с Гайдаром, два, блин, вурдалака, один клыки показывает да рога прячет, другой причмокивает, а глазки такие кровожадные у обоих, хоть детей от телевизора уводи.

Старики, что еще до войны жили и прошлое помнили, говорили, что рыжий в правительстве — это обязательно к войне. Другие говорили, что войны, может, и не будет, какая, к черту, война, если конец света надвигается. Вон под Сальском в небе знаки таинственные появились, иеговисты везде шастают, сектам свободу дали, а летающие тарелочки, говорят, как Матиас Руст, прямо на Красной площади у Кремля приземляться стали. А мудрая бабка Ванга из Болгарии вообще заявила, что скоро среди нас мертвые ходить будут.

И накаркало старичье. А может, бабка Ванга эта самая действительно мудрая была и правильно прорицала. Только людям от этого легче не стало.

В разгар лета среди виноградных лоз начали объявляться скелеты, завернутые в лохмотья каучуковых черных плащ-палаток, а то и полусгнившие гробы с почерневшими, тронутыми временем костьми.

И хотя по причине активной перестройки на виноградниках к тому времени никто уже не работал, председатель приказал хромому Меликяну и неразговорчивому, но трудолюбивому Аверину ежедневно объезжать виноградник и собирать эти страшные останки и свозить их к старой силосной яме на окраине Россошек. Скотину к тому времени всю порезали, и силос никто не заготовлял — незачем было, да и кукурузу по причине отсутствия семян никто уже не сажал.

Аверин указаний председателя никогда не оспаривал, он с рождения немой был. Слышать, конечно, все слышал, а говорить не то не любил, не то не мог, разные про него ходили слухи. Хитроумный же вследствие своего армянского происхождения Меликян находил в мрачной работе свою выгоду. Среди костей немецко-фашистских захватчиков встречались порой золотые зубы, ценные перстни из серебра и мельхиора, а однажды в истлевшем кармане немецкого френча Меликян обнаружил совсем уж невероятное — дюралюминиевый портсигар с надписью «Смерть фашизму!», а на портсигаре том россыпь необработанных самоцветов. Разумеется, Меликян о находках своих не распространялся, справедливо считая их платой за свою грязную работу.

Силосная яма потихонечку заполнялась, и по Россошкам поползли о ней нехорошие слухи. Известное дело, слухи распространяются, как грибы, расползаясь тайными мицелиями страшных и оттого неправдоподобных историй.

Рассказывали, что по ночам в силосной яме кто-то жутко стонет. Находились любопытные, что по ночам ходили дежурить к силосной яме, и божились эти добровольные сторожа, что слышали в яме деревянный стук костей, словно кто-то перемешивал в ее глубине скелеты. Чтобы пресечь эти дурацкие слухи, председатель россошинский не пожалел колхозных денег и вывалил в яму полторы тонны негашеной извести, купленной у Царицынского кирпичного завода. Однако слухов от того меньше не стало. Сами понимаете, какой дурак станет засыпать кости негашеной известью, если все нормально. И в городе уже заговорили о живых россошинских мертвецах, расползающихся по ночам по глухим сельским дорогам в надежде обрести кровь и плоть.

Снова собрались административные шишки из области. Партии уже к тому времени у власти не было, но люди не изменились, только демократические убеждения приобрели, да синие костюмы с галстуками в шкафы на будущее повесили. Походила комиссия у силосной ямы, позаглядывала в нее и приказала засыпать землей, для чего взять КамАЗы в местной ПМК, ставшей к тому времени акционерным обществом. После этого комиссия решила отметить принятие решения, но колхозная столовая была к тому времени закрыта по причине нерентабельности, потому пришлось обойтись демократическими шашлыками на берегу Немецкого пруда. Все успокоилось, но, как вскоре стало понятно, ненадолго.

Недели через две выяснилось, что силосная яма кем-то разрыта, а еще через неделю произошло то, во что никто и поверить не мог, а редкие очевидцы вообще не вспоминали без ознобного содрогания. Из ямы вылез живой мертвец.

То есть на живого он был мало похож — так, кости, обтянутые высохшей темной кожей, на которой светлыми пятнами выделялись ожоги от негашеной извести. Мертвец выполз из ямы, долго барахтался на земле, а потом все-таки встал, покачиваясь на тонких, лишенных мышц ногах. Может быть, и направился бы он куда-нибудь по своим мертвецким делам, если бы не перерубил его лопатой копавшийся в своем огороде Александр Овечкин. Овечкин мертвецов ни капельки не боялся по причине того, что вырыл им на россошинском кладбище не одну могилу. После его удара мертвец с легким шорохом сложился в безжизненную груду костей. Овечкин те кости на тележку лопатой загрузил и высыпал обратно в силосную яму, а нору, что покойник прорыл, вновь закидал землей.

Вроде бы все успокоилось. Только пересуды среди народа гуляли разные. Порой такое говорили, что уши скручивались в трубочку и вяли.

Наконец в субботний день, аккурат перед Пасхой, из силосной ямы выполз еще один мертвец. Этот казался поздоровее первого и был в прелой генеральской фуражке. Генерал, покачиваясь, прошел на площадь, посмотрел на плещущийся по ветру российский триколор и одобрительно покачал черепом.

— Gut! — явственно проскрипел он, мультипликационно дергая нижней челюстью. — Wo ist ihre Gebietskomissar?

Собравшаяся толпа потрясение молчала. Даже если кто и понял мертвеца, отвечать ему, где находится гебитс-комиссар, не торопился. Скелет обвел всех впадинами глазниц, щелкнул нижней челюстью и снова спросил:

— Wo ist der guten Heneral Wlasoff?

— Во, сволота! — с восхищенной злобой сказал Илья Константинович Апраксин, бывший фронтовик и брехун, каких свет не видел. — Власова ему теперь подавай!

— Сашу! Сашку Овечкина позовите! — заволновались в толпе.

Скелет переступил с одной кости на другую и снова скрипуче спросил:

— Wo ist der Weg nach Moskau?

— А вот и Сашка! — радостно заголосили в толпе. — Санька, покажи ему, суке, дорогу на Москву!

Овечкин с видимой гордостью специалиста шагнул к мертвецу с лопатой в руках.

— Я ему щас дорогу к фюреру покажу! — сказал он и поплевал на ладони. — Ну-ка, отзыньте, а то, не дай бог, зацеплю!

— Смерть немецко-фашистским оккупантам! — торжественно, как диктор Левитан, вынес свой приговор бывший фронтовик Апраксин.

— Круши его, Сашка!

Овечкин с кряканьем обрушил заступ на генеральскую фуражку. Фуражка отлетела в сторону, а скелет обратился в груду костей.

— Russische Scweine! — пробормотал череп, щелкнул несколько раз нижней челюстью и замер.

— Вот так, — гордо выпрямился Апраксин и победно оглядел толпу. — Так мы их в войну били! Помню, комбат встает: «За Родину! За Сталина!» — и мы как кинемся на фрица! Ура-а-а-а! Ура-а-а-а-а!

— Слышь, дед, — с ревностью героя, теснимого на второй план, сказал Овечкин, — хорош орать! Кати тележку, надо его в яму свезти.

Глава вторая

Через неделю, когда пересуды в Россошках достигли апогея и выплеснулись в окрестности, подобно перебродившей квашне, единственная войсковая часть, располагавшаяся у Немецкого пруда, была неожиданно поднята по тревоге. Личный состав погрузили на «Уралы» с брезентовыми тентами и куда-то вывезли. Вернувшись, солдаты вели себя смирно и даже за самогонкой в Россошки не бегали, а вскоре часть в полном составе перевели куда-то на Дальний Восток и попрощаться солдатикам с подружками не дали. Да что там солдатики, офицеров из части не выпускали. Один только, который сам был местным, тайно выбрался из расположения части попрощаться с молодой женой. На вопросы родни и знакомых он не отвечал, все больше молчал. Только когда его по обычаю проводили застольем, офицерик, хлебнув крепчайшей местной самогонки из томатов, проговорился, что выезжали они под Воронеж, в самый Новохоперский заповедник, где уничтожили группу живых немецких скелетов, пробиравшихся ночами на запад. Днями покойники отлеживались в лесополосах или на подвернувшихся по пути кладбищах, а по ночам строем шагали в родной фатерлянд.

Потом офицер тот уехал вместе со своей частью, и даже письма от него поступать перестали.

Впрочем, и зловещая яма опустела, а страшные слухи постепенно стали забываться.

Но все-таки свое черное дело слухи эти сделали: в Россошки нагрянули уфологи.

Было их целых три. Один — пенсионного возраста отставник из армейских, что сразу же чувствовалось по выправке и суховатой вежливости. Отставника звали Никанором Гервасьевичем Ворожейкиным, служил он когда-то в той самой знаменитой ракетной части, которая во Вьетнаме пыталась обстрелять летающую тарелочку, но сама попала под огонь неизвестного оружия. Последствием вьетнамской схватки с космическим агрессором явился для Ворожейкина паралич левой руки, с которой тот после госпиталя не снимал тонкой черной перчатки. Был он в свои шестьдесят пять лет невысок, худ и смуглолиц. Лицо обрамляла небольшая испанская бородка, которая вместе с усиками придавала Ворожейкину нечто донжуанское. Так бы мог выглядеть Дон Жуан на пенсии, если таковая ему в Испании причиталась. Глаза у Ворожейкина были серые и печальные, а стрижка — самая старомодная, канадка. Ходил он обычно в джинсах и свитере, а в жаркие дни в водолазке. Ворожейкин был искушен в тактике воздушных боев и досконально все знал о знаменитом американском ангаре № 51. Рассказывал о нем с такими мельчайшими подробностями, что любому было ясно: Ворожейкин этот ангар облазил до последнего закоулочка. О своих американских коллегах Ворожейкин отзывался в основном одобрительно, но корил за то, что они слабо воздействуют на свое демократическое правительство и никак не добьются, чтобы все секреты ангара и связанных с ним происшествий были преданы гласности. Летающие тарелочки Ворожейкин почитал космическими кораблями высших цивилизаций и верил в Великое Кольцо, которое когда-нибудь цивилизации Галактики свяжет в единый дружеский организм.

Голос у него был тихим и тонким.

Второй уфолог, Дима Кононыкин, был молод, тридцати не исполнилось. По совместительству он еще являлся нештатным корреспондентом «желтой» газеты «Московский пионер» и в этом качестве бывал и в знаменитой М-ской аномалии, и окрестностях Березовска Пермской области, где потерпел катастрофу НЛО, и летел в том самом самолете, о котором писала газета «Труд». Он участвовал в якутской экспедиции, где искал остатки то ли НЛО, то ли древней сибирской цивилизации. Вместе с уфологом Приймой расшифровывал он загадочные небесные Сальские письмена, был на месте Сасовского взрыва. На озере Байкал пытался поймать таинственных трехметровых пловцов, замеченных военными аквалангистами.

От частого пребывания в командировках Дима Кононыкин научился спать сидя и пить все, что горит. Даже знаменитая россошинская «томатовка» не оказывала на него особого воздействия — только уши бледнели, багровел кончик носа и начинал слегка заплетаться язык. В отличие от Ворожейкина этот уфолог больше разбирался в отечественных феноменах и любил показывать всем гвоздь, найденный в Аджимушкайских катакомбах, уверяя, что гвоздю этому не менее трехсот миллионов лет. Гвоздь более напоминал окаменевшую рыбью косточку и не внушал особого доверия. Да и сам уфолог выглядел не слишком убедительно — вечно всклокоченные волосы над удлиненным веснушчатым лицом, водянистые, ни во что не верящие глаза, тощая бройлерная шея и вечно немытые руки, на которых лишь чудом не появлялись цыпки. Ходил Кононыкин в одном и том же обвисшем джемпере и вечно не глаженных брюках. Разумеется, что его ботинки не видели сапожного крема со дня их изготовления на обувной фабрике, коя, судя по некоторым признакам, была детищем российского ума.

Летающие тарелочки Кононыкин тоже считал космическими кораблями, но в отличие от Ворожейкина полагал, что все они имеют земную базу, расположенную в таинственной тибетской Шамбале.

Говорил Кононыкин быстро и напористо, глотая окончания слов и помогая себе руками.

Третий уфолог, прибывший в Россошки, был человеком весьма необычным. И дело тут не в том, что носил он черную рясу и истово молился по каждому, казалось бы, самому незначительному поводу. В конце концов, у нас в стране свобода совести, и каждый волен веровать во что пожелает. Но в том было дело, что проявления христианской набожности третьего уфолога, которого звали отцом Николаем, в миру Николаем Васильевичем Чумаковым-Мезазойченко, служили чисто внешней атрибутикой. Было священнику-уфологу лет около сорока, и верил он в Будду, в Магомета, в Зевса и Юпитера, в Иегову и Христа, почитая их всех, вкупе с большой группой языческих божеств, проявлением одного и того же единственного божества, имя которому Осмос, а местонахождение — бесконечность. В силу этих обстоятельств отец Николай верил в реинкарнацию, в возможность достижения нирваны, в подземное царство и в неизбежное пришествие Антихриста. Летающие тарелочки отец Николай полагал проявлением астрального мира. Голова отца Николая была так плотно забита подобной чешуей, что он всерьез верил в неизбежность Страшного Суда, а потому полагал события в Россошках преддверием оного, тем самым Апокалипсисом, что описывал апостол Иоанн на острове Патмос. Более того, расшифровывая записи Нострадамуса, отец Николай относил начало Апокалипсиса к концу XX века, а именно к 19 июля 1999 года, когда с небес «явится великий король устрашения». Помимо уже упоминавшейся черной рясы, отец Николай отличался статью фигуры, которой, впрочем, была присуща некоторая полнота, короткой «крутой» стрижкой и живыми черными глазами жулика и казнокрада.

Говорил отец Николай гулким, по-волжски окающим басом и все время сыпал цитатами из Библии и других религиозных источников, которые изучал в семинарии.

В россошинском Доме колхозника уфологов поселили вместе. Между ними разгорелись неизбежные споры, которые не могли не сопровождаться принятием «томатовки», способствовавшей живости воображения и плавности речи.

Ворожейкин некоторое время от принятия «томатовки» отказывался, ссылаясь на травму, полученную при отражении агрессии инопланетного НЛО во Вьетнаме, но Дима Кононыкин и отец Николай так сладко крякали после каждой очередной дозы и так были изобретательны в спорах, что в один из вечеров Ворожейкин не выдержал, махнул рукой в черной перчатке и спросил отца' Николая, как Библия относится к выпивке.

— Одобряет, — сказал отец Николай. — В псалмах Псалтиря так и сказано: пью ендовой, пью полной мерой, пью во славу Божию!

— А в чем различие? — поинтересовался Ворожейкин, проглотив содержимое стаканчика и опасливо прислушиваясь к состоянию организма.

— Ну, ендова, — со знанием дела объяснил отец Николай, — это, само собой, сто граммов. Полная мера — это двухсотграммовый стакан. Соответственно, принять во славу Божию — значит набраться, так сказать, до положения риз. Так как пить будем, сын мой?

Отец Николай сам годился Ворожейкину в сыновья, однако сан обязывал к солидности. Ворожейкин еще раз прислушался к своему организму, но особых неполадок в его работе не обнаружил. Разве что кровь по жилам побежала шибче да жаром щеки обдало.

— Конечно, во славу Божию! — сказал он.

— Вот это по-нашему! — одобрил Дима Кононыкин. — Помню, в девяносто пятом… Сидим в аномалии. Ночь. Костер. Уха закипает. Приняли, значит, «Завтраком туриста» загрызли, а тут выплывает из тумана… НЛО не НЛО, а огромное что-то лезет, рогатое, как пришелец. Антенны, видимо. И звук издает, как уэллсовский марсианин! — Дима приподнялся и живо изобразил: — М-муу! Му-уу! М-мум-м!

— Так это ж корова, наверное, была, — с крестьянской смекалкой заметил отец Николай. — Точно так она, зараза, и орет! Сам слышал!

— Сам ты корова! — обиделся Кононыкин. — Что я, коров не видел? Инопланетянин это был, мы его даже сфотографировали, а на следующий день пленку проявили — чистая, блин!

— Надо было колпачок с объектива снять, — снова не удержался отец Николай, полой черной рясы вытирая вспотевшее лицо.

— Ну, знаешь! — взвился Кононыкин.

— Всяко бывает, — примирительно сказал Ворожейкин. — Вот мы во Вьетнаме. С командного пункта передают координаты низко летящей цели. Готовимся к стрельбе. Сами понимаете, «Кубов» тогда не было, но все равно поймали. Ведем… По отметке на «фантом» или Б-52 вообще не похоже, что за черт? Дали залп, тут нас, значит, и накрыло ответным огнем. Из батареи лишь я да прапорщик Петренко и уцелели. Смотрим мы с ним, а над нами не «фантом», диск парит. И огоньки у него по периметру помигивают. Тут уж ничего не скажешь, натуральнейший НЛО, как его Мензелл описывал… А ребят к жизни уже не вернешь. — Он погрустнел, налил себе из трехлитровой банки «томатовки», выпил залпом и торопливо закусил соленым помидорчиком. — Эти контакты нас до добра не доведут. Космос — среда агрессивная. Лучше бы человечеству с братьями по разуму вообще не сталкиваться.

— Вы что, в гуманистические идеи не верите? — вскочил с места Кононыкин. — Не может высокоразвитая цивилизация быть агрессивной! Разум по своей природе добр и созидателен!

В ответ Ворожейкин многозначительно поднял на уровень груди искалеченную руку.

— Что вы мне в нос свои грабли суете? — возмутился Кононыкин, цыплячье вытягивая шею. — Вы еще хорошо отделались! Это ж додуматься надо было — ракеты по высшему разуму пускать! Они еще по совести поступили, другие бы вас вообще на молекулы расщепили!

— А где же был их гуманизм, Дима? — мягко спросил Ворожейкин. — Пожалели бы нас, глупых и отсталых. Что ж сразу расстреливать?

Отец Николай пошевелился, пригладил обеими руками короткие волосы.

— Я так понимаю, — внушительно пробасил он. — Положено тебе там, скажем, американцев сбивать? Сбивай за милую душу! А на высшее божество нечего руки свои поднимать. А если он тебя молнией за это карает, так ведь за дело же! Грешен, значит, помыслами и делами своими! А не греши! — И он пристукнул по столу, словно и был тем самым божеством, на которого по невежеству поднял руку Ворожейкин.

Все помолчали.

— И все-таки «россошинский феномен» мы до конца не понимаем, — сказал наконец Кононыкин. — Я уже скольких людей опросил, а ясности нет. Все как в тумане. Ясно одно, что-то здесь действительно происходило. И такое происходило, что переворачивает все наши представления о живых и мертвых. Вы как считаете, Никанор Гервасьевич?

Ворожейкин для солидности помолчал. Пауза, она и есть пауза. Если выдержана в нужное время и в нужном объеме.

— Я бы полагал, что правильнее было назвать происшедшее не россошинским, а царицынским феноменом, — тонким своим голосом проговорил он. — По имени области, на которой феномен имел место. Ведь, в сущности, что такое Россошки? Малый населенный пункт. О нем никто в мире не знает. Другое дело — Царицын! Этот город на Волге известен всему прогрессивному человечеству. Одна Царицынская битва прославила его на весь мир! Царицын теперь знаменит не менее, чем, скажем, Розуэлл или гора Арарат. Но в целом я с вами согласен: феномен требует комплексного изучения. Вчера я ходил к силосной яме со своим биолокатором. Так зашкаливает, что рамка едва не вырывается из рук. Чуть меньше фон на склоне Натальина холма. Я обнаружил целую кучу захоронений, причем относятся они к самым разным эпохам. Но самое интересное, бешеный фон наблюдается у здания поселковой администрации! Даже больше, чем у силосной ямы. Чем это вызвано, я пока не берусь объяснить!

— И не объяснишь никогда, — мрачно пообещал отец Николай. — Мыслимое ли дело, божественные помыслы объяснять? Ежели каждая тварь, на Земле живущая, возьмет на себя храбрость Бога разъяснять, что ж тогда содеется?

— При чем тут Бог? — возмутился Кононыкин. — Привыкли, чуть что случится, все божественными помыслами объяснять. Феномен есть, но он скорее природное явление, которое нужно правильно изучать и давать ему необходимые научные оценки. Чтобы наш православный Господь да за каких-то фашистов радел?

— Господь, он гадов не любит, — согласился отец Николай и замер с полуоткрытым от удивления ртом… — Но если это не он, то кто же?

Ответ сам проистекал из вопроса, но Кононыкин и Ворожейкин деликатно промолчали. Лишь переглянулись меж собой со странными улыбочками, словно вот сейчас прямо на их глазах отец Николай впал в белую горячку и принялся ловить на своей рясе зеленых и веселых чертиков.

— Ладно, — мрачно сказал отец Николай, перехватив их взгляды. — Замнем для ясности. Как говорится у Исайи, «ждал правды, и вот — вопль!».

— А почему твой биолокатор в администрации зашкаливает? — удивился вдруг Кононыкин. — Ну, я понимаю, некротическое излучение там, черная биолокация, администрация-то при чем?

— Не знаю, — с сомнением пожал плечами Ворожейкин. — Что-то там есть, конечно. Но что? После войны в том доме комендатура лагеря была. Потом поселковый Совет. Ну а когда советскую власть разогнали, администрация поселилась. Тот же поселковый Совет, только вид сбоку.

— А я знаю, — сказал с легкой запинкой Кононыкин. Уши его побледнели, кончик носа был красным, и это значило, что Дима созрел для научных обобщений. — Там, наверное, пленных расстреливали. Я читал в газете, что где-то на Енисее райотдел милиции подмыло. А в подполе того райотдела второе кладбище обнаружилось. Тайное. И чуть ли не в два раза больше основного. Такие дела. В «Енисейском демократе» заметка была. Поэтому и фон такой мощный.

— Горе тем, которые с раннего утра ищут ликеры и до позднего вечера разгорячают себя вином, — вдруг рассудительно сказал отец Николай. — И цитра и гусли, тимпан и свирель, и вино на пиршествах их; а на дела Господа они не взирают и о деяниях рук Его не помышляют.

— Кстати, о музыке, — оживился Кононыкин. — Я включу телевизор? Там сегодня концерт Аллы Пугачевой показывать должны. «Женщина, которая отпела».

Некоторое время все слушали певицу.

— Завтра опять замеры делать буду, — ни к кому не обращаясь, сказал Ворожейкин. — Может, центр аномалии найду.

— А я опрос населения продолжу, — выложил свои планы Кононыкин. — Мне вчера на двух классных свидетелей указали. И еще раз с Александром Овечкиным побеседовать. О деталях. Коль, а ты чего делать будешь?

Отец Николай поднял голову и солово посмотрел на Кононыкина.

— Я? А я в Двуреченскую церковь поеду, — неожиданно ясным и трезвым басом изрек он. — Чую я, бесы здесь завелись. Изгонять будем. Совместными усилиями с отцом Серафимом возьмемся.

Глава третья

Пока в Доме колхозника уфологи мирно рождали в спорах истину, в Россошках происходили серьезные события, еще скрытые от глаз постороннего наблюдателя, но тем не менее, несомненно, имеющие значительное влияние на еще не наступившее будущее. Так, третий сон Кутузова в деревенской избе в Филях, о котором никто не знал, кроме великого полководца, обеспечивал полную и безоговорочную победу над зарвавшимся Наполеоном. Следуя своему сну, Кутузов убедил императора допустить врага в Москву, а после печально знаменитого пожара, который выгнал не привыкших к российским морозам французов во чисто поле, преследовал их там, беспощадно расчленяя многочисленную армию захватчиков на части и громя всеми средствами, вплоть до ухватов и иной домашней утвари, коей были вооружены крестьянские отряды, объявившие французским завоевателям самочинную Отечественную войну. Аналогичную попытку ложно сдать Москву предпринимал Г. К. Жуков в годы Второй мировой войны. Но бывший тогда у власти И. В. Джугашвили, посасывая знаменитую трубку, сказал прославленному полководцу: «Иди ты на… со своими вещими снами. Можешь видеть в них все что захочешь, но Москвы я не отдам. Я тоже, брат Жюков, сны вижу. Копайте себе могилы на подступах или побеждайте!» Георгий Жуков был тогда еще молодой и умирать ему, естественно, не хотелось, поэтому копать могилу себе не стал, а принялся побеждать фашистских фельдмаршалов и так этим увлекся, что опять-таки дошел до Берлина.

Но мы отвлеклись, ведь речь у нас с вами шла о Россошках. Так вот, в Россошках и в самом деле происходили странные события. Акушерка поселковой больницы Анна Облепихова рассказывала, что за последний месяц в Россошках родилось пятеро детей, и все — девочки. Детишки рождались крупные, с рыжеватым пушком на голове, но главное — под левой ручкой у каждой выделялась большая темная родинка, словно всех малюток кто-то пометил для своих неизвестных целей.

И на лик они были схожи, напоминали известного в Россошках Ивана Непомнящего. Он, сволота такая, и в самом деле был непомнящим; при виде очередной еще незнакомой ему красотки всегда забывал, с кем амуры накануне крутил. Волнений особых рождение девочек не вызвало бы, ну, может, мужики Непомнящему морду бы набили — так не в первый же раз! Но тут почтальон как на грех привез в Россошки выписанный учителем физкультуры Данилом Молчановым иллюстрированный журнал «НЛО». Журнал первой стала изучать жена почтальона — Аглая, которая и наткнулась на статью, где черным по белому сообщалось, что рыжие девочки с родинкой под мышкой уже стали рождаться и в городе Санктъ-Петербурге, бывшем, значит, Ленинграде, и по всему выходило, заключал журналист, что исполняется древнее пророчество. По этому пророчеству получалось, что перед концом света миром будут править рыжие дьяволицы с родинкой в соответствующих местах. Следовательно, подводил итог журнал, конец света уже близок. Аглая тут же побежала по селу, тыча журналом в нос всем своим знакомым. Сначала, конечно, шум поднялся изрядный. Некоторые требовали немедленного линчевания Ивана Непомнящего как личного представителя Антихриста в Россошках. Другие резонно возражали, ссылаясь на то, что такие девочки уже вон и в Питере рождаются, а Иван сроду дальше двуреченской развилки не ездил. Третьи осторожно говорили, что, мол, верно, так оно и есть, Иван из Россошек никуда не выезжал, но вот в прошлом году, как раз девять месяцев назад, из Питера в поселок девицы приезжали, и вообще, все лето у Немецкого пруда туристки в палатках жили. А кто их знает, откуда они — может, и из этого самого Санктъ-Петербурга?

Осторожности ради Ивана Непомнящего все-таки побили, но не как Антихриста, а как разнузданного и порочного в помыслах жеребца. Стали думать, что делать с родившимися дьяволицами. Отец одной из них, Антон Голубков, высказался в том плане, что дьяволица его доченька или нет, но многим поселковым экзорсистам не поздоровится, если они не заткнутся и на его младшенькую напраслину лить не перестанут. Голубков мужиком был видным, кулаки — как дыньки спелые, и возражать особо Антону никто не стал. Себе дороже! Те же, кто в журнальную публикацию уверился, утешали себя тем, что пока девочки вырастут, жизнь уже и пройдет. А что старому человеку конец света? Нет у старика к нему особого страха, главное — погрешить пока, чтобы в нужный день было за что перед Богом оправдываться.

Естественно, пронюхали о рождении необыкновенных детей и уфологи. Да только кто ж их пустит в дом, новорожденных разглядывать? Самое опасное время для сглазу. А глаза у уфологов, как многие уже отмечали, были весьма и весьма. Поэтому Ворожейкина с Кононыкиным с ихними рамками и на порог не пускали, ходили они около хат, и биолокаторы у них вращались, как пропеллеры, их за то так и прозвали россошинскими Карлсонами, пусть не шибко похоже, да зато по существу.

А отец Николай затею похитрее обдумал. Он родителей детишек крестить уговорил. Отец Николай как рассуждал? Если это дочки Антихристовы, то при крещении бесовская сила себя обязательно покажет.

Не показала. Девочки с любопытством вслушивались в слова настоятеля Двуреченской церкви и с видимым удовольствием проглотили по ложке кагору с медом. Не возражали они и против купели, только голосили пронзительно, но детям малым оно так и положено. Отец Николай тайком замерил штангенциркулем ихние родинки. Величина получалась одинаковая. Он уж совсем исхитрился вырвать у деток для исследовательских целей по рыжему волоску, но тайные усилия заметили бдительные родительницы и отогнали исследователя от младенцев. Отцу Николаю показалось, что одна из будущих дьяволиц при этом ехидно ему подмигнула и скорчила рожицу. Ничего страшного в ее лице не было, однако отца Николая почему-то пробил потный озноб. В довершение ко всему он рассорился с попом из Двуреченской церкви отцом Серафимом, который из-за неясных ему исследований прихожан терять не хотел.

— Если каждый будет у детишек с головы волосенки рвать, — хмуро сказал в редкую бороду отец Серафим, — то кто ж в такую подлую церковь ходить станет? Я тебя, Коля, сильно уважаю, но ты в моем Божьем доме не пакости, и так верующих намного меньше стало. Все в бизнес подались, молиться людям некогда, вся паства «бабки» делает.

— Эх, Серафим, — в сердцах вздохнул Николай. — Как заутреню за тебя провести, значит, выручай Коля, а как научный факт достоянием общественности сделать, так я, получается, мелкий пакостник? Не ожидал от тебя таких слов, Серафим. Истинно сказано: «Вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония».

— Это ты мне? — не поверил отец Серафим. — Мне ты это говоришь? А ну, выметайся из моего прихода. Чтоб ноги твоей здесь больше не было. Заутреню он за меня служил! Забыл, куда я тогда ездил? Я к отцу Герману ездил, гвозди для ремонта церкви вышибал. У всех храмы благолепные, а мы в Двуречье чем хуже? Иди, иди, Коля, от греха. Иди к своим дружкам, что небесную нечисть изучают. И помни, Коля: нечестивый берет взаймы и не отдает.

Ведь как в воду смотрел, так оно все и было. Кононыкин отцу Николаю должен был триста рублей, но отдавать, судя по всему, не собирался. Все обещаниями кормил, намекая на какие-то авансы из неведомых редакций. Такой вот у них с отцом Серафимом разговор случился. В Дом колхозника отец Николай явился в самом дурном расположении духа. «Праведник выискался, — шептал он про себя. — Поучать меня вздумал! А сам по ночам к Марусе Федоровой ныряешь, любовными утехами противозаконно занимаешься, прелюбодействуешь, Серафимушка! А того ты не знаешь, что та Федорова не одному тебе благосклонности дарит и достоинства твои с иными любовниками обсуждает да высмеивает! Грешен, батюшка, ой, грешен! А от прелюбодеяния всего шаг до богохульства».

Дима Кононыкин в мятой одежде лежал на постели и читал толстую книгу со зловещим названием «Оккультные силы СССР». Отец Николай глянул на название и на всякий случай перекрестился.

— Носишь в дом пакость мерзостную, — проворчал он. — А где наш недостреленный?

— Никанор Гервасьевич? — Дима заложил книгу, бросил ее на тумбочку и спустил ноги с кровати. — На пруд поехал. Там, говорят, пацаны говорящую рыбу поймали. За нижнюю губу. Мату да крику было — на весь пруд!

— Кто ж кричал-то? — поинтересовался отец Николай, доставая из тумбочки колбасу и кефир.

— Как кто? Рыба конечно! — удивился Кононыкин. — Пацаны, небось, и слов таких не знают.

— А ты чего ж не пошел? — спросил отец Николай, нарезая колбасу кружочками.

— А чего я, говорящих рыб не видел? — Дима подсел к тумбочке соседа, голодным взглядом пожирая колбасу. — Да и зажарили ее уже наверняка. Ее же, говорят, еще вчера поймали.

— Рыба в садке долго не живет, — согласился Николай и милостиво придвинул Кононыкину бутерброд. Хоть он, паразит, долгов и не отдает, а все же всякая Божия тварь себе пропитания алчет.

— Я тут с учителем познакомился, — радостно сообщил Кононыкин с набитым ртом. — Хороший парень. Юра Лукин. Он в школе биологию преподает.

— Свидетель? — поинтересовался отец Николай. Кононыкин не понял.

— Не. Свидетели Иеговы сюда не добрались. Они больше по Царицыну души улавливают. А Юрок никакой не свидетель, он баптист.

— Баптисты самый вредный народ, — внушительно сказал отец Николай. — Из-за них православная церковь едва не распалась.

— Лукин нормальный, — сказал Димка, протягивая немытую лапу за вторым бутербродом. — На гитаре отлично играет.

— Скажи еще, что он баб тискает, — хмуро сказал Николай.

— Не. — Довольный Кононыкин беспрепятственно завладел бутербродом. — Говорят же тебе, баптист. А они женам верность хранят. В отличие от вас, православных попов.

— Положь бутерброд, — строго велел отец Николай. — Ишь ты, ранний какой, нашим же салом да нас по сусалам. Вот уж воистину: мед и елей на устах их, а в сердцах — гной.

— Ладно, — покладисто сказал Кононыкин, но бутерброда не положил. — Так я про Лукина не докончил. Заговорили мы с ним о покойниках, он мне роман один пана Станислава Лема напомнил. Там покойники, что раком болели, от разных неучтенных факторов оживали. Ужастик, одним словом, но мысль по сути верная. Сейчас, в эпоху НТР, столько неучтенных факторов появилось, что в совокупности своей они могли привести к такому вот результату — мертвых из могил поднять.

— А почему эти самые факторы только немцев оживляют? — спросил отец Николай. — Заметь, кладбище здесь большое, а все на нем спокойно лежат: и православные, и мусульмане, и иудеи, правда, этих, слава Богу, немного. Атеисты, и те людей не тревожат.

— Вот-вот, — торопливо прожевывая очередной бутерброд, согласился Кононыкин. — Я его тоже об этом спросил. Так ведь факторы действительно не изучены! Во-первых, вера чужая, во-вторых, земля тоже чужая, в-третьих, все они насильственной смертью погибли. Язык опять же чужой… Ментальность, наконец! А тут, смотри, из-за Капьяра радиоактивный фон вырос, раз, — Кононыкин положил недоеденный бутерброд и загнул палец, — ракетные испытания проводились? Проводились! Сколько ядов различных на землю было вылито! Это два! Озоновые дыры, к примеру… Да мало ли! Не, Коль, я тебе так скажу: здесь комплексные исследования проводить надо. На институтском оборудовании. Ученых серьезных пригласить.

— Журналистов тоже надо бы, — задумчиво сказал отец Николай, полоща стакан из-под кефира в мойке.

— Зачем? — Кононыкин присел на постель. — Журналистов не надо, Колек. У меня на все эти события полный, как говорится, эксклюзив.

За дверью загремели, в комнату вошел хмурый Ворожейкин. Коротко поздоровавшись, он снял ботинки и принялся отмывать их прямо в раковине от желтой глины.

— Видел я рабов на конях, — проворчал отец Николай. — Не в хлеву ведь, чтоб пакостить вероломно!

— Илу полно, — ни к кому не обращаясь, сказал Ворожейкин.

— А рыбу? Рыбу говорящую вы видели? — нетерпеливо поинтересовался со своей постели Кононыкин.

— Сазан, — кивнул Ворожейкин и насухо вытер ботинки казенным ножным полотенцем. — Килограммов на семь. Полудохлый уже. Все — бля… бля… бля… Не поймешь, то ли в воду требует отпустить, то ли хлебушка просит.

Кононыкин встал, в одних носках прошел к телевизору и включил его. Некоторое время всматривался в мельтешение черточек на экране, потом пощелкал переключателем и уныло сказал:

— Вот, блин. Телик навернулся.

Глава четвертая

Телевизор сломался не только в Доме колхозника. К вечеру, когда пришло время очередного сериала, уже прочно вошедшего в быт россошчан, выяснилось, что телевизоры программ не принимают и только шипят вроде больных простуженных гадюк, демонстрируя на экранах полеты космических частиц.

Народ привычно взялся за радиоприемники в надежде получить информацию из эфира. В переворот, конечно, никто не верил — когда переворот, по телевизору «Лебединое озеро» показывают или кинофильм «Юность Максима». Но и радиоприемники сельчан разочаровали. В динамиках на всех каналах шуршала пустота, только на волне «Маяка» слышалось какое-то мычание — не то мулла молился Аллаху всемогущему, не то какая-то рок-группа исполняла свою бесконечную композицию.

Где-то через полчаса муллу наконец прервали и в эфир прорвался странный, лишенный интонаций и словно неживой голос. Такой голос мог принадлежать роботу из научно-фантастического кинофильма типа «Планета бурь».

— Братья и сестры! — совсем по-сталински обращался к радиослушателям неведомый диктор. — Пришло наконец время, когда каждый должен ответить перед Господом нашим за грехи свои и пороки свои. Пришло время Страшного Суда. Послезавтра в двенадцать часов дня по Гринвичу всем жителям Земли надлежит предстать пред Господом нашим и покаяться в содеянном. Время это дается вам для того, чтобы припомнили вы все грехи свои и не пытались таить их от Отца Небесного, ибо они ему хорошо известны и записаны на скрижалях Небесной Канцелярии. Перечень грехов своих необходимо подавать в письменном виде на стандартных листах бумаги, желательно отпечатанными через два интервала. Соседи, сомневающиеся в искренности грешника, всегда могут дополнить его перечень своим, который можно подавать и в рукописном виде, но исполненным не иначе как печатными буквами. Однако необходимо помнить, что клевета будет рассматриваться как тяжкий грех, а в отдельных случаях и приравниваться к предательству Иуды. Не выключайте свои радиоприемники и слушайте дальнейшие сообщения. А сейчас хор грешников исполнит для вас симфонию Шостаковича «Вечные страдания».

Эфир снова объемисто заполнило угрюмое невнятное мычание, которое после объяснений диктора казалось невыносимым.

Странное это обращение услышали и в Доме колхозника.

В гости к уфологам как раз зашел Аким Поликратов, местный борец за правду и демократические свободы. Борец был невысок, юрок, остронос и быстроглаз. Одет он был в коричневый костюмчик и такую же рубашку. Галстучек у него был подобран в тон рубашке. Поликратов вообще-то пришел в гости к Кононыкину и все допытывался у него, нельзя ли поместить хоть маленькую заметочку об ущемлении его прав местным участковым, который за последние два месяца три раза изымал у Поликратова изготовленный для личного употребления самогон.

— Для себя же гоню! — горячился Аким, прижимая к груди маленькие остренькие ладошки. — Ну, продашь кому из сочувствия бутылочку-другую, не без этого. Но нельзя ж так! Предупредить сначала надо, побеседовать… Как вы считаете, Димочка?

— Мелок ваш вопрос для газеты, — терпеливо объяснял Кононыкин. — Газета затрагивает серьезные вопросы, которые широкое общественное значение имеют.

— Так они ж сами мой самогон пьют, — кричал Поликратов. — Акты на уничтожение составляют, так ведь известное же дело, как эти уничтожения проходят!

Сообщение все слушали с недоумением. Поликратова пришлось несколько раз прерывать, потом отец Николай сунул ему под нос кулак и велел замолчать. Поликратов замолчал, но попытался завершить свою историю оживленными жестами.

— Бред собачий, — уверенно сказал Кононыкин, прослушав сообщение. — Хотел бы я знать, кто это так прикалывается!

Отец Николай промолчал: задумался, видимо, о происходящем. Он лежал на своей койке в трусах и майке, скрестив на груди руки, задрав окладистую черную бороду вверх, и напоминал космонавта, готовящегося к старту. Или штангиста, который после двух неудачных попыток в рывке настраивался все-таки взять вес.

— Не знаю, — с сомнением проговорил Ворожейкин. — Странно все это. Телевизоры опять же не работают. Не похоже это на чей-то розыгрыш, Дмитрий. Сами посудите, мертвые из могил стали вставать? Говорящую рыбу поймали? Рыжие новорожденные с родинками объявились? Странный какой-то ряд проявляется. Теперь только всадников не хватает да железной саранчи.

— А звезда Полынь? — поинтересовался Кононыкин. — Где она?

— Так ведь не ночь еще, Дима. — Ворожейкин покачал головой. — Знаете, я сам материалист, но в этой ситуации…

— Вы думаете, что и в самом деле? — спросил Поликратов, недоверчиво глядя на уфологов. — Судить нас всех будут? Так это… бумагами запасаться надо. Рекомендации должны быть… характеристики…

— Какие характеристики? — скривился брезгливо отец Николай. — Ты что, хочешь Богу под нос характеристики совать? С печатями? Ну, брат, ты даешь! Совсем ты, Аким, одурел. Да на хрен Богу твои бумажки нужны?

Кононыкин сорвался с постели и принялся одеваться.

— Куда вы, Дима? — удивился Ворожейкин. — Сейчас Николай чаек поставит, мы все и обсудим.

Кононыкин махнул рукой:

— Да ну вас! С вашими теориями с ума сойти можно. Пойду к Лукину. — Он вдруг вспомнил, что еще не рассказывал о своем новом знакомом Ворожейкину. — Сегодня познакомились. Он биологию в школе преподает.

— Конечно-конечно, — согласился Ворожейкин. — Идите, Дима. Что ж вам в такой день дома сидеть!

Между тем на улице у правления разгорался спор. Как обычно, вечером здесь собралась теплая компания, чтобы полузгать семечки, пошлепать о стол картами и поговорить о текущих поселковых делах. На сей раз карты были забыты, да и о семечках собравшиеся напрочь не помнили. Шел жаркий спор.

— Это чечены во всем виноваты, — сказал тенором рассудительный Владимир Николаевич Степанов, работавший экономистом в мехколонне. Было ему за пятьдесят, и выглядел он нестриженым перезревшим одуванчиком, волею случая одетым в полосатую пижаму. — Нельзя же людей, как скотину, воровать. Вот Господь и осерчал. Да и американцы хороши. Взяли и Югославию забомбили. А там, между прочим, священная гора была, только я забыл, как называется. А они ее забомбили! Грех, значит, на душу приняли!

— А что чечены?'— крикнул заслуженный животновод и чабан Магометов. По случаю праздника был он одет в обычный для кавказца наряд — синий джинсовый костюм и джинсовую же рубашку. — Чуть что, сразу чечены! Я, что ли, этих заложников ворую? Я — честный! — При этих словах смуглые и небритые щеки заслуженного чабана заметно порозовели. — У меня на точке генерал Шпигуй не батрачит, можете проверить!

Идите, смотрите! Магомет ничего не боится! Сами-то каковы? Кто у меня два года назад трех баранов из отары украл? Не вайнахи украли, русские украли! Шкуры побросали, как последние негодяи! А из них, между прочим, тулуп хороший сшить можно было.

— Ты, Магомет, генералов с баранами не путай, — веско осадил пылкого сына гор пожилой агроном Коняхин. Был он высок, плотен и густыми бровями походил на Брежнева позднего периода. Только лицо у него было морщинистое, как земля по весне. — Из генералов тулупа не сошьешь, это верно. Но генерал — это, брат, личность. Одно слово — персона! А твои бараны — тьфу! В них и мяса-то толком нету, так, на один зубок. Да и не мы их у тебя воровали! Ты что, хочешь сказать, что Степанов в твою кошару лазил ночью?

— А ты их растил, баранов моих? — загорячился Магомет. — Я про Степанова ничего не говорю, я Степанова как брата люблю, но ты пойми, баран — это тебе не генерал, баран ласку любит!

— Ну, положим, наши генералы ее любят не меньше, — рассудительно сказал Степанов, польщенный верой Магометова в его честность. — И ты, Магомет, не ори на весь баз, мы все тебя знаем как честного труженика и умелого скотовода. Но Бог на людей осерчал не из-за того, что ты свою скотину режешь да на базаре продаешь. Это вроде как по природе человеческой делается. А почему тогда все происходит? Я лично считаю, что помыслов черных много стало.

— Опять обижаешь? — вскинулся Магомет. — Почему говоришь — черный? Что я тебе, чурка азиатская?

— Вот, — сказал агроном Коняхин и челюстью клацнул, становясь тем совсем на помершего партийного лидера похожим. — Отсюда все наши беды — каждый хочет казаться светлее, чем есть на самом деле.

— А я так скажу, — достал из кармана портсигар бывший фронтовик Илья Константинович Апраксин. — Жиды, жиды, братцы, во всем виноваты! И Христа они распяли, и революций разных наворотили, опять же масонов напридумывали. А атом кто придумал? Жид придумал, Эйзенштейн ему фамилия была. И Березовский — жид, всю Россию обворовал, нищим народ сделал. Врачи, опять же, вредители, космополиты проклятые…

— Ой, да не надо, не надо лить на евреев! — жарко воскликнул бухгалтер район Моисей Абрамович Коган и задиристым верблюдиком посмотрел на окружающих. — Чуть что, у вас одна песня — жиды виноваты! Вредители! Всех бы выслали, дай вам волю. Между прочим, мне и в Израиле жилось бы не хуже! Много вам жиды навредили! По телевизору для вас поют, музыку сочиняют, смехопанорамы показывают. Это Жванецкий с Хазановым хохлы или Ильченко с Карцевым русские? Куда ни плюнь, и науку мы двигаем, и искусство из-за нас на месте не стоит, слава Богу, и в политике мы не последние. Да вот хоть про меня, кто скажет, много вам Моисей Абрамович навредил?

— Ты, Минька, помолчи, — посоветовал Апраксин. — Не про тебя речь. Таких, как ты, я на фронте от проклятых фашистов защищал. Ты наш, так сказать, местный еврей, мы тебя все знаем, и польза от тебя народу громаднейшая, и семена ты по весне людям почти бесплатно раздаешь, но жиды ведь они и вредные бывают! Вон генерал Макашов как на них настропалился! Знать, они ему дорогу не единожды перешли. А на телевизор глянь! Сплошная «Голубая луна», как говорится, если педик, так еврей. Сам же давал мне книгу Климова читать. «Князь мира сего», не помнишь?

Коган засмущался.

— Телевидение, это да, — сказал он. — Тут я согласен. Бардак, а не телевидение.

— Вот из-за этой «Голубой луны» нас Господь и карает, — убежденно произнес экономист Степанов. — Сначала Содом и Гоморру, потом коммуняк на православную Русь натравил, теперь вот и наша очередь подошла.

— Да при чем тут Господь и коммуняки? — возмутился тихий и спокойный учитель физики Жасминов, который весь вечер просидел в уголке, умно поблескивая своей большой бритой головой. Нет, не зря утверждают, что молчание — золото: Жасминов говорил редко, но в Россошках почитался за большую умницу. «Его бы с Явлинским схлестнуть, — поговаривали жители Россошек. — Ох и далеко они оба пошли бы! Ох и далеко!»

Но сейчас Жасминов ничего к своим словам добавить не успел. Со своего места встал белый и кипящий гневом Апраксин и долбанул кулаком по столу так, что карты в стороны полетели.

— Коммуняки тебе не нравятся? — наливаясь кровью так, что усы стали невидимы на его побагровевшем лице, спросил Апраксин. — Ах ты, контра недобитая! Ты что ж думаешь, коли партбилет в девяносто втором сжег, так и чист теперь перед Богом? Да мы таких, как ты, в сорок втором на переправе под Калачом!.. — Он задохнулся от гнева, закашлялся, и кашель этот, как ни странно, разрядил напряжение, воцарившееся за столом.

— Не, мужики, — сказал Магомет. — Вы как хотите, а я пойду. Послезавтра встреча с Аллахом, постричься надо, в порядок себя привести, барашка зарезать.

— Барашка-то зачем резать? — не поняли сидящие за столом.

— Махан кушать будем, — объяснил Магомет. — Сытый мужчина — смелый мужчина, смелый мужчина — гордый мужчина. Аллах смелых любит.

Некоторое время все молча смотрели вайнаху вслед.

— Интересно, — задумчиво сказал Жасминов, — нас там по секторам принимать будут или в порядке живой очереди?

— Тебе-то какая разница? — удивился успокоившийся Апраксин.

— Есть варианты, — продолжая о чем-то размышлять, странно отозвался учитель физики. Поднялся и Степанов.

— Пойду я, мужики, — тонким голосом сказал он, обеими руками приглаживая светлые кудри, окружающие нимбом лысину. Смотрел он так, как могло бы смотреть постное масло, дай ему Господь глазки.

— Ты-то куда? — встопорщил усы Апраксин. — Обиделся, что ли? Так я не тебя, я Жасминова имел в виду. Я-то знаю, что ты свой партбилет за иконой в горнице хранишь. Посиди еще. Рано. Я сейчас «томатовки» принесу, вздрогнем малость.

Степанов вздохнул.

— Другим разом, — горестно сказал он. — Мы вчера с Клавдией поругались. Мириться пойду. А то ведь и помириться не успеем.

Поднялся и Жасминов.

— И я пойду, — хмуро и недовольно проговорил он, тщетно стараясь не смотреть на Апраксина. — Вечер уже, а у меня кабанчик некормленый.

Апраксин с Коняхиным остались вдвоем. Апраксин наклонился, собирая рассыпавшиеся по земле карты, бросил их на стол и задумчиво оглядел пустые скамейки.

— Ну что, Петрович, по соточке? — предложил. — Я сбегаю.

— Не хочется, — отказался Коняхин. — Что-то сердце давит. Мои-то все в Сочи уехали. Как они там без меня? Назад вряд ли успеют.

— Ну пошли, коли так, — согласился Апраксин. — Не одному ж мне здесь сидеть!

Они неторопливо прошлись по Рабочей улице, Партизанским тупиком вышли на Лазоревую, где жили. Уже темнело, во многих хатах горел свет. В доме, где жил Жасминов, по стенам комнаты метались тени. Сам Жасминов сидел за столом и что-то писал, время от времени задумчиво покусывая кончик ручки.

— Пишет, — со смешком толкнул Коняхина в бок Апраксин. — Гляди, Петрович, никак наш учитель грехи считать взялся?

— Хорошо бы свои, — сказал Коняхин.

Глава пятая

Дома Юры Лукина не было. Дома была его жена Катя.

— А Юра в город поехал, к отцу, — сказала она. — Что-то непонятное творится. Он и поехал узнать, что да к чему.

— А когда будет? — спросил Кононыкин.

— Или сегодня приедет, или завтра с утра. У него третий урок, значит, до одиннадцати будет точно.

— У вас телевизор работает? — спросил Кононыкин.

— Что вы, — мягко сказала Катя, — телевизоры в поселке ни у кого не работают. И по радио музыка странная.

— А передачу вы слышали? — нетерпеливо продолжал расспросы Дмитрий.

— Соседи рассказали, — кивнула Катя. — Потому и радио не выключаю, говорят, повторение обещали.

Хорошая жена была у Юры Лукина. Спокойная, светлая. На нее и смотреть приятно, не шалашовка какая-нибудь вроде постоянных знакомых Кононыкина. С женщинами ему вечно не везло. То фанатка подвернется, которая со спартаковскими болельщиками пол-Европы проехала, то панкушка с гребнем поперек головы из перехода на Старом Арбате, а в последний раз вообще попалась наркоманка со стажем, сначала все Димкины сбережения иа ацетонку пустила, потом книги продавать стала, а через некоторое время выяснилось, что она еще и у гостиницы «Москва» постоянно подрабатывает. Из-за этого у Кононыкина вышел нехороший скандал с ее сутенером, благо без поножовщины обошлось. А могли бы запросто пырнуть!

На Катю хотелось просто смотреть. Тихая и спокойная она была, как лесная речка.

— Можно я у вас посижу? — попросил Кононыкин.

— Чай пить будете? — спросила Катя. По радио раздавались заунывные вздохи и плач.

Неожиданно наступила пауза.

— Вы слушали музыкальную поэму Альфреда Шнитке «В геенне огненной», — объявил диктор. — Слушайте музыкальную пьесу Вивальди «Плач по христианским мученикам».

На взгляд Кононыкина, различия между только что звучавшими вздохами и теми, что начали звучать после объявления диктора, не было. Не плач слышался по радио, а стон. Причем стонали эти самые мученики.

В распахнутое окно слышались голоса. В одном из говоривших Кононыкин без труда узнал Акима Поликратова. Неутомимый сплетник уже был по соседству.

— Ну уволили меня за прогулы, — горячился Аким. — Так ведь сам знаешь, мне все равно больше там ходу не было. Я ж за критику пострадал, Степаныч, ты что, не помнишь?

— За сплетни тебя уволили, — сипло сказал собеседник Поликратова. — Помню, какие ты сплетни про начальника и секретаршу распускал! Его даже жена тогда бросила, насилу помирили!

— Так ведь правду говорил, — ахнул Поликратов. — Правду же, Степаныч! Я ж такой, я всегда за правду стоял! Ты и напиши коротенькую такую характеристику, правдолюб, мол, за то и страдал от начальства.

Катя подошла к окну и захлопнула его.

— Бывают же такие… — неприязненно сказала она.

На клеенке стола стояла сахарница, блюдце с куском масла и еще одно — с домашним сдобным печеньем.

Чай был горячим и вкусным. Чувствовалось, что к нему примешаны какие-то травы. Да и печенью не знавший сладости домашнего уюта Димка Кононыкин уделял должное внимание.

— Вы есть хотите? — спросила Катя. — А то я сегодня пиццу делала, а тут такое…

— Спасибо, — гордо отказался Кононыкин. — Я сыт.

«И разговаривает по-человечески, — подумал он. — Анджелка сроду не могла двух нормальных слов сплести. „Закумарим? — спрашивала она. — Мне догнаться надо“. Все у нее было жаргонным: ширево, капуста, малешница, целяк, косяк, крутизна. Не женщина, а Эллочка-людоедка. И ведь я с ней жил!» — внезапно ужаснулся Кононыкин. На душе у него от этой мысли стало пусто, одиноко и светло, как бывает в коридоре студенческого общежития в период летних каникул.

— Катя, — спросил он. — А что вы думаете о происходящем?

— Ничего, — ответила та. — А что об этом можно думать? Жалко только, что все так быстро заканчивается. Правда?

Кононыкин пробормотал что-то невнятное.

— Еще чаю? — вежливо спросила Катя.

— Нет, спасибо. — Кононыкин торопливо поднялся. — Поздно уже. Я пойду. Вы Юрику скажите, что я заходил, ладно? Мне его обязательно увидеть надо… до послезавтра.

— Обязательно, — грустно сказала жена Лукина. — Потом увидеться будет куда труднее.

— До свидания, — сказал Дмитрий. — До завтра.

Он вышел во двор. Над головой уже раскинулось звездное небо, и почти в зените, в районе Большой Медведицы, словно зловещий немигающий глаз высветилась оранжево-голубая огромная звезда. Величиной она была с изюмину. Ну вот, вздохнул Кононыкин, вот и последние сомнения отпали. Звезда горела, заливая мир своим мертвящим светом, и свет набирающей полноту луны рядом с этим мощным и ровным свечением казался жалким. На горизонте слабо мерцало зарево. Воздух был чист и свеж, небеса безоблачны, и Дмитрий наконец ощутил сожаление о том, что подходит к концу. Но сожаление это было каким-то эфемерным, скорее всего, потому, что крушение мира не сопровождалось разрушениями и пожарами, смертями и пеплом.

Отсутствие нагромождения человеческих несчастий не давало вере в предстоящий конец всей человеческой эпохи разрастись и тем превратиться в горькую неизбежность, ощущаемую разумом и сердцем. Был обычный вечер, за которым обязательность утра казалась незыблемо неизбежной. Все воспринималось страшным, но увлекательным приключением. Попытка заглянуть за таинственную черту давалась сразу всем, и оттого предстоящее не вызывало в Кононыкине животного страха.

Страшно уходить одному, каждый из живущих верит в бессмертие остального человечества, поэтому обещанное светопреставление скорее воспринималось началом чего-то странного, и было немного обидно, что там, впереди, существует такая же канцелярская скука рассмотрения письменных свидетельств о человеческой порочности.

В бархатной тьме небес что-то незримо зашуршало. Шорохи появились с востока, пронеслись над головой Кононыкина и стихли на западе. Потом накатила еще одна волна, за ней еще и еще…

«Вот и саранча, — отрешенно подумал Кононыкин. — Самое время для всадников и ангелов».

В номере Дома колхозника горел ночник. На своей постели негромко похрапывал священник-уфолог Николай, но храп его медленно и неотвратимо усиливался. Ворожейкин сидел на стуле и смотрел в окно. Лицо у него было печальным.

— Не спите? — Кононыкин принялся раздеваться.

— А как можно спать, Дмитрий? — спросил Ворожейкин. — Как можно спать, если осталось всего два дня?

— Можно подумать, ваша бессонница что-то изменит. — Кононыкин сел на постель, взбил подушку.

— Как вы можете? — укоризненно сказал Ворожейкин. — Как вы можете, Дима? Все человечество должно стоять сейчас на коленях и просить у Него прощения! Может быть, еще не поздно, может, он еще простит нас! А мы так глупо тратим оставшееся время!

Кононыкин встал, подошел к столу, взял графин и долгими гулкими глотками принялся пить воду. Поставил графин, подошел к окну.

— Успокойтесь, Никанор Гервасьевич, — сказал он. — Бесполезно суетиться. Мы сейчас вроде жука, которого энтомолог уже наколол на свою булавку. Просто представьте себе, что вы в камере смертников. И вот приходят для того, чтобы привести приговор в исполнение. Думаете, если вы станете биться в истерике, молить о пощаде, хватать своих будущих палачей за сапоги, это поможет?

Ворожейкин вздохнул.

— Вы считаете, что уже ничего не поможет?

— Не знаю, — ответил Дмитрий. — Просто мне кажется, что люди должны сохранять свое достоинство. Только сохранением человеческих качеств мы можем Его убедить, что достойны жить на Земле.

Они посидели у окна. Вместо тьмы за окном царил странный полумрак.

Над Россошками катились шуршащие волны.

— Саранча, — сказал Ворожейкин. — Значит, завтра придет время Зверя.

Где-то на окраине Россошек взвизгивающе ожила и смолкла гармонь, потом кто-то растянул мехи и пьяным, но сильным голосом затянул:

За лесом солнце воссияло,

Там черный ворон прокричал,

Прошли часы мои, минуты,

Когда с девчонкой я гулял.

Прошли часы мои, минуты,

Когда с девчонкой я гулял.

Когда с девчонкой я гулял.

— Странное дело, — горько сказал Ворожейкин. — Людей через два дня ждет что-то страшное, а они поют. Вы знаете, Дима, я это наблюдал еще во Вьетнаме. Когда людей много, они почти не боятся. Откуда это?

Кононыкин прошел к своей постели.

— Знаете что, — негромко проговорил он, — ложитесь спать, Никанор Гервасьевич.

— Не могу, — сказал тот. — Не могу. Я завидую Николаю, у него прекрасная нервная система. И у вас отличная нервная система, Дима. А я вот не могу. Казалось бы, шестьдесят пять, жизнь прожита. Ну чего мне еще? А вот жалко.

— Спокойной ночи, — сказал Дмитрий. — Отнеситесь к этому, как к очередной боевой операции. И все будет нормально.

— Я ведь и не жил еще, — сказал Ворожейкин. — Суворовское училище окончил, потом — армия, Вьетнам, после демобилизации военпредом работал в Нижнем Новгороде. Думал, на пенсии поживу. Нет, не получилось. В пятьдесят лет подвел баланс. К сожалению, он оказался отрицательным. В пятьдесят лет я ничего не имею. Родственники умерли, жена ушла, детей у нас не было, интересной работой я так и не обзавелся. В общем, оказался банкротом по всем статьям. Грустно, верно? Вот и увлекся уфологией, думал, единомышленники мне заменят все, чего я никогда не имел. Вы спите, Дима?

— Сплю, — сердито сказал Кононыкин. — И вам советую. С такими мыслями… — Он не договорил и нapoчито громко зевнул.

— Спите, спите, — сказал Ворожейкин. — Вы уж меня извините, это я так, стариковская блажь.

«Спите…» Кононыкин заснуть не мог. После стариковских размышлений его тоже потянуло на философию. Ну что он видел в этой жизни? Нет, помотался по стране он в свои тридцать два года достаточно. Считай, половину страны исколесил. Да что половину, скромно это было, пожалуй. Но ведь не в путешествиях дело. Человека определяет устроенность в жизни, а этой вот устроенности у Димы Кононыкина не было. Была комната с подселением и минимумом мебели, но с прекрасной библиотекой — пока Анджела книги на наркоту менять не стала. Была куча знакомых, которых нельзя назвать друзьями. С Димкой Холодовым сошлись близко, да убили Димку. А семьи не было. Были девицы, попытки создать нечто похожее на семью, но, надо честно признать, не шибко удачные. И детей не было. А может, это и к лучшему, волноваться не о ком. Мать Кононыкина умерла, отца он с рождения не знал. Правда, где-то жила тетка, но в жизни ее Кононыкин видел всего два раза, и, надо сказать, впечатления она на него не произвела.

Он перевернулся с боку на бок, кровать под ним заскрипела.

Ворожейкин по-прежнему сидел у окна и курил. Красный огонек медленно плясал на фоне мутного серого окна.

— Как земля производит растения свои и как сад произращает посеянное в нем, — вдруг звучно произнес отец Николай, — так Господь проявит правду и славу перед всеми народами…

Затаив дыхание, Дмитрий ждал, что святой уфолог, как он про себя называл Николая, скажет еще что-то, но тот всхрапнул яростно и громко, после чего тихо засопел. «К черту! — решил про себя Кононыкин. — Надо спать. Завтра все прояснится. А то, может, мучаемся, переживаем, а кто-то вроде Орсона Уэллса пьесочку ставит».

Глава шестая

Единственный писатель Россошек Николай Пучеглазов прославился в начале девяностых годов, когда в районной газете «Заветы Ильича» в течение месяца опубликовал две большие статьи. Первая была посвящена тяжелому сталинскому наследию и рассказывала о судьбах россошчан в застенках НКВД. Жертв сталинизма было две — бухгалтер колхоза «Надежда» Иван Иванович Бурлаченко, арестованный за крупную для того сурового времени растрату, и колхозный пастух Федор Жмаченко, осужденный за антисоветскую агитацию. Среди кого он вел эту агитацию, установлено не было даже умелым следствием тех лет, но в приговоре отмечалось резкое снижение удоев в стаде, выпас которого осуществлял Жмаченко. Статья Пучеглазова изобиловала ссылками на А. Н. Яковлева, историка Роя Медведева, Авторханова и других светочей демократического движения. Но надо сказать, что время было беспокойное, шестая статья Конституции еще действовала, да и статья семидесятая Уголовного кодекса Федерации представляла определенную опасность, поэтому Пучеглазов решил подстраховаться и через неделю опубликовал в той же газете статью «Выше знамя ленинизма», в которой призвал россошчан сплотиться в борьбе за построение светлого коммунистического будущего и социализма с человеческим лицом. Районная газета к областному руководству попадала лишь в виде отдельных вырезок. Поэтому демократическая заметка попала к демократически настроенным лидерам, а прокоммунистическая — к их идейным противникам. И у тех, и у других творчество Пучеглазова заслужило положительную оценку, поэтому, когда Николай решил выпустить свою первую книгу стихов под названием «Сыромять», ему не препятствовали и даже оказали благосклонную помощь как демократы, так и коммунистические ретрограды. Псевдоним Пучеглазов избрал себе красивый и звучный — Никола Воскресенский.

В дальнейшем Пучеглазов-Воскресенский искусно лавировал в политическом лабиринте, в зависимости от обстоятельств и того, кто в тот или иной период находился у власти, выпускал то сугубо демократический сборник «Приватизируя околицу», то выдержанную в стиле тридцатых годов коммунистическую поэму «Плач по советским колхозам». Довольно быстро он стал областным лауреатом, примкнул к деревенщикам, но там ряды были довольно тесными, и Пучеглазов, помыкавшись среди урбанистов, начал писать так называемую строевую прозу. После того как он дважды ошибся в уставных положениях, из строевой секции его вежливо попросили, и Пучеглазов снова вернулся на вскормившую его стезю поэзии. Одна за другой вышли его книги стихов «Посконь», «Любава» и «Зари божественный закат», Николая избрали ответственным секретарем Царицынского отделения Союза писателей, но тут наступило время рыночных отношений, и оказалось, что стихи можно печатать только в многотиражках или за собственный счет.

После долгих и голодных раздумий Николай Пучеглазов вернулся к документалистике.

Причиной тому стал вышедший на экраны фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Озарение пришло внезапно. Так бывает, когда на голову тебе сваливается кусок шифера с недостроенного коровника. Да, это была вечная тема!

Вначале он призывал к покаянию нерадивых строителей из лиц кавказской национальности. Николай призывал их честно рассказать народу, сколько денег они передали взятками председателю и куда продавали материалы, похищенные при строительстве. Кавказцы фильм своего земляка Абуладзе не смотрели и на призывы правдолюба отреагировали крайне агрессивно. Выписавшись из больницы, Пучеглазов решил не искушать судьбу и ударился в политику. На страницах районной многотиражки он призвал к покаянию местных коммунистов, особенно за ихние репрессии и зверства. Местным коммунистам в годы репрессий было по пять-шесть лет, и каяться за чужие грехи они не хотели. Но демократически настроенным кругам идея Пучеглазова понравилась, и он снова замелькал на страницах центральной прессы, а один раз сидел даже рядом с известным писателем Тучкиным на телевизионной конференции, демонстрировавшейся по ОРТ.

Но тут Пучеглазов допустил роковую ошибку. Уверовав в свою значимость, он призвал к покаянию приватизаторов, которых в то время возглавлял известный всей России человек, чье имя старались лишний раз не называть, чтобы не вызывать никому не нужного народного раздражения. Главный приватизатор поморщился. Этого легкого раздражения было достаточно, чтобы Пучеглазова схватили за шиворот и бросили в Россошки, словно слепого котенка в помойное ведро.

В Россошках Николай прозябал. Нет, он регулярно печатал в местной газете свои стихи и заметки, причем делал это настолько часто, что газету в народе прозвали «Пучеглазовкой», хотя официальное название, которое дали газете районные власти, было «Воскресение».

И тут наконец произошло событие, заставившее Пучеглазова встрепенуться, словно коня при звуке боевой трубы. В сообщении по радио он услышал клик времени и понял, что именно ради этого он появился на свет.

Страх, который в первые мгновения вскипел в нем пенной волной, уступил место холодному и расчетливому азарту.

Утром следующего за небесным сообщением дня газета «Воскресение» вышла с развернутой статьей Николая Пучеглазова. Статья называлась «Прости нас, Господи!» и была переполнена патетикой и выпадами писателя Пучеглазова против его личных врагов. По сути, статья была ничем иным, как доносом, посредством которого Николай рассчитывал все-таки достать своих противников, начиная с московских политических деятелей и кончая конюхом Вишняковым, который в пьяном виде разбил Пучеглазову стекло на веранде.

«В то время, — писал в заключение Пучеглазов, — когда Держащий семь звезд в деснице своей, ходящий посреди семи золотых светильников, узнал дела мои, и труд мой, и терпение мое, и то, что я не могу сносить развратное, и испытал тех, которые называют себя демократами и коммунистами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы, в трудный для нашей Родины час, в час суровых и бескомпромиссных испытаний, находятся все-таки люди, которые радеют за собственное благополучие более, нежели за общественное. Бог видит дела их и воздаст им по грехам их, и все гонители и хулители доброго гореть будут в геенне огненной, а все поддерживающие доброе пребудут в райских блаженствах.

Покайтесь! Покайтесь, люди, и просите прощения у обиженных вами. Кому прощено будет, тому Небесами прощено будет дважды, а кто прощения не найдет, тому занять страшное место рядом с Иудою, быть ему во дни Суда оплеванным и оскорбленным. Придите и прощенными будете!

Обнимемся, братья и сестры! Обнимемся и расплачемся радостно, и вознесем молитвы во славу Отца Нашего, воздадим должное Ему и пророкам Его!»

— Во брехун! — восхитился Кононыкин, прочитав статью. — Однозначно Азеф! Во провокатор! Азеф — хренотень, поп Гапон — вот кто ваш Никола. Это ж додуматься надо, всех своих врагов в газетке обгадил. Как полагается, печатно, через интервалы и с абзацами. Молодец! Как его? — Он развернул газетку. — Воскресенский! Ну, блин! Это настоящая фамилия или псевдоним?

— Пучеглазов ему фамилия будет, — удрученно сказал Степанов.

А с чего ему радоваться было, если в статье Пучеглазов его фамилию использовал трижды в прямом смысле, дважды в нарицательном и однажды в собирательном. Отец Николай ободряюще потрепал его по плечу и прогудел:

— Ты не расстраивайся, брат. Сказано у Аввакума: «Горе тому, кто жаждет неправедных приобретений для дома своего, чтоб устроить гнездо свое на высоте и тем обезопасить себя от руки несчастия!»

Ворожейкин мягко улыбнулся.

— Вот такие, с позволения сказать, интеллигенты и закладывали своих собратьев по ремеслу в приснопамятном тридцать седьмом. Но вы, Степанов, не волнуйтесь. Бог — не трибунал, он разберется в хитросплетении любых сплетен. Сказано же, все записано на Небесных скрижалях!

— Вашими устами да мед бы пить, — сказал Степанов. — Хорошо, если они там свои документы искать будут, скрижали эти самые. А если слова Пучеглазова на веру возьмут?

— Не должны, — после недолгого размышления, но без особой уверенности сказал Ворожейкин. — Сказано же, что воздается каждому по делам его.

— Не знаю-не знаю, — продолжал сомневаться Степанов. — Любое дело можно по-разному расценить. Вон, в тридцать седьмом у меня двое дядек на царицынской фабрике фуфаек работали. Один директором, а другой главным инженером. И что же? Одному за перевыполнение плана орден Трудового Красного Знамени дали, а второго обвинили в умышленном затоваривании складов фуфайками и осудили на десять лет.

— Диалектика, брат, — усмехнулся отец Николай. — Закон, понимаешь, единства и борьбы противоположностей. Тут уж ничего не попишешь.

Они сидели и беседовали на «пятачке», где обычно россошчане играли по вечерам в карты и домино. Торопиться было некуда, уфологией в последний день заниматься тоже не тянуло, а по домам никто из уфологов не торопился. Кто их там ждал, дома-то?

— А ведь живут же такие червяки, — с досадой сказал Степанов. — Вот посмотрите, завтра он подле Господа сшиваться будет, запишется в какие-нибудь небесные средства массовой информации и будет Страшный Суд освещать. Или спичрайтером к какому-нибудь Архангелу устроится.

— Это вряд ли, — покачал головой отец Николай и кашлянул. — Воздадут ему должное. Не зря же говорится, по мощам и елей! Гореть ему, суке, в геенне огненной!

Степанов покачал головой.

— Вы Пучеглазова не знаете. Этот и в геенне пристроится. У него это запросто. «С большим подъемом труженики Ада восприняли последнюю речь Вельзевула, — похоже передразнил он. — Работают они с огоньком, постоянно повышают и без того высокие показатели по кипячению грешников. „Молодцы, черти! — усмехается Сатанаил. — С такими мастерами нам и техники не надо, на голом энтузиазме райских высот достигнем!“»

— Фуфло, — сказал со знанием дела Кононыкин. — До подлинных акул пера ему еще расти и расти. В завтрашней очереди ваш Пучеглазов будет в самом конце. Уж я-то знаю, не один год по редакциям хожу.

За домами послышался дробный топот, и на «пятачок» выскочил взмыленный Пучеглазов. Сейчас он свою фамилию оправдывал.

— Вы сегодняшнее «Воскресение» брали? — не здороваясь, спросил он собравшихся. Тут он узнал Степанова и кинулся к нему с извинениями: — Шура, прости! Честное благородное, редактор подлец, он исказил мою гражданскую позицию, веришь? Я же всегда тебя уважал как человека, ценил как специалиста, любил как односельчанина! Ты ж мне в детстве заместо брата был! — Видно было, позволь ему Степанов, Пучеглазов не раздумывая и к ручке приложился бы, и в щеки троекратно облобызал. Но Степанов только отчужденно сторонился и смущенно молчал.

Схватив со стола газету, Пучеглазов принялся с остервенением рвать ее. Бросив обрывки в урну, Николай повернулся к собравшимся с просветленной улыбкой.

— Еще шесть штук осталось, — сообщил он. — Почти весь тираж собрал, всего шесть штук еще найти надо.

По-спринтерски взмахивая руками, он устремился вдоль улицы дробным галопом. Сидящие за столом проводили его неодобрительными взглядами.

— Совесть проснулась, — удивленно покачал головой Степанов. — Гляньте, мужики, даже на человека стал похож!

Отец Николай гулко кашлянул. Похоже было, что где-то его накануне сквозняком протянуло.

— Что говорить, — бухнул он. — Истинно сказал Иов: «Блажен человек, которого вразумляет Бог».

— Осознал, значит, — закивал Ворожейкин, — Я так скажу: в любом человеке живет и светлое, и темненькое. А совесть — она как регулятор. Вот проснулась она у Пучеглазова и в светлую сторону обратила!

Кононыкин фыркнул:

— Размечтались! Совесть, светлая сторона… Вы из этого Пучеглазова джедая не делайте. Все гораздо проще, он вчера обращение недослушал, а сегодня узнал, что за брехню больше дадут.

Они посидели, помолчали. День был обычным — солнечным и без ветра. В синеве небес наблюдалось слабое серебристое шевеление — словно паутину трепало.

— Пойду, — сказал Степанов. — Вам хорошо, вы приезжие, забот у вас никаких.

— Какие теперь заботы, — сказал Кононыкин. — Подумаешь, куры недоены останутся, свиньи нестрижены. Потерпят до завтра. А там всех досыта накормят!

Степанов рассудительно покачал головой.

— Чудак ты. Я курей да поросят еще вчера распустил на все четыре стороны. Нас карать будут, с людей спросится! Что ж им-то мучиться, когда нас заберут?

— А куда ж ты тогда торопишься? — удивился Кононыкин. — Какие у тебя заботы? Посуда не мыта? Белье не стирано?

Степанов встал.

— Окно докрасить хочу, — просто объяснил он. — Половину выкрасил, а другую не успел. Может, оно теперь и ни к чему, но все-таки душа красоты хочет. Домишко кукленочком смотрится, а окно вот не крашено. Прям как бельмо.

Кононыкин поднялся.

— Тогда и я почапаю, — громко объявил он. — Юрок, наверное, из города уже приехал. Узнаю, как там и что!

— У Исаи было сказано, — вдруг вроде совсем не к месту ожил отец Николай, — «Многочисленные домы эти будут пусты, большие и красивые — без жителей…».

И заплакал.

Но утешать его было уже некому, Ворожейкин подумал и с шустростью, совсем не подходящей для пожилого человека, побежал за Степановым.

— Саша, подождите, — сказал он. — Можно мне с вами? А то от этого безделья мысли такие — хоть в петлю…

Глава седьмая

Завскладом Ухватченко словно обезумел. Пришел к участковому, сопя, выставил несколько четвертей с закатанными в них купюрами да золотыми изделиями, сел и, заискивающе глядя участковому в глаза, сказал:

— Сажай меня, Иван Николаевич. Изнемогся я уже.

— А у меня на тебя заявлениев нету, — ответил участковый Храбрых.

Был он из сибиряков, отец его защищал Царицын да после ранения осел в Россошках, женился, детей настрогал. Ванька Храбрых в семье девятым был и самым хулиганистым. Потому и в милицию пошел. Три года в городе проработал, а там домой потянуло. Тут как раз старый участковый Дуличенко Владимир на пенсию вышел, и Храбрых его место занял. Царских указов Храбрых никогда не читал, но сметливым умом своим сам дошел, что народ напрасно обижать не надо, лишнего брать нельзя, без указаний не действовать и поперек батьки в пекло не лезть. Потому и прослужил тридцать лет, хоть и в малом капитанском чине.

— Каких еще заявлениев? — возмутился Ухватченко. — Я сам себе заявление. А вот это все, — он обвел рукой банки, — вещественные доказательства. Давай доставай свои наручники, мне в камеру уже пора!

— А не буду я на тебя наручники надевать, — уперся участковый. — Нет у меня, понимаешь, данных, чего ты и где украл.

— А я тебе расскажу! — уверил милиционера Ухватченко. — Садись, Ваня, записывай.

— И доказательств нету! — отбивался по инерции участковый, но в глазах его уже стал виден беспощадный охотничий блеск.

— Будут, будут тебе доказательства, — горячо зашептал Ухватченко и ловко пододвинул Храбрых одну из банок, — и свидетели будут, и накладные… А это тебе, Ваня, за труды. В протокол ее можешь и не вписывать.

— Сам чистым хочешь быть, — раздул ноздри Храбрых, — а мне, значит, взятку предлагаешь?

Ухватченко смутился. Глазки на сытом выбритом лице забегали растерянно. Губы в смущенной улыбке скривились.

— Да какая это взятка! — замахал он обеими руками. — Так, детишкам на молочишко!

— Забери, — хмуро посоветовал участковый. — Там откупаться будешь.

— Злой ты, Ваня, — горько сказал Ухватченко. — Я ведь от чистого сердца. Сказано ж в Писании: не согрешишь, не покаешься.

— Иди, иди! — Участковый уже принял решение, это было видно по его медальному лицу. — Не нужно нам… этого…

— Эх, Ваня! — укоризненно простонал завскладом, укладывая свои сокровища в широкий и объемистый картофельный мешок. — Раньше ты другой был. И маслицем с медком не брезговал, и семя подсолнечное мешками брал. Брал ведь, Ваня?

— За то и отвечу, — играя желваками, сказал участковый. — Иди, Аркадий Андреич, Господь с тобой!

Ухватченко собрал банки в мешок, аккуратно его завязал и, сгорбившись, вышел на крыльцо дома поселковой администрации.

Из окна кабинета главы администрации слышался спор.

— Ты ж, паразит, весь поселок замутил! — кричал глава. — Всех перебаламутил, всех перессорил! Все у тебя непорядочные, один ты чистый. А вот тебе! Не будет тебе, Аким, положительной характеристики! На чужом горбу захотел в Рай въехать? Иди отсюда, иди! Я лучше Ваньке Непомнящему положительную характеристику напишу, чем тебе!

— Не губи, — ныл Поликратов. — Христом Богом прошу, не губи! Не бери грех на душу, Степаныч!

— Иди, иди, — напутствовал Поликратова глава Россошек. — Господь подаст!

Ухватченко злобно плюнул, подхватил мешок и двинулся к дому.

Из колонки рядом с домом набирали воду в ведра две его соседки. Оторвавшись от своего занятия, они молча смотрели на заведующего складом.

— Чего уставились, мокрощелки? — не выдержал Ухватченко. — Вылупили зенки! Думаете, вам там сладко будет? Все, все вам там припомнят! Всех мужиков посчитают!

Бойкая и разбитная лахудра Оксана Махоткина весело засмеялась, подбоченилась гордо.

— Нашел чем пугать. Я так думаю, что и среди ангелов мужики попадаются. Отмолимся совместно. Это ты, Аркадий, все добро наживал. А наши грехи небольшие да сладкие, вон они около дома бегают.

— Ишь, невинные, — криво усмехнулся Аркадий Ухватченко и плюнул.

Войдя во двор, Ухватченко увидел жену. Алевтина Николаевна, расставив полные, но не потерявшие стройности ноги, стояла рядом с костром и швыряла в него пуховые да шерстяные платки, что вязала всю зиму для продажи в Царицыне.

— Ты что ж это, мать? — спросил Ухватченко. — Совсем обезумела?

— Молчи! — Алевтина Николаевна подбросила в огонь еще сверточек. — Не хочу, чтобы после меня кто-то всего этого касался! Сам-то куда ходил?

— К Храбрых я ходил, — нехотя признался Ухватченко. — Сдаваться ходил. Только он мне отказал.

— И-ии, — сказала жена. — Дурак ты старый. Нашел время! Кому она сейчас, твоя вина, нужна?

— Я ж ему все отнес, — не слушая жены, продолжал Аркадий. — Все банки повыкопал. А он мне сказал, там, мол, откупаться будешь! Ну, не подлый народ, Аля? Ну взял бы да и оформил. Ему все равно, а мне, глядишь, завтра заступничеством обернулось бы!

Он прошел к летней кухне, поставил звякнувший мешок на стол.

— Ты не очень рассиживайся-то! — прикрикнула Алевтина. — Огурцы не политы, из погреба кадушку вынесть надо!

— Кто их есть будет, огурцы твои! — буркнул Ухватченко. — Ты еще яблоки незрелые меня собирать заставь! Самое время!

Он скрылся в кухне и появился вновь, держа в руке зеленую тяжелую бутылку из-под шампанского. Судя по цвету, в бутылку было налито нечто покрепче. Наполнив стакан всклянь, Ухватченко медленно выцедил его и некоторое время стоял с зажмуренными крепко глазами, нюхая согнутый в суставе указательный палец.

Алевтина легкими шагами подбежала к столу, схватила бутылку.

— Огурцы полить ему некогда! — гневно раздувая ноздри, закричала она. Глаза у нее стали темными от злости, на полных щеках загулял румянец. — А водку жрать без закуси — самое время!

— Замолчи! — сдавленно сказал Ухватченко. — Замолчи, дура! Через тебя все!

Он открыл глаза и зашарил взглядом по столу, но ничего подходящего, кроме вялого кривого огурца, не обнаружил. Надкусив его, Аркадий сморщился от горечи.

— Давай! — сказала жена. — Всегда я в твоих неприятностях виноватая. У-у, храпоидол, залил с утра зенки!

Ухватченко злобно швырнул в нее огурцом и — попал. Алевтина взвизгнула, блеснула злым глазом, но побоялась мужа.

Поставив бутылку на стол, она упала на скамейку у стола, спрятала лицо в ладони и горько, навзрыд заплакала, голося и подвывая. Ухватченко знал жену хорошо, не один год ведь жили и не один пуд соли съели. Знал он, когда Алевтина притворяется, разжалобить хочет, но сейчас она рыдала горько и искренне. «Да что это я? — с тоской подумал Аркадий. — Зачем зверя в себе бужу? Сколько нам еще той жизни осталось?»

Он шагнул к Алевтине, обнимая ладонями ее вздрагивающие плечи, вдохнул запах ее волос и неожиданно для себя тоже заплакал, не слышно и горько, как плачут обычно мужики, когда устают от напастей да неприятностей. Жена не отстранилась, не отодвинулась, только всхлипывать тише стала и уткнулась мокрым носом в его ладони.

— Ничего, Аля, ничего, — вздохнул Аркадий, вздрагивающе втягивая саднящим горлом воздух. — Не плачь. Может, оно все еще и обойдется…

А в небесах над Россошками плыло темное марево, напоминающее дым из паровозной трубы. Чуть ниже сновали, словно играя в салки, разноцветные шары, сталкивались, рассыпая при столкновении многочисленные искры, и тогда раскатывался дребезжащий трепетный грохот, как после удара молнии в грозовой туче. Грохот этот потревожил ворон, что селились в лесополосе вдоль дороги на Вертячий, вороны поднялись в небо, хриплым многоголосым карканьем своим пугая собак и кошек в близлежащих дворах.

На работу никто не пошел, поэтому люди по-соседски собирались на скамеечках у дворов, живо обсуждали происходящее, делились сомнениями и тревогами. Занятий в школе не было, и детвора, которая оказалась предоставленной сама себе, проводила занятия в соответствии со своими представлениями об отдыхе. В детстве не верится в смерть, поэтому детвора воспринимала завтрашний конец света как обязательное и скучное мероприятие. Многие купались в пруду, некоторые ловили рыбу, а над поселком, заглушая карканье ворон и лай собак, раскатывались звуки маршей, которые крутили в администрации.

Апраксин и еще несколько стариков из ветеранов последней войны, надев пиджаки со звенящими на груди медалями да орденами, торжественной и надменной стайкой ходили по дворам, где их охотно угощали. И неудивительно — самому-то пить было совестно, да и жены не приветствовали дневную пьянку, а тут вроде и повод каждому был соответствующий, позволяющий для бодрости и присутствия духа пропустить стопку-другую, да и разговор под угощение более откровенный и искренний.

Степанов с Ворожейкиным шли по поселковой улице, чуть отстав от них, шагал Кононыкин, задумчиво загребая кроссовками дорожную пыль. Степанов с Ворожейкиным приостановились и подождали отставшего.

— Дима, — сказал Ворожейкин, — может, и вы с нами? Саша предлагает пойти к нему.

— А чего мы у него делать будем? — буркнул Кононыкин.

— Ну-у, — с легким сомнением протянул Ворожейкин, — Посидим, поговорим. Вы нам о журналистах расскажете, о путешествиях ваших…

— Знаю я эти посиделки, — солидно возразил Дмитрий. — Дядя Саша за «томатовкой» полезет, к вечеру наберемся по самые ноздри, потом к Магометову пойдем, махан кушать будем. А утром, естественно, встать не сможем. Будем ждать, когда нас ангелы на руках понесут. Нет, мужики, не хочется!

— Молодой еще, — вздохнул Ворожейкин. — Вот кровь в вас, Дима, и играет.

— А вот интересно, — сказал Степанов, пристраиваясь к семенящему шагу Ворожейкина. — Что сейчас американцы делают? Тоже небось ведь знают про завтра.

— Чего они могут делать, — хмуро сказал Кононыкин. — Тоже, наверное, пьют. Или молятся.

— Нет, Дима, не скажите, — возразил Ворожейкин. — Все-таки развитая страна. Я бы сказал даже — высокоразвитая.

— Ага, — сказал Кононыкин. — Саранчу дефолиантами потравить, живых мертвецов в крематориях пожечь, чтобы костями по ночам не гремели, а ангелов из зенитного комплекса «Патриот» ракетами посшибать.

— Это в вас неверие в человеческое могущество говорит, — сказал Ворожейкин. — И вообще, вся беда России заключается в том, что мы в душе своей атеисты. Нету в нас искренней веры.

— Поэтому я и сказал, что они там скорее всего молятся, — хмыкнул Кононыкин. — Не думаете же вы, Никанор Гервасьевич, что они попытаются сопротивляться неизбежному? Это больше нашим подходит, американцы народ богобоязненный, они каяться станут.

— Нет, все-таки это несправедливо, — вздохнул Ворожейкин. — Если Он наделил нас свободой воли, то по какому праву судит теперь?

— Вот, — подхватил Дмитрий. — Это в вас российский демократ проснулся. По какому праву? Кто виноват? Давайте по совести разберемся! Не пылите, Николай Гервасьевич. Он будет судить нас по праву сильного. По какому праву русские в Афган лезли? По какому праву американцы да НАТО разборки с Ираком и Сербией устраивали? Да ни по какому. Просто сильнее были. И нам на возражения пуштун да афганцев большой прибор положить было. Не так? А НАТО вообще прямо заявило: кого хотим, того и будем бомбить. А теперь, когда за нас самих взялись, взвыли — по какому праву, за что? Да за грехи наши! По праву Создателя!

— Да какие у нас грехи, — вздохнул мрачный Степанов. С опущенной вниз головой своей он сейчас напоминал начавший подсыхать подсолнух. — Ну, я понимаю, Березовский там, Клинтон, наш Боря, они, может, и облажались. Убийцы там, наркоманы… Не нравятся они тебе, кто ж против — возьми и почисть человечество. Люди тебе еще и благодарны будут, если общество от убийц да гомосеков почистят, ворье и наркоманов поизведут. Человечество-то при чем? Не мы же их выращивали! У нас в Россошках сроду своих воров, окромя Ухватченко да прорабов с милицией, не было, да и те людям в тягость никогда не были, наркотиками никто не баловался, изнасилование последний раз тридцать лет назад заявляли, да и то еще надо посмотреть, кто там да кого снасиловал! У нас дома сроду на замки не запирались, не от кого было! За что ж нас-то? Мы ведь ни в чем не виноваты!

— Так в чем вопрос? — удивился Кононыкин. — Сидите да ждите, пустят вас всем скопом в Царствие Небесное, будете, блин, на жемчугах есть на берегу чистой реки. Жить будете в стенах из ясписа, ходить будете, как Ленин предсказывал, в сортиры из чистого золота. Вам-то тогда чего суетиться?

— Просто у вас, Дмитрий, получается, — вздохнул Ворожейкин. — Вас послушать, в Россошках сейчас праздник сплошной должен быть.

— Да чему ж тут радоваться, когда из привычной жизни вырывают? — удивился Кононыкин. — Еще у китайцев проклятие такое было: чтоб ты жил в эпоху перемен!

— Нет, вы, ребята, все-таки чокнутые, — покачал головой Степанов. — Какие перемены? Вы о чем? Нас всех судить завтра будут! Причем неизвестно еще, по каким законам!

Кононыкин невесело хихикнул:

— Как это неизвестно по каким? Открывайте Библию да читайте. Там все сказано. По делам, Александр Петрович, по делам нашим нас судить будут! По делам и помыслам!

Глава восьмая

Рядом с Лукиными жила осевшая на земле цыганская семья.

Сейчас в цыганском доме царила суматоха и двери были распахнуты настежь. Около двора стояло несколько разноцветных «жигулей», вокруг которых галдяще суетились женщины и детвора. Сам хозяин Челеб Николаевич Оглы стоял у ворот в синем жарком костюме, брюки заправлены в хромовые сапоги. Оглы был невысок, коренаст, смугл и носил окладистую бороду, в смоляную густоту которой уже вплелись серебряные пряди седины.

— Здорово, Челеб, — сказал Степанов. — Далеко ли собрался?

Оглы крепко пожал руку Степанову, бережно — Ворожейкину, кивком поздоровался с Кононыкиным.

— Кочевать будем, — просто объяснил он.

— Поздно собрался, — заметил Степанов. — Далеко ли за сутки укочуешь?

Цыган махнул рукой.

— Какая разница? Положено так. Деды кочевали, отцы кочевали, мы тоже поедем. Цыган смерть в дороге встречать должен. — Он неожиданно подмигнул Степанову. — Или в драке. Выедем, найдем место у речки, поставим табор. Я шатер не выбрасывал, так и лежит он на чердаке. Вот, понадобился…

Маленький черноглазый цыганенок нес вслед за матерью пуховую подушку. Подушка была большая, она мешала мальчишке поспешать за женщиной, но цыганенок старался не отставать и для того водрузил подушку себе на голову, семеня за матерью мелкими путающимися шажками. Мальчуган смотрелся уморительно, и от этого горький комок вставал в горле и щемило в груди.

— Ладно, — отворачиваясь, сказал Дима Кононыкин. Сейчас он выглядел совсем по-мальчишески — взъерошенный, лопоухий и в мелких веснушках, он смотрел на происходящее вокруг растерянно и обиженно. — Пойду я…

— Детей жалко, — сказал цыган Челеб у него за спиной. — Ну нас бы судил. Мы-то вроде привыкли! Их-то зачем?

Дверь в дом, где жили Лукины, была открыта, и из коридора слышался спокойный баритон Юрия:

— …Съехали с моста, тут видим — вторая волна идет. Такая туча! На полнеба. Водитель по газам, а около моста через канал она нас догнала. Мы и опомниться не успели, а все вокруг саранча усеяла. Как снег с неба посыпалась. Лесополоса стеной стала, только зеленая и шевелится, словно живая. Бетонку забило так, что как по воде едешь. И хруст стоит. Представляешь, Котенок? Почти до поселка по саранче ехали. Думали, что и в Россошках такое. Доезжаем до пруда, а там чисто. Ни одного насекомого нет. И деревья в зелени стоят. Представляешь?

— Можно? — спросил Кононыкин и постучался в притолоку.

— Входите, — сказала из комнаты Катя. Дмитрий вошел. Катя сидела на тахте, а ее муж присел на краешек стола и смотрел на Кононыкина тревожными серыми глазами.

— Привет, Юра. Ты когда приехал? — спросил Дмитрий.

— Утром сегодня, — сказал Лукин. — С первым автобусом.

— А они еще ходят? — удивился Кононыкин. — Я думал, что в городе вообще никто на работу не вышел!

— Да нет, — сказал Юра. — С утра-то все пошли. Хотя бы для того, чтобы новости узнать.

— Кстати, — оживился Кононыкин, — а какие новости?

— Плохие. — Юра Лукин слез со стола и прошелся по комнате, держа руки в карманах брюк. — Никто ничего не знает, во всех церквах столпотворение настоящее. Бизнесмены по попам с портфелями денег бегают, а кому они сейчас, эти деньги, нужны? — Он помолчал. — Говорят, вода в Волге черная и густая, как деготь. Сам я не видел, но сосед отца рассказывал… Всю минералку в киосках скупили. Давка страшная, кое-где даже драки случались. В магазинах и библиотеках всю религиозную литературу разобрали, только поздновато, наверное, ее изучать. Раньше надо было!

— А отец обо всем этом что думает?

— У него своя теория, — усмехнулся Лукин. — Он в конец света не верит. Он мне говорит: «Юркин! Не верь, это нас накалывают, заразы, готовность нашу проверяют. Вот и устроили учебную тревогу!»

— Кто устроил-то? — недоуменно спросил Кононыкин. — Наши, что ли?

— Скажешь тоже, — фыркнул Лукин. — Куда им! Там, — он ткнул пальцем вверх, — там кому-то такая идея в голову пришла!

— Выходит, и там специалисты по гражданской обороне имеются? — усмехнулся Кононыкин.

— Нет, здравое зерно в словах отца есть, — задумчиво сказал Лукин. — Перед концом света Христос должен был явиться. Но ведь не было пришествия!

— Это ты так думаешь, — сказал Кононыкин. — А многие считали, что уже было. Когда отец Виссарион явился и поселок счастливых стал в Сибири строить. Читал в газетах?

— Читать-то я читал, — сказал Лукин. — Только не верю я в его святость. Он же бывший милиционер, а откуда у них святость? Даже у лучших ничего, кроме неверия, нет. Они же с грязью дело имеют, а когда с грязью возишься, обязательно испачкаешься или чистое вокруг видеть перестанешь.

— Что же, выходит, нас просто на вшивость проверяют? — спросил Дмитрий. — Смотрят, будем ли мы друг на друга стучать? Если станем, то, значит, хана нам всем, испортились мы окончательно и исправлению не подлежим. А если не станем друг друга закладывать, то на небесах нам еще один шанс дадут. Так, да?

— Да нет, — сказал Юрий и сел на тахту рядом с женой, обнимая ее за плечи. — Есть одно объяснение, но ты, Дима, его не поймешь, наверное. Ты же неверующий, а им объяснения нужны такие, которые в научной плоскости лежат.

— Да уж какая тут наука, — проворчал Кононыкин. — Не войну ведь, Страшный Суд объявили!

— Бог установил закон нравственности, — сказал Лукин. — Ну, там, не возгордись, не сотвори себе кумира, не убий… Одним словом, нормы поведения, ведущие к совершенствованию добрых начал. И дал людям развиваться. Но для того чтобы идти к добру, надо было уверовать в его обязательность и необходимость. А мы не уверовали. Это не суд, Дима. Это проверка людей на зрелость. Сказано же, что по делам и плодам его человека узнать можно. Это своего рода экзамен, Дима.

— Точно, — сказал Кононыкин, садясь на стол верхом. — А нам, как студентам, времени на подготовку не хватило. Надо было за Библией сидеть, а мы, дураки, пивком пробавлялись да девочек по кафе водили.

— Видишь, — мягко сказал Лукин. — Я же говорил, что ты не поймешь.

— А ты объясни тупому, — рассердился Кононыкин. — Ну, не уверовали, ну, дураки, что ж нас за это — с лица Земли стирать?

— Я, наверное, неправильно выразился, — сказал Лукин. — Экзаменом это не назовешь, ты прав. Бог не профессор, у которого можно получить проходной балл. Мы все просто яйца, но нельзя быть яйцом вечно. Мы должны вылупиться, превратившись в невероятную птицу, либо протухнуть. Пришло время, и дурное будет отброшено им, а истинное приближено.

— Как у Стругацких, — усмехнулся Кононыкин. — Есть у тебя нужный зубец — пойдешь в людены, нет — прозябай на Земле в простых и бескрылых людишках.

— Нет, ты никак не поймешь. — Лукин подошел к окну. — А скорее всего, это я не могу объяснить так, как нужно.

Форточка была открыта, и слышно было, как отъезжают от цыганского дома машины. Что-то кричал Челеб, но понять из-за шума машин его было трудно.

— Впрочем, все это не важно, — сказал хозяин дома. — Давайте чай пить. Все наши рассуждения уже ни к чему, мы не в силах чего-то исправить.

— Юра, а тебе не страшно? — спросил Кононыкин.

— Нет, — спокойно сказал Лукин.

В спокойствии его отсутствовал наигрыш, и Кононыкин поверил. А как ему было не поверить, если он и сам не испытывал страха. Волнение — да, тревога не отпускала его, словно завтра предстоял прыжок с парашютом. Пусть ты даже вызубрил теорию, все равно душа живет беспокойно — где набраться решимости, чтобы броситься в бездну, еще не зная совершенно, каким будет приземление и состоится ли оно вообще?

В молчании они пили горячий и ароматный чай, когда под окном послышались торопливые шаги, и в дом без стука влетел Степанов. Рубашка на нем была расстегнута до пупа, открывая голубую майку. Смотрел Степнов растерянно.

— Чай пьете? — с порога обрушился он. — Иди, учитель, посмотри, что творится. — Он заметил Кононыкина. — Ты еще здесь, уфолог? Иди тоже глянь, то тебе похлеще всяких тарелочек будет! Пошли выйдем, может, кто из вас объяснит, что там такое!

Они вышли из дома. Жители домов уже высыпали на улицу, и лица их были обращены в сторону невидимого из-за расстояния Царицына. Небо было чистым, если не считать нескольких туманных тучек куда-то стремящейся саранчи. Сначала Кононыкину показалось, что над невидимым городом вращается огромный, лишенный формы смерч, но уже через несколько секунд стала видна огромная темная фигура в балахоне. Казалось, что фигура касается острым капюшоном тонких серебристых облачных нитей в небе. В руках у этого странного и жуткого существа была исполинская коса, которой оно взмахивало с упрямой размеренностью автомата. Из-за расстояния шума разрушений не было слышно. Вокруг существа клубилась, свиваясь в черные смерчики, пыль, которая и придавала его фигуре аморфность.

Кононыкин представил, как под ударами косы пожухлой прошлогодней травой рушатся многоэтажные здания, дыбится и гранатно разрывается на смоляные осколки асфальт, крошатся в пыль железобетонные плиты, выпадает из разрушенных домов мебель и тряпье, еще недавно бывшее модными вещами, и зажмурился. «Вот так, — билась в виски одна и та же мысль. — Вот так, Димка! Вот так!»

Кононыкин обернулся. Лица у Лукина и его жены были спокойными и печальными, как вода в донских омутах. Губы одинаково шевелились, словно они молились про себя одной и той же молитвой.

— Ну? — нетерпеливо спрашивал рядом Степанов. — Кто мне скажет, что это? Или кто?

Дмитрий посмотрел ему в глаза, полные страха и любопытства.

— А ты не понял? — спросил он. — Это Косарь.

Он снова повернулся к Лукину, который, казалось, сейчас не замечал ничего вокруг, а только не моргая смотрел на клубящийся над городом Ад. По лицу жены Лукина текли слезы.

— Что-то не похоже на учебную тревогу, — сказал Кононыкин и, только сказав, сообразил, какую непроходимую и непрощаемую глупость сморозил. «Как же я не сообразил, дурак? У них же родители в городе, — подумал он. — Как же я не сообразил?!»

Глава девятая

Все-таки верно говорят, что Земля круглая. И на всей этой Земле имеется лишь один-разъединственный поселок — Россошки. Иначе чем объяснить, что все трое уфологов разошлись с утра в разные стороны, а встретились после обеда у сильного и смелого человека Магомета Магометова? Джигиты уже сделали свое дело, освежевали барашков, аккуратно развесили сушиться шкурки и ждали, когда женщины сварят махан.

— Садись, — сказал Кононыкину великодушный Магомет и рукой показал на одеяла у разостланного прямо на полу стола.

На импровизированном дастархане в круглых железных чашках краснели соленые помидоры, зеленели соленые огурцы, извивались длинные стручки горького перца, дымилась только что сваренная картошка и белел горский сыр, при одном взгляде на который уже становилось солоно во рту. На отдельной тарелке стопкой громоздились тонкие лаваши, рядом дымились румяные своей спелой желтизной чебуреки.

— Садись, дорогой! Гостем будешь!

Рядом с Магометом сидели по старшинству его сыновья, тут же, неуклюже скрестив под собой ноги, покачивался уже изрядно хлебнувший с утра Апраксин. Дружков его не было видно, похоже, что стойкостью и закалкой они намного уступали именитому фронтовику. Апраксин сидел молча и только время от времени трогал то усы, то ордена на груди — все ли на месте, не потерял ли какую награду по дороге к Магомету?

С левой стороны за столом заправским мусульманином восседал отец Николай.

Видно было, что ему не привыкать сидеть со скрещенными ногами. Ряса нелепо смотрелась за праздничным столом мусульманского дома, но сам отец Николай с его черной окладистой бородой был вполне на месте. Рядом, привалившись к товарищу, лежал Ворожейкин, деликатно поджав под себя ноги в серых носках. С другой стороны сидели Степанов с Коняхиным, а между ними Моисей Абрамович Коган, с обвязанной полотенцем головой, отчего он, если бы не ярко выраженные семитские черты, мог бы сойти за муллу или индийского раджу.

Кононыкин подумал и опустился рядом с Ворожейкиным.

Магомет Магометов осторожно наполнил стопки «томатовкой», подождал, пока все разберут их, и поднял свою.

— Друзья! — звучно произнес он. — За столом людей собирают несчастья и радости. Нас с вами, к сожалению, собрало несчастье. Завтра род людской сгинет с лица земли и не будет нас. Не будет ни вайнахов, ни русских, ни украинцев, ни евреев. Ни немцев, ни американцев… ни евреев. Вообще никого не будет! Тридцать лет я прожил здесь, и если бы Аллах дал мне того, прожил бы еще триста тридцать! Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Наш срок настал, и Он видит рабов своих! Завтра выйдут люди толпами, чтобы им показаны были их деяния; и кто сделал на вес пылинки добра, увидит его, и кто сделал на вес пылинки зла, увидит его. Пусть увидит Аллах, что живущее в вас и в детях ваших добро безмерно велико и что живущее в вас зло крохотно и безопасно.

Все выпили. Сыновья повторяли каждый жест Магогмета, даже зажмуривались и выдыхали воздух так, как это делал он. Хлеб ломали по-отцовски уверенно.

Серые незаметные женщины, пряча лица в платки, внесли большие тарелки с крупными розовато-серыми дымящимися кусками мяса. Густой мясной дух разошелся по комнате, и Кононыкин почувствовал, что он весь день ничего не ел. Чай, пусть даже со сдобным печеньем, был не в счет.

— Ты где был? — спросил отец Николай.

— У Лукиных сидел. — Кононыкин закружил рукой над блюдом, выбирая кусок попостнее.

— А мы думали, ты в Царицын подался. — Отец Николай щепотью взял горький перец, откусил, принялся жевать. — Что, браток, окончен акт пиесы? Знаешь, что уже и летающие тарелочки объявились? В одиннадцать часов их над Двуречьем целая армада кружилась. И цилиндры, и конуса, и тарелочки… Прямо как у Сола Шульмана в книге.

— Ты знаешь, Коля, — сказал Кононыкин. — Мне сегодня в голову одна жуткая мысль пришла. Никакой это не Страшный Суд. Это вообще к Богу отношения не имеет.

— Да? — Отец Николай внимательно поднял бровь, одновременно выбирая кусок соленого сыра. — Что ж тогда это, по-твоему?

— Вторжение инопланетное, — сказал Кононыкин. — Помните, Никанор Гервасьевич, мы накануне об американцах говорили? Ну, что они ангелов из своих «Патриотов» сбивать попробуют? Так вот, все, что происходит, — это простая маскировка. Зря они, что ли, несколько десятилетий над планетой летали? Они нас изучали, очень внимательно изучали и нашли уязвимое место. День Страшного Суда. Не будут же верующие своего Бога ракетными и лазерными залпами встречать? Тем более что идет он судить по справедливости. Вот и использовали для вторжения религиозный антураж. Ну, ты сам посуди, не может же Бог нас всех призывать стучать друг на друга. Зачем Ему это? Он же и без того все знает. Зачем Ему Косаря на Царицын насылать? Зачем вообще город разрушать? Это не для Бога, это может сделать лишь обычное разумное существо с комплексами.

— Много ты знаешь о делах и помыслах Господних, — проворчал отец Николай. — Сказано у Иоанна: «…и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясение и великий град».

— Погодите, Николай, — вдруг сказал Ворожейкин. На бледном лице его читался живой интерес. — А ведь в его словах есть определенный резон.

— Какая разница? — отозвался священник. — Даже если наш молодой друг прав, для нас это сейчас не имеет никакого значения. Умирать придется в любом случае. Что мы можем противопоставить тому, кто способен обрушить саранчу на землю, призвать Косаря для разрушения миллионного города, оживить мертвых и лишить все человечество средств коммуникации? Для нас они тот же Господь, только, как вы говорите, вид сбоку. Я предпочитаю оставаться в вере, Никанор Гервасьевич. Так спокойнее. И душа меньше болит.

— Завидую я тебе, Магомет, — вдруг ожил сидящий рядом с ними Апраксин. — Ежели бы многоженство нашим кодексом разрешалось, я бы сам мусульманином стал. Наши-то бабы вредные — скажешь ей: «Сготовь закусочки, с друзьями посидеть хочу», она тебе такого наговорит, «томатовка» в горло не полезет.

— Постой, постой, — сказал Ворожейкин, стараясь не обращать внимания на пьяного старика. — Выходит, все это сделано с одной целью: лишить человечество способности к сопротивлению?

— Точно, — кивнул Кононыкин. — Вот говорят тебе: Я твой Бог и пришел судить тебя по делам твоим. А ты знаешь, что такая возможность однажды уже была предсказана. Что ж ты, на своего создателя с топором кидаться станешь?

Он потянулся за сыром и вдруг увидел блестящие и внимательные глаза Когана.

— Что, Моисей Абрамович, — спросил Кононыкин, — страшно? Раньше бояться надо было. В тридцать третьем году от Рождества Христова.

Коган покачал обвязанной полотенцем головой:

— Ох, Дмитрий, вам все высмеять хочется, над всем поиздеваться. А мне сон вчера снился, Дима. Жуткий сон. Снилась мне дорога, по ней толпы людей идут, усталые все, измученные, а среди них и наша семья. Эсфирь ноет, Лизонька плачет. Жара стоит неимоверная, впереди поднимается алое зарево, словно там гигантскую печь растопили, а вдоль дороги Ангелы с херувимами на поводках стоят. Плач стоит на дороге, крики жуткие. А Ангелы смеются. И херувимы тоже смеются… Только их смех на лай больше похож…

— Эй, казак иерусалимский, — с веселостью человека, слегка перебравшего, окликнул Когана Магометов. — Чего грустный такой? Джигит веселым должен быть, радостным. Не каждый ведь день с Аллахом встречается!

Он снова высоко поднял стопку.

— Уныние правоверного — радость для лукавого. Ликуйте правоверные, чтобы впал в уныние лукавый. «Терпи же и прославляй хвалой твоего Господа до восхода солнца и до захода, и во времена ночи прославляй Его и среди дня — может быть, ты будешь доволен».

Выпили за сказанное.

— Да, — снова ожил Апраксин. — Знаменитое, так сказать, восточное гостеприимство. Помню, перед Тегеранской конференцией нас в Иран отправили. Ну, туда-сюда, пообжились немного, по-персицки малость нахватались, пошли в самоволку. Ну и, значит, прямиком в публичный дом. А там англичане уже в очереди стоят. Мы, ясно дело, поддамши, но в меру. По бутылочке приняли, а больше ни-ни. А хмель все одно в голову лупит. Ясное дело, что нам очередь, особенно англичанская. Они, желторотики, еще войны не нюхали, а уже на баб лезть собрались. Вот. Понятное дело, англичане сплошь молоденькие, заедать стало, что оттесняем их. Ну, они, конешно, в драку. Да-а-а! — Апраксин задумчиво тронул зазвеневшие медали и ордена, заулыбался давним, но приятным воспоминаниям. — Тут нам не до баб стало, кровь-то играет, душа выхода требует. Верите, тремя патрулями забирали! Заарестовали, конешно. Утром проснулись, вспоминать боязно. Союзникам морды понабили. Да за это нам точно порт Ванино светил всем разом. А обошлось. Сталину доложили, тот улыбку в усы спрятал и спрашивает: «Кому больше досталось?» Генерал английский ему под козырек: дескать, на наших вояк глядеть без плача нельзя. Тогда Сталин и говорит: нет, говорит, таких солдат, что в рукопашной схватке русских одолели бы. И Берии командует: наградить и на германский фронт отправить, определить всех в разведку… Так нас перед отъездом в том публичном доме два дня на халяву кормили-поили, а уж как бабы к нам относились! — Апраксин хлопнул стопку, торопливо закусил и, выдохнув воздух, загадочно заключил: — Так вот оно бывает, целишь в задницу, а попадаешь в лоб!

— Бывает, — неопределенно сказал Ворожейкин, сооружая себе огромный бутерброд. — Мы во Вьетнаме однажды…

Что у Ворожейкина было во Вьетнаме, осталось неизвестным, потому что где-то вдали вдруг послышался гул, казалось, будто дрожь настигла небеса и заколебалась земля под ногами, зазвенели стекла в окнах, затрепетали мелкой дрожью стены дома. Медленно волнения воздуха и земли успокаивались, а когда все уже стихло, примчался с востока дышащий жаром поток воздуха и ворвался в комнату, потно облизывая лица сидящих за столом.

— Что это? — испуганно спросил Степанов, обводя взглядом сидящих.

— Кажется, что кто-то усомнился в происходящем, — сказал Кононыкин. — Или силы вторжения показали свое могущество. Больше всего это похоже на далекий ядерный взрыв.

— Кто может бросить вызов могуществу самого Аллаха? — спросил Магометов и сам себе ответил: — Никто. Ведь воинства небес и земли принадлежат Ему и никому более.

— Но Ему ли принадлежат воинства подземелий? — шепотом сказал Кононыкин и толкнул в бок Ворожейкина. — Ему ли принадлежат воинства чужих звезд?

— Воевать — дело неблагодарное, — возразил Магомет. — Одни мучения для людей. Я недавно в Грозный ездил, до сих пор развалины стоят. Разве так можно? Разрушить разрушили, а построить опять забыли.

— Ты, Магометка, не дело говоришь, — покачиваясь, сказал Апраксин. — Чечены в горах шашлыки жарить будут, а мы им город восстанавливать?

— Э-э, — замахал короткими ручками Коган. — Вы так до драки дойдете. Ну, побомбили немного, поспорили. У меня претензии к обеим сторонам, я вайнахов, как русских, люблю! Мириться надо. Нельзя же действительно самостоятельными стать, если твои горы со всех сторон русские равнины окружают!

— Я сам русский вайнах, — мрачно сказал Магомет. — В войну приезжали, говорят: «Ты вайнах? Отдавай сыновей Родину защищать!» А какую родину? Я в Чечне ни одного дня не жил, я в Семипалатинске родился, а всю сознательную жизнь в Царицынской области прожил. Что ж им, за басаевские деньги умирать? Пусть лучше россошских девок тискают. Здесь у них Родина!

— Родина у человека одна, — нравоучительно проговорил Коган. — Вся беда в том, что русские себя тоже богоизбранным народом считают, а наши тесниться не хотят, рядом с Богом и так места мало!

— Вы такие, — сказал густо отец Николай. — Во всем выгоду ищете. Даже в советские времена, когда у нас с Библиями плохо было, вы и на Боге норовили заработать, по таким ценам епархии литературу предлагали, в Аду не увидишь. — Он махнул рукой. — Что с торгашей возьмешь?

— Ишь, раздухарились, — подал голос Коняхин. — Ничего, завтра вас помирят!

— Ссоритесь, — укоризненно сказал Магомет Магометов. — Все ссоритесь. Где трое русских сидят — там ссора, где пятеро пьют — обязательно драка начнется. Зачем ссориться? Стол накрыт, шашлык скоро будет. Надо песни петь, ссориться не надо. Уверовавшие в достатке будут, а кто не уверует — будет в недостаче.

— Уверуешь тут, — саркастически заметил Апраксин. — У тебя — Аллах, у жидов тоже свой жидовской Бог, даже у них, — он махнул рукой в сторону уфологов, — Бог вроде один, да на три лика.

— Если каждый вайнах — бандит, то каждый русский — философ, — засмеялся Магометов. — Всё в страданиях истину ищет. Завтра нам смысл жизни откроется. А что до Бога, то все мы, по сути, одному Богу поклоны бьем, только зовем по-разному.

Выпили еще. Потом принесли румяно-коричневые шашлыки и под них тоже выпили по паре стопок. Попробовали спеть, но песня не пошла. Настроение не соответствовало, хотя и выпито было уже немало.

Первым засобирался Коняхин.

— Спасибо, Магомет, — поднялся он. — Но мне пора. Тепло у тебя за столом, но идти надо.

— Зачем обижаешь? — поднялся и Магомет. — Куда торопишься? Время, проведенное с друзьями за столом, Аллах не засчитывает в срок жизни.

— Пора мне, Магомет, — повторил Коняхин. — Да и Апраксина до дому доведу. Глянь на него, совсем уже никакой. Раскис мужик, голова подушки просит.

— В войну хуже было, — ожил Апраксин. — Сколько оно выпито? Мне такая доза, мужики, как слону дробина. Помню, в сорок четвертом в Польше были мы в местечке… под Белостоком… только от немцев из танковой гренадерской дивизии СС «Фельдхернхалле» отбились…

— Пойдем… мамонт, — сказал Коняхин, и подобие улыбки появилось на его темном морщинистом лице, а брежневские брови диковинно изогнулись, словно буденновские усы. — Там, небось, твоя старуха уже все бивни в крошку стерла, придешь домой, она тебя маленько за хобот-то потаскает!

Как-то получилось, что все вышли во двор проводить Коняхина с Апраксиным. Солнце стояло еще высоко, но рядом с ним горели миражи, повторяющие облик светила. Три солнца горело в выцветшей синеве небес, и каждое горело не хуже основного. На востоке, там, где находились полигоны Капустина Яра, чуть выше деревьев стояла багрово-черная полоса. Косаря над Царицыном уже не было видно, теперь над городом кружилась стая летающих тарелочек, маленькими металлическими звездочками поблескивая в солнечных лучах. На назойливых мух были похожи тарелочки. Или на пчел, собирающих нектар со степных цветов.

— Ворота жемчужные, — хмыкнул Ворожейкин, не отводя глаз от кружащихся в небе тарелочек. — Стены из ясписа…

Кононыкин смотрел в небо, но сейчас летающие тарелочки абсолютно не занимали его. «А ведь никто не поверит, — обожгла душу внезапная мысль. — Никто. Кара небесная — да, гнев Господень — может быть. Но никто никогда не поверит, что это не кара небесная и не гнев Божий, а просто хорошо продуманное и прекрасно организованное вторжение. Никто ведь не поверит! Легче поверить в то, что сбылись пророчества, нежели в то, что эти пророчества кто-то использует в своих целях».

Коняхин и Апраксин, нетвердо ступая, двинулись по улице. Коняхин пытался придерживать воинственного ветерана, но тот вырывался, доказывая, что чувствует себя великолепно. Они уже скрылись за поворотом, когда Апраксин грянул любимую свою песню о погибших танкистах.

— И дорогая-а-я не узна-ет, каков танкиста был конец! — донеслось до стоящих во дворе.

Магомет Магометов вздохнул, покачал головой и сказал:

— За стол пошли! Махан стынет! Махан горячим хорошо есть, пока вкус мяса не пропал.

«Никто не поверит, — снова подумал Кононыкин. — Никто». — «А сам-то ты в это веришь?» — насмешливо спросил внутренний голос.

Глава десятая

Вечерние сумерки немногим уступали ушедшему дню. Солнце и его миражи скрылись за горизонтом, но набирающая желтую полноту Луна и Полынь-звезда, пылающая на небосводе, заливали мир своим светом, и остальные звезды в серых, кажущихся пыльными небесах почти не были видны. В высоте двигались стремительные разноцветные шары. Они сталкивались друг с другом, разбрасывая снопы искр, сливались, образовывая диковинные дрожащие пузыри, напоминающие мыльные, а на севере уже раскатилась на половину горизонта переливчатая аврора. Время от времени в поднебесье проплывали помигивающие красно-зеленые звезды идущих в стратосфере самолетов, за которыми стелился характерный раскатывающийся звук, напоминающий далекий гром.

— Вторжение… инопланетяне… — Отец Николай, неожиданно сменивший рясу на легкий кремовый летний костюм и оттого ставший похожим на бородача из кубинского партизанского отряда, недоверчиво хмыкнул. — Все НЛО — суть порождение астрала. Все идет по Божьему замыслу, понимаете? Фантазия у тебя, Дмитрий, разыгралась. Таким, с позволения сказать, фантазерам волю дай, так они все ангельские проявления к инопланетным звездолетам сведут. Нет никакого вторжения, вполне нормальное воцарение Божие происходит.

Они лежали на траве среди ивовых зарослей, окружающих пруд. После гулянки у Магометова Кононыкину и отцу Николаю пришла в голову мысль освежиться, а Ворожейкин отказался, сославшись на головную боль и давление. Вода была просто отличная, потому после купания Кононыкин и отец Николай не торопились в душный номер Дома колхозника.

— Нет, ты посмотри на все непредвзято, — горячился Кононыкин. — Земные передачи они заглушили? Факт, заглушили. Сообщение ихнее — как робот передает. Даже интонации безжизненные. Потом, музыка эта. Композиторы все сплошь знакомые: Гайдн, Бах, Шнитке, Шостакович, а музыка однообразная. Даже если бы они покойниками были и в Аду парились, все равно никто из них до такой нудятины не дошел бы! Призывы, подстрекательские доносы друг на друга писать. Даже звезда эта, которая Полынь, и она больше похожа на нарисованную! А ядерные взрывы? Четыре за вторую половину дня. Это как? А истребители зачем в воздух подняли? С ангелами воевать? Или саранчу с небес ракетами сшибать? Завтра с нами и разговаривать никто не станет. Суди-ить будут! Как же! Выбросят на Луну: «Дышите, граждане, как знаете. Ваша планета нужна высокоразвитой цивилизации».

Словно в подтверждение его слов невидимый в высоте истребитель выпустил ракету, и она помчалась к какой-то цели, оставляя за собой инверсионный след, похожий на пластиковую «молнию» белой застежки. Ракета настигла цель, и в небесах вспух огненный клубок, который медленно покатился к черной ждущей земле.

— Видал? — торжествующе сказал Кононыкин.

— А чего там смотреть? — пожал литыми плечами священник. — У нас, Дмитрий, дураков всегда хватало. Да ты сам представь: генерал, власти выше головы, пока к должности шел, все заповеди нарушил… Тут на любые крайности пойдешь, Кремль бомбить станешь, ведь вечные муки впереди. Вон Борис Николаевич, когда понял, что им с Гайдаркой кранты подходят, родной парламент из танковых пушек расстрелял.

— Блин! — Кононыкин отвалился на спину, глядя в слепое серое небо, по которому перемещались огоньки. — Хотел бы я сейчас космонавтом на станции «Мир» быть. Представляешь, Николай, вся Земля видна, все, что на ней происходит!

— Кстати, о космонавтах. — Отец Николай задумчиво покусывал травину. — Я в свое время с Джанибековым разговаривал. Так вот, в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, когда мы еще были на подъеме и запустили станцию «Салют-7», на сто пятьдесят пятый день полета на станции было шесть человек: Джанибеков, Кизим, Соловьев, Атьков, Волк и баба… Светлана Савицкая. Ну, работают, все приборы в норме, вдруг на пути станции облако оранжевого газа неизвестного происхождения показывается. Такое, что людей своим свечением ослепило. А когда зрение вернулось, они, конечно, к иллюминаторам кинулись. А там в облаке семь гигантских фигур виднеются! Натуральные ангелы, понял? И улыбаются радостно. На Земле отчет, конечно, на полку, космонавтам посоветовали язык за зубами держать. Разумеется, никто из них в психушку не захотел. Вот так. А ты говоришь, инопланетяне!

И это еще не конец. У американцев тогда телескоп «Хаббл» за одной галактикой наблюдал. Так вот, именно в то время астрономы засекли на орбите Земли появление семи ярких объектов. А когда снимки расшифровали, то увидели двадцатиметровых ангелов, летящих в открытом космосе. Я с одним американским священником переписывался, он мне про это и написал. Еще в восемьдесят восьмом году. Оказывается, они тех ангелов часто наблюдали. А меня после получения того письма в КГБ вызвали. Полковник Авруцкий со мной беседовал. Я тогда в Питере жил. С американцами, спрашивает, переписываешься? В Бога веруешь? Ну, я, конечно, говорю: «Верую. Вам-то что? У нас, слава Богу, Церковь от государства отделена, у нас еще Владимир Ильич свободу совести провозгласил». А Авруцкий мне и говорит: «Мне на вас с Владимиром Ильичом насрать, вы с ним в кого хотите веруйте, только если ты бредни эти, что в письме изложены, распространять станешь, то я вас, Чумаков-Мезозойченко, не только от государства, я вас от жизни отделю». Я, говорит, устал уже от вас. Одни о Земле плоской рассказывают про китов, на которых Земля держится, ахинею несут, другие ангелов зрят, третьи договоры с Сатаной заключают. Вас бы, говорит, собрать всех да на Новую Землю отправить и в скважину для испытательного заряда опустить! Короче, плюнул он мне в душу, взял с меня подписку о неразглашении и посоветовал священнику тому американскому написать, что настоящие советские служители культа хотя и верят в ангелов, но на провокации буржуазной желтой прессы реагируют соответственно и Бога на дешевые сенсации разменивать не станут. Писать я в Штаты, естественно, не стал, но ведь было что-то! С чего бы тому же Авруцкому меня вызывать?

— Может, все оно так и было, — лениво согласился Кононыкин. — Только с чего ты взял, что это были ангелы, а не замаскировавшиеся под них инопланетяне? Ты сам…

Он не договорил. Рядом с ними через заросли ивняка ломилось какое-то живое существо. Оно шумно с присвистом сопело, с треском раскачивая и ломая ветви деревьев. В сумерках был виден силуэт — длинный и громоздкий.

— Что это? — вскочил Кононыкин.

— Тихо! — Отец Николай прижал палец к губам. — Тебе оно нужно? Ползет себе, ну и пусть ползет!

— Посмотреть бы надо, — шепотом сказал Кононыкин. Отец Николай отрицательно помотал головой, приблизил губы к оттопыренному веснушчатому уху Дмитрия и свистяще прошептал:

— Сожрет!

Кононыкин посидел смирно, однако любопытство пересилило. Осторожно, не вставая с четверенек, он подобрался ближе, раздвинул ветви, но опоздал. Неизвестное животное с шумом ушло в воду, только длинный шипастый, состоящий из костяных сочленений хвост тянулся по траве. Кононыкин завороженно разглядывал его. Хвост казался бесконечным, но это было не так. Неожиданно он кончился большим желтым светящимся глазом с голубым зрачком. Глаз встретился взглядом с Кононыкиным, недоуменно моргнул, потом хвост дернулся, задрался, и глаз оказался на уровне уфологова лица. Некоторое время Кононыкин и животное внимательно разглядывали друг друга. Дмитрий боялся пошевелиться. Глаз приблизился к его лицу почти вплотную, задумчиво поморгал, покачался на кончике хвоста и замер выжидательно. Кононыкин вздохнул и закрыл глаза. Хвост существа опустился, глаз прикрылся темной пленкой века, и существо целиком ушло в воду. Два или три раза хвост плеснул по воде, оставляя на поверхности пруда круги, — и все стихло.

— Блин! — Потрясенный, Кононыкин вернулся к священнику. — Что это было?

— Искушение бухого Дмитрия, — с сухой насмешкой сказал отец Николай. — Ты успокойся, нам с тобой бояться нечего. Ну, сожрет. Все равно ведь на Страшный Суд вызовут.

После появления чудовища очарование и уют полянки померкли.

— Пошли? — стараясь не смотреть в сторону воды, предложил Кононыкин. — Никанор Гервасьевич уже, наверное, заждался. Чаю попьем, все равно спать ложиться уже нет смысла.

— Пожалуй. — Отец Николай встал и принялся деловито отряхивать с костюма сухую траву. Они пошли вдоль пруда. По проселочной дороге навстречу им, сгорбившись, шагал человек. Человек был в черной матерчатой куртке, в трико и резиновых сапогах. За спиной — рюкзак, на голове — соломенная шляпа. В одной руке человек нес полиэтиленовый кулек, в другой держал чехол с удочками.

Поравнявшись, уфологи узнали Степанова.

— Александр Петрович? — удивился отец Николай. — Куда это вы настропалились?

Степанов по-женски ойкнул, близоруко вгляделся в уфологов, угадал их и облегченно заулыбался.

— Да вот, — почти виновато проговорил он, — рыбки решил половить. Самое время, сазан брать начал.

— Так ведь завтра… — растерянно пробормотал Кононыкин.

— Так то завтра, — перебил Степанов, — сколько еще времени впереди! С пяток сазанов все равно выхвачу. Чтобы я да последнюю рыбалку пропустил? Ведь такой клев должен быть!

Они поговорили еще немного о житейских малозначащих пустяках, Степанов покурил и, бросив окурок на дорогу, раздавил его резиновым сапогом.

— Ну, пока, — сказал он, поднимая с земли полиэтиленовый кулек и подхватывая удочки.

— Ты смотри, — предупредил Кононыкин, — мы там такую тварь сейчас видели, сожрет, и сапог не останется.

Степанов беспечно махнул рукой.

— Хвостоглаз, что ли? Я его вчера видел, длинный, зараза. Метров пятнадцать будет. Глаз из воды выставит и смотрит. С час за мной вчера наблюдал, потом стал рыбу носить. Больше почему-то линьков.

Некоторое время Кононыкин с отцом Николаем смотрели вслед удаляющемуся рыбаку.

— Рыбу она ему носила, — сказал отец Николай. И засмеялся.

А над неспокойной землей бушевали невидимые вихри. Опять прошел в высоте истребитель в стремительной погоне за невидимой целью. Потом пронеслась по направлению к полной луне суетливая компания белых пятен. Аврора меж тем захватила уже почти половину небосклона и переливалась нежно всеми цветами радуги, выстраивая никому непонятный узор. На юге, прямо над горизонтом, алела полоска, напоминающая зарю. Время от времени почву сотрясала мелкая продолжительная дрожь, словно Земля просыпалась и сладко потягивалась в истоме.

— Вот будет потеха, — неожиданно сказал молчаливо шагавший по дороге отец Николай. — Поймает Петрович поутру говорящую рыбу, она ему все выскажет про рыбалки его да грехи. Отматит не хуже Апраксина!

С плотины открывался вид на Россошки. Свет горел в окнах почти всех домов, хотя время уже приближалось к полуночи. У дворов темными тенями ходили коровы и козы, у заборов похрюкивали свиньи, а куры кудахтали во сне и шумно возились, стараясь устроиться на неудобных заборах. Вся живность, привыкшая к человеческому уходу и заботе, не торопилась покинуть своих хозяев и родные дворы. Странное дело, но собаки никого не тревожили, молча они бегали друг за другом, и лишь изредка какая-нибудь из них садилась на задние лапы и задирала острую морду к луне, чтобы излить свою тоску и непонимание мира в тревожном долгом вое.

Около колонки слышались голоса, хотя видно никого не было.

— Нажрался гад, — рубленно и хрипло говорил кто-то. — Гоняет по двору. Ревет сиреной: «Порублю!». Грызанул его за ногу. Кровь красная, горькая. Губу поранил. Голова теперь разламывается. Где жить?

— М-мои пла-ачут, — отвечал странный шипящий и растянутый голосок. — Ж-жалко, м-молока не да-али. М-мне кушать хочется. Корову прогна-али.

Отец Николай с Кононыкиным подошли ближе и увидели, как от колонки в разные стороны порскнули большой рыжий кот и лохматая дворняга.

— Дожили, — с горечью сказал отец Николай. — Животные, и те заговорили. Какие уж тут инопланетяне!

Глава одиннадцатая

Быть или не быть — вот, оказывается, в чем скрывался вопрос.

И такая от раздумий тоска накатывала, что с каждым часом, приближающим печальную развязку, бравада с Кононыкина спадала, как шелуха, оставляя место хмурой сосредоточенности. Инопланетяне это или все-таки сам Бог решил разобраться со своими непослушными созданиями, по сути дела/разницы не было. Размышлять об этом было все равно что прикидывать, от чего легче помереть: быть повешенным или попасть под электропоезд?

Ворожейкин сидел у окна, делая вид, что наблюдает за таинственными звездочками, суетливо мерцающими в высоте. Но было видно, что мысли Никанора Гервасьевича неопознанные летающие объекты сейчас ни в коей мере не занимают. Вспоминал Николай Гервасьевич прожитую им жизнь, вспоминал и хмурился. И пил крепкий чай, заваренный по старинному зэковскому рецепту до вязкой черной густоты.

Отец Николай лежал на кровати и читал Библию. Кононыкин не видел, на какой странице она открыта, но тут и гадать не приходилось — что еще священник мог читать, кроме Апокалипсиса? Николай что-то недовольно ворчал себе под нос, возвращался по тексту назад, словно хотел найти уязвимое место и с облегчением убедиться, что все написанное — просто не заслуживающая внимания фантазия человека, отчаявшегося от бесполезной борьбы за человеческие души. Изредка он что-то бормотал, то ли соглашаясь с мыслями Иоанна, то ли протестуя против них. Кононыкин лег, глядя в потолок, и попытался представить, как будет происходить всеобщее восхождение к престолу Бога, но так и не смог, потому что внезапно вспомнился Коган с его рассказом, и Дмитрий зримо представил себе пыльную дорогу, устремляющуюся в бесконечность, миллионы усталых людей различного возраста, движущихся по ней, и улыбающихся ангелов в белых одеяниях вдоль дороги с херувимами на поводках. Морды у херувимов были львиными, и они загребали всеми шестью когтистыми лапами, нецензурно рыча на людей.

Дмитрий помотал головой, отгоняя видение, и сел. Кровать под ним жалобно вскрикнула.

Закончен бал. Погашенных свечей

ряды белы, как чьи-то злые кости,

хранящие изгиб былых плечей,

и блеск очей еще дрожит на воске, —

продекламировал он и почувствовал, как фальшиво прозвучал его голос в ночной тишине, заполненной их бессонницей.

Ворожейкин повернулся от окна, зло хлопнул себя ладонью по колену.

— Обидно, — сказал он. — Я вот все думаю: неужели через три-четыре часа все кончится? Встанет солнце над пустой землей, будут по-прежнему течь реки, стоять дома, в которых уже некому будет жить… Тогда ради чего существовало человечество? Зачем мы пришли в мир? Чтобы в один день взять и исчезнуть? Но это несправедливо! Должен ведь быть какой-то смысл в нашем существовании!

— А нас предупреждали, — пробасил отец Николай, яростно захлопывая книгу. — Предупреждали, Никанор Гервасьевич! Нам объясняли, что от нас хотят. Вдалбливали тысячу лет — возлюбите, дети, возлюбите, твари! Не возлюбили. Что ж теперь дергаться? Кого винить?

Кононыкин подошел к столу, налил себе в стакан воды.

— С нами, по крайней мере, — сказал он, — честнее поступили, чем мы с тараканами, скажем. Ползет таракан по своим делам, а мы его — р-раз тапком! Нет чтобы объяснить ему, дураку усатому, — не ползай по кухне, запрещено тебе это. Нет, мы его без уговоров, сразу к высшей мере приговариваем. А Бог действительно милосерднее, сам на землю спустился, за грехи пострадал человеческие, объяснил, как нам надо жить. А только потом, когда мы не поняли, он нас, значит, тапком по земле и размажет. Все по справедливости!

— Не кощунствуй, — сухо сказал отец Николай.

— Господи! — Димка принялся натягивать кроссовки. — Как мне все это надоело! Чуть что — не юродствуй, не кощунствуй, пристойно себя веди! Не прикалывайся, чти старших, они, блин, умнее! Вот с этого фарисейства и начинается падение, мужики. Думаешь одно, а говоришь совсем другое. Ненавидишь в душе подлеца, а в глаза ему — здравствуйте, Акакий, как себя чувствуете, Акакий Акакиевич? Коля, если бы тебя пьяная шпана из хулиганских побуждений сейчас бы живьем в могилу закапывала, ты все равно бы их уговаривал вести себя пристойно? Ни слова бы резкого им не сказал? — Он махнул рукой. — Тут не то что кощунствовать, тут волком выть впору!

Злоба жила в Кононыкине, ярость жила в нем. Ярость и злость от осознания собственного бессилия.

— Ты, Коля, мхом зарос. На хрен тебе Библия? Что ты там хочешь вычитать? Ну спасешься ты, спасешься! Ты же у нас верующий, ты в Царствие Небесное точно попадешь, будешь там, бляха-муха, на арфе тренькать и псалмы распевать! Ты-то чего волнуешься?

— Ты куда? — спросил отец Николай, пропустив яростные выпады мимо ушей.

— Да куда угодно! — Кононыкин торопливо зашнуровывал кроссовки. — Сидим здесь, блин, как в склепе! В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! — Он выпрямился. — Тошно мне, понял? Не могу я здесь сидеть! Чего, спрашивается, сидим, чего ждем? — Он подошел к двери. — Да плевать мне на эти справедливые судилища! Праведник, блин, выискался. Ему бы свою морду в зеркале увидеть, тупой небось, как Клинтон!

Он вышел, захлопывая за собой дверь.

— Молодой еще, — сказал Ворожейкин. — Кому в таком возрасте умирать хочется? Вот и бесится!

— Умирать в любом возрасте не хочется, — вздохнул отец Николай. — И все равно он не прав…

— Не прав в чем? — поинтересовался Ворожейкин. — В том, что ведет себя подобным образом? А если он прав в том, что это действительно не Божий суд приближается, а всечеловеческое истребление?

— Да вам-то какая разница! — разозлился священник. — Одержание, как у Стругацких, наступает. И никто не знает, как с этим можно бороться и можно ли вообще бороться! Что мы в наших Россошках сделать сможем? Саранчу тракторами передавить? На ангелов с серпами и косами броситься? Нам и не остается больше ничего — только ждать. Ждать и надеяться. Или у вас, Никанор Гервасьевич, другие предложения есть?

— Есть, — сказал Ворожейкин. — Пойдемте, Николай, погуляем? Дмитрий был прав: у нас тут не то келья, не то казарма солдатская. Портяночный дух стоит. Пойдем, дружище, на воздух. Всего два часа осталось!

Они вышли. В небе широкими разноцветными лентами раскатывалось северное сияние и кружились в фантастическом хороводе разнокалиберные шары невероятных расцветок. Как газовые пузырьки в гигантском стакане.

Кононыкин шел по улице. Улица была довольно многолюдной, но тихой. Во многих домах горел свет. Во дворе Поликратова слышался пьяный голос хозяина:

— Вот козел! Ну написал бы обтекаемо, так нет, к работе относился халатно, с товарищами по работе вступал в конфликты, пьянствовал на рабочем месте… Даже написал, что ворую! Это он за мешок комбикорма меня перед Господом и его ангелами опустил! Ничего, ничего, мы еще встретимся! Он думал, что в рай попадет. А хо-хо по ху-ху не хочешь? В одном котле париться будем! Я тебя, козла, еще в кипяток кунать буду! Я еще костер под твоим котлом разведу!

— Аким, Аким, — укоризненно и быстро говорила жена. — Ты бы поостерегся, Бог ведь, он все слышит! Да и люди вокруг…

«Неймется ему, — подумал Кононыкин со злой веселостью. — А ведь такие, как Поликратов, и Богу, пожалуй, мозги закомпостировать могут. Вывалит в Небесной Канцелярии ворох справок, еще и звание ветерана Армагеддона получит. Бывают же такие неукротимые!»

— Гуляешь, Дима? — окликнул его кто-то. Кононыкин обернулся.

Тонкие, стройные, в спортивных костюмах, к нему подходили Юра и Катя Лукины, по-детски держась за руки.

— Привет, — сказал он. — Куда это вы собрались?

Лукин пожал плечами.

— Никуда. Просто дома слишком грустно. Пойдем по степи и будем идти, пока все не кончится. Бог за нас, Дима.

— Конечно, — с легкой завистью вздохнул Кононыкин. В конце концов, и в несчастье можно оставаться счастливыми. Вот эта парочка будет думать друг о друге в свой последний миг. А о нем, Кононыкине, думать никто не будет. Некому о нем думать. Анджелка небось уже вкололась, кайф щемит, и все ей по фигу, и Страшный Суд, и кара небесная, а уж сожителя своего она и не вспомнит, не до того ей будет! За них Бог, и сами они друг за друга, а вот он, Кононыкин, один, и некому быть за него. Жизнь так сложилась.

— Мы пошли? — сказал Юра.

— До свидания, — вежливо сказала Катя.

Кононыкин долго смотрел им вслед, чувствуя легкое сожаление и тоску.

Легкие фигуры Лукиных скрылись в сером сумраке улицы. «Вот и все, — неизвестно почему подумал Дмитрий. — Вот и все…»

Он вернулся к Дому колхозника.

На скамеечке около забора, трещащего от разросшейся сирени, сидели двое.

— Одно мне жалко, — послышался бас отца Николая. — Плохо верил. Надо было верить истово, а я сомневался, колебания допускал. Суда я не боюсь, что мне с него? А вот сижу и думаю: правильно ли жил раб Божий Николай? Это ж тоска, а не жизнь была. Серость, Никанор Гервасьевич, такая серость, что грусть одолевает. Екклезиаст сказал: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, который дал его. Суета сует, все — суета».

— Да подождите, Николай, — мягко и утешающе отвечал Ворожейкин. — Я все думаю: а вдруг Дмитрий прав? Вдруг это вторжение?

— Тогда еще более обидно, — вздохнул священник. — Обуздать вожделения и помыслы, уверовать и не дождаться. Что может быть горше?

Они замолчали, и Кононыкин не стал подходить к ним. Медленно он прошел по улице и вышел на дамбу, стелющуюся вдоль пруда. Углубившись в размышления, он шел по дамбе в серую пустоту. На востоке вставали исполинские тени, но Дмитрий боялся вглядываться в них. Каждый мог представить себе в этих тенях нечто знакомое по откровениям Иоанна Богослова.

В ивовых кустах по-над плотиной послышался негромкий говор, и это привело Дмитрия в чувство. На берегу, расставив ноги в резиновых сапогах, сидел Александр Петрович Степанов. Рядом с ним, вытянув хвост и немного похожую на лошадиную голову, плескался в воде хвостоглаз, заглядывающий в лицо Степанова всеми тремя глазами.

— Эх ты, дурашка, — говорил Степанов. — Мелочь это все, мелочь. Здесь такие сазаны водятся, что и не вытащишь порой, но их только на закидные взять можно. На вареную картофелину.

Хвостоглаз тихо урчал. Видимо, соглашался. Кононыкин улыбнулся и продолжил путь. Он не знал, куда идет и зачем, только осознавал, что должен идти, должен двигаться, потому что движение рождало ощущение продолжающейся вечной жизни. Надо было идти, пока не кончился завод у космической игрушки, именуемой Землей. В небе над его головой полыхали зарницы, раскатывались огненные шары, сверкали молнии — зыбко и призрачно в залитых утренним туманом сумерках, все вокруг дрожало от падающего с небес гула. Восток уже алел, высвещая четыре грозные исполинские фигуры, но точно так же горели и все остальные стороны света, словно солнце вставало сразу со всех четырех сторон. Срывались с небес, космато сгорая в атмосфере, звезды. Завывая, неслись к земле горящие обломки самолетов. И не понять было, то ли над просыпающейся Землей действительно шел бой с инопланетными силами вторжения, то ли грешники, убоявшиеся Страшного Суда, вступили в последний и страшный своей безнадежностью бой с воинством непостижимого неведомого Создателя, когда-то вдохнувшего в них столь яростный и непокорный Дух.

Волгоград, 1999 год

Примечания

1

С некоторой иронией.

2

Надо сказать, что штанов римские легионеры не носили принципиально и ко всем разгуливающим в этом предмете туалета относились пренебрежительно и даже с известным презрением.

3

«Сила доказательств определяется по их вескости, а не по количеству» (лат. поговорка).

4

Долг человеколюбия. Нет никакого спасения в войне (лат.).

5

От судьбы не уйдешь (лат.).

6

Блатное выражение, означающее судимого за хулиганство или схожего с ним по характеру.

7

Против серьезных болезней нужны сильные средства (лат.).

8

По когтям узнают льва. Так! (лат.)

9

Никто нерождается без недостатков. Ничему не следует удивляться, господа! (лат.)

10

Апрель.

11

Модии и юнгеры — соответственно меры объема и площади у римлян.

12

Гаруспики — римские жрецы, гадающие по внутренностям жертвенных животных.

13

Всякий разумный человек наказывает не потому, что совершен проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь (лат.).

14

Эргастусы — тюрьмы и казармы для рабов в римских имениях.

15

Пожалуй, в этой главе мы можем обойтись без перевода, если друг друга понимают герои, то их вполне может понять читатель. Особо непонятливым мы рекомендуем купить латинско-русский словарь или, на худой конец, сборник латинских крылатых выражений.

16

Большинство одолеет сказанное без перевода. Кого не исцеляют розги, исцеляет карцер, кого не исцеляет карцер, исцеляют розги. Мудрая мысль!

17

Доказано, что капусту древние римляне уже знали, а вот картофель им был не знаком, так как Америка тогда еще не была открыта, итальянцы ее не заселили и «Коза Нострой» заняты не были.

18

Или не берись, или доводи до конца! Делай, что делаешь (лат.).

19

Наказывают не за проступок, а для того, чтобы он не повторялся впредь (лат.).

20

Хорошая песня в переводе не нуждается!

21

В вечернем университете марксизма-ленинизма латынь, к сожалению, не изучали, иначе бы Скубатиев понял, что сказано сзади, а именно: «Гражданин! Не ходи, не будучи приглашенным!»

22

— Не ври! — сказано было Скубатиеву. Правильно сказано, чего, подлец, врешь, коли ангела узрел.

23

Ну, это без перевода понятно. А что еще скажет муж или, на худой конец, сожитель неверной жене?

24

Да у тебя совсем крыша поехала!

25

Сладко врешь!

26

Комбат, комбат! Батяня комбат! Не прятался ты за спины ребят! (Вольный перевод автора с латинского.)

27

Это у нас головные боли, а у греков и древних римлян — баттаризм.

28

Вот она, фантастика!

29

Разумеется, что наживать можно только имущество. Аргентарии же вообще в переводе не нуждаются.

30

Отхожее место. Так обычно в древности именовали бандитское дно, которое в наши дни становится крышей.

31

Нечто вроде наших магистров Черной и Белой магии. Предсказывают иногда, но чаще попадают пальцем в небо.

32

Слава Богу, данные устарели, поэтому за нарушение режима секретности и шпионаж в пользу враждебных держав автора уже не привлекут.

33

Не путать с иными похожими храмами. Автор в политику не лезет.

34

Римляне были интеллигентными людьми — все-таки на латыни изъяснялись. Как интеллигенты.

35

Черное море, между прочим, а не столица Африки!

36

Отступление от истины, которое немедленно заметят историки. На самом деле обычай снимать скальпы в индейские племена пришли от высадившихся европейцев. Не зря же сами индейцы говорили: «Все дурное — от белых!»

37

Воинская должность в римской армии, типа начальника отдела прокуратуры, который занимался самовольщиками и дезертирами.

38

Сторукие великаны, мифический образ.

39

Обычный способ самоубийства у римских воинов.

40

Сушеная саранча у жителей Малой Азии, как у нас сушеная вобла. Выдавали бы там пайки, без сушеных акрид не обошлись бы!

41

Территория современной Армении. Римляне служить там желанием не горели. И не зря!

42

Праздничный пирог.

43

Да не галдите, сам знаю, что римляне так не говорили. Дается приблизительный перевод, близкий нам по звучанию.

44

Ошибся прокуратор. Дед халдейского мага Мардука не с атаманом Кудряшом мануфактуру грабил, а после атамана, когда ее власти Царицына заново отстроили.

45

Упрощенное повествование, но и из него видно, что почитывал начальник Бузулуцкой милиции Библию, почитывал, хоть и в рядах партии состоял!

46

А не продавай баллисты персам, тогда и спать спокойно будешь!

47

Это, конечно, не показатель, только вот трудно сказать, откуда традиция пошла — платить так предателем: с Иуды или от нашей сегодняшней действительности? Сомнения берут, особенно сейчас, когда стало ясно, кто и кому, а главное — когда за предательство платил.

48

Песня группы «Алое пламя».

49

Эс триплекс — выражение, которое употреблялось римлянами для характеристики храбрости первых мореплавателей.

50

Пьер Луис «Песни Билитис», Париж, 1896 год. Весьма популярная штучка среди кокаинистов и лесбиянок революционного периода.

51

Ну, сами понимаете, послал он его. А потом презрительно добавил то, что на наш язык можно приблизительно перевести, как «щегол».

52

Так раньше называлась наука геология.

53

А что вы хотели? Актриса!

54

К сожалению, впоследствии посвящение Баюну Полосатовичу неведомые редакторы заменили на посвящение безликим и нейтральным товарищам, а вторая часть стихотворения бесследно исчезла. В полном варианте стихотворение публикуется впервые. Как признавался Баюн, ярлык «многолюба» в то время весьма коробил его, так как он был отчаянно влюблен в кошечку Мини, живущую у купчихи Пятипопиной, той самой, прошение об изменении фамилии которой когда-то рассматривал император Павел. Но слова из песни не выбросишь!

55

Купчиха Семипопина подала прошение на высочайшее имя об изменении фамилии на более пристойную. Император пребывал в меланхолии. Прочитав прошение, он хмыкнул и соизволил собственноручно написать на нем: «И в самом деле многовато. Достаточно будет и пяти!».

56

Все названия населенных пунктов и фамилии героев изменены, чтобы не привлекать к этим местам и людям какого-либо внимания. Герои книги и жители описанных в книге населенных пунктов и без того настрадались в войну и послевоенные годы.

Content

Сергей Синякин
Монах на краю Земли
(сборник)

Монах на краю Земли

Ленинград, октябрь 1937 года

Экибастузский лагерь. Декабрь 1946 года

Экибастузский лагерь. Октябрь 1949 года

Ленинград. Май 1954 года

Ленинград. Апрель 1955 года

Ленинград. Октябрь 1957 года

Ленинград. Июнь 1959 года

Ленинград. Апрель 1961 года

Казань, психиатрическая больница закрытого типа. Январь 1964 года

Деревня Андронцево близ Вологды. Октябрь 1936 года

Край Земли. 22 марта 1965 года

Кавказский пленник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Медная луна Славянская научная фантастика

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Бузулуцкие игры Фантастический роман

Часть первая Римский легион

Глава первая, в которой появляется римский легион

Глава вторая, в которой начинает действовать доблестная бузулуцкая милиция

Глава третья, о том, как к происходящему отнесся первый секретарь райкома партии

Глава четвертая, в которой римляне обживаются в Бузулуцке, объявляют набор служащих в легион и приступают к строительству терм

Глава пятая, в которой идут торжества по случаю открытия терм

Глава шестая, в которой рассказывается о вредоносных и приятных последствиях: последствиях пьянства и роковой ошибке немецкого шпиона

Глава седьмая, в которой говорится о любовных победах Гнея Квина Муса, языке человеческого общения и ловле карасей на кладбищенского червяка

Глава восьмая, в которой рассказывается о римских методах воспитания расхитителей и о том, как в райкоме партии решалась судьба легиона

Глава девятая, в которой районное начальство попадает в щекотливую ситуацию, в Бузулуцк направляется комиссия, а центурион наслаждается домашним уютом

Глава десятая, в которой рассказывается, как рождаются заговоры, мимоходом лягается Алан Чумак, описываются мечтания Плиния Кнехта и автор рассуждает о доступности простым россиянам блатной терминологии

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается о мучительных размышлениях бузулуцких руководителей и гениальном озарении председателя исполкома И. А. Волкодрало

Глава двенадцатая, в которой рассказывается об изменениях в жизни провинциального городка Бузулуцка, о создании Гладышевым аллеи Цезарей, о причинах плохого настроения корникулярия Феста, из-за чего очередной раз были наказаны Плиний Кнехт и Ромул Луций

Глава тринадцатая, в которой центурион Птолемей Прист рассуждает о религии, а затем объявляет Клавдии о своем скором отъезде на Игры, ведутся рассуждения о сущности командированных, а в Бузулуцк прибывает парткомиссия Царицынского обкома партии

Глава четырнадцатая, в которой комиссия из области приступает к проверке, а также рассуждается о направлениях в современной живописи и сообщается о музейном периоде жизни председателя парткомиссии Р. К. Скубатиева

Глава пятнадцатая, в которой повествуется, как влюбился Гней Квин Мус по прозвищу Челентано, приводятся строки из Вергилия, рассказывается о пионерах коммерции и рэкета на селе и о неожиданной стычке рэкетиров с римскими легионерами

Глава шестнадцатая, в которой римский легион с милиционерами уезжает в пионерский лагерь имени Дзержинского, а областная комиссия продолжает работать в кафе «Тихий Дон»

Глава семнадцатая, в которой в пионерском лагере центурион и начальник милиции обсуждают программу Игр, легионеры ходят без штанов и идет общее веселье, а Плиний Кнехт и Ромул Луций лелеют свои тайные планы

Глава восемнадцатая, в которой областная комиссия из кафе отправляется в гостиницу, Скубатиев идет на свидание и ночью встречается на улицах Бузулуцка с архангелами

Глава девятнадцатая, в которой легионеры и милиция отдыхают в пионерлагере им. Ф. Э. Дзержинского, начинаются Бузулуцкие Игры, начальник милиции наказывает сержанта Семушкина, а Плиний Кнехт едва не побеждает в отжиманиях

Глава двадцатая, в которой продолжаются Игры, играется футбольный матч и в чудный вечер на берегу Дона распеваются славные песни, а Гнею Квину Муссу снятся хорошие сны

Глава двадцать первая, в которой руководство района обдумывает антиримские планы, рассказывается о последствиях встреч Р. К. Скубатиева с небесными посланниками, а Ромул Луций и Плиний Кнехт задумывают ужасное преступление

Глава двадцать вторая, в которой Федору Борисовичу Дыряеву звонит областное руководство и над легионерами сверкают молнии закона, а Плиния Кнехта и Ромула Луция вновь наказывают за поведение, недостойное звания легионера

Глава двадцать третья, в которой появляется целитель и экстрасенс, а также рассуждается о возможности чудес

Глава двадцать четвертая, в которой рассказывается о семейной жизни центуриона и любовных терзаниях молодого легионера по кличке «Челентано», а районные власти ищут пути к спасению

Глава двадцать пятая, в которой Плиний Кнехт и его товарищ вновь подвергаются телесным наказаниям, а в райкоме продолжается заседание властей

Глава двадцать шестая, в которой легион идет на Меловую гору

Глава двадцать седьмая, в которой районное начальство исчезает, а легион остается

Партактив в Иудее

Глава первая, в которой легионеры мирно сидят и беседуют у ночного костра в ожидании ужина, а рыбаки становятся ловцами человеков

Глава вторая, которая рассказывает о том, как в город Иерусалим входит караван, и о событиях, происходивших в городе, и повествует о том, как просто вступить в преступный сговор

Глава третья, в которой рассказывается о прорицателе и его предсказаниях, рассуждается о пророчествах вообще

Глава четвертая, в которой рассуждается о форме Земли, рассказывается об истинных первооткрывателях Америки и о кровавых последствиях ее открытия

Глава пятая, в которой мы знакомимся с прокуратором Иудеи и узнаем в нем старого знакомого, впрочем, как и в его посетителе

Глава шестая, в которой римские легионеры патрулируют окрестности Иерусалима

Глава седьмая, в которой въезжает в город проповедник верхом на осле, и грядут великие события

Глава восьмая, в которой списывается баллиста, рождается хитроумная лазейка для всяких хозяйственников

Глава девятая, в которой друзья, хоть и не все, но встречаются вновь, а также рассказывается о неприятном открытии Иксуса Креста

Глава десятая, в которой оказывается, что Пасха — это праздник, но не для всех, выясняется, что отрекаются даже любя; злодейство замышляют первосвященники, а страдают, как всегда, их рабы

Глава одиннадцатая, в ней рассуждается об искусстве, о художниках и времени, в котором они творили, а также говорится о еще одной встрече, на которые оказалась столь богатой Малая Азия

Глава двенадцатая, в которой объясняются некоторые аспекты иудейской жизни времен римской оккупации, и появляется книжник Ана, в котором нетрудно узнать Ивана Акимовича Волкодрало

Глава тринадцатая, в которой арестованного пытаются всячески подбодрить

Глава четырнадцатая, в которой Иксус Крест размышляет о превратностях судьбы, а судьба привычно играет человеком

Глава пятнадцатая, в которой решается судьба Иксуса Креста, а также размышляется о роли личности в истории

Глава шестнадцатая, в которой продолжается наше повествование

Глава семнадцатая, в которой изучается дорога на Голгофу и разрабатываются планы спасения человека

Глава восемнадцатая, из которой становится понятным, что не так все было, совсем не так!

Глава девятнадцатая, в которой чудеса продолжаются, но уже в другом времени

Вместо эпилога

Тайная война в Лукоморске

Часть первая Принеси то, не знаю что

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая Иди туда, сам знаешь куда

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Особое подразделение Документально-фантастический роман

Предисловие

Глава первая Странная команда

Глава вторая Бои местного значения

Глава третья Высота

Глава четвертая Загадочный овраг

Глава пятая Операция «Тойфельхен»

Глава шестая Выхлопной патрубок и планшет

Глава седьмая Огонь ледяного ада

Глава восьмая Возвращение к своим

Глава девятая Оборотень

Глава десятая Гад летучий

Глава одиннадцатая Охота на змея

Глава двенадцатая Загадочный передатчик

Глава тринадцатая Жало резидента

Глава четырнадцатая Не все люди — сволочи

Глава пятнадцатая Таинственная батарея

Глава шестнадцатая Пропавшая деревня

Глава семнадцатая Необычное задание

Глава восемнадцатая Встреча в пути

Глава девятнадцатая Тихая Ладога

Глава двадцатая Прогулки по берегу

Глава двадцать первая Чьи в лесу шишки?

Глава двадцать вторая Размышления на кордоне

Глава двадцать третья Черное подворье

Глава двадцать четвертая Великолепная рыбалка

Глава двадцать пятая Возвращение в Ленинград

Глава двадцать шестая Мясная лавка

Глава двадцать седьмая Клопы

Глава двадцать восьмая Невероятное задание

Глава двадцать девятая Игры некромантов

Глава тридцатая Приказано — забыть

Глава тридцать первая Ночь и еще немного загадочного дня

Вместо заключения

Время Апокалипсиса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания