Сергей Синякин

Поезд в один конец

(сборник)

© ГБУК «Издатель», 2013

© Синякин С. Н., 2013

* * *

Грустные сказки

Кисть и краски

Маленькая повесть с большими преувеличениями

Глава первая

Когда ушли гости, Гоша Минин не помнил.

Сам он открыл глаза около одиннадцати и обнаружил, что лежит на продавленном диване и накрыт старым плащом, источавшим запах пыли. Рядом лежала куча какой-то одежды. Кажется, даже что-то женское валялось. Мастерская напоминала поле боя, с которого еще не убрали подбитые и сгоревшие танки. Гоша сел на диване, с ненавистью разглядывая пустые бутылки и остатки пиршества. Все это предстояло убирать. А кто еще будет убираться в его собственной мастерской? Хотелось пить. И не только.

Страшно было представить, что небольшая компания оказалась способна выпить такое количество спиртного. Гоша насчитал три бутылки из-под коньяка, две из-под водки и пять из-под шампанского. И это не считая пива!

Он встал, чувствуя, как дрожат ноги. Да что ноги! Все тело дрожало и желало немедленно поправить здоровье. Гоша подошел к столу и с досадой убедился в том, что все бутылки пусты. Он едва не застонал от отчаяния. Деньги еще оставались, но ведь это идти надо было! На стене висела одна из его любимых картин «Печальный натюрморт». Натюрморт изображал початую бутылку молдавского коньяка, раскрытую и поломанную на неровные кусочки плитку шоколада и несколько яблок с бананами в широкой вазе. Картина была написана так, что зрителю сразу становилось ясным — хозяин к столу не придет. Гоша постоял, тупо разглядывая картину. Голова раскалывалась. Уже не соображая, что он делает, Гоша протянул руку к картине, взял из нее бутылку коньяку, подумав, выбрал самое румяное яблоко и вернулся к столу. Коньяк пряно обжег внутренности. Неприятный привкус во рту пропал. Голова, правда, еще болела, но это казалось временным явлением, Гоша уже чувствовал, как с каждым глотком к нему приходит желание жить заново. Бросить свою пошлую и пакостную жизнь и начать все заново. Он выпил еще, налил в пустой стакан и отправился к дивану, чувствуя, как стихает боль в затылке. Стало хорошо. Он сел на диван, задумчиво оглядывая мастерскую, словно прикидывал, с чего ему начать свою новую жизнь. Сделал еще один небольшой глоток, и тут до него дошло…

В два шага он оказался около картины.

Композиционная основа натюрморта — бутылка коньяка исчезла. Вместо плитки шоколада и яблока на картине белели пустые пятна. С ужасом и восторгом Гоша Минин разглядывал картину, отхлебывая из стакана коньяк, налитый из бутылки, нарисованной им самим. Он протянул руку, чтобы взять еще одно яблоко, но пальцы наткнулись на неровные мазки краски. Картина была написана маслом, с нее невозможно было что-то взять. Просто невозможно! Гоша вернулся к столу, оглядел бутылку. Коньяка в ней оказалось чуть больше половины, этикетка желтела тоже самая обычная, молдавский «Белый аист», а шоколад, наломанный прямо в серебряной фольге, оказался вполне привычным, изготовленным на кондитерской фабрике имени Бабаева. Гоша сел на стул, взял в руки яблоко, понюхал его. Яблоко тоже оказалось обычным — глянцевое, желто-красное, оно и пахло яблоком. Помнится, пришлось долго выбирать яблоки на базаре, чтоб они вписывались в задуманную цветовую гамму. Но сейчас… Он разрезал яблоко на несколько долек, сунул одну в рот. Обычное яблоко — сочное, сладковато-кислое, ничего особенного в нем не было.

На диване кто-то завозился.

Гоша обернулся. На диване, свесив голые стройные ножки, сидела смазливая девочка лет семнадцати, задорно курносая и с рыжей челкой.

— Привет, — хрипловатым со сна голосом сказало юное создание. — Выпить есть?

Девочка прошлепала босыми ногами по линолеуму, уселась рядом и плеснула в ближайший к ней пустой стакан коньяку. Она была без юбки, и узенькая полоска трусиков наводила на грешные мысли.

— Вообще-то ты жуткий свин, — сказала она. — Храпишь, как конь. На женщин внимания не обращаешь. Пьешь вот в одного.

— Ты кто? — Гоша вгляделся в ее тронутое конопушками лицо и не вспомнил.

— Здрасьте! — девочка залпом выпила. — А кто мне вчера весь вечер в любви объяснялся?

— Не помню, — искренне сказал Гоша. — Нет, серьезно, зовут тебя как?

— Викой, Викой меня зовут! — уже немного сердито сказала девочка. — Вот, блин, вчера руки целовал, портрет написать грозился, а сегодня и не помнишь ничего. Может, тебе память отшибло? Ты вчера лбом о шкаф так долбанулся, что дверца с петель слетела. Ты что, и в самом деле ничего не помнишь?

Гоша уныло помотал головой.

— Вот, блин, — сказала девочка. — Говорила мне мама, никогда не связывайся с художниками, поэтами и футбольными фанатами — от них одни неприятности. Ты же меня рисовать собирался. Хочешь меня нарисовать?

— Пожалуй, что нет, — сказал Гоша.

— А трахнуть? — спросила Вика и призывно облизала губы. Не иначе третьесортных американских фильмов насмотрелась.

— Лучше помоги убраться, — мрачно сказал Гоша. — Нет, больше ни одной пьянки в мастерской. Придут, нагадят, а убираться всегда хозяину.

Ворчал он больше по привычке, не в первый раз такое происходило, и каждый раз Гоша зарекался выпивать в мастерской. Вика встала и пошла к дивану. Выдернув из кучи тряпок, под которыми они спали, короткую юбочку, девочка принялась деловито надевать ее.

— У тебя вода-то есть? — спросила она.

Сам бы Гоша убирался дня три, докуривая чужие бычки, а женщина сделала все за час, и при этом не просто сделала, а убралась капитально, даже линолеум протерла тряпкой, отчего в мастерской все заблестело, словно и в самом деле чисто было.

Пока она убиралась, Гоша пытался честно вспомнить, было у него с этой самой Викой что-нибудь такое ночью, но так и не вспомнил.

— Ты мне выпить оставил? — спросила Вика, возвращаясь за стол.

Они разговорились.

Девочка училась в физкультурном институте и оказалась немного старше, чем выглядела. Двадцать два ей недавно исполнилось. И ничего у них ночью не было, они даже легли сначала в разных местах, только ночью Вике стало холодно, вот она и перебралась на диван, чтобы согреться немного.

— Только ты даже не проснулся, — сказала Вика. — Блин, юбку с меня стянул, сунул ее себе под голову и снова стал хоря давить. А храпишь ты, Минин, жутко! Я уж тебя и щипала, и пинала, и носок под нос совала — бесполезняк! Коньяк-то откуда? Я вчера, когда замерзла, все облазила и ни фига не нашла.

— Из заначки, — сказал Гоша и вновь вспомнил происхождение коньяка. Возбужденно вскочил, стал осматривать натюрморт. Все оставалось по-прежнему на картине: три белых пятна разной формы там, где стояла бутылка, где лежал шоколад и круглое белое пятно в вазе с яблоками.

— Слушай, — сказала из-за спины девочка Вика. — Это так задумано или ты просто недорисовал?

— Слушай, — сказал Гоша. — Ты всегда так много говоришь?

— Могу и помолчать, — обиженно сказала девочка. Подумала и предложила: — Пошли на диван?

Около двух она ушла. Перед этим долго возилась у зеркала, доставая из косметички разную косметику, чтобы разрисовать лицо. Посмотрела на себя в зеркало, хихикнула довольно, подошла к Гоше и чмокнула его в нос.

— Вообще-то ты ничего, — довольно сказала она. — А то ведь я даже подумала, мама дорогая, импотент попался. А ты прям виагра какая-то! Сильвестр Сталлоне[1] до Голливуда! Не скучай, я через денек забегу, завтра не могу, мне экзамен по спортивной психологии сдавать!

Гоша лег на диван, слушая, как стучат ее каблучки по каменным ступенькам узкой лестницы, ведущей в подъезд. Кажется, Вика даже напевала. А что, все нормально, ночь погудела в веселой компании, утречком любовью позанималась, психологическую разгрузку себе устроила, можно и экзамен идти сдавать.

И все-таки как это произошло? Нет, не Викой, с ней все ясно было, нормальная девчонка, которая борется со скукой всеми доступными ей методами. А вот как он сумел взять коньяк с картины? Гоша подошел к висящему на стене натюрморту, поковырял пальцем краску. А может, все это ему только привиделось? Нельзя ведь взять из картины коньяк, да еще пить его на пару с девушкой, закусывая нарисованным шоколадом! Бред! Расскажи такое кому-нибудь — обсмеют!

И тут он почувствовал, что в мастерской пахнет маками.

Густой такой стоял запах, словно поле рядом цвело. И Гоша Минин знал, что это за поле. Рядом с натюрмортом на стене весела картина, которая так и называлась «Мак цветет». Большое поле цветущих красных маков. Мечта наркомана.

И Гоше вдруг так захотелось погулять по цветущему лугу!

Он подошел к картине. На картине был луг, полный цветущих огромных маков. Дальше зеленела полоска леса и возвышались зеленые горы Тянь-Шаня. Красивая была картина, причем нарисована с натуры. Помнится, в тот год Саня Климан отправился на заготовки. Он с друзьями часто на них отправлялся — то в Чуйскую долину, то на Тянь-Шань. В этот раз он и Гошу поехать уговорил. Красота горных долин так поразила Минина, что он написал пять или шесть картин, из которых оставил себе лишь эту, с цветущим маком. Остальные были довольно удачно проданы на Аллее Борцов в центре Царицына, где по традиции выставлялись живописцы и мастера народного промысла, а также продавали свои самиздатовские сборники непризнанные поэты.

Сейчас, глядя на свою картину, Гоша ощущал прохладный ветерок, который доносил густой запах мака. Захотелось прогуляться по лугу. Желание было столь нестерпимым, что Гоша, глупо наклонившись, чтобы не зацепить об обрез голову, сунулся в картину. Тело ощутило пустоту, и он полетел на прохладную траву, а когда встал, то обнаружил, что стоит на лугу в окружении цветущих маков, а в воздухе был прорезан прямоугольник размером с картину, и в этом прямоугольнике просматривалась его собственная мастерская с продавленным диваном, длинным столом и висящими на стенах картинами. Вот так, значит! Он восторженно вздохнул. Оказывается, надо было захотеть. Очень сильно захотеть и все.

Он неторопливо побрел по маковому полю, потом наклонился, сорвал красный цветок, понюхал его.

— Мужик! — окликнули его. — Ты чего здесь ходишь?

Он обернулся.

На опушке ближнего леска стояли два здоровяка, подозрительно рассматривая его. У одного за плечами торчал ствол автомата.

— Я спрашиваю, ты чего здесь вынюхиваешь?

— Красиво, — сказал Минин.

Здоровяки заржали. Потом один из них негромко сказал другому:

— Я же говорю, наведет он на нас ментов. Или сам мент. Под дурака косит. Слышь, мужик, — приказал он, — иди сюда!

— Гапон, — вдруг сказал второй здоровяк, — а я его знаю. Помнишь, в прошлом году одна шустрая компания у нас половину поля оборвала? Гадом буду, он в той компании тусовался!

Гоша почувствовал недоброе. Бросив смятый цветок, он сделал несколько шагов от охранников поля.

— Греби сюда! — рявкнул второй здоровяк и потянул с плеча автомат.

— Спокойнее, Гапон, спокойнее, — сказал его товарищ. — Не пали, шума много будет. Ну ты сам посмотри, куда этот хиляк денется?

И тогда Гоша побежал. Сзади заулюлюкали, затопали, но Минин не оглядывался, он точно знал, оглянется — пропадет.

И успел.

Схватился за обрез картины, выпрыгнул в мастерскую с трясущимися руками, пересохшим ртом и безумным взглядом:

— А если и здесь найдут?

Торопливо перевернул картину рисунком к стене. Пусть отражается! Не станут же они себе лбы о бетон расшибать!

Коньяка в бутылке оставалось немного, хватило всего на глоток, но и этого было достаточно, чтобы прийти в себя. Через некоторое время Гоша уже улыбался, мысленно прикидывая открывающиеся перспективы. Надо было только очень сильно захотеть. И быть осторожным.

Глава вторая

Домой Гоша Минин ходил неохотно.

Была бы его воля, он так бы и жил в мастерской. А что там делать, в пустой квартире? После того как умерла мать, квартира вообще казалась Гоше чужой. И жрать дома постоянно нечего было. Откроешь холодильник, почешешь темя и пойдешь на кухню пить чай без сахара. Но сейчас он был при деньгах, два пейзажа выгодно продал, поэтому накупил в магазине всяких вкусностей, едва ручки у кулька не отрывались, и пошел через сквер домой — так ближе. В почтовом ящике лежала открытка от устроителей какой-то выставки в Саратове. Гоше предлагали выставить свои работы, но это значило, что провоз картин пришлось бы оплачивать из своего кармана и охрану их обеспечивать тоже. Поэтому Минин только поглазел на цветную картинку, порадовался за родную российскую полиграфию, которая стала работать на порядок выше, чем в прежние времена, и сунул открытку в кулек с продуктами. В лифте как всегда пол чернел от шелухи семечек, кнопка седьмого этажа была оплавленной, а на стене шкодливая рука изобразила лозунг: «Да здравствуют скинхеды всех стран и народов!», а под лозунгом чернел невнятный рисунок: не то скины любовью стоя занимались, не то пытались построиться в одну шеренгу и теперь выясняли, кто из них выше.

В двери белела записка.

Оказывается, еще вчера приходил Соломон Георгиевич Гоц, которому Минин вот уже полгода должен был пятьсот баксов. Соломон Георгиевич в самых учтивых выражениях, имеющихся в его родном языке (в переводе, разумеется!), укорял Гошу в забывчивости и недержании слова, а в P. S. простыми русскими словами объяснял, что он сделает, если Гоша не отдаст долг до конца недели. От этого записка Гоца напоминала знаменитое письмо запорожских казаков турецкому султану, но в отличие от них Соломон Георгиевич не шутил: он, если чего и обещал, всегда выполнял в указанные им сроки и со всей добросовестностью.

Гоша вошел в пустой гулкий коридор, ремонтом которого мечтал заняться вот уже третий год, прошел на кухню, поставил кулек на стол, включил стоящий на холодильнике портативный телевизор.

Показывали новости.

Ничего особенного не случилось, только в Москве какие-то художники устроили антирелигиозную выставку: ну, там, Мария Магдалина с Иисусом, опять же Христос с бичом в руках изгоняет торгашей из храма, распятие с Адольфом Гитлером, а рядом такое же — но с распятым Сталиным, и другие штучки в том же духе. Верующие, конечно, возмутились, их инициативная группа пришла на выставку и пронесла несколько ведер краски, начали все обливать краской, художники вступились за свои творения. В общем, славная получилась заварушка, кому-то в ней проломили голову, еще одному сломали руку сразу в трех местах, милиция, разумеется, вмешалась, отчего количество пострадавших сразу удвоилось. После этого Минин почему-то сразу вспомнил угрозы Соломона Георгиевича и пошел в коридор, чтобы позвонить ему по телефону.

Соломон Георгиевич конечно же его звонку очень обрадовался, начал уверять, что всегда считал Гошу Минина глубоко порядочным человеком, а на некоторые лишенные политкорректности обороты из своей записки просил не обращать внимания, потому что уже второй день страдает повышенным давлением и оттого стал излишне раздражительным. Потом осведомился, когда сможет забрать свои деньги.

— Да хоть сейчас! — сказал Гоша.

— Прямо сейчас? — с некоторым сомнением переспросил Соломон Георгиевич. — Да и в самом деле, зачем откладывать, если возможность появилась. Ждите, Гошенька, через полчасика я уже буду у вас.

Гоша даже успел перекусить.

Соломон Георгиевич вошел в квартиру веселый, оживленный, доброжелательный, в шикарном костюме.

— Гоша, Гоша, — с легкой укоризной сказал он. — Вечно вы пропадаете, исчезаете неизвестно куда, заставляете людей волноваться и переживать за вас. Где вы были, Гоша? Чем занимались?

Минин достал деньги.

— Должок, Соломон Георгиевич, — сказал он. — как говорится, долги вещь священная, а долг другу — вдвойне.

Гоц взмахнул рукой, словно хотел укорить хозяина в излишней меркантильности, но странное дело — именно в этот момент деньги перешли к нему, и Соломон Георгиевич небрежно сунул доллары в нагрудный карман.

— Собственно, это мелочи, — Соломон Гоц улыбнулся. — Но где вы пропадали?

— Так, — небрежно сказал Минин. — Была одна шабашка. Ничего интересного, но хорошо заплатили. Выпьете, Соломон Георгиевич?

— Вы это мне? — Соломон Георгиевич взмахнул руками. — Гошенька, вы же знаете, что я уже пятый год не брал в рот спиртного! Это же медленная смерть, дорогой мой. Я уже не в том возрасте, чтобы пить все, что предложат. — Он взял в руки бутылку, посмотрел на этикетку. — Что же, неплохой коньяк. Вы не поверите, одно время «Белый аист» стал такой дрянью, словно крепкий чай разбавляли некачественным спиртом. А сейчас весьма, весьма… У вас рюмочка найдется? Только не стакан, — он испуганно взмахнул руками. — Что вы, дорогой мой, разве можно пить хороший коньяк из стакана! — он сделал глоток, посмаковал напиток. — Да, весьма, весьма, молдаване научились ценить свое достоинство. — Поставив рюмку, посмотрел на часы. — Дорогой мой, я прошу вас великодушно меня извинить, но сами понимаете — дела, дела! Придется вам пьянствовать в одиночку, только не увлекайтесь, Гоша, неумеренное употребление спиртных напитков может весьма и весьма повредить здоровью человека. А вы еще так молоды!

Проводив Соломона Георгиевича, Гоша испытал облегчение.

До вечера он бездельничал.

Телефон не трезвонил, как это бывало в другие дни, в двери никто не ломился. Словно мир забыл о существовании Минина, и Гоша был благодарен миру за это. Он посмотрел телевизор, но это скоро наскучило. Гоша старательно отгонял от себя мысль о случившемся утром, но попробуйте не думать о том, что потрясло вас и было фантастически невероятным. Ну, представьте себе, что вы беседовали с инопланетянином, а теперь стараетесь не вспоминать об этой встрече. Бьюсь об заклад, что у вас ничего не получится. Хотелось поскорее узнать пределы открывшихся возможностей. Гоша повозился на диване, потом приблизился к телевизору и попытался проникнуть за экран, но ничего хорошего из этого не получилось. Становилось очевидным, что возможности были ограничены, возможно, картинами, и, что еще более вероятно, теми картинами, что написал он сам. Но чем больше Гоша Минин думал об этом, тем большие сомнения он испытывал. Возможно, все это было лишь фантазией, рожденной пьяным воображением. Проверить все это можно было только одним способом.

В двадцать часов десять минут Гоша Минин открыл двери своей мастерской.

Глава третья

В двадцать часов двадцать семь минут он прыгнул в картину.

Здесь было величавое спокойствие. Дул ветерок, пригибая ковыль, светило солнце, под солнцем золотилось бескрайное пшеничное поле. На краю поля застыл рыжий комбайн. Рядом на небольшом пригорке стоял хмурый мужчина в спецовке и, согнув руку козырьком, вглядывался в горизонт, к которому уходила проселочная дорога.

— Э-э… здравствуйте, — выдавил от неожиданности Гоша.

Комбайнера он немного знал. Он сам его рисовал к выставке тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Он прозвал его Иваном Ивановичем, а сама картина называлась «В ожидании запчастей».

Иван Иванович хмуро глянул на него, что-то буркнул себе под нос и снова уставился вдаль.

— Запчасти ждете? — успокаивая рвущееся от восторга дыхание, спросил Минин.

Иван Иванович снова подозрительно посмотрел на него.

— Тебе-то что? — спросил он. — Из района, что ли?

— Да художник я, — сказал Гоша. — Я же вас рисовал, помните?

Иван Иванович вгляделся еще внимательнее и скупо улыбнулся.

— Точно, художник. — И пожаловался: — Третий час этих козлов жду. Поехали на мотоцикле и с концами.

— За запчастями? — снова спросил художник.

Иван Иванович печально засмеялся.

— Где их брать, эти запчасти? «Сельхозтехнику» развалили, управление вообще на ладан дышит. За водкой они поехали, мил человек, за водкой!

И тут где-то вдали затарахтел мотор и показался легонький пыльный смерч, который медленно приближался.

— Едут, — одобрительно сказал Иван Иванович и повернулся к Минину: — Ну что, художник, присядешь с нами?

Вообще-то в хорошей компании можно было и посидеть. Гоша остался.

И проснулся глухой ночью на диване своей мастерской. Как он выбрался из картины, Гоша не помнил. Из освещенного прямоугольника картины слышалась пьяная песня. Там светила луна, освещая нетронутое пшеничное поле и стоящий на прежнем месте комбайн. Компании не было видно. Наверное, за комбайном укрылись.

Гоша прошел по мастерской, ступая по холодному линолеуму ногами в носках. Хотелось пить. Как-то незаметно Минин оказался рядом с незнакомой ему картиной, мерцавшей зеленоватым цветом. Картина явно была не из его мастерской. Он осторожно заглянул в нее и увидел страшного зеленоватого вурдалака, который ответно глянул на него с интересом и ожиданием. Гоша почувствовал сухость во рту и слабость в ногах, захотелось броситься на диван и прикрыться подушкой. Но диван был далеко, а подушки на нем и вовсе не было.

— Мня… — растерянно сказал художник.

И понял, что смотрится в зеркало.

Вот так люди и рождаются во второй раз — с облегчением и обретением душевного равновесия.

Рядом с зеркалом висела еще одна картина Минина. Из нее слышался задорный смех и плеск воды. В картине купались женщины. Купались и разговаривали между собой.

— А я тебе так скажу, — окая, сказала одна из купальщиц. — Пута-нить — тоже работа, причем высокооплачиваемая. Зря ты Зойку хаешь. Ты на себя посмотри — баба красивая, а ведь сохнешь, вянешь и пропадаешь в нашей Бурчаловке. А Зойка молодец, она и денежки заработает, и натрахается в свое удовольствие. А ты будешь горбиться да бумажную пыль глотать в своей библиотеке за семьсот рэ.

Минин вспомнил картину. «Старшеклассницы на пруду» она называлась. Нет, местечко было отличное, композиционно выстроенное, и вода в пруду, наверное, теплая. Но лезть в картину сейчас, с бодуна и неодетым, он не рискнул, хотя старшеклассницы, которых он, помнится, писал невинными девицами, речи вели скабрезные и соблазнительные.

Гоша подошел к перевернутой картине и прислушался. Тихо. Он осторожно перевернул картину красками наружу. На холсте цвели маки. Все было, как обычно. Впрочем, не совсем. Следов тяжелых ботинок на лугу он не рисовал. Здоровяки подходили сюда. Быть может, они даже заглядывали в мастерскую.

Он снова повернул картину холстом к стене, дошел до дивана, присел и закурил. Чудеса, как ни странно, работали. Вот только старшеклассницы на пруду… Сам Гоша рисовал чистых деревенских девочек, он и не подозревал, что у них могут быть такие мысли.

Получалось, что нарисованные им картины жили по своим правилам. В некоторые из них даже соваться опасно было.

Глава четвертая

Вика ворвалась в его жизнь так же стремительно, как отдалась ему на старом продавленном диване. Особым умом она не блистала, но проявляла разумную житейскую осмотрительность. Гибкая, стремительная, с маленьким рюкзачком, она появлялась в мастерской, оживляя ее своим присутствием. Гошу она называла исключительно по фамилии.

— Слушай, Минин, пойдем сегодня в НЭТ. Говорят, там забойную вещь показывают, по мотивам Дрейзнера. — Драйзера, — поправлял Минин.

— Ну Драйзера, — легко соглашалась она. — Пошли, а? Ну чего ты сидишь, все мажешь, мажешь… Нет, ты вообще-то нормальный художник, но нельзя же целыми днями рисовать, надо ведь и отдыхать иногда. А ты рисуешь да валяешься со мной на этом диком диване. Или пьешь с друзьями. Минин, пошли?

У нее как-то легко получалось уговаривать. И они шли в НЭТ или муз-комедию, или сидели в аристократическом кафе «Бастион Сен-Жермен», где выступали звезды эстрады с небольшими приватными концертами.

— Нет, я, конечно, понимаю, что плохо развита, — очаровательно улыбалась Вика. — Зато я гибкая. Хочешь, мостик сделаю? Или сальто с места? А эти коровы из стриптиза только задницами и сиськами трясут. Не понимаю, чего на них мужики пялятся? Вот ты, Минин, скажи, что ты в них находишь? Чего в них такого, чего у меня нет?

— У тебя все есть, — улыбался Минин. — Даже больше, чем у них.

— Я серьезно, — надувала губки Вика. — А ты смеешься. Чего у меня больше? Мне такую задницу растить и растить. Нет, Минин, скажи, у меня ведь фигурка лучше? Только честно, без трепа!

Иногда Гоша дарил ей букеты цветов.

Он их рисовал сам, поэтому цветы в букетах иногда выглядели фантастично. Когда он впервые преподнес Вике букет роз, девчонка зарделась, уткнула носик в цветы.

— Это ты мне? Ох, Минин, балуешь ты меня! А красивые какие! Слушай, Минин, ну зачем ты так потратился? Купил бы букетик фиалок. А вообще я цветы люблю. А уж такие! — и, счастливо улыбаясь, чмокнула Гошу в губы. — Балдеж!

Ночью, зябким лягушонком лежа рядом с Гошкой, она рисовала у него на груди узоры тоненьким пальчиком.

— Знаешь, Минин, мне с тобой так спокойно. Ты не думай, я за тебя замуж не рвусь, просто мне нравится, как ты за мной ухаживаешь. Такие цветы даришь, обалдеть! Поехали завтра за Волгу? Побродим по лесу. Знаешь, я люблю ходить по лесу. Идешь, зеленые кусты вокруг, на них, блин, пауки паутину свою плетут. А утром на паутине роса капельками. Слушай, Минин, поехали, может, ты тогда такую картину нарисуешь!

— Напишешь, — поправлял ее Гоша.

— Да какая разница, — тихо смеялась Вика. — А потом у тебя ее купят за миллион баксов, и мы поедем в Африку. Возьмешь меня в Африку? Блин, всю жизнь хотела на слонов и обезьян посмотреть. И еще крокодилов.

И утром они ехали в заволжский лес, бродили среди дубов, кидали камни в ерик, купались, занимались любовью в нежном осиннике, смотрели в небеса. Времени на прежние выпивки как-то уже не хватало. Компания потихонечку рассосалась, но Гоша Минин об этом не особенно жалел.

Иногда, когда Вики не было, он отправлялся в картину «В ожидании запчастей», где все было по-прежнему. Это он, Гоша, думал, что механизаторы ждут запчастей, на самом деле они своего человека в сельпо за водкой гоняли.

— Слышь, Гошка, — строго сказал комбайнер Иван Иванович. — Пора бы и честь знать. Раз посидел на халяву, другой… Проставляться не думаешь?

— А как же! — пообещал Минин.

— Смотри, — предупредил мотоциклист Коська, который ездил за водкой. — Другой раз с пустыми руками и не появляйся!

От поля подошел штурвальный Веня, размял пальцами колос, озабоченно сказал:

— Осыпается уже, Иван Иванович! Боюсь, без зерна останемся.

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал Иван Иванович. — Допил, гад, водку?

— Так ее там всего стопочка и оставалась, — сказал штурвальный Веня. — И теплая она уже была. Я уж потом и сам жалел, что глотнул.

— Да откуда же ей холодной взяться? — рассудительно прикинул Иван Иванович. — Чай, в магазине холодильников для нее нет.

— Я принесу, — пообещал Минин.

А потом они сидели у края поля, курили сигареты Минина и разговаривали о разных житейских делах. Деревня, в которой жили Иван Иванович и его подручные, называлась Касимово, с каждым годом людей в ней оставалось все меньше, но не потому, что народ мер, многие просто уезжали, не видя никаких перспектив в сельской жизни. «Это не мы пьем, — втолковывал Иван Иванович. — Это душа требует! В шестидесятые годы у нас, почитай, почти пятьсот дворов было, а сейчас хорошо, если сотня осталась. А сколько домов без людей стоит! Скоро вообще деревня помрет. Врачи к нам не едут, ежели хворь какая, то приходится в райцентр добираться. А школа у нас восьмилетняя, потом дети в интернате учатся. Такие дела. У вас там, в городе, и не знают ничего про наши дела».

И купальщицы говорили о том же.

— Скучно у нас, — сказала старшеклассница Нина.

Минин старался не смотреть на ее ноги и грудки, тугими мячиками выпирающие из бюстгальтера бикини.

— Я как школу закончила, — сказала Нина, — сразу в библиотеку работать пошла. Не в доярки же! А здесь зарплата такая, что удавиться хочется. И мужиков у нас в деревне нет, одни пьяницы. Мать талдычит: замуж пора, замуж пора! А за кого выходить? За Петю Сорокина, который двадцать четыре часа в сутки не просыхает? За Лешу Косоротова? Так он дебил настоящий, на его улыбку достаточно поглядеть, чтобы понять, как ты с ним жить будешь. Тошно, Гоша!

— Так уезжай, — посоветовал Минин.

— А куда? Мать болеет, отец, как ему ногу на пилораме отрезало, пьет постоянно. Легко сказать, уезжай. Для того чтобы устроиться, деньги нужны. А где их взять?

— Работать пойдешь.

— Кем? — вздохнула Нина. — Специальности у меня нет никакой, а в городе, говорят, только за квартиру почти три тысячи, а может, и по-более платить надо. Тогда уж точно на панель придется идти, как Зойка Михайлова.

Минину Нину жалко было, но вот как ей помочь, он даже не представлял, а потому к купальщицам заглядывал редко.

Мастерская его заполнилась незаконченными натюрмортами. И только Минин знал, что они были вполне законченными — иначе где бы он брал хорошее вино и отменные фрукты, которыми угощал Вику? Больше всего она любила большие желтые в коричневую крапинку груши, которые таяли во рту, оставляя после себя сладость и привкус ситро «Дюшес».

— У нас во дворе такие росли, — смеялась она. — А груша была высокая, я раз полезла на дерево и навернулась с самой верхотуры. Даже шрам остался, посмотри!

И Минин смотрел, а потом принимался целовать маленькую белую полоску шрама на твердом стройном бедре, а сами знаете, куда в конце концов такие поцелуи заводят. Не вам мне это объяснять, взрослые ведь люди.

Отдышавшись и постепенно приходя в себя, Вика вытирала благодарные слезы, шептала:

— Минин, я сегодня водолазочку в «Минимаксе» видела обалденную. Знаешь, как ты бы в ней смотрелся! А потом тебе еще надо трубку купить. Я читала, все художники трубки курили. И Симонов тоже.

— Так он поэт, — возражал Гоша.

— Да я знаю, я его книжку читала. «Жди меня» называется. Знаешь, какие у него ловкие стихи? Блин, слезу выдавливают. А в самом конце книги фотографии. Он молодой, ну такой лапочка. И с трубкой, блин, во рту.

— Слушай, Вика, — удивлялся Минин. — Ну какой из тебя тренер? Ты сама еще девчонка.

Девочка забрасывала ему на живот белую ногу, заглядывала в глаза, возражала:

— Ты меня, Минин, совсем не знаешь. Я ведь и строгой могу быть! — и командно звонким голосом приказала: — Минин, к снаряду! Приготовиться Мирзозюкину!

— А кто это такой, Мирзозюкин? — наваливаясь и ревниво ища губы, спрашивал Гоша.

Вика со счастливым смехом уворачивалась, потом смирялась, сама подставляла губы и после затяжного поцелуя с легкой одышкой шептала:

— Откуда я знаю? Это я сама придумала. Правда, ведь гадкая фамилия? Мирзозюкин!

Замирала, глядя Минину в глаза.

— Минин, что ты делаешь? Перестань! Я знаешь, как устала! На мне словно весь день воду возили, — и тянулась к нему губами, закрыв глаза. — Ну хорошо, хорошо, только в последний раз, мне завтра четыреста метров в зачет бежать!

Глава пятая

В квартиру Минина Вика вошла тоже буднично и обыкновенно.

Вошла, огляделась по сторонам, укоризненно посмотрела на Гошу.

— Слушай, Минин, ты когда здесь последний раз убирал? У тебя даже на полу слой пыли!

Переоделась в его старую рубаху и принялась за уборку.

Рубаха ей была как платье.

Минин сидел на тахте и с удовольствием смотрел на подругу, боясь себе признаться, что он привык уже к ней, так привык, что просто не может без нее. А она кружилась по комнатам, что-то задорно напевая, сдувая со лба постоянно падающую вниз челку, и прямо на глазах происходило чудо — впервые после смерти матери в дом входили порядок и чистота.

— Минин, у тебя «Абсолют» есть? — крикнула она с кухни.

— Какой еще абсолют? — удивился Гоша.

— Ну, которым посуду моют. Ты же, блин, их года три только споласкивал, их даже в руки противно взять!

Пришла усталая, раскинулась на диване, забрасывая голые ноги Минину на колени.

— Ну ты, Минин, унавозился! Аж взопрела! — дрыгнула ногой, отгоняя назойливую, как муха, руку Гоши. — Отстань! Мне сейчас ванную принять надо. У тебя там шампунь какой-нибудь есть? Я что-то не видела. Мне вообще-то итальянский ужасно нравится, «Леди Яблоко» называется.

«Надо нарисовать, — подумал Минин. — Только перед этим зайти в магазин и посмотреть, как он выглядит».

— Я вчера курсовую работу написала, — сказала Вика, глядя в потолок. — Музыкальная ритмика как элемент тренировки.

— И как? — осуществляя легкую разведку пальцами, спросил Гоша.

— Еще не проверили, — Вика села, сбрасывая ноги на пол. — Все. Не лезь. Я в ванную пошла. А ты подумай, что есть будем. Я ведь проголодалась, когда всю эту грязь выносила!

И унеслась в ванную, дробно стуча босыми пятками спортивных ножек по паркету полов. В ванной зажурчала вода, потом зашумел душ, слышно было, как Вика напевает что-то из репертуара Аллы Пугачевой. Минин с улыбкой посидел на диване, потом встал и пошел на кухню. Там все сияло чистотой, даже тарелки были вымыты до хруста. Он полез за холодильник, достал бутылку «Божоле» урожая тысяча семьсот двадцать третьего года, которую он подсмотрел в музее вин и нарисовал в два вечера. А в холодильнике давно уже томились фрукты, розоватая семга и форель, сыр, коробка конфет «Ассорти», огромные и зеленые польские яблоки и крапчатые бананы из Гвинеи-Биссау. Все это заняло свое место на столе и выглядело так празднично, так красиво, что Минин пожалел об отсутствии у него бокалов, в которые всегда полагалось наливать вина.

— Минин! — позвали из ванной. — Будь другом, притарань мне рюкзачок!

С рюкзачком подруги в руке Гоша подошел к дверям ванной.

— А зачем он тебе?

Дверь открылась, и его встретили сияющая улыбка, гордо вздернутый нос и темные от воды волосы.

— Как это зачем? — удивилась Вика. — Там у меня свежие трусики лежат! Слушай, Минин, ну раз уж ты здесь, может, ты мне спинку потрешь?

Позже уже, за столом, сидя в любимой рубашке Минина и разглядывая выставленное Гошей гастрономическое великолепие, растроганно сказала:

— Ну, Минин, ты даешь! Умеешь ты устроить девушке праздник!

Встала, обняла Гошу со спины сильными руками в редких веснушках, нежно поцеловала в ухо.

— А постель ты постелил? — и разочарованно вздохнула: — Ну вот, блин, я так и знала!

Ночью они стояли на балконе и смотрели на звезды.

— Знаешь, Минин, — доверительно сказала Вика, уютно устраиваясь под его рукой. — Вот было бы хорошо, если бы был такой остров, на котором бы жили только хорошие люди, и у нас там имелся свой дом. Мы бы ходили к другим в гости, купались бы в море, и ты рисовал бы свои картины. А я бы учила негритят спортивной гимнастике и акробатике. Мне надо за жизнь обязательно воспитать чемпиона мира или Олимпийских игр, чтобы не говорили, что я зря училась в институте. Только надо, чтобы обязательно на острове росли бананы и яблоки, я их ужасно люблю!

«Надо обязательно написать, — сонно подумал Минин. — Остров и океан».

Вика птичье клюнула его снизу в подбородок.

— Слушай, Минин, я уже замерзла. Ты можешь донести меня до кровати? Ты ведь не слабак, да?

Кто бы после таких слов признался, что он слабак?

Глава шестая

Соломону Георгиевичу Гоцу Вика понравилась.

— Хорошая девочка, — вытирая усы от вина, сказал он. — Вы за нее держитесь, Гошенька, без нее вы пропадете. Хорошее вино! Что это?

Долго и уважительно рассматривал бутылку из-под «Божоле», потом поднял на Гошу проницательный взгляд. Такой бывает лишь у жуликов, милиционеров и дельцов, но кто в наше время скажет, что это не одно и то же?

— Забурели, Гошенька, забурели, — констатировал старик. — А у меня к вам предложение. Есть командировка в район области. Местные власти хотят художественно оформить свой Дом культуры. Деньги у них есть, так что работать в долг не придется. Хотите взяться? Из уважения к вам предлагаю шестьдесят процентов. Соломон Георгиевич Гоц давно работал в культуре, эксплуатируя молодые таланты и тех, кто по простоте своей душевной не мог себя подать.

Гоше Минину частенько приходилось батрачить на него, но никогда еще старик не был так щедр.

Но Гоше это было не нужно. Да и не хотел он уезжать, оставив девочку Вику на целый месяц, а то и больше одну.

Соломон Георгиевич покачал седой головой.

— Жаль, Гошенька, жаль. У вас воображение. Но не буду настаивать, тем более что я вас понимаю, так понимаю, — и покосился на дверь кухни, за которой что-то напевала Вика. — Славная девушка, очень славная. А что Чебаков, он сейчас сильно пьет или с ним можно договориться? Не подведет?

Витьку Чебакова, художника-декоратора и друга своей юности, Минин не видел с месяц, в чем и честно признался Соломону Георгиевичу.

— Даже так? — старик кивнул. — Ну что же, не буду вас задерживать. Кстати, Гошенька, если вы нуждаетесь в деньгах… Правда, судя по коллекционным винам, я бы этого не сказал. Эта бутылочка на аукционе потянет тысячи три-четыре в «зеленых». Любимая бабушка оставила вам свои сбережения? — увидев, что Минин хочет что-то сказать, предупредительно поднял руки. — Все, все, молчу! Буду благодарен вам, Гошенька, если вы нальете мне еще полбокала. Наконец-то вы обзавелись достойной посудой. Красивые бокалы, с радостью купил бы дюжину таких в свою столовую.

Бокалы Гоша нарисовал сам по фотографиям фотоальбома «Богемское стекло Чехии», ну, разве что добавил на них свои и Викины вензеля. Для этого пришлось узнавать у Вики ее фамилию и отчество.

— А зачем тебе это, Минин? — удивилась та, всплеснула руками и ахнула: — Ты что, хочешь сделать мне предложение? Бли-и-ин, как интересно! Начинай, Минин, не исключено, что я соглашусь!

И с таким же восторгом она приняла стоящие на столе бокалы.

— Какая прелесть! Минин, это точно мой? Обещаешь, что никогда в жизни из него не будет пить никто другой! Ну, обещай! Обещаешь?

— Только если я сам, — обещал Минин.

Вот и сейчас он пил вино из Викиного бокала, а Соломон Георгиевич — из его собственного. «Надо нарисовать еще парочку, и попроще — для гостей», — подумал Минин.

Попрощавшись с Гошей и галантно поцеловав руку Вике, старик ушел.

— Интересный дядька, — сказала Вика, когда они остались одни. — Он тебе работу предлагал, а ты отказался. Из-за меня, да?

— Слушай, — неожиданная мысль пришла Гоше в голову. — Вот ты у меня живешь, барахло свое перетащила, а как же твои родители? Они не спрашивают, у кого ты живешь, с кем?

Вика засмеялась.

— А я им сказала, что в общаге живу, — просто объяснила она. — Я им о тебе даже не говорила. Да вообще никому не говорила. На фига? Ты ведь мой и только мой, зачем мне тобою с кем-то делиться, хотя бы и на словах?

Щелкнула Гошу по носу.

— Любопытный ты, Минин, спасу нет. Ты что, с моими родителями познакомиться хочешь?

К этому Минин пока еще не был готов.

Около десяти Вика отправлялась в институт, а Минин шел в свою мастерскую.

Угол в правой стороне мастерской Минина был увешан картинами военной тематики. Был такой период в жизни Гоши Минина, захотелось отдать дань героическому прошлому народа. На одной из картин по полю шли немецкие танки, а по ним вел огонь артиллерийский расчет. Расчет — это еще слишком сильно сказано. Расчет лежал убитыми и ездовые тоже, а огонь вел наводчик. Снаряды ему подтаскивал раненый командир орудия. Видно было, что сдаваться они не собираются и станут вести огонь до самого своего смертного часа, матерясь и спотыкаясь о пустые латунные гильзы, разбросанные по позиции. На второй картине было поле после пехотной атаки, все в воронках от разрывов снарядов, а среди полыни и трав лежали убитые. Много убитых — весь взвод, поднятый в штыковую атаку командиром. И у каждого убитого было тщательно прописано лицо, отчего картина производила жутковатое и гнетущее впечатление. На третьей картине был изображен солдат, пьющий из родника. Уже по внешнему виду его видно было, какую жестокую атаку пришлось выдержать на высоте его роте. Боец пил и никак не мог напиться, и неизвестно, чем закончился бой — отбросили немцев или они расхаживают хозяйски по позиции и деловито добивают раненых, а значит, в любой момент могут появиться за спиной припавшего к роднику бойца. На третьей картине были развалины домов, похожие на скелеты неведомых чудовищ, что жили с доисторических времен и неожиданно попали под вражескую бомбежку. Когда-то эти картины у Минина пытался выкупить Музей обороны Царицына, но что-то у них там не сложилось с деньгами или просто пришел новый человек, которому художественная манера Минина не понравилась, но как бы там ни было, картины так и остались висеть в одном углу, обрамляя патриотическую картину «Пленение Паулюса», на которой знаменитый немецкий фельдмаршал так устал от войны и мечтал выспаться, что даже не слушал русского офицера, требовавшего от фельдмаршала сдачи оружия.

Минин и в прежние времена сюда редко заглядывал, а теперь, когда обрел удивительный дар, даже боялся этого — вдруг потянет в картину, а для чего это ему, ведь там запросто можно нарваться на случайную полю и осколок.

Больше всего он любил свою «Дубовую рощу», где можно было прогуляться, полежать в густой зеленой траве, глядя, как над рощей ползут неторопливые белые облака, постоянно меняющие свою форму, а потому похожие сразу на все предметы, когда-либо существовавшие на земле. Иногда здесь проходил дождь, и тогда можно было вернуться в мастерскую с пакетом, раздувшимся от массивных поддубовиков и пахучих белых грибов.

— Ты где был? — ревновала Вика. — Только не говори, что ты эти грибы на базаре купил. Признавайся, Минин, с кем за Волгу ездил? Ох, дождешься ты у меня, сама буду плакать, но чужой бабе ничего твоего не оставлю!

И смотрела на Гошу такими глазами, что и в самом деле страшно становилось. Ясное дело — ревновала.

Однажды Минину попался «Археологический журнал». Красивый, интересный журнал, на прекрасной лощеной мелованной бумаге, а на вкладыше напечатаны цветные фотографии золотых украшений из египетского захоронения. Чуть ли не сама Нефертити их носила. Гоша не поленился и за полмесяца сделал их точные копии, долго возился с цветом, пока не додумался использовать сусальное золото, за которым ездил в Казанский собор, но вышло здорово, не хуже настоящих. После одной из размолвок с Викой он преподнес ей эти украшения, взятые с картины. Вика косо глянула, ахнула, кинулась примерять серьги и браслеты с колье перед зеркалом, потом опомнилась, и — как была — в украшениях, и сама похожая на египетскую царицу кинулась целовать Гошу.

— Какие клевые! — сказала она восторженно. — Даже от настоящих не отличить! Минин, ты сам золото!

А через два дня вернулась задумчивая, печальная.

— Минин, — строго сказала она. — Ты где это золото взял? Оно же настоящее! Меня чуть в милицию не забрали!

Выяснилось, что она по недомыслию своему отправилась в ювелирный магазин, а там ей попался специалист, который тут же уяснил, что он держит в руках. А поскольку цена у всего набора была баснословная, можно сказать, на миллионы все шло, и не в деревянных рублях, и такие ценности никак не могли находиться на руках у простой городской девчонки, пришедшей в магазин в затрапезных потертых джинсах и голубом топике, то он вызвал милицию. Потом все выяснилось, и даже вернули Вике все, когда она рассказала, что золотые украшения сделал ее знакомый художник.

— Так что ты смотри, Минин, они к тебе еще придут, — пообещала Вика. — Не знаю, что ты им врать будешь, но мне-то не ври. Где ты эти украшения взял? Украл где-нибудь? Они же, блин, настоящие!

Вот тут Минин и проявил мягкотелость, за которую потом пришлось так горько расплачиваться: он посадил Вику на колени и рассказал ей все.

— Ни фига себе, — сказала Вика, заглядывая Гоше в глаза. — Слушай, Минин, а ты не врешь? Нет, я по глазам вижу, что ты не врешь. И как это у тебя, запросто получается?

— Пошли, — вздохнул Минин. — Только ты представь, что очень хочешь. Очень, очень, очень.

Еще бы ей это не представить! У Вики это получилось сразу, с первого захода. Воображение у нее было живое, и душа верила в чудеса.

Взявшись за руки, шагнули в дубовую рощу.

Глава седьмая

А потом они слушали органный концерт в исполнении Гарри Гродберга в концертном зале Пицунды и бродили по реликтовой роще рододендронов, нарисованной Гошей в девяносто втором. Где-то неподалеку шумело море.

— Минин, — сказала Вика. — А пойдем в море искупаемся? Представляешь, вернемся домой, а мы в море купались. Жаль, блин, похвастаться нельзя. А все равно никто не поверит!

— А если исчезнет все? — спросил Гоша. — Представляешь, куда нам отсюда добираться? А у нас денег нет.

— Ну, триста рублей у меня есть, — неуверенно вздохнула Вика. — Только ты прав, не надо рисковать, у меня два зачета завтра.

Уже дома, стоя под душем, она грустно сказала:

— А все-таки жаль, что мы в море не искупались. Представляешь, я никогда на море не была. Минин, давай на море съездим? Тут ведь недалеко, я смотрела по атласу, даже тысячи километров не будет. Ближе, чем до Москвы.

В постели, уютно устроившись под мышкой у Гоши, она долго фантазировала о путешествиях, хотела побывать на снежной вершине. «Представляешь, Минин, у нас жара, а там холодно-холодно!» И еще она хотела побывать в Австралии. «Там, Минин, кенгуру есть и эти, как их, долбоносы!» — «Утконосы!» — привычно поправил Минин. «Фиг с ними, пускай будут утконосы! — не менее привычно согласилась она. — Минин, давай спать, я сегодня так устала, столько нервов потратила! Думаешь, легко по картинам шляться?»

Она быстро уснула, а Минин ворочался в постели и никак не мог уснуть, а потом задремал, и ему вдруг приснились утконосы, играющие в теннис с кенгуру, а судил матч пингвин, в своем перьевом костюмчике похожий на джентльмена из Английского клуба. Кенгуру был ловким, а утконос хитрым, но все равно почему-то чемпионом стал бурый медведь, который до этого отличался лишь тем, что ловко ломал ракетки.

Под утро он проснулся, ощутив рядом непривычную пустоту.

Вика сидела на кухне, накинув на себя его куртку, и читала учебники.

Подняв к вошедшему взгляд, она улыбнулась испуганно и немного виновато.

— Минин, ты чего? Рано еще! Ложись спать. А мне надо хоть учебники полистать, зачеты все-таки!

Такой он ее и запомнил.

В этот день Минин ездил в царицынский город-спутник Ахтубград, где взялся художественно оформить своими смелыми дизайнерскими решениями кафе-столовую завода пусковой аппаратуры. Представителем заказчика был быстро лысеющий, но еще скрывающий лысину хитрым зачесом мужичок в роговых очках и въедливый, как скипидар. Все ему было не так, многое приходилось переделывать, гениальные мысли, приходившие в голову мужику, менялись, как клиенты у проститутки, — неожиданно и часто. За работу Минин взялся просто так, чтобы навыки не растерять, а потому серьезно подумывал, не бросить ли ему все к чертовой матери. Только наработанный авторитет останавливал, не хотелось, чтобы про него говорили как про человека, способного бросить работу, сделанную только частично.

Вернулся он уже вечером — взвинченный и злой.

Дома никого не было, он посидел немного, но Вика не появлялась. Ближе к девяти часам вечера чувство беспокойства только усилилось. Минин понял, что дома не усидит. Да и Вика вполне могла отправиться в мастерскую. Она же знала, что он на работе.

Рюкзачок Вики лежал на столе.

— Вика! — крикнул он. — Вика!

Ему никто не ответил, да и некому было отвечать, в мастерской никого не было.

И тут он увидел картину с цветущими маками. Ее кто-то перевернул так, чтобы было видно изображение. А кто это мог сделать кроме Вики? Гоша сразу все понял. Некоторое время Минин оцепенело сидел, разглядывая картину, а воображение рисовало страшную картину. Вика пришла сюда после зачетов, посидела немного, может быть, даже повалялась на диване, а потом решила развеяться и самостоятельно, без Минина, где-нибудь погулять. И наткнулась на картину, перевернутую изображением к стене. Перевернула ее и увидела цветущие маки…

Ну почему, почему он ничего ей не сказал?! Идиот! Кретин! Самодовольный дурак!

Гоша сидел и раскачивался на табурете, не в силах подняться и подойти к картине. Голова была чиста, и только одна-единственная мысль доставала его сейчас: почему он ничего не сказал Вике? Сидеть тоже было невыносимо. Гоша заставил себя встать и подойти к проклятой картине. Изменения были видны сразу: поле было истоптано и в левом углу белело обнаженное тело. Минину не надо было вглядываться в него, он сразу же угадал родинки на бедре и груди. Не помня себя он полез в картину, но ничего не получалось, то ли волнение мешало, то ли кураж был не тот. Он остановился и услышал тяжелые приближающиеся шаги и негромкий разговор:

— Дурак ты, Гапон! На фига ты ее подрезал? Девочка крепкая была, с недельку еще послужить могла!

— А не хрена было плеваться, — лениво сказал второй. — Терпеть не могу, когда мне в этот самый момент в морду плюют. Так и импотентом можно стать. Тебе, Вожак, все равно, а я себя уважаю. Не ссы, через неделю отгулы, в городе оторвешься!

— Одного не могу понять, — сказал Вожак. — Откуда она взялась? Вроде бы мы все поле просматривали. Никого не было, а потом смотрю, она уже идет.

— Какая теперь разница, — отозвался Гапон. — Была и нету. Ты сходи за лопатой, прикопать бы ее надо. Начальству докладывать будем?

— Больной, что ли? — спросил Вожак. — Зачем себе на шею петлю надевать? Нашим только скажи, они тебя сразу за горло возьмут, бесплатно на них батрачить будешь. Ладно, пошли за лопатой.

Минина корежило от ненависти. Вместе с тем он ничего не мог сделать. С голыми руками на стволы не полезешь. И Вику оттуда забрать было просто невозможно. Куда он дел бы труп, и как оправдался, если бы в его мастерской обнаружили обнаженный труп любовницы с резаной раной? Это самого себя под вышку подвести, пусть ее вроде пока и не дают.

Сволочи! Сволочи!

Гоша подошел к дивану, повалился лицом в смятую подушку, еще хранящую запах Викиных духов, замычал, кусая подушку, а потом медленно завыл — низко, на одной ноте, и никак не мог заставить себя остановиться.

Глава восьмая

Утром пришел милиционер в гражданской одежде. Показал удостоверение, спросил про украшение. — Сам сделал, — подтвердил Гоша. — Вот по этому образцу.

И показал фотографии в «Археологическом журнале». Милиционер долго и внимательно разглядывал фотографии, потом сказал: — Я возьму? — и спрятал журнал в папочку, не дожидаясь разрешения.

Походил по мастерской, посмотрел картины, поцокал языком: бывают же золотые руки у людей, и сел к столу, объяснение писать. — Золото где брали? — Мамино, — сказал Гоша. — И две моих гайки по десять граммов.

— Хорошо зарабатываете? — уже с уважением спросил милиционер, бисерным и четким почерком записывая его показания.

— Бывает, — утомленно сказал Минин. — Это же искусство, в нем живут по принципу: когда густо, а когда пусто. Вот купите картину, у меня прибавится. — И много продаете? — Я же говорю: когда как, — заставил себя улыбнуться Минин. — А гражданке Котовой вы кем доводитесь? Вика носила фамилию Котова. Носила… — Гражданский муж, — сказал Гоша. — Какой-то вы утомленный, — оценил его состояние милиционер. — Работал всю ночь, — сказал Минин.

Оставшись один, он бросился к картине. Маки уже распрямились, и никаких следов от бандитов и Вики не оставалось. В мастерской следов пребывания Вики было больше, чем на маковом поле. Минин нарисовал несколько бутылок, дал краске подсохнуть, с опаской протянул руку. Пальцы ощутили холодную гладкость бутылок. Уже с облегчением Гоша уложил бутылки в кулек, выгрузил из холодильника все запасы продуктов, огляделся, взгляд зацепился за Викин рюкзачок, и сердце снова резанула боль.

Вот так.

У комбайна по-прежнему гудели.

— Гошка, — радостно замахал рукой Иван Иванович. — Вовремя ты. Подгребай!

Пили они радостно, привычно, словно не делали этого каждый день.

Комбайнер внимательно рассматривал извлеченную из кулька бутылку. Бутылка была немного кривобокой, все-таки Минин ее наспех рисовал, но этикетка на бутылке имелась — не отличишь от настоящей.

— Где только такие бутылки делают? — сказал Иван Иванович. — Руки бы этим мастерам пообрывать!

— Главное, чтобы водка в ней была нормальная, — хмуро сказал Минин. — Наливай, Иваныч, наливай. Ты что думаешь, из кособокой бутылки не польется?

Еще как полилось.

— А водка замечательная, — признал комбайнер. — И ледяная, аж зубы ломит! Слышь, Гошка, а чего ты такой хмурый?

— Девушку у меня убили, — сказал Гоша, и снова обожгло мгновенной режущей болью сердце.

— Это плохо, — сказал Иван Иванович. — Я со своей тридцать пять лет прожил. Всякое было, но как подумаю, что с ней что-то случится, жить не хочется. Нашли?

— Кого? — не понял Гоша.

— Ну, тех, кто убил. Повязали их?

Минин отрицательно покачал головой.

— И не найдут, — авторитетно сказал штурвальный Веня, накладывая на ломоть хлеба ломтики нежнейшей форели. Пальцы у него были черными. — У моей соседки Николаевны на прошлой неделе две тонны угля за ночь вынесли. Думаешь, искали? Как же! Участковый справки собрал, что уголь с примесями был, что дожди лили, актик составил, что у Николаевны крыша на сарае дырявая да давно не перестилалась, а потом и дело похерил. По его заключению получается, что никто у нее уголь не крал, а просто дожди земляные примеси вымыли, и остался у бабки самый что ни на есть чистый уголек.

— Тебе язык почесать, а у человека — горе, — укоризненно сказал Иван Иванович и, повернувшись к мотоциклисту, строго заметил: — Свезло тебе, Коська, ехать никуда не надо.

Вроде и мужики были участливые, а вот не лезла Минину водка в рот, плохо ему было, словно сидела напротив Вика и грозила пальчиком: «Минин, ты что? Да разве можно такими дозами водку лакать?»

Он даже отошел за комбайн и всплакнул немного, но это тоже не помогло.

Вернулся к компании и застал окончание разговора.

— Странный мужик, — сказал Веня. — Непонятный. Не люблю таких. Вот ты скажи, Иваныч, откуда он приходит? До Березовки тридцать километров, до второго отделения — пятнадцать. Может, он инопланетянин? Вот и водка у него странная, бутылка-то не заводская. Иваныч, ты на закуску посмотри, разве такую в районе достанешь?

— Да хватит вам, — благодушно сказал комбайнер. — Такое несете, что уши в трубочку сворачиваются. Знаю я его, художник он, в восемьдесят пятом году меня здесь же рисовал. И в прошлом году был. Мужику и без того плохо, слышали же, девчонку у него какие-то козлы убили. Эх, государство у нас гуманное, я бы таких идиотов на площади расстреливал, чтобы другим неповадно было.

И словно пелена с глаз Минина спала. Теперь он знал, что будет делать, он даже удивлялся, что раньше не догадывался, как поступить.

Он вернулся в мастерскую и не видел, как штурвальный Веня осторожно обошел комбайн, вернулся к компании, сел, молча налил себе, выпил и только потом растерянно сказал:

— А только нет его нигде. Как в воздухе растворился. Я же говорил, он инопланетянин, а вы надо мной ржали!

Глава девятая

Минин писал картину весь день и еще ночь, и еще один день, отрываясь только на то, чтобы попить воды и сходить в туалет. У него не было ни одной фотографии Вики. Да он в них и не нуждался. Он и так помнил мельчайшие детали ее внешности, особенности фигуры, все ее веснушки и родинки, и работал исступленно, боясь забыть что-то. К вечеру следующего дня он закончил рисовать, бросил палитру и кисти в угол, достал из холодильника бутылку пива и жадно выпил ее. А потом лег спать.

Проснулся он ближе к полуночи, долго сидел на диване и собирался с духом, потом решительно прошел в угол и стал разглядывать собственные картины, пытаясь определить, которая из них подойдет для его целей лучше. Больше подходила картина, на которой изображено было поле после пехотной атаки. Там среди полыни и трав лежали убитые. Много убитых — весь взвод, поднятый в штыковую атаку командиром. Картину, где был изображен солдат, пьющий из родника, он отверг, там можно было столкнуться с немцами. Постоял немного, собираясь с силами, и нырнул в картину.

Поле было изрыто воронками, холодный осенний воздух пах паленой пластмассой и свежей землей. Он сделал несколько шагов. Было не по себе.

В противогазной сумке первого же убитого лежало несколько гранат, и Гоша переложил их в пакет. Пошарил глазами, нашел винтовку убитого, но брать ее не стал. Ему нужен был автомат, желательно ППШ с диском на семьдесят два патрона. Еще у одного убитого он нашел две гранаты и полностью снаряженный диск, а с автоматом опять не повезло — осколками мины у него расщепило приклад и покорежило затвор.

— Браток! — простонали за спиной. — Браток!

Минин обернулся.

С земли на него смотрел раненый. На землистом, уже начинающем желтеть лице выделялись серые глаза, и в глазах раненого была такая боль, что Гоша почувствовал себя негодяем и мародером.

— Пить есть? — спросил раненый.

— Тебе перевязка нужна, — сказал Гоша. — Ты уж потерпи, сейчас санитары подойдут.

Наверное, он дико смотрелся на поле, где лежали мертвые — в джинсовом костюме и ковбойке, но раненому было не до оценок и рассуждений — он закрыл глаза и снова уткнулся лицом в разворошенную землю.

Все остальное время, которое Гоша провел на поле, склоняясь над мертвыми, его не оставляло чувство, что он обирает мертвых.

— Простите, ребята, — шептал он, чувствуя, как по щекам его бегут слезы. — Простите меня. Мне нужно. Мне, правда, очень нужно. Простите меня!

Вернуться оказалось сложнее. Пришлось перелезать вместе с тяжеленным пакетом в одной руке и автоматом в другой. Оказавшись в родной мастерской, Минин плюхнулся на диван и некоторое время приходил в себя.

Неожиданная мысль заставила его засмеяться: приди сейчас милиция, вовек бы ему не отмазаться от собранного арсенала, тогда бы и украшения Нефертити смотрелись совсем по-иному. Криминально они бы выглядели. Преступно. Он смеялся долго, почти истерично, потом снова плакал, а потом уснул, уткнувшись лицом в подушку, и спал до рассвета.

На рассвете он проснулся, сел к столу, разобрал и собрал автомат. Устройство его было несложным для человека, который отслужил два года в армии и интересовался оружием. Автомат был исправен. Минин передернул затвор и выстрелил в двуглавого орла, прибитого над входом в мастерскую. Оружие оказалось в полном порядке. О том, что выстрел кто-нибудь услышит, Минин не волновался. Толстые стены подвала и метровый слой бетона над головой надежно гасили все звуки. Проверено было, и не раз!

Гранат оказалось девять. Уже с ввинченными запалами. Вполне достаточно для задуманной им операции. Он положил их в рюкзачок Вики, высыпав косметику, разные мелочи, ключи от их квартиры, зачетку и студенческий билет прямо на стол. Запоздало подумал — вот и фотографии. Но заглядывать в документы было свыше его сил.

Он вновь оказался на маковом поле. Здесь тоже был рассвет. Холодный и безрадостный.

Маки уже отцветали, при призрачном утреннем свете оставшиеся цветы казались черными пятнами. Он шел по макам, озираясь по сторонам, и потому вовремя увидел белеющую в сумраке палатку. Большая армейская палатка на тридцать человек укрылась в зарослях кустарника. Рядом с ней горел небольшой костер и зябко шевелился часовой, негромко напевая что-то заунывное и грустное.

Минин присел, достал из рюкзачка несколько ребристых гранат, аккуратно разложил их перед собой. Осторожно передернул затвор автомата.

В бою надо думать только о победе — так объяснял когда-то в армии капитан Пресняков. Побеждает тот, кто больше нацелен на победу. Как на учениях, он по очереди выдергивал чеки из гранат и швырял их в приоткрытый темный вход палатки. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Гранаты еще не взорвались, а он уже резанул по шевелящемуся силуэту часового короткой очередью, а следом звонко рванули «лимонки». От их осколков Минина спасло дерево.

Наступила тишина. Слышно было, как кто-то стонет и воет под рухнувшей и разодранной в клочья палаткой. Держа автомат наготове, Минин подошел ближе.

Часовой был еще жив. Увидев его, Гоша испытал мстительную радость: это оказался бандит по кличке Гапон, Минин его запомнил еще со времени своего первого постыдного бегства. Бандит тоже увидел Минина, глаза его расширились, уже стало достаточно светло, чтобы увидеть перекошенное страхом и болью лицо.

— Слушай! — сказал бандит. — Не стреляй! Что сделать-то надо? Ты только скажи!

— Девочку вернуть, — сказал Минин.

Гапон все понял. Надежда исчезла из его глаз, черты лица заострились, и оно стало безжизненным, словно лицо покойника, каким, собственно, ему и предстояло стать. Автоматные пули разорвали синюю куртку в клочья.

Все получилось просто, гораздо проще, чем Минин себе представлял. Капитан Пресняков был прав: в бою выигрывает тот, кто нацелен на победу и использует фактор внезапности.

Гоша бросил ненужный ему больше автомат и побрел к выходу. Странное дело, он совсем не чувствовал себя победителем. Усталый человек возвращался с работы после тяжелого трудового дня.

Глава десятая

В мастерской царил полумрак.

Гоша выпил немного. Не ради опьянения, растрепанные чувства в порядок привести. Посидел у стола, потом вышел на улицу. Город жил привычной жизнью, ничего в нем не изменилось, для города ничего не произошло. Дворник поливал асфальт водой из шланга. Пенистая струя смывала с асфальта окурки. Минину смотреть не хотелось на окружающее.

Он вернулся в мастерскую. В двери белела сложенная вдвое бумага, которую Гоша не заметил, когда выходил. Бумага оказалась повесткой. Минина Г. приглашали прибыть в назначенный день и назначенное время к Семенову А. Г. в кабинет N 317 по улице Краснознаменской, дом 17, где располагалось Управление внутренних дел. Минин грустно улыбнулся, вошел в мастерскую и бросил повестку в мусорное ведро. Не собирался он никуда идти, другие у него намерения были. Совсем другие. Он подошел к картине, которую лихорадочно рисовал накануне, сдернул с картины покрывало, скрывающее ее от нескромных посторонних глаз.

На картине был зеленый остров на краю океана. На белоснежный песок, усеянный перламутровыми раковинами, накатывались ленивые океанские волны, пронзительно голубели небеса. В зелени деревьев угадывались белые дома, их было много, не иначе как на берегу залива располагался большой поселок, населенный улыбчивыми и добрыми людьми. Там, где лес обрывался песчаным пляжем, стояла женщина и терпеливо ждала. Она ждала его — Минина. Там было хорошо. Там просто не могло быть плохо. Там в одном лесу росли бананы и яблоки. Их рвали веселые белозубые негритята, которые хотели учиться спортивной гимнастике и акробатике.

Некоторое время Минин разглядывал собственную картину, представляя, как он идет по тихим улочкам города рядом с красивой стройной женщиной — из тех, кто влюбляется один раз в жизни и любит до самой смерти. Он идет по улице, а навстречу ему попадаются обитатели поселка. Впрочем, к черту, какие обитатели, друзья его там встречают, друзья! Они с ним здороваются и шутят, и приглашают в гости на вечернюю чашку кофе, потому что сами не любят напиваться. И на душе у Гоши становилось постепенно хорошо, он уже любил этот мир, в котором ему предстояло жить.

Он постоял еще немного, трогая пальцем краску. Краски окончательно высохли. Надо было решаться. Минин в последний раз оглядел свою мастерскую. Он разжег огонь в камине и бросил в нее картину с цветущими маками. Посидел, глядя, как язычки пламени жадно лижут высохшие краски. На секунду показалось, что он слышит душераздирающие крики, но этого не могло быть — он хорошо поработал накануне. Разве что другие дельцы на разборку приехали. Однако жалеть их не стоило, все эти гады были одинаковы. Из картины «В ожидании запчастей» доносилось привычное нестройное пение. Что было в других картинах, Гоша Минин просто не видел. Да и не интересовало его это совсем.

Надо было решаться.

Он глубоко вздохнул, взялся за подрамник и вошел в свою последнюю картину, как входят в свою комнату — уверенно и навсегда.

Нахлынувшая волна замочила ноги.

Послышался крик чаек — пронзительный и печальный, словно за спиной Минина закрывали двери в его прошлую жизнь.

Тоненькая маленькая гибкая женщина смотрела на него из-под руки.

— Минин! Гошка! — закричала Вика радостно и — сумасшедшая, желанная! — побежала ему навстречу по самой кромке океана, разбрасывая стройными босыми ногами голубые искры, высеченные из изумрудных волн.

Царицын,

30 апреля — 5 мая 2005 года

Жила-была ведьма, или танцы на краю ночного облака

Глава первая

Она летала по ночам.

Так было спокойнее, люди редко задирают голову, чтобы посмотреть на звезды, а потому почти никто не замечал скользящую в небе тень. А если замечал, то помалкивал. Кому хочется прослыть умалишенным?

До четырех лет Лина была обычной девочкой. Ничем она не выделялась из своих деревенских сверстниц. Все случилось однажды на залитом солнцем лугу. Мать доила корову, а Лина отправилась собирать цветы. Цветов на лугу было много, васильки зацвели, розовые «часики», колокольчики лиловые и белые. Лина собирала цветы, ожидая, когда мать закончит доить корову и они пойдут обратно в деревню. За своим занятием она потихоньку удалялась от матери и незаметно оказалась на берегу лесной речки. У нас в Вологодской области знаете, какие речки? Воробей пешком перейти может. Воробей может, а четырехлетней девочке, пожалуй, с ручками будет. А на том берегу, прямо за большой замшелой корягой, Лина увидела красные цветы. Большие, красивые. Она посмотрела назад, мать была занята делом. И тогда Лина быстренько-быстренько взяла и перебежала по воде на тот берег. Сорвала цветы — и назад.

Но оказалось, что как бы мать ни была занята делом, за дочкой она смотрела. Мать подхватила ее на руки, гневно заглянула в глаза — Лина ее такой никогда не видела — и почти крикнула:

— Никогда больше не делай так! Слышишь, никогда!

А чтобы ее слова до самых глубин маленькой души дошли, взяла и отстегала Лину собранным букетом. Всю дорогу до дома девочка плакала, ей было жалко цветы. И понять она не могла, почему мама так испугалась — речка-то была узенькая, воробью по колено.

Когда Лине исполнилось тринадцать лет, умерла бабушка Дарья.

Она лежала в дальней комнате и почти не видна была среди пуховых подушек: желтое морщинистое личико да клок седых волос. Бабушка все просила пить, но никто не хотел к ней подходить. Мать больно щипала Лину:

— Не смей туда ходить! Не смей!

А родственники по мужской линии обстоятельно прикидывали, как им потолок над умирающей родственницей разобрать.

— Так она быстрее отойдет, — сказал дядя Иван.

— Так что же, пилить над старухой? — возражали ему. — И так на ладан дышит, а тут еще пыли наглотается!

— Трудно ей умирать, — сказал дядя Иван. — Да вы же сами знаете, не может она умереть, пока дар свой не передаст. Ты, Петька, раз пилить не хочешь, иди и подержись за нее.

— Нашел дурака, — сказал второй дядька. — Сам иди и держись, а я на завалинке покурю.

Ночью было слышно, как бабушка вздыхает и плачет в своей комнате. Лине было жалко бабушку, и она все думала, почему бабушке никто не принесет пить? И дядьки, и мама с папой, и все остальные были людьми добрыми, а бабушке помочь не хотели. А бабушка была хорошей, у нее вся деревня лечилась, даже докторов никогда не вызывали из райцентра. Все знали, если плохо стало, беги к бабе Даше, та тебе поможет. А теперь ей самой никто не хотел помогать.

Утром бабушка Дарья снова плакала и просила пить.

Лина набрала кружку, проскользнула незаметно в комнату и дала бабушке попить.

Костлявые, но неожиданно сильные пальцы сомкнулись на ее тоненьком запястье.

— Ты меня не бойся, не бойся, — сказала бабушка. — И никем этот дар не проклят, так, люди болтают. Сама потом поймешь!

И закрыла глаза, а на лице ее было такое облегчение, прямо засветилась она от счастья.

— Нет! — крикнула вбежавшая в комнату мама.

Поп бабушку Дарью отпевать отказался.

— И не просите, — сказал он. — Ничего мне от вас не надо. И сметаны я вашей не возьму. Сами знаете, что люди говорят. А люди зря говорить не станут!

— Дура ты! — злобно и горько сказала мать, когда они, так и не договорившись, шли от попа. — Теперь всю жизнь мучиться будешь! Я ведь видела, когда ты по воде шла, еще тогда поняла, бабкино в тебе сидит. Так ведь боялась, а все одно не уберегла!

Дома она собрала все бабкины книги и тонкие тетрадки, исписанные бабкиным почерком, вынесла их во двор и сожгла на костре, тщательно следя, чтобы ни одна бумажка никуда не улетела.

Бабушку Дашу похоронили рядом с церковной оградой. У могилы стояли недолго. Чего уж там, отдали последний долг, пора и поминки справлять. На поминках говорили разное, но больше хорошего, свято придерживаясь известного принципа: о покойниках либо хорошо, либо ничего.

— Хорошая была бабка, — с пьяной убежденностью сказал сосед Илья Укустов. — А что черту душу продала…

На него зашикали, и Илья Укустов сел, уткнувшись толстыми губами в края граненого стакана. В деревне все похоже — что свадьба, что похороны. Заканчивается одинаково — грянули нестройным хором «Шумел камыш», потом «Черный ворон», а расходились уже вечером, когда комары свои песни начали, — благо до своих домов добираться было недалеко.

А когда все уже разошлись, над двором встала тучка, пролилась коротким теплым дождем. Лина легла спать, и приснился ей странный сон, что на могиле у бабушки расцвели белые мелкие цветы, и так их было много, словно свежий холмик белым свадебным платьем накрыли.

Лина проснулась и сразу вспомнила сон. Одной ей на кладбище идти не хотелось, она пошла к подружке Ане Укустовой, а ту и уговаривать долго не пришлось. Могила бабушки была в белом цвету.

— Ух ты! — сказала Аня. — Красиво! Слушай, Линка, а она в самом деле была колдуньей?

— Кто тебе сказал? — сказала Лина и сорвала веточку, усеянную мелкими белыми цветочками.

— Отец матери вчера говорил, — сказала Аня. — Может, на речку сбегаем, искупаемся? Тут ведь недалеко.

И они искупались в маленькой мелкой речке, где в прозрачной воде бриллиантово сверкали кусочки кварца и вились серебряные змейки уклеек.

А веточку Лина засушила в учебнике биологии, который ей уже купили к новому учебному году.

И все у нее было хорошо, а про умершую родственницу в доме вспоминали все реже и реже, и только дядя Петя приходил по утрам, держась за голову, сидел на бревне у дома со страдальческим видом.

— Ой, бабки нет! Вот уж кто похмелку снимал, вот уж специалистка была! Слышь, Линка, ты же за руку ее держала, неужели и не помнишь ничего?

— Иди, дурак! — сердилась Линкина мать. — Иди проспись, чего пьяным языком на девчонку наговариваешь?

— Так я к чему, — смущенно оправдывался дядя Петя. — Может, это раньше грехом было, а теперь в городе этих самых экстрасексов развелось, целые академии создают. Говорят, большие деньги загребают!

— Иди, иди, — мать замахивалась на него тряпкой. — Свои деньги считай, за год, небось, и десятка трудодней не наберется, все время водкой занято!

Постепенно Лина теряла подруг. Одноклассницы стали заметно сторониться ее, а на вопрос Лины Анька Укустова прямо ответила:

— Бабка тебе свой дар передала! Все говорят! Ведьма ты теперь, Линка! Мать сказала, чтобы мы от тебя подальше держались. — И с жадным любопытством поинтересовалась: — Лин? А ты в себе это самое ведьминское чувствуешь?

Ничего она не чувствовала. Поссорившись с подругой и назвав Аньку дурой, вечером этого дня Лина долго плакала в коровнике, рядом с тревожно и тепло вздыхающей Машкой. Машка опускала рогатую голову и нежно лизала ноги девочки — утешала. Так ведь дар! Не проклятие, не злое украшение — дар! Никаких особых способностей Лина не чувствовала. Может, и зрело что-то, только никак созреть не могло. Наплакавшись, она уснула в пахучем сене, а когда проснулась, в коровнике было совсем темно и Машка все вздыхала у стойла и перемалывала бесконечную жвачку. А Лина обнаружила, что ее окружают огоньки. Нет, не светлячки, какие они, Лина знала. Огоньки казались разноцветными — вот среди травы вспыхивало нежно-голубое пламя, другой огонек казался алым или оранжевым, желтым, как солнечное пламя, нежно-голубым, словно небо по весне. А самое главное, огоньки эти выглядели не точками, а длинненькими стерженьками. Лина завороженно схватила самый длинный из огоньков, а пальцы ее ощутили высохшую травинку. В силу необычайных свойств разноцветно светилась сама трава. А в голове Лины вдруг зазвучал дрожащий старческий голос, словно бабушка Даша из могилы давала ей последний урок:

— Прикрыш-трава используется против злых наговоров на свадьбы. Когда невесту приведут от венца в женихов дом, знахарь забегает наперед и кладет эту траву под порог. Молодую заранее предупреждают, чтобы она при входе в свое новое жилище порог перепрыгнула. Если все обойдется честь честью, то жизнь молодухи в мужниной избе будет идти мирно и счастливо, и коли на чью голову и обрушится злое лихо, так это на тех, кто умышлял против счастья молодоженов. Собирают прикрыш-траву в осеннее время — с Успеньева дня до Покрова-зазимья, покрывшего землю снегом, а девичью красу — мужиком.

Лина отбросила травинку в сторону, и голос смолк.

Проклята! Проклята!

Бабушка, ну зачем мне этот дар, если все отворачиваются? Мне же среди людей жить, мне же замуж выходить! Лина выскочила из коровника, влетела в избу. Мать раздраженно подняла голову.

— Ты где шляешься? Только и времени у меня — тебя по деревне искать! Курей покормила? Так иди комбикорма им насыпь. Давно уж покормить пора. Как поесть да поспать, все горазды, а работать никого не найдешь!

Ночью Лина снова плакала и смотрела в окно. Небо было звездным, ясным, стояла полная луна, лыбилась, как масляной блин.

— Бабушка, бабушка, за что ж ты меня так наказала? Ты же всегда любила меня!

— Если колдунья была настоящей, на могиле ее вырастает ведьмин цвет — белые мелкие цветы, многочисленно распускающиеся на ветках куста. Цветы эти без запаха и без вкуса, но, будучи сохраненными, обещают ведунье долгую жизнь, и никто ей не причинит вреда, пока цветок засушенный хранится в надежном месте.

Лина стояла у окна, чувствуя необыкновенную легкость в теле. Птицей она себя чувствовала, толкнись от земли — полетишь. А к чувству легкости необыкновенной примешивалась черная тоска: вот уже и подружек не стало, а в двенадцать лет одиночество тяжело переносится, куда тяжелее, чем в старшие возраста.

В углу золотисто светилась паутина. Невидимая днем, она сейчас проступала в темном пространстве отчетливыми сверкающими нитями, и по одной из них спускался желтоватый светящийся паучок. Был он скорее забавен, чем страшен, но звучащий в голове Лины голос вновь испугал ее:

— Паук домовой предвещает удачу. Если тебе перестало везти вдруг или неведомо откуда несчастья накинулись, поймай мокротника, скатай его в малый шарик и проглоти. Утерянная удача к тебе возвернется, и более того — везти будет во всем, даже если ты того не желаешь.

Гадость какая — пауков глотать!

Лина почувствовала, что ноги замерзли, и заторопилась в постель. На прощание она еще раз посмотрела в окно. Звездное небо заволокло тучками, одна из них, самая большая, закрыла Луну, и девочке на мгновение показалось, что на краю тучки кто-то сидит, свесив ноги вниз. Конечно же этого не могло быть! Как говорила мама Лины: не в сказках живем!

Глава вторая

И это действительно так. Живем мы отнюдь не в сказках. Нас окружает серая действительность, которой так не хватает мифов и легенд. А когда мы со сказкой сталкиваемся, то бежим от нее без оглядки. И сторонимся тех, кто сказкой живет. Нам больше по душе любители пива и колбасы, нежели сказочники. Сказочников мы почитаем за странных людей, не от мира сего, и считаем, что с головой у них не в порядке. А на самом деле у них с головой все нормально. Это у нас в голове сумбур и потемневшая солома вчерашних предрассудков.

В классе Лины сторонились. Постепенно она осталась в одиночестве. Бывшие подружки отводили взгляды, но видно было — побаиваются. А скорее всего, родители им не разрешали дружить с колдуньей. Сами взрослые с Линой разговаривали осторожно, словно не девочка была перед ними, а видавшая жизнь старушка. — Говорила тебе! — горько вздохнула мать.

А чего она говорила? Лучше бы объяснила все, Лина, может, сама не полезла бы бабушке воду подавать! Однако в глубине души Лина чувствовала, что все равно она бы пошла к умирающей бабушке с кружкой. Нельзя, чтобы любимому человеку было плохо, особенно если он умирает. А Лина бабушку любила.

Лето в год смерти бабушки было жарким, поэтому плодовые деревья зачервивели. Гусениц на них было столько, что хоть вместо яблок собирай. В один из таких жарких дней Лина вернулась с поля, куда коз гоняла, и увидела во дворе своего дома всех соседей.

— Бабка, ты это, — сказал пузатый и похожий на самовар отец Светки Самсоновой, которого все бабы деревни звали по имени-отчеству — Федор Иванович, а мужики запросто — Самоваром, — скажи Линке, пускай с садов порчу снимает. Ты, Шурка, знаешь, мы к вам со всей душой, только ведь непорядок — сама на деревья посмотри!

— Да, Господи, — сказала мать Лины. — Чего ты хочешь с дитя? И ведь не факт, совсем не факт, что Дарья Степановна ей свой дар передала. Мало ли, ну подала воды, так, может, они и руками-то не коснулись. А вы девку вконец затравили, в школе никто рядом сидеть не хочет!

— Я в детские дела не лезу, — густо сказал Федор Иванович и покраснел. — А что касаемо сада, то сроду такого не было, каждый листок в плесени да паутине! Нет, Александра, это ваше дело, семейное, а мое дело предупредить. Народ-то все видит, пусть пока и молчит.

— Окстись! — сказала мать Лины. — Потом самому стыдно будет! Ты что, с дитем воевать собрался?

— Мое дело предупредить, — снова непонятно сказал Федор Иванович, увидел Лину, закашлялся и пошел со двора, отставляя руки от массивного туловища и тем самым оправдывая кличку.

За ним потянулись остальные. Лину они обходили с опаской, словно змея лежала у них на дороге, а не тринадцатилетняя девочка стояла.

— Вот! — вздохнула мать. — Слышала? Теперь все грехи на нас вешать начнут: корова там у кого заболеет, ребенок родится неправильный… Бабка-то все поправить могла, а с тебя-то что взять?

Шваркнула тряпку на ступеньки крыльца и ушла в дом.

Вечером Лина пошла в сад. Листочки и в самом деле даже на абрикосах скрючились, а в скрутках серела густая паутина. Ей было жалко деревья, которые ели серые равнодушные ко всему, кроме пищи, червяки. Червяки оставляли за собой паутину, некоторые уже свернули листочки и окуклились, ожидая времени, когда станут красивыми бабочками. И помочь деревьям было нельзя, разве что… Лина с трудом дождалась следующего утра, встала рано, мать еще корову кормить не ходила, и пошла на луг — собирать в баночку звонкую и душистую утреннюю росу. Она не знала, зачем это делает, но в душе ее жила какая-то старческая уверенность, что она все делает правильно. После этого осторожно пошла по соседским садам и, осторожно оглядываясь по сторонам, брызгала на деревья собранной росой, в которую добавила Утреннее Слово. И все получилось хорошо, и никто ее не видел, только следующим утром деревня была потрясена: над зацветшими в одночасье садами — ну где это видано, чтобы вишни, яблони и черемуха в один день зацветали! — вдруг закружились стаи сказочно красивых бабочек, которых детвора с визгом ловила и засушивала для уроков биологии, которые вел Иван Алексеевич Нифонтов. И еще их ловило множество птиц, среди которых были и синицы, и голуби, и простые деревенские воробьи, которым гербарии не требовались, а постоянно хотелось есть. А после полудня бабочки собрались в одно огромное разноцветное облако, которое поднялось в небеса и улетело куда-то в направлении юга.

— За руку не держалась! — хмыкнул пьяный по своему обыкновению дядя Петя. — Слышь, Линка, завтра с похмелуги приду лечиться, готовься!

— Пьяный дурак! — сказала ему мать Лины. — Кто тебе сказал, что девочка к этому имеет отношение? Как она могла сделать, по-твоему?

— Знаем, знаем, — сказал дядя Петя и попросил у матери Лины червонец до понедельника. Никакого червонца он, конечно, не получил, у них у самих в доме денег мало было, чтобы червонцы разным пьяницам дарить, — все знали, что дядя Петя никогда долгов не отдает.

Разговоров об облаке из бабочек хватило на неделю.

— Это не ты? — спросила с нетерпеливым любопытством Аня Укустова.

— Откуда? — сказала Лина.

А зачем ей было признаваться? Ее и так уже ведьмой считали, за то боялись и не любили. Зачем разговоров прибавлять?

— Красиво было, — вздохнула Аня. — Первый раз в жизни разноцветное облако видела.

А Лина из этого разговора уяснила, что надо быть осторожнее. Доброта добротой, а привлекать к себе внимание тоже не стоило. Это хорошо, что на этот раз ее никто не видел, но могло и иначе случиться.

— Линка, Линка, — вздохнула мать. — Что ж ты делаешь? Спалят ведь, запросто спалят!

Она заплакала, а Лина пошла на речку Быстравку — купаться.

Последнее время купалась она одна, в стороне от остальных. Взрослые смотрели на нее с любопытством и некоторым страхом, детей, которые к Лине тянулись, испуганно одергивали — нечего с ведьмой играть. Не открыто, конечно, а когда девочка не видела. И правильно. Кто же будет с ведьмой ссориться? Себе дороже выйдет.

А Лина постепенно привыкала к одиночеству. Больше всего ей нравилось вечерами лежать в пахучем сене, смотреть на разноцветные драгоценные россыпи, вспыхивающие в сухой ломкой траве, и слушать пояснения неведомого голоса, звучащие в ее голове. Голоса были разные — звучные, звонкие, глухие, сипловатые — словно каждая травинка о себе сообщить торопилась. Постепенно Лина научилась разбираться в светящихся травинках, отличать одну против другой.

— А плакун-трава, — сообщал тихий голос, — собирается утренней зарею в Иванов день. Без железных орудий, а лучше руками требуется вырыть из земли корень. Приводит она в страх и покорность нечистых духов, смиряет их и делает покорными воле колдовской. Можно плакун-травой изгонять домовых, нечистую силу, что клады сторожат…

Рядом завозились, тихонько кто-то вздохнул, кашлянул робко:

— Домовых изгонять… Ну прогонишь домовика, кто за домом смотреть будет? Кто стреху поправит, кто фундамент подновит, мышей ночью погоняет, крыс к люльке не пустит?

Лина даже не испугалась, просто руку протянула, нащупала маленькое мохнатое тельце с бешено бьющимся сердечком.

— Да кто тебя гонит? — спросила она. — Ты ведь не безобразник, зря шалить не будешь и пугать от скуки? Сиди уж…

— А я думал, бабка вернулась, — кто-то свернулся калачиком в подоле Лины, едва не мурлыча по-кошачьи. — Значит, не только воды попила… Ты меня почеши за ушами, а я тебе косу заплету, волосы будут расти быстрее…

И правду сказал домовой. После этого волосы у Лины расти быстрее стали, а волосы у нее были темные, с завитками, и коса вышла на славу — в руку толщиной и ниже пояса. Такая коса, что каждый второгодник хотел бы дернуть ее, да боялся гнева Лины, разное про нее в домах говорили, но редко что-нибудь доброе. Так ведь бывает, никому ничего плохого не делаешь, а все равно слухи ползут. У городских жителей это называется репутацией, в деревне запросто — людское слово, раз бают, значит, не напрасно.

А с домовым у Лины сложились прекрасные отношения. Она его и парным молочком угощала, и вкусненькое из редких материнских подарков припасала, а домовой, которого она звала Седиком за цвет шерстки, тоже про нее не забывал — то крысиный хвостик принесет и научит, как им пользоваться, то подпольный гриб, съев который можно мысли чужие слышать. Но Лина гриб есть не стала, она явных слов о себе наслушалась, к чему же ей чужие неласковые мысли слушать? Расспросила, где он в подполе растет, и оставила без особого внимания. Но не забыла. Кто знает, что из ненужных пока вещей и диковин может в жизни понадобиться?

Наступили летние каникулы.

Иногда — когда было свободное от домашнего хозяйства время — она уходила дальше от дома, садилась на берегу речки, где гремел по камням и пенился маленькими водоворотиками перекат. Ей не было скучно, она играла со стрекозами, заставляя их собираться в слаженно летающие над водой отряды, а когда это ей надоедало, отправляла стрекоз на ближайшее болото, чтобы они собрали ей уже поспевшую к тому времени бруснику. Стрекозы улетали и возвращались, держа в лапах по ягоде. С легким шуршанием они планировали к поставленному на берегу ведерку, и вскоре оно наполнялись крупными отборными брусничинами, которые Лина приносила домой. Мать вздыхала, недовольно сдвигала брови, но ничего не говорила. К тому времени она с Линой тоже ссориться боялась. Был один случай, которого они оба, хотя и по-разному, боялись и предпочитали не вспоминать. Однажды мать на Лину рассердилась, схватила тряпку, предназначенную для мытья полов, замахнулась на девочку. Замахнулась и села, замирая от режущей боли в груди. Боль не отпускала долго, пришлось даже лечь на постель и отпаиваться валерьянкой. Лина принесла ей в стакане воду, но мать оттолкнула руку, потому что считала дочку виновной в неожиданном приступе. А Лина была ни при чем, она даже не подумала ничего, просто не хотела, чтобы мать ее била не по делу. И все равно после этого случая между ними легла странная отчужденность, ну, как при ссоре большой между девочками бывает — вроде и дружба продолжается, а прежней сердечности и открытости нет.

Мать бруснику мочила на зиму в бочке. И грибы сушила, только, когда резала их, морщилась недовольно, замечая на гладкой поверхности шляпок ровные строчки еле заметных проколов. Она была права, грибы Лине ежики помогали собирать, она созывала их на полянку, и ежи, смешно пыхтя, разбредались по пролескам и полянам, возвращаясь с боровиками и подосиновиками да подберезовиками, крепенькими рыжиками и лисичками, которые взрослые грибники днями искали и найти не могли. А ежики могли, они лес лучше знали. Им грибницы тайными зелеными огоньками показывали себя. В лесу было хорошо, здесь Лина чувствовала себя лучше, чем дома, здесь она вообще не уставала — достаточно было посидеть под старым дубом или среди березок, которые шелестели рядом с болотцем, в котором плавали зеленые пучеглазые растопыренные лягушки.

— Среди чаги найдешь зеленое широколистное растение, которое зовется аир, — говорил голос. — Отвар из корня аира восстанавливает кровь, будучи высушенным, корень в сочетании с иными снадобьями способствует омоложению организма и сохранению юных лет…

Омолаживаться Лине было рано, а сохранять юные лета ни к чему. Повзрослеть она хотела и поехать в город, чтобы выучиться на доктора. Откуда у нее появилось такое желание — понять нетрудно, ведь каждый ребенок мечтает стать взрослым. А что значит взрослость? В первую очередь это самостоятельность в поступках и полная независимость от других. И желание стать доктором вполне объяснимо — с такой профессией тайные знания скрывать легче, доктор всегда может объяснить, что учился у иностранных и никому неведомых авторитетов, ну, хотя бы у тибетских знахарей или ненецких шаманов. Люди всегда верят, что чужие тайные знания безобиднее местных. Если это соседка, так обязательно ведьма, а если с Тибета — знаток неведомого и тайного.

Погуляв по лесу, Лина возвращалась к реке.

Напротив села, посреди речки Быстравки лежал огромный камень. Старики говорили, что камень когда-то давным-давно упал с неба. Постепенно он врос в каменистое речное дно, оброс в водяной части водорослями и был теплым — даже зимой, а они на Вологодчине немалые, так вот, даже зимой на том камне снег таял и темная ледяная вода вокруг бурлила, хотя речка к тому времени промерзала чуть ли не до дна. Зимой камень этот напоминал горб медведя, и потому называли его жители деревни Косолапиком. Было забавно сидеть на камне и заставлять мальков, очищающих камень от тины, выделывать в воде разные фигуры, от которых рыбы шалели и забывали, зачем они к камню приплыли.

А потом приходилось возвращаться домой.

Правда, и там находились дела — корову погладить и дать ей пучок специально подобранных травок, от которых молоко становилось сладким и густым, а сливок, если оставить молоко на ночь, собиралось в ладонь толщиной. Молоко Красавки было гордостью матери, его и учителя Кудратовской средней школы брали, и нянечки межрайонной больницы из соседнего Макарово приходили — просили и себе и больным. А корова была одна, и молока на всех не хватало. Сначала даже очередность пытались установить, но потом одумались и стали брать, кто успеет да вовремя придет.

А еще можно было поиграть с домовым, дав ему клубочек из разноцветных ниток-мулине. Домовой начинал резвиться, пока не запутывался нитками, и тогда его можно было брать голыми руками, но Лина просто сажала его под печь и ставила туда же блюдечко молока, которое Седик, как всячески уважающий себя домовой, ужасно любил.

Иногда он рассказывал Лине странные сказки своего племени. Садился ночью в изголовье, маленькими мяконькими ручками начинал перебирать ее волосы, заплетая и расплетая косички, и тоненьким, почти неслышным голосом начинал:

— Жила-была нежить, звали ее Новгутамилиносом. И могла эта нежить многое, ведь жила она не в пространстве, а во времени. Что для нас верста, то для нее один час, что для нее столетие — для нас расстояние от Москвы до Вологды. И решила нежить сбегать туда, где звезда над миром стояла размером с яблоко. Время то было жестокое, в те времена первый раз исчезли с Земли люди. Было на Земле тихо и спокойно, все вокруг красным-красно, только мелкие хищники бегают и муравьи размером с коня…

Лина засыпала быстро — уставала она за день, а потому никогда не слышала сказки до конца, а когда вечерами просила досказать ей уже рассказанную сказку, домовой Седик принимал озабоченный вид и говорил, что это сказка для ночи и сейчас ее рассказывать просто нельзя — недли могут подслушать.

Глава третья

А в конце лета выяснилось, что Лине надо уезжать.

Мать устала от нападок соседей, а может, просто решила, что в деревне Лине трудно будет жить, вот и устроила дочку в городской интернат на улице Бажова. В нем Лине предстояло учиться и жить до окончания школы, и это значило, что все прежнее остается в деревне — и худое, и доброе, — а в Вологде будут у Лины новые впечатления и новые друзья и подружки, а все неприятное потеряет свой смысл. Да к тому же мать считала, что в отрыве от деревни и леса дочка ее изменится, может, забудет даже о даре, что бабка ей по старческому своему недомыслию передала.

Когда она уезжала из дома, всю ночь в подполе кто-то скулил и жаловался на жизнь, домовой Седик плакал, размазывая слезы по морщинистому лицу, и корова в хлеву мычала и отказывалась от пищи, а наутро покупатели матери жаловались, что вечернее молоко горчит. Мать везла Лину на попутной машине, которая ехала в Вологду за запасными частями в Сельхозтехнику. Они ехали в кузове, куда водитель бросил соломы и накрыл ее пологом, чтобы мягче сидеть было.

Вологда встретила Лину и ее мать обилием золотых колоколен, узкими улицами, состоящими из бревенчатых двухэтажных домов, городской суетой, которая была непривычна после размеренной деревенской жизни. Интернат на улице Бажова был в пузатом двухэтажном доме из черных просмоленных бревен. Во дворе бегало несколько подростков, которые на Лину посмотрели с нетерпеливым любопытством — новенькая, а как же! Лина осталась в коридоре, а мать зашла в кабинет директора и о чем-то долго говорила с ней. Коридор, выкрашенный ядовито-зеленой краской, был наполнен гулкой пустотой, от раскрытого окна волной накатывался последний августовский зной, голоса матери и директора были невнятны, и оттого произносимые ими слова казались непонятными — словно на иностранном языке разговаривали.

Наконец мать вышла, поцеловала Лину и даже маленько всплакнула.

— Ты тут слушайся, — сказала она. — Сама должна понимать, учителя только добра желают!

Вот тут Лина и поняла, что мать уезжает, а она остается наедине с чужим миром. Она вцепилась в мать и заплакала, но никакой плач не помог все повернуть обратно: документы были оформлены, а новая жизнь неизбежна.

Мать уехала, а Лина осталась в интернате. Скучно ей было — занятия еще не начались, дети из пионерского лагеря не приехали, ночевать приходилось Лине одной в огромной комнате, где стояли скрипучие кровати с разноцветными матрасами. И Седика не было, никто ей сказки на ночь не рассказывал, поэтому приходилось долго лежать с закрытыми глазами и считать недлей, которых она никогда не видела, но почему-то они Лине представлялись в виде колючек с красным цветком вместо волос. Утром она умывалась и шла в столовую, где ели преподаватели. Пока детей не было!

Толстый пузатый повар с масляными глазами приносил ей котлету и слипшиеся макароны на тарелке и кофе, в котором воды было куда больше, чем молока, а сахара почти совсем не было. Он гладил ее по голове и стоял рядом, опустив толстые руки в рыжих густых волосках. От сквозняка волосы на руках повара шевелились, и Лине казалось, что вот сейчас повар ее схватит. Но повар отходил, и тогда Лина быстро читала коротенькое заклинание на вкус, которому научилась у их домашней коровы. После этого заклинания можно было все что угодно есть, все казалось сказочно вкусным, как в ресторане, где Лина была один раз в жизни, когда отец был живой. Он был хороший, и если бы был живой, Лину никогда бы не отдали в интернат.

А потом приехали дети. Девчонки с интересом оглядывали новенькую, но знакомиться с Линой никто не торопился. Так, приглядывались.

В конце недели приехали шефы и привезли школьные подарки: каждой девочке ранец, в котором лежали расческа, пенал с шариковыми ручками разных цветов, несколько тетрадей, простой карандаш с резинкой на конце и транспортир с циркулем. А еще в ранце был простенький набор цветных карандашей — шесть цветов всего, у Лины дома и то больше был, она даже пожалела, что не захватила его с собой.

— А учебники? — растерянно спросила Лина.

— А учебники в библиотеке будешь брать, — объяснила ей сидящая рядом худенькая девочка с черными глазами и рыжими волосами, разделенными на два конских хвоста, и тут же деловито предложила: — Давай меняться? Тебе красная ручка досталась, а я красный цвет люблю. Давай я тебе взамен синюю отдам?

Лина сама красный цвет любила, но спорить не стала, поменялась, как соседка просила.

Та удовлетворенно спрятала ручку в пенал, оглядела Лину и сказала:

— А ты ничего. Давай знакомиться, меня Леной зовут!

Так у Лины появилась первая подружка в интернате.

У Лены мать с отцом пьянствовали, поэтому ее по решению поселкового Совета отправили в интернат. «Родичи у меня синяки, — сказала Лена. — Если начинают синячить, так пока деньги не кончатся. Папаня однажды мою куклу продал, ее мне на Новый год от совхоза подарили. А папаня взял и продал ее в Кубинке на базаре. Ровно за бутылку. А еще они нашего Шарика съели».

И кровати у них оказались рядом. Лена рассказывала новой подружке о преподавателях и мальчишках и девчонках, что учились в интернате. Больше всех она ненавидела завхоза — невысокого мужичонку с крысиным личиком и короткой стрижкой.

— Ты от него подальше держись, — сказала она. — Такой хмырь! Он к девчонкам пристает…

— Как это — пристает? — удивилась Лина. Завхоз был старый и страшный, такому ли к девчонкам с поцелуями лезть?

— Если бы с поцелуями, — по-взрослому печально сказала Лена. — Говорю тебе, держись от него подальше. И на склад к нему не ходи, когда попросит помочь. Поняла?

Ничего Лина не поняла, но согласно кивнула, чтобы не обижать подружку. Занятия, которые начались с первого сентября, показались Лине легкими. У них в школе и задачи потруднее давали, и ответов по теме требовали более развернутых. Училась она хорошо, а учительница биологии и химии Ада Владимировна прямо выделяла ее из всех остальных учеников.

— У тебя, Лина, способности, — говорила Ада Владимировна. — Тебе учится надо. Мы с тобой будем готовиться, чтобы ты в институт поступила.

Надо же — в институт! У них в деревне таких не было — все, кто в Завадном рождался, и жизнь свою здесь проживал. Только одна была Анна Быстрова, которая лет шесть назад из Завадного в город уехала, а потом там с ней что-то плохое случилось, только что именно так никто и не говорил, просто объясняли — скурвилась. Что это значило, Лина не знала, только слово было очень плохое, за него детей по губам били.

В интернате время тянулось однообразно — занятие, уборка помещений, вечерние игры, а по субботам и воскресеньям в маленьком тесном кинозале показывали кино. Лина здесь увидела кинофильмы «Щорс», «Когда казаки плачут», «Волга-Волга», «Кубанские казаки». «Кубанские казаки» ей не понравились — слишком уж хорошо в деревне жили, так не бывает. Впрочем, поправляла она себя, может, в кубанских деревнях именно так и живут — и ананасы, похожие на большие шишки, у них на столе, и апельсины с мандаринами, которые Лина пробовала один раз в жизни, на новогодние праздники, они тоже едят. И море у них там теплое, как вода в бане. Лине очень хотелось побывать там и посмотреть на море, если уж искупаться нельзя.

Вечерами она лежала, глядя в темный потолок, и слушала, как ноет далекий Седик.

— Скучно! — скулил домовой. — Зачем ты уехала!

Можно подумать, что она сама уезжала!

Завхоз подошел к ней в коридоре, бесцеремонно схватил за руку и принялся Лину разглядывать. Так курица на червяка смотрит, перед тем как склевать.

— Новенькая? — требовательно сказал он сиплым голосом. — Как зовут? Лина? Это хорошо…

Он отошел, а Лина вдруг обнаружила, что одноклассницы на нее смотрят кто с жалостью, а кто и со злорадством каким-то — ага, мол, попалась!

— Вот гад, — сказала Лена. — Он и на тебя глаз положил. Слышь, Линка. Ты старайся особо ему на глаза не попадаться, чмырю болотному!

Ага, не попадаться! Интернат не город, здесь спрятаться негде.

Завхоз, которого звали Арнольдом Николаевичем, встретил ее в коридоре, схватил за руку.

— Басяева! Ты чего без дела болтаешься? Пойдем поможешь, мне на складе кое-что посчитать надо.

На складе считать оказалось нечего, Арнольд Петрович усадил ее на стул и стал угощать конфетами. Не шоколадными, так — карамельками разными.

— Ух ты, Басяева! — сипловато сказал он. И полез к Лине под юбку.

— Арнольд Петрович! — попыталась вырваться Лина, но завхоз зажал ей рот потной противной ладошкой и бормотал:

— Ничего, Басяева! Ничего! Как говорится, смелость города берет! — а сам рукой наглел все больше и больше, терпежу никакого не было, только хотелось, чтобы все быстрее кончилось, и Лину затрясло, а потом она уже ничего не помнила.

Пришла она в себя и увидела, что Арнольд Петрович лежит на полу весь расстегнутый, а лицо и шея у него ярко-красного цвета и в уголке рта слюна пузырится. И глаза у него закрыты, только веки дергаются. Лина испугалась, но все-таки задержалась, чтобы привести себя в порядок, потом выскочила со склада и убежала в спальню.

Девчонки, что там были, на нее смотрели с любопытством, но никто ничего не спрашивал, только Лена села рядом, положила Лине руку на плечо и спросила:

— Лин, он тебя обидел? Козел старый!

— Слушай, Ленка, — сказала Лина. — Ты знаешь, он ничего плохого сделать не успел. Кажется, он умер!

— Да ты что? — ахнула подружка. — Ты… его?

— Да ты что, — возмутилась Лина. — Сам он, представляешь?

А утром приехал милиционер. Был он молодой, шутил со всеми, даже с директором — строгой Верой Ивановной, потом долго разговаривал с учителями, записывая их разговор на бумагу, а потом вызвал в кабинет Лину.

— Извините, — сказал он директору, — мы вдвоем поговорим.

— Она несовершеннолетняя, — нахмурилась Вера Ивановна. — Без педагога нельзя!

— Вот потом и оформим, — весело сказал молодой милиционер и нагло подмигнул ей.

Оставшись наедине с Линой, милиционер некоторое время ходил по комнате, потом поставил свой стул напротив Лининого, сел на него верхом и сказал:

— Ну, рассказывай!

— Что? — не поняла Лина.

— Все, как было! — сказал милиционер.

И Лина ему все рассказала, и про конфеты, и про рот, который ей Арнольд Петрович зажимал, и про то, как он на полу краснорожий лежал.

— А ты его ничем не ударила? — спросил милиционер.

— Чем? — снова удивилась Лина.

— Ну, не знаю, — сказал милиционер, откровенно разглядывая Лину. — Железкой какой-нибудь… Склад ведь, там все есть.

— Была нужда, — сказала Лина и натянула юбку на колени, уж больно пронзительно и нагло милиционер смотрел на ее ноги. — Сам он… — и, вспомнив слова Лены, вдруг почему-то добавила: — Старый козел!

— Значит, никаких развратных действий он в отношении тебя не предпринимал? — смущаясь, сказал милиционер.

— В трусы лазил, — сказал Лина, застеснялась, опустила голову и шепотом добавила: — Больше ничего!

— Иди, — сказал милиционер, тоже не поднимая головы. — Вот здесь подпиши и иди.

А потом ее расспрашивала Вера Ивановна и все качала головой, словно совсем не удивлялась рассказу Лины.

— Иди, Басяева, — сказала она. — Говорили мне…

Вечером перед сном Лина почему-то вспомнила наглого милиционера. Нельзя сказать, что она ничего не понимала, в почти пятнадцать лет дур не бывает, конечно, она понимала, чего от нее хотел Арнольд Петрович и почему ее хватал за колено милиционер. И от этого было особенно противно, потому что Лина все представляла себе совсем иначе, и суженого-ряженого видела совсем непохожим на лысого завхоза и наглого милиционера. Ей суженый-ряженый представлялся кем-то вроде молодого Баталова, чья фотография хранилась у Лины в тумбочке, и виделось все кисейно-воздушным, белым, с розами, которые падали с голубого бездонного неба. Лина полежала немного, поплакала, обижаясь на несовершенство мира, потом поговорила немного с Седиком, узнала последние деревенские новости, а потом вновь в ней заговорил рассудительный голос, который рассказывал ей о мире.

— Чистец буквицецветный, — сказал голос. — Многолетняя трава. Цветки собраны в колосовидные соцветия по десять-двенадцать цветков на конце стебля. Собирают в ранней стадии цветения и сушат, тщательно следя за тем, чтобы на заготовку не попали роса или дождь. Запах слабый, ароматный, чуть горьковатый. Настойки чистеца и жидкий экстракт применяются в акушерско-гинекологической практике.

Кто-то осторожно коснулся ее плеча.

— Линка, — горячо прошептала сидящая на соседней постели Лена. — А он, правда, с тобой ничего такого не сделал?

— Ничего, — сказала Лина. — Засипел, задергался, я и убежала. Наверное, сердце не выдержало.

— Слюной подавился, — сказала с ненавистью подружка. — У-у, козел!

Глава четвертая

Нельзя сказать, что отношение к Лине в интернате изменилось, но некоторые слухи поползли. Арнольд Петрович, как рассказала Лине подруга, еще той сволочью был, пользовался тем, что за интернатских заступиться некому было. А директриса молчала. Или у Арнольда Петровича что-то на нее было, или принцип такой был у директрисы — не встревать в чужие дела, только Арнольду при ней было привольно. Он еще и не такое себе позволял, стыдно рассказывать о его ночных забавах! Только кончились они.

— Ты, Линка, молодец, — сказали Лине старшеклассницы. — Даже если этот козел сам копыта откинул, это как же его распалить надо было, чтобы сердце не выдержало! Нашлась среди нас такая, что за себя постоять смогла!

А учителя первое время вообще даже спрашивать ее по предметам не стали. Просто ставили в журнал хорошие отметки и все. А об Арнольде Петровиче все быстро забыли. Как и не было его на земле.

Постепенно история эта стала забываться. Лина в интернате ничем себя не показывала, вперед не лезла: ну там кактус на классном окне заставит цвести, мышей, что девчонок в коридоре пугали, по ночам спать приучила и лишний раз на глаза не показываться. Иногда она ночами втихомолку лазила на чердак, выбиралась наружу и сидела на крыше, разглядывая серебряную россыпь звезд. Она чувствовала в себе силу, способную сорвать ее с места и унести туда, где среди редких, слабо освещенных облачков плавала круглая улыбающаяся луна. И никогда не пробовала последовать вслед за рождающимися в душе желаниями. Все боялась, что кто-то ее заметит, потом пойдут нехорошие разговоры. На душе было грустно и хотелось домой. Но домой было нельзя.

— А я тоже первый год домой хотела, — сказала Лена. — Ну пусть пьют, зато иногда так здорово было! Отец у меня знаешь, как по дереву вырезает! Вырежет птицу — от живой не отличишь. И кто ее, водку эту, придумал?

Лина ее утешала.

Она сама понять не могла, почему так все происходит: вроде всем хочется, чтобы вокруг хорошо было, никто никому зла не желает, все хотят, чтобы все было хорошо, только вот получается все наоборот. Мать ведь тоже хотела только хорошего, когда ее в интернат отдавала. В самом деле, что делать Лине в деревне, от которой осталось три десятка домов, а скоро будет еще меньше? А город был обещанием новой жизни. Разве мать думала, что в интернате такие гады, как Арнольд Петрович, будут? Разве она думала, что Лине в интернате будет тошно и скучно? Как лучше хотела. И водку, наверное, тоже придумали для веселья, а получилось наоборот — стали люди напиваться до скотского состояния и про детей своих забывать.

Учительница биологии Татьяна Сергеевна ничего не сказала, только подошла к парте, за которой сидела Лина, и тихонечко сжала ладонь девочки своей теплой ладошкой, словно показывала, что все она понимает и одобряет поведение Лины, что бы там ни произошло.

Так потихоньку эта история и забылась, если бы не мальчишки.

Была весна, и мальчишки играли в футбол на маленьком стадионе, что имелся при интернате. А накануне приходили плотники и делали скамейки около забора. Чтобы воспитанники интерната могли посидеть и поболеть за своих ребят. Тоже хотели, как лучше. Только кто-то из них по небрежности бросил долото прямо на траве. А Санька Лютиков из пятого «а» упал в борьбе за мяч с более сильным и массивным Генкой Коробовым из параллельного класса и напоролся на это долото, да так неудачно, что распахал себе бедро от колена до паха. Он выл от боли, катаясь по траве, все вокруг было в крови, визжали девчонки и детвора, а медсестра суматошно металась вокруг и не знала, что ей делать. Тут бес и вытолкнул Лину из ошеломленной и испуганной толпы. Она присела над Лютиковым, зажала рассеченную ногу, словно всю жизнь этим занималась, крикнула:

— Ленка! Нарви подорожника, он у ворот растет!

И пока подружка собирала подорожник, Лина зажимала рассечение и останавливала кровь, попутно отталкивая руку медсестры, которая все пыталась ей сунуть бинт, кусок ваты или — что еще хуже — пузырек с совершенно ненужным йодом.

А потом она окровавленными руками лепила на рану листки травы и все шептала непослушными дрожащими губами заговор от пореза:

— На море на Окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь, на том камне Алатыре сидит красная девица, швея мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, рудожелтую, зашивает раны кровавые. Заговариваю раба Сашку Лютикова от порезу. Булат прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань…

А медсестра сидела рядом в своем красивом тренировочном костюме и причитала, что Лютиков много крови теряет, что «скорую помощь» надо вызвать, только какая это «скорая помощь», если приезжает она через два часа! И медсестра все хватала Лину за руки и зло кричала ей: «Ты что делаешь, дура! Ты врач, да? Врач? Трава же грязная, грязная же трава!» А потом Лина убрала руки, и все увидели, что кровь больше не хлещет, хотя вокруг было — боже не приведи! — в деревенском хлеву так все выглядело, когда там поросенка резали. А физрук и повар, тот самый, с волосатыми руками, схватили Лютикова и потащили его в стационар для больных, а потом туда прошли врачи из все-таки приехавшей «скорой помощи». Лютикову спиртом протерли ногу, словно это не нога была, а колбаса на складе, а когда кровь смыли, то увидели только длинный и неровный белый шов от колена до паха. И врачи спросили Лютикова: «Болит?» — «Ничего у меня не болит!» — сказал Лютиков и свесил с кровати грязные ноги с размытыми следами крови на коже. У него и в самом деле ничего не болело, только покачивало его, уж слишком много крови из Санька вытекло.

Но все обошлось, а Лину начали расспрашивать врачи, но не слишком долго — все-таки работали они на «скорой помощи», поэтому им надо было спешить на очередной вызов. Они посмотрели место, где Лютиков напоролся на стамеску, покачали головами и заторопились к больному, у которого был сердечный приступ.

Вот тогда директриса Вера Ивановна и сказала во всеуслышание:

— Говорили же мне — ведьма!

И все в интернате стало иначе. Нет, девчонки и мальчишки не стали относиться к Лине плохо, но теперь они с ней общались как со взрослой — настороженно и беспокойно, словно своей уже не считали. Взрослые тоже на Лину посматривали опасливо — черт знает, что эта девчонка выкинуть может: одних на тот свет отправляет, других — с того света вытаскивает! Это они про Лютикова, врачи в областной больнице сказали, что после такой потери крови взрослый человек не выживает, а уж мальчишка — подавно. Только учительница биологии продолжала относиться к Лине с прежней ровной теплотой. Иногда — особенно в дни, когда вообще становилось невмоготу, подходила к ее парте и накрывала ладошку девочки своей теплой ладонью. И сразу Лине становилось теплее и спокойнее.

— Никого не слушай, — сказала Татьяна Сергеевна. — Слушай себя. Люди — дураки, они всегда боятся непонятного.

Легко сказать — слушай себя!

Тут Седик по вечерам надоедал: и где ты есть, и когда приедешь, и тут без тебя скучно, и стрекозы бестолковые летают, прошлогодней клюквой и брусникой кидаются, хоть на каникулы приедешь, или у вас в интернате и каникул не бывает? Каникулы в интернате должны были начаться в конце мая. Только Лина не знала, приедет ли за ней мать или, как Лене, ей все лето придется бродить по интернатскому двору. Шибко заняты были родители Лены, им за выпивкой некогда было родную дочку навестить. За всю зиму один раз приезжал ее отец, привез Лене кулечек с мятными леденцами. Был он полный и печальный, а лицо у отца Лены было опухшее такое, и волосы на бровях пучками в разные стороны растут, а нос весь в синих прожилках, и из него тоже волосы торчат. Сидел и наставлял дочку вести себя правильно и учиться хорошо, а уже под самый конец огляделся, будто воровать собрался, и сунул дочке какой-то сверточек, и сразу на выход пошел, словно стыдно ему стало.

А потом девочки сели на скамеечку у стадиона, развернули красную тряпочку и увидели, что в нее завернута деревянная кукла, только какая — Лина никогда еще таких кукол не видела. В сельпо продавались какие-то пухлощекие уродины с тряпичным телом и негнущимися кривыми руками и ногами, а перед ними была красавица принцесса, чем-то похожая на Лену, с золотой короной на русой голове, с тоненькой шейкой, вся такая спортивная, длинноногая, и ноги и руки у нее гнулись, даром что были деревянные. А надето на куклу было синее платье из шелка и белый платочек из газового шифона, а на ногах были самые настоящие туфельки, только маленькие.

— Отец сделал! — с горькой гордостью сказала Лена и заплакала.

Лина сидела рядом и гладила ее руки.

— А хочешь, — неожиданно сказала она, — будет так, что они пить бросят? Оба?

— Не бросят они, — размазывая слезы кулачком, сказала Лена. — Никогда не бросят!

— А ты скажи, чтобы они тебя на выходные взяли, — неожиданно для самой себя предложила Лина. — Я тебе скажу, что надо делать.

А внутренний голос уже подсказывал: «И ничего сложного, просто все: два корня сапун-травы выварить в ночь на воскресение, а отвар тот добавить в водку, приготовленную к употреблению. А для крепости воздействия произнести заговор: ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь, что я хочу делать над телом раба такого-то? Тело Маерена, печень тезе. Звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную; а в моей чаше вода из загорного студенца. Месяц ты красный, сойди в мою клеть; а в моей клети ни дна, ни покрышки. Солнышко ты привольное, взойди на мой двор; а на моем дворе ни людей, ни зверей. Звезды, уймите раба такого-то от вина; месяц, отврати раба такого-то от вина; солнышко, усмири раба такого-то от вина. Слово мое крепко!» Всего-то!

— А поможет? — вытирая слезы, спросила Лена.

— А то! — засмеялась Лина.

— А где же ее взять, эту сапун-траву? — судорожно вздохнула Лена, еще не остывшая от слез.

— А это уже моя забота!

Знала бы она, что сама себе яму роет! До летних каникул Лена в интернате все-таки доучилась, а затем за ней приехали отец с матерью и документы забрали, потому что оба не пили, а когда все в семье нормально, надо чтобы дети жили с родителями. Никак нельзя, чтобы родители и дети сами по себе были и не зависели друг от друга. И на то, что у Лины они тем самым самую близкую в жизни подругу отнимают, Ленкиным родителям было наплевать. Главное — семейная жизнь постепенно налаживаться стала. А отец Лены даже стал своих хитрых кукол вырезать и сдавать в кооператив, который занимался народными промыслами. Куклы его были в цене, поэтому семейное благополучие тоже быстро возросло, особенно когда водку покупать стало не надо. Прощаясь, Лена протянула подружке куклу.

— Держи, — сказала она. — На память. Я теперь дома жить буду и учиться в Масляевке.

На летние каникулы мать взяла Лину домой. Лине шел пятнадцатый год — время, когда подросток начинает превращаться из гадкого утенка в прекрасного лебедя. Мать ее особо не расспрашивала, наверное, с директрисой школы наговорилась.

— А иначе нельзя было? — только и спросила она про Арнольда Петровича.

И невозможно убедить ее, что никто в смерти старого развратника виноват не был, сам он довел себя до смерти, невоздержанием и жадностью своей.

— Поживи лето дома, Басяева, — сказала директриса. — Может, поумнеешь чуточку!

В деревню ехали на попутной машине, когда поднялись на бугор и показался луг в сиреневых шариках клевера, Лине захотелось спрыгнуть из кузова и пойти дальше пешком, тем более что Седик уже почувствовал, что она близко, и все от радости опрометчиво порывался выскочить на свет божий. Расчувствовался глупыш, забыл, что никому нельзя показываться.

— Приехала, — сказал пьяный по своему обыкновению дядя Петя.

Он приехал к дому на тракторе «Кировец», чтобы попросить десятку на выпивку, но мать ему денег не дала.

— Видишь, — сказала она, — дите приехало. Откуда деньги, Петро, сама каждую копейку считаю.

— Ладно, ладно, — сказал дядя Петя. — А Линка-то вымахала! Совсем городская девка стала. Может, и от глупостей разных излечилась. А десятку все равно дай, там Ванька со вчерашнего мается, места себе не находит.

Шлепнул Лину по заднице, засмеялся и полез в «Кировец», который продолжал рычать и пыхтеть рядом с домом.

А мать Лине сказала:

— Пройдись, пройдись, давно ведь не была, только переоденься сначала — я там тебе платье новое купила.

— Я лучше в лес схожу, — сказала Лина.

Глава пятая

Лес ее вспомнил и принял сразу.

Тропинка, по которой она ходила в прошлом году, заросла колючими кустами и папоротником, но перед Линой кусты раздвигались, и было видно примятую жухлую прошлогоднюю траву. Седик тоже выскочил вслед за ней и теперь прыгал по деревьям не хуже белки. — Смотри! — кричал он тоненько. — Смотри, как я умею! И потешно кувыркался в воздухе. Рад был до невозможности, что Лина домой приехала.

— Без тебя такая скука была, — тоненько кричал он. — Блюдца с молоком никто в предполье не поставит, ложки меда в чулан не положит. Я уже и постукивать начал, и шуршать по ночам, только никто ничего не слышит. Вот у тебя мать крепко спит, выпь не разбудит!

— А там у вас домовой есть? — спрашивал Седик ревниво. — Я городских домовых никогда не видел, да я и в городе никогда не был! — и лез в колючее от сухих веток акации сорочье гнездо, повизгивая от уколов. — Я тебе сейчас пестренькое яичко достану!

— Седик, уймись! — строго сказала Лина. — Тебе триста лет, а ведешь себя так, будто родился недавно. Нарвешься на лешего, он тебе покажет!

Они сели на пригорке, покрытом клевером и земляникой. Из зеленых узорчатых листьев выглядывали бледно-розовые ягоды, обещающие налиться соком и ароматами в ближайшие две недели. Белые цветки земляники соседствовали с розовыми звездочками часиков, а чуть в стороне огромной беспорядочной кучей стоял растрепанный зимней непогодой муравейник, который суетливые и неторопливые муравьи постепенно приводили в порядок. Не все, конечно, были среди них и такие, что ночь просидели за пьянящим жуком ламехузой и сейчас бродили, трясли усиками и бились о стволы трав ничего не соображающей рыжей головой. Все как у людей было в муравейнике, все как у людей.

А в лесу пахло травами и свежей хвоей, щелкали в чаще раскрывающиеся прошлогодние шишки, вдоль речки буйно цвели желтые одуванчики, а небо было таким, словно его только что выкрасили в синий цвет, — глубоким, влажным и тяжелым.

К обеду Лина нагулялась, поиграла на своем камне посреди речки, заставляя юрких рыбок плести в воде серебристые хороводы вокруг Косолапика, приказала неповоротливым ракам принести со дна по красивому прозрачному камушку разных цветов.

— Ничего не забыла! — восторженно кричал, сидя у нее на плече, Седик. — Ты даже сильнее стала! А стрекоз вызвать можешь? — Седик, опомнись, — сказала Лина. — Не сезон еще для стрекоз!

Вечером она пила прохладное густое молоко, разговаривала с матерью на разные житейские темы, а та хвасталась транзисторным приемником, который ей оставил какой-то заготовитель, немного поживший в их избе зимой.

— И Москву ловит, — сказала мать, — и Киев, даже Варшаву и Лондон. Музыку часто хорошую передают. Мне Чайковский понравился, «Времена года» называется. Отучилась-то год хорошо?

Троек у Лины не было, и матери это очень понравилось.

— Учительши тебя хвалят, — сказала она одобрительно. — Вот только Вера Ивановна говорит, что опять ты глупостями занимаешься.

— Поддаться надо было этому старику? — удивилась Лина. — Или пусть Санька Лютиков кровью бы истек, да?

— Не мели чепухи, — сказала мать. — Я говорю, незачем свое знание людям выказывать. Не поймут они того. Ох, наградила тебя бабка даром, намыкаешься ты с ним еще! С домовым водишься… Виданное ли дело, чтобы человек с домовым водился? Нечисть в подполе должна сидеть. И не красней, не красней, сама видела, как этот пестрый чулок за тобою в лес увязался!

— Разве я кому-нибудь мешаю? — спросила Лина.

— Дар у тебя, — грустно объяснила мать. — Не любят люди необычного. Это как гвоздь — только шляпку высунет из доски, его сразу же стараются обратно загнать. Чтобы, значит, не выделялся. Вот и у тебя покою в жизни не будет через необычность твою. Судьба! Я уж плакала в зиму, плакала…

И встала, обрывая нежелательный и печальный разговор.

— Ложись спать! Завтра с утра по хозяйству поможешь.

— Ты ее, Линка, не слушай, — шептал Седик ночью. — Ты мне верь. Все неприятности однажды кончаются. Кончатся они и у тебя. Счастливая ты будешь, солнце позавидует, небо на твое счастье жмуриться станет. Ты только верь!

Лето прошло в хлопотах.

В начале июня у уток появились утята — маленькие желто-черные пуховые комочки, неуклюже семенящие на розовых перепончатых лапках за степенными мамашами. Они быстро научились есть запаренный комбикорм, а купаться вместе с мамками отправлялись на речку, там, где был изгиб и образовался омут. А потом утята начали исчезать.

— Не иначе, сом объявился, — озабоченно сказала мать. — Лина, не давай им туда ходить, иначе без уток к осени останемся. Нечего будет тебе с собой в город положить.

— Сом, — подтвердил Седик. — Я сам его видел. Длинный и толстый, как бревно. Он ночами на свет луны выплывает, на лягушек охотиться.

— Наказать его надо, — решила Лина. — Пусть знает, что нельзя наших утят хватать!

— Он — хозяин, — сказал домовой. — Его в речке все боятся. Он самый большой и сильный.

Никто ее не учил, ночные слова сама запоминала. Говорит кто-то ночью, заговоры произносит, бабка, наверное, кому же еще? А Лина слова запоминала. Вот и пригодился странный заговор под непонятным названием «Изгнание из среды».

«Будет тесно и душно, вода не вода, земля не земля, воздух не воздух, семья не семья, дом не дом, ночь не ночь и день не день, и захочешь найти покоя, и не найдешь. Пойдешь, полетишь, поплывешь, поползешь, попрыгаешь на все четыре стороны, и не найдешь места для отдыха».

Первый раз Лина его применила зимой в интернате, когда клопы их всех мучить стали. И что вы думаете? Сто лет в интернате клопы жили, может, дольше, не одно поколение кусали и кровь по ночам пили. А после заклинания не стало их, только мальчишки нашли в сугробе у черного входа шар из тысяч замерзших клопов и сожгли его на костре с ликующими воплями. Вот тогда трещало в костре! Раньше-то их по одному искали и лучинкой жгли, хотя воспитатели лучинки жечь запрещали, боялись, что дети в азарте интернат сожгут. А тут вдруг целый шар из клопов! Вот уж развлечение!

Ночью Лина сбегала на берег, прочитала заговор, лист кленовый бросила, чтобы проплыл против течения. А утром мать пошла белье полоскать, а сом — черный, усатый, бессильно лежал на траве и даже пасть уже не раз-зевал, устал среду для себя искать. И не нашел бы. Ему ведь вода не вода.

— Уху сварим, — сказала мать, изгибаясь под тяжестью двухметрового чудища. — И жареха получится, пальчики оближешь. Сходи, дядек позови, чтобы разделали, как надо.

Дядя Петя долго выхаживал вдоль сома, все повторял:

— Ох, и уловистая ты, Шурка, надо же, какого чудища выхватила. Это каким же ты его манером выудила? На удочку такие не клюют!

Но рыбину разделал на несколько кусков и даже пожарить ее взялся, если мать сходит в сельпо и бутылку водочки возьмет.

— Под ушицу грех не выпить! — говорил он, ловко орудуя окровавленным ножом. — Ушица сама выпивки требует, без водочки это и не уха вовсе, а так — рыбкин суп!

А Лине вдруг до слез стало жалко сома.

Жил он себе в глубине, никому не мешал, а что до утят, то природа у сома такая была, люди-то чем лучше, если сами сомом закусывать собрались? Лина пошла на берег и поплакала немного, а реке пообещала, что никогда так больше поступать не будет — страшное дело, оказывается, изгнать существо из своей среды. Она вот в интернате тоже чувствовала себя плохо, потому что ее изгнали из своей среды. А вдруг это кто-то ночью заговор прочитал?

Она ходила в гости к прежним подружкам, но увидеться с ними удавалось только вечером, на каникулах многие работали — кто приемщицей зерна на элеваторе, а кто на току. И самое странное — прежней тяги к подругам не осталось. Даже с Анечкой Укустовой говорить было не о чем, так, посидели, поболтали о разных пустяках, Лина про город ей рассказала, Аня — последние деревенские сплетни, а потом они сидели, чувствуя обоюдную неловкость. В кино пару раз сходили. Раньше Лине Дом культуры казался большим красивым зданием, а теперь, после города, он казался ей каменным сараем с нелепыми колоннами. Малолетки ржали и грызли семечки, отчего в зале пахло подгорелым подсолнечным маслом. Скукота!

Вот и оставалось, что помогать матери по хозяйству, а в свободное время бегать на речку купаться или бродить по лесу. Ягоды еще не пошли, но были грибы, как их в деревне называли — первыши. Можно было еще поиграть с рыбой в воде или ругаться с сороками в березняке, который они облюбовали для своих гнездовий. Постепенно Лина даже стала скучать об интернате, там, по крайней мере, можно было поиграть в волейбол или позаниматься в швейном кружке, обменяться с одноклассницами выкройками или просто походить по городу, съесть эскимо, если есть деньги, а то и просто поглазеть, как сидящие на скамейках старички кормят голубей крошеным печеньем.

Вечерами она лежала в пахучем сене и слушала странные слова, рассказывающие новые рецепты снадобий, заговоры и наговоры. Они запоминались как-то сразу, даже напрягаться не приходилось.

— Сажусь в сани, крытые бобрами, и соболями, и куницами. Как лисицы и куницы, бобры и соболи честны и величавы между панами и попами, между миром и селом, так мой нарожденный сын был бы честен и величав между панами и попами, между миром и селом. Еду на гадине, уж погоняет, а сам дюж, у панов и судьев полон двор свиней, и я тех свиней переем. Суд судом, век веком! Сею мак. Разыдутся все судьи, а тыя сидят, что меня едят. Меня не съедят; у меня медвежий рот, волчии губы, свиные зубы. Суд судом, век веком! Кто мой мак будет подбирать, тот на меня будет суд давать. Спрячу я свой мак в железную кадь, а брошу кадь в Окиян-море. Окиян-море не высыхает, кади моей никто не вынимает, и маку моего никто не подбирает. Суд судом, век веком! Замыкаю зубы, и губы злым сердцам, а ключи бросаю в Окиян-море, в свою железную кадь. Когда море высохнет, когда мак из кади поедят, тогда мне не бывать. Суд судом, век веком!

Заговор назывался странно — на укрощение злобных сердец.

— Страшный заговор! — дышал рядом Седик. — Ты только вслушайся: суд судом, век веком!

А вокруг золотился высохший молочный колос, серебрились веточки молочая, вспыхивали то изумрудно, то ало иван-да-марья, душица, чергень, донник и трава валериана, звенел покати-горошек, и лесной табак тонко серел среди многотравья белесым привидением.

С середины июля вновь начались забавы со стрекозами. Дом постоянно полнился от свежих ягод, таких крупных и спелых, что ноги на болоте сбей, а не найдешь. Мать догадывалась, откуда ведра и решето ягодами полнятся, да помалкивала — уж больно ягоды были сочны и сладки на вкус. Оно и ведьмачество иногда полезным для дома бывает — столько варенья разного на зиму запасли, сроду такого запаса не было: и пахучую землянику в сиропе, и ежевику крупными ягодами, и голубику, и полевой паслен, и красную смородину, перетертую в желе.

Забавно было смотреть, как огромные толстые стрекозы пикируют на ведро с яркими ягодами в цепких лапках, как стремительно заполняется пустое пространство, как ложатся в ведро отборные ягоды, наполняя его сладкой тяжестью.

И все равно Лине было скучно. И прежний азарт куда-то ушел. Повзрослела, что ли?

Только Седик, травы и лес, да немного мать делали деревню роднее, а так — чужое место было, приросло да отсохло, ветром лет все прежнее унесло.

Глава шестая

Каникулы кончились.

От этого Лина почувствовала облегчение, жалко только было с Седиком прощаться.

— Опять уезжаешь! — плакал домовой. — Я с тобой поеду. В котомку заберусь, тряпицей прикроюсь… Лина, возьми!

— Ты же должен дом охранять! — напомнила Лина. — Как же ты от дома уедешь?

— И в самом деле, — печально вздыхал Седик. — Ты приезжай быстрее, скучно здесь без тебя, как в поле осеннем.

В интернате было все по-старому, только стены в коридоре другой краской покрасили. Раньше все было выкрашено в ядовито-зеленый цвет, который раздражал и пугал, а теперь все стало нежно-голубым, словно по небу идешь.

Учительница биологии Татьяна Сергеевна ее приезду обрадовалась.

— Здравствуй, Басяева, — сказала она. — Многому за лето в деревне научилась?

Была она маленькая, черненькая, яркая — красивая женщина, только вот в личной жизни ей не везло. Первый муж у нее был хороший, только несчастье с ним случилось — не то под машину попал, не то на машине разбился. А второй ее муж Иван Николаевич был красивый, но выпить любил. Татьяну Сергеевну он считал своей собственностью и при случае крепенько поколачивал. И до женщин охоч был.

Лине учительницу было жалко.

Однажды она не выдержала и сделала примороз: после глотка его на других не глядят, жену свою любят, из рук не выпускают. И вот Лина специально сделала так, чтобы Иван Николаевич ее за водой попросил сходить. Лина сходила, а в кружку с водой примороз и вылила. Иван Николаевич воду выпил.

А через две недели, когда занятия уже вовсю шли, биологичка провела урок, а когда прозвенел звонок на перемену, попросила:

— Басяева, задержись.

Оставшись наедине, она долго мялась, а потом вдруг спросила:

— Басяева, чем ты его напугала? — она не сказала «мужа» и по имени его не назвала, но понятно было, о ком речь идет.

— Он теперь из дома не выходит, только на работу, — сказала Татьяна Сергеевна. — И с работы меня встречает. Знаешь, он ведь даже цветы мне покупать стал. Никогда в жизни не покупал, а теперь покупает, — и заплакала.

И опять Лине стало плохо. Вроде старалась, хотела, чтобы Татьяне Сергеевне было хорошо, а что получилось? Ну почему, почему все так плохо получалось?

Вечером от тоски и ощущения собственной бестолковости Лина забралась на чердак и вылезла на крышу. Она долго сидела на теплой шероховатой жести, глядя в ночное небо. Звезд в небе было много, над городом висел тонкий желтый серп нарождающейся луны. Луна притягивала взгляд, казалось, она обладает таинственной силой. Глядя на нее, Лина чувствовала себя уверенно. Она даже встала и, балансируя руками, прошлась по краю крыши, чувствуя, как под ногами прогибается жесть. А когда она пошла обратно, жесть уже не прогибалась, словно Лина лишилась веса. И в самом деле, она даже не заметила, что оступилась, а потом вдруг обнаружила, что идет спокойно по воздуху! Воздух пружинил под ногами и не давал упасть. Земля была где-то внизу, ее почти не было видно в ночном сумраке, из которого призрачно выплывали кусты. На мгновение Лину охватил ужас, сердце ушло куда-то вниз, а живот и ноги ощутили сосущую пустоту, притягивающую к земле. Но Лина не упала, а просто шагнула еще раз и оказалась на лестнице. Ощутив твердую перекладину лестницы бедрами, Лина сразу успокоилась. Некоторое время она приходила в себя, размышляя над тем, что случилось.

— Ничего страшного, — сказал голос. — Просто ты обретаешь крылья. Это лишь первые шаги. Разве ты не знала, что умеешь летать? Это умеют все дети, просто, взрослея, они утрачивают такую способность.

Правда? А Лина этого не знала.

Успокоившись, она огляделась и снова попробовала пройтись по воздуху. Сначала ей это удавалось плохо, она словно проваливалась по колено в глубокий снег, продолжая чувствовать подошвами жесткую упругость. Постепенно она осваивалась, воздух становился послушным ей, он становился по желанию жестким или рыхлым, растекался, словно вода, охватывал тесно, словно резина, он был таким, каким его хотела ощущать Лина. Бродить по воздуху было занятно, дух захватывало от будущих приключений. Теперь Лина вспомнила все — и то, как ее ругала мать, когда она сбегала через речку за красивыми цветами, и то, как ее бабка гладила по голове сухой рукой с вздутыми венами и приговаривала: «Красный дар у тебя, Линек! Танцевать тебе на краю облака, горемычная моя!»

Спалось ей плохо.

Снился Лине домовой Седик, и пригорок их любимый, поросший бело-розовой земляникой, снился ей дядька Иван, и пьяненький по своему обыкновению дядя Петя, и рыбки снились, а под утро в ее сне стали парить в воздухе зеленоглазые, шуршащие крыльями стрекозы, которыми управляли маленькие человечки. Один из них опустил стрекозу на плечо Лины, прокричал ей в ухо тоненьким голосом:

— Понравилось летать? Правда, здорово? Ну тогда — подъем!

И Лина поняла, что надо вставать и идти на физическую зарядку, хотя именно этого ей не хотелось делать больше всего на свете.

А история с Татьяной Сергеевной имела свое неожиданное продолжение. Нет, Татьяна Сергеевна никому ничего не рассказывала и с Линой о своем муже даже не заговаривала. Лину к себе вызвала директор интерната Вера Ивановна.

— Это ты, — сказала она ненавистно, едва они вдвоем оказались в директорском кабинете, — ты во всем виновата! Знала, что я тебя не люблю! Ну зачем, зачем ты это сделала, гадкая ведьма?

Оказалось, что от Веры Ивановны ушел муж, а она в этом винила Лину. Конечно, а кого же еще, если не ту, о которой ходят разные слухи? Если раны умеет заговаривать, кровь останавливать, мужика сладострастного в гроб загнала, то ведь и на другое способна!

Губы у Веры Ивановны тряслись, руки ходуном ходили, а смотрела она так, что будь ее воля, испепелила бы дерзкую девчонку на месте, чтоб пепла от нее не осталось.

— Ты! — громко шептала Вера Ивановна. — Ты это сделала! Ты отомстила за то, что я тебя не любила! Дрянь! Дрянь!

И вдруг упала перед Линой на колени.

— Верни мне его! Слышишь, верни!

— Встаньте, Вера Ивановна! Встаньте! — испуганно бормотала Лина. — Ведь увидеть могут! Стыд-то какой! Господи, да встаньте же!

И пообещала. А куда ей было деваться, если директриса уже начала ей руки целовать, и взгляд ее из-под растрепанных волос был мутным и ничего не соображающим.

Приворотное зелье готовить несложно, если ты в деревне живешь и все под рукой. А попробуй в городе его приготовить! Семь потов сойдет, пока все составные части найдешь и воедино сольешь их. Труднее всего было капельку крови бывшего мужа Веры Ивановны найти. У нее он не жил и от встреч с ней оберегался. Только ведь не зря говорят, что любящая женщина может невероятное.

— Вот, — сказала Лина, отдавая Вере Ивановне аптечный пузырек с темно-зеленой жидкостью. — Добавьте в еду или питье.

— А если не поможет? — глухо и испуганно спросила Вера Ивановна.

— Да вы не волнуйтесь, поможет, — успокоила ее Лина, хотя сама готовила приворотное зелье первый раз в жизни.

Помогло, да не очень.

— Он стал совсем другим, — гневно сказала Вера Ивановна, когда муж ее вернулся домой. — Он стал ленивым, небрежным, он ничего не хочет делать дома… Он даже ко мне совсем равнодушен! Верни мне прежнего Пашку! Что ты с ним сделала, дрянь?

А что Лина могла сделать с ее мужем, если она никогда в жизни его не видела? Но разве это объяснишь тому, кто ничего понимать не хочет? Для Лины наступили трудные времена.

А тут еще и она сама первый раз в жизни влюбилась.

Глава седьмая

Колька Быстров в интернате не учился, но часто приходил во двор — с пацанами в «дыр-дыр» поиграть. Это что-то вроде футбола, только играют в него пять человек на пять или шесть человек на шесть, а ворота маленькие и без вратаря. Чаще даже и ворот-то никаких не было, просто размеченное пространство, обозначенное двумя белыми кирпичами, поставленными «на попа».

Был он высок, крепок в плечах и постоянно улыбался. У него были нахальные и вместе с тем нежные голубые глаза, трогательная ямочка на подбородке и заметная щербинка между передних верхних зубов. Ну, такой он был, что при виде его у Лины ноги слабели, и голова кружилась. И очень хотелось, чтобы он на нее посмотрел, и не просто посмотрел, а заметил.

Колька Быстров был на год старше Лины, а фасонил так, будто еще старше был.

В тот день, когда Лина его увидела, ей все время хотелось совершить что-то невероятное, может быть, именно поэтому она вечером поднялась на крышу, посидела немного, собираясь с духом, и ступила на воздух, в который раз поражаясь его упругости и прочности. И всего-то надо было поймать уносящийся вверх воздушный поток, чтобы тебя унесло к облакам. Невидимую землю под Линой усеивали тысячи огоньков, словно свечки внизу горели, улицы были обозначены правильными линиями таких огоньков, и еще горели церковные купола, а там, где должен был находиться городской центр, полыхало разноцветное неоновое марево. Лина поднялась еще выше и оказалась в странном мире, где над головой светились и подмигивали звезды и под ногами тоже светились и подмигивали звезды. Только звезды над головой время от времени закрывали редкие облака, а звезды на земле ничего не закрывало. Лина добралась до облака, оно оказалось холодным и мокрым, оно липко обняло девочку, заставляя дрожать от холода. Лина поднялась еще выше, вырвалась из объятий облака и оказалась над ним. Она повисла над облаком, развела руки и закружилась, слыша странную дивную мелодию, под которую было хорошо танцевать. И звезды кружились вокруг нее, и редкие метеоры вспыхивали в черной бездне, расчерчивая небеса стремительными желто-красными полосками. И хотелось плакать — только Лина не могла понять отчего: от тоски и ожидания любви или небесного одиночества.

Она замерзла и спустилась ниже, а потом и вовсе спланировала на крышу, прошла крадучись по гулкому пустому коридору и остановилась у большого старинного зеркала, что было установлено в нем. Из зеленоватой глубины зеркала, походившей на воды омута, на нее глянула прелестная девушка. Мокрые завитые кудели черных волос липли к щекам, жарко блестели глаза, и губы были твердыми и пунцовыми от холода. Она чувствовала, что становится красивой. С одной стороны, ей это очень нравилось, а с другой — она боялась будущей красоты, потому что ожидала от нее новых несчастий.

— Слышь, мелкая, — лениво сказал при встрече Колька Быстров. — Тебя как зовут?

И сердце Лины заколотилось часто-часто, словно воробей в груди колотился и пытался выбраться на свободу.

Так и познакомились.

Колька приглашал ее в кино, а когда гас свет, лез целоваться и наглел руками. Поцелуи его Лине не нравились, что может быть хорошего в холодных прикосновениях слюнявых губ? Лине казалось, что вот влюбится она и вся ее жизнь переменится, пресные дни станут сказочными, а ничего такого не происходило: уже через неделю Колька стал считать ее своей собственностью. Интернатских мальчишек, с которыми Лина дружила, зачем-то побил.

— А пусть не глазеют, — коротко отрезал он, когда Лина стала его в этом укорять.

И ничего хорошего в этой самой любви не оказалось, все было совсем не так, как Лина читала в повести о дикой собаке Динго и любовных романах, которые к тому времени стали продаваться в газетных киосках и лежали под подушками почти у каждой девчонки из их интерната.

— Слышь, мелкая, — сказал Колька Быстров. — Вот мы с тобой уже двадцать дней встречаемся, а у нас ничего не было.

— А что у нас должно быть? — не поняла Лина.

— Ну, — немного смутился Колька, — ты что — глупая? Сама не понимаешь?

— Отстань, дурак, — краснея, сказала Лина. — Рано еще.

А сама чувствовала, что если Колька настаивать будет, ей долго не продержаться. Хотя ей и не нравилось очень многое в их любви, все равно при виде Быстрова у нее в душе все съеживалось и она была готова бежать ему навстречу и терпеть даже самые неприятные его выходки. Не зря же говорят, мол, любовь зла!

Чего ж удивляться, если она однажды уступила его наглой настойчивости в парке?

Все случилось на редкость обыденно и неромантично, и больше всего Лину раздражало его сопение над ее ухом, и больно было, и стыдно, до того стыдно, что Лина проплакала всю ночь, злясь на себя и на Кольку, но все-таки больше на себя, способную защитить кого угодно, только не себя.

А еще через неделю Колька ее стал избегать. Лина ничего не могла понять, она, как дурочка, бегала за ним, передавала записки через девчонок, хотела поговорить и объясниться, но Кольке никакие объяснения не были нужны, он, завидев Лину, разворачивался и уходил прочь, гадость этакая!

Но однажды Лина подстерегла его в беседке. Колька в ней сидел с двумя мальчишками из интерната, и они тайком курили сигареты «Прима». При виде Лины мальчишки из интерната сразу же ушли, оставив девчонку наедине с Колькой.

— Ну что тебе? — выдохнул синий дым Колька.

— Коль, ну давай поговорим, — сказала Лина. — Я ничего не понимаю.

— А чего тут понимать? — пренебрежительно сказал Колька. — Ты какой гадостью меня опоила, ведьма? Думала, я не узнаю?

— Ты чего? — испугалась Лина. — Кто тебя опаивал?

— Ведьма, — плюнул в нее сигаретным дымом Колька. — Ведьма! Ведьма! Катись отсюда! Не о чем нам разговаривать! Коз-за!

Но ушла не Лина, а он сам ушел, оставив бывшую возлюбленную в истерической растерянности: «Бабушка, ну что ты натворила? Ну зачем мне нужен этот проклятый дар? Ничего у меня в жизни не получается, я даже влюбиться нормально не могу! Видишь, что из этого получилось?»

И можно было изготовить приворотное зелье, только Лина уже обожглась на этом, у нее из головы не выходили упреки учительниц, а поэтому она даже затеиваться не стала — что хорошего, если любят тебя, подчиняясь колдовству, а не вкладывая в это жар души?

Такая вот получилась печальная любовь.

Ничего хорошего она Лине не принесла — только мокрую от слез подушку пришлось на солнце сушить, и горечь во рту осталась, словно кору осины жевала.

— Плевать, — сказала Янка, которая стала лучшей подругой Лины в начавшемся учебном году. — Ты — красивая, за тобой еще многие бегать будут!

Сама она была маленькая, ладно скроенная, рыжая, с густыми конопушками на задорном и всегда веселом лице. И еще очень важное свойство у Янки было — она никогда не унывала сама и другим унывать не давала.

— Ты, Линка, не думай, — сказала Янка. — Он мизинца твоего не стоит. Ты в зеркало поглядись, какая ты красивая! Ведьмы такими не бывают!

— А какими они бывают? — вытирая слезы, слабо улыбнулась Лина.

— Ну, не знаю, — задумалась Янка и стала похожа на чертенка, который придумывает очередное баловство. — Старые они, уродливые, — и показала рукой, — вот с таким носом!

— Но ведь каждая ведьма когда-то была молодой, — сказала Лина. — Это в старости они становятся уродливыми!

— Да ты что! — замахала руками Янка. — Они и рождаются такими!

В ночь, когда закончилась ее первая любовь, Лина улетела далеко-далеко, сидела на облаке, смотрела на сонную недовольную луну, и плакала до тех пор, пока не стало слез. Утром она обнаружила, что улетела слишком далеко, добиралась домой изо всех сил и едва успела. Удивительно ли, что она заболела? Температура у нее оказалась высокая, врачиха ее посмотрела и безапелляционно сказала: «ОРЗ!» И только Янка, которая два дня просидела рядом с больной, поила ее теплой противной водой и таскала конфеты, купленные на последние деньги в магазине напротив интерната, знала, что это никакое не острое респираторное заболевание, а просто случилась несчастная любовь — и все!

Глава восьмая

Лина поболела два дня, а на третий день в палату, где она лежала, пробрался домовой Седик. В интернате была палата, куда клали больных учащихся, чтобы они не заразили остальных, называлась она медицинским изолятором. Вот туда Лину и положили. Седик пробрался в палату, положил узелок на тумбочку, лег в головах у Лины и принялся заплетать ее волосы в косички. Домовые всегда так поступают, когда хотят вылечить кого-то. Только на этот раз у Седика не очень-то получалось, потому что он лечил тело, а следовало лечить душу. Но Седик про это не знал. Вот и лечил по-своему, как предки учили. — Седик… — растерянно и радостно сказала Лина, открыв глаза.

Черная мордочка домового, обрамленная всклокоченными седыми волосами, была довольной и озабоченной. — Я тут тебе травы принес, — сказал Седик. — Отварить надо! — Сам собирал? — не поверила Лина.

— Скажешь тоже, — смутился домовой. — Я и названий-то не знаю. Корова помогала! — Так она тоже названий не знает! — рассмеялась Лина.

— Разбирается, — сказал Седик. — За жизнь столько сена перемолотила, поневоле разбираться начнешь. — И напомнил: — Заварить бы надо! Я на кухню сбегаю — кипятка принесу!

— Сиди уж, — сказала Лина. — Ты там всех напугаешь, тебя же ловить начнут. Или подумают, что крыса завелась, дезинфектора вызовут, травить начнут, потом все здание вонять будет.

— Я как лучше хотел, — уныло сказал Седик и вытянулся рядом с Линой, подставляясь для поглаживаний и прочих незамысловатых ласк. Он бы и замурлыкал, если бы умел. — Седик, — строго и сердито сказала Лина. — Как же ты дом оставил?

— Ты не волнуйся, — домовой просунулся головкой ей под ладошку. — Я соседа просил посмотреть. Осень уже, забот мало, так чего же ему за двумя домами не присмотреть? Я ему тоже в свое время уважение оказывал. — Как же ты добирался? — удивилась Лина. — Тебя ведь увидеть могли!

— Могли, да не заметили, — резонно возразил домовой. — Как тебе здесь?

— Плохо, — призналась Лина. — Директриса на меня злится, все кажется, что я мужа заворожила. Сплетни про меня распускает…

— А ты стрижамент возьми, — предложил Седик. — Настойку на четырех водах сделай, вообще молчаливая станет. Я помню, бабка твоя…

— Седик! — строго сказала Лина и даже шлепнула домового несильно. — Ты же знаешь, что это неправильно! Нельзя людей воле своей подчинять, лечить — да, а заставлять что-то в свою пользу нельзя. Чего ребенка глупостям учишь?

— Скажешь тоже, ребенок! — тихонько засмеялся домовой. — Замуж скоро. — И вздохнул. — А волосы ты зря обрезала. Пока спала, пытался их в косу сплести. Куда там, разве заплетешь!

Лина показала Седику язык.

— Ничего ты не понимаешь, сейчас мода такая.

Успокоил домовой ее своим появлением. Днем он отсиживался в темном углу котельной, где железные листы углом к стене стояли, а вечерами вместе с Линой лазил на крышу и смотрел, как она обретает уверенность в полете.

— Чистая бабка, — сказал Седик. — Та тоже по молодости порхать любила.

И полететь с Линой не побоялся, только во время полета вцепился в нее лапками с острыми коготками и ухал тревожно, когда страшно становилось.

— Больше я тебя не возьму, — возмущенно сказала Лина. — Всю исщипал!

— Так высоко же, — смущенно оправдывался домовой. — Мы в подполе жить привыкли, с птицами, кроме кур да домашних гусаков, никогда не знались, страшно же!

Когда шли уроки, он у вентиляционной решетки сидел, слушал, как Лина и другие учителям отвечают, и страшно расстраивался, если кто-то отвечал лучше Лины.

— Учиться надо, — вздыхал он. — Ну разве можно было так отвечать? Это простой человек так отвечать может, а ты — ведьма!

— Тоже мне Ленин нашелся, — несмешливо отвечала Лина, а потом вдруг скучнела и сидела на крыше с печально опущенными плечами и смотрела вниз, где бугрилась темными кустами ночная земля.

— Слушай, — догадался домовой. — Да ты что — влюбилась? А он?

— Седик, отвали, — печально вздохнула Лина. — И так слухи ходят, ни пройти, ни проехать. Какому нормальному парню ведьма нужна?

— Это они со страху, — не соглашался Седик. — Нормальная жена уйти может, а такие, как ты, — улететь. Когда уходят — иногда возвращаются, а вот когда улетают…

— Седик, помолчи, — приказала Лина. — Никуда я не улетала, это он меня бросил. Сказал, что я ведьма.

— Так присуши, — блеснул глазками домовой.

— А мне клеёная любовь не нужна, — сказала Лина. — Мне настоящая нужна. Чтобы одна была и на всю жизнь.

Пока Седика никто не видел и все было хорошо, только Янка о чем-то догадывалась.

— Слушай, Линка, — сказала она. — Ты с кем там по ночам шепчешься?

— Только никому ни слова, — предупредила Лина. — Понимаешь, ко мне домовой из деревни приехал. Соскучился без меня. Вот и болтаем.

— Да ну тебя, — обиделась Янка. — Я серьезно спрашиваю, а ты пургу разную несешь!

Не поверила она Лине. Может, и правильно. Домовые не должны каждому показываться. Не в сказке живем.

Незаметно пришла зима, высыпала у порога интерната кучи снега, замела двор, повисла сосульками под жестяной крышей дома; по ночам зима тихонечко задувала у щели, морозя углы комнат, даже пузатая печь в углу комнаты не спасала. Рядом с ней было тепло, а чуть шагнешь в сторону — босые ноги холодом обдавало. Кольку Быстрова Лина вспоминала все реже, образ его из души девушки словно зимние холода выморозили. Если и виделся он иногда, то каким-то нечетким, неясным, словно выплаканные раньше слезы его размыли.

— И правильно, — сказала Янка. — Было бы кого вспоминать! За тобой еще такие мальчики бегать будут!

— Никто мне не нужен, — сказала Лина. — Никто.

Когда тянутся зимние дни, становится не до чудес.

Директриса постепенно успокоилась, перестала кричать на Лину в своем кабинете, даже как-то повеселела, словно к новому образу мужа приспособилась. Подумаешь, дома ничего не делает. Многие мужики дома палец о палец не ударят, валяются на диване, глядя детективы по телевизору или с газетой «Советский спорт», словно и в самом деле полагают, что спортом лучше всего интересоваться, лежа на диване. И ничего, жены их терпят, понимают, что это их образ жизни, а другого просто не дано. Вот и Вера Ивановна приспособилась. И на Лину она теперь смотрела, как на пустое место.

И биологичка Татьяна Сергеевна тоже привыкла. Правда, она иногда поглядывала на Лину с плохо скрываемой грустью и печалью, но даже вопросов не задавала. Сказала однажды:

— Я тебя понимаю, ты как лучше хотела…

А чего особенного? Многие хотят, чтобы было лучше, стараются, только получается у них как всегда, если точнее говорить, ничего не получается.

И голос по ночам потихоньку плохому учил:

«Если взять кокон бабочки-однодневки, да добавить ложку меда весеннего, цвет ромашки полевой, настоять на трехдневной воде, и дать того настоя выпить человеку, да сказать при том: „Живи пустоцвет, пока не облетит цвет“, то и получится так, как загадано — проживет свою жизнь человек бестолково, ни пользы от него, ни вреда особого».

— А такого заговора нет, — спросила ночную темноту Лина, — чтобы всех счастливыми сделать?

Ну не было такого заговора на свете! Не придумал никто.

Вот мы растем потихоньку, растем, родители даже не замечают, а потом вдруг они смотрят, а мы уже взрослые и самостоятельные, готовые ступить в реку, которая понесет нас куда-то, не спрашивая, чего мы хотим и к какому берегу нас тянет. Все плывут по течению, против течения пытаются выгребать единицы, только рано или поздно и их сносит вниз. А все потому, что нам нечего делать у истоков.

К весне у Лины отросли волосы, тут уж Седик постарался. И красивая Лина стала, даже сама себе нравилась, когда в зеркало смотрелась.

— Ой, Линка, — потрясенно сказала Яна. — Какая ты…

— Подумаешь… — сказала Лина. — Может, и красивая, только счастья нет.

Счастливые в интернате не живут, у них и без этого есть где жить. А Лина жила в интернате. Какое уж тут счастье? Красивых не любят, окружающим всегда кажется, что ты своей красотой их унизить хочешь. Поэтому от Лины все держались в стороне, мальчишки обожали ее издалека, а приблизиться не пытались, некоторые вообще ее воображалой считали, да и слухи о способностях Лины продолжали циркулировать среди обитателей интерната, а это ничего доброго ей не сулило. Находились и такие, что гадили и вредили Лине исподтишка: в пузырек туши для черчения муху засунут, дохлую крысу в кровать подложат, пластилином волосы измазать во сне пытались. Только Седик все эти глупые попытки бдительно пресекал. И Янка была верной подругой. Она даже два раза дралась с девчонками, которые про Лину нехорошее говорили. Прямо рыцарь настоящий, а не девчонка.

— Ты их не бойся, — говорила Яна. — Это они тебя боятся. Красивых всегда боятся.

— Правильно она тебе говорит, — соглашался Седик, перебирая быстро отрастающие волосы. — Бабка твоя в молодости знаешь какая была!

Странно.

Лина никогда не думала о том, какой была бабушка в молодости. Она помнила только морщинистое лицо и пронзительные глаза. И волосы седые, что выбивались из-под черной косынки.

— Муж у нее, дед твой, — сказал Седик. — Он тоже красивый был. Убили его на войне в сорок втором. Бабка всю ночь не спала, а проснулась, я глянул — седа-а-ая! Я потом пробовал лечить, ничего не помогало. Я уж и заговор на белой бересте пробовал, и росу с красной смородины, и ржаной колос незрелый с лесного поля… Не-а, так седой и осталась.

— Седик, помолчи! — попросила Лина и стала думать про бабушку.

Оказывается, и у нее любовь была, пусть даже недолгая. Трудно было в это поверить, сколько Лина себя помнила, бабушка всегда старенькой была. А разве у стариков бывает любовь? Ну что это за любовь, когда на клюку опираешься и спину никак не можешь выпрямить? Но она ведь сама Янке говорила, что ведьмы не всегда были старыми, когда-то они молодыми были и конечно же красивыми. Вот и баба Дарья, если верить Седику, ого-го какой была, за ней все парни деревни бегали, хотя и побаивались. А как же, красивых всегда боятся, и робеют к ним подойти. Иногда Лина жалела, что у нее большой любви не случилась. Ну, что Колька Быстров? Ничего особенного, хотя при появлении его у Лины одно время слабли колени, и дурела она вся, соображать переставала. Сейчас ей это казалось смешным и оттого очень грустным, таким грустным, что иногда даже поплакать хотелось. В подушку, разумеется, чтобы никто не услышал.

Глава девятая

Пришла весна, застучала по водостокам резвой капелью, забушевала синим весенним небом, а запах стоял такой, что жить хотелось и не верить в разные неприятности. Сугробы на глазах съеживались, становились серыми и грязными, на футбольном поле полезла из коричневой комковатой земли зеленая трава, и галки на деревьях галдели, как первоклашки.

Все весной оживает и начинает оглядываться по сторонам, требуя внимания.

Чего же удивляться, что однажды появился во дворе интерната Колька Быстров?

— Слышь, мелкая, — глухо сказал Колька и глядел при этом куда-то в сторону. Словно обжечься боялся о ее взгляд. — Поговорить надо. Отойдем? — О чем говорить-то? — Лина закусила губу.

Больше всего она боялась, что в этот совсем неподходящий момент у нее опять колени ослабнут и голова кружиться начнет.

— Не могу я без тебя! — сказал Колька хрипло. — Не могу без тебя, дрянь ты поганая! И заплакал.

А Лина ничего не почувствовала. Наверное, и в самом деле в ней все перегорело уже, не было Кольке Быстрову места даже в маленьком уголочке ее души. — Уходи, Коля, — тихо сказала она. — Уходи. Пожалуйста.

— Да? — выкрикнул он и схватил ее за руки, так что соприкоснулись они грудь в грудь, и Лина почувствовала, как жарко и часто бьется его сердце, гоняя по сильному телу пьяную кровь. — Нет уж, нет уж! Никуда я не уйду! — шептал Колька, наглея руками.

Лина оттолкнула его. Глаза их встретились, Колька побагровел, с шумом всосал воздух и встал, разыскивая в кармане измятую пачку сигарет.

— Значит, гонишь? — сипло сказал он. — Смотри, Басяева, пробросаешься. Другие подберут! Но Лине было безразлично, кто ее бывшую любовь подбирать станет. Ничего у нее в душе не колыхнулось. Ничего. Тьма и пустота были у нее на душе. И одно желание ею владело: скорее бы он ушел. Устала она, как может устать человек, к которому злым мотыльком стучится в окно забытое и оплаканное прошлое.

И не могла она забыть его слова злые. Помнила Лина, как Колька спрашивал, чем она его опоила. Помнила и за то презирала.

Колька ушел, а она забралась на чердак и ревела всласть, потому что помнила Колькины руки, что бы там ни говорили о любви и ненависти.

Казалось бы, сколько книг написано о любви! Больше, наверное, только о войне писали. Все разложили по полочкам, а как коснется тебя самой, то ничего не понятно, откуда эта самая любовь берется и почему на смену ей иногда приходит спокойное и плавное равнодушие? Но это Лина себя обманывала. Не было в ее душе равнодушия. Трогал ее чем-то Колька, и она его забыть не могла, только признаваться себе не хотела. Потому и выла вполголоса на чердаке, размазывая слезы по опухшему лицу.

— Лин, ты чё? — ткнулась ей в спину верная Янка.

Лина вытерла лицо, собралась с силами, закусила дрожащие губы и повернулась к подружке.

— Ерунда, — сказала она. — Янка, хочешь, я тебя летать научу?

Знаете, человек, который умеет летать, запросто может станцевать на рыхлом облаке, ползущем неторопливо в небесной синеве. И даже другого научить.

— Я боюсь, — сказала Янка.

Вечер был длинным, как Млечный Путь на небе.

— Не сходи с ума, — посоветовал Седик. — Ты ведь обратно в деревню возвращаться не собираешься?

— А чего там делать? — вздохнула Лина. — Все вечно пьяные ходят. Ты разве не помнишь, как там ко мне относились? Была охота ведьмой слыть. Я в институт поступать буду.

— Я тоже в деревню не хочу, — тоже загрустил Седик. — Только вот корову жалко, и мыши без меня разболтаются вконец. Они такие наглые в последнее время стали, идут через комнату, шага не прибавят.

— А кот?

— А что кот? — удивился Седик. — Избаловала его твоя мать, зачем ему мыши, если каждый день сливками кормят.

И облизнулся.

— У меня выпускной скоро, — сказала Лина. — Надо матери написать, чтобы платье сшила к выпускному. Все красивые будут, а я что, в старой юбке на вечер пойду?

— Ой, да не рыдай, не рыдай, — сказал Седик. — Будет тебе платье, и не хуже, а лучше, чем у других — я уже в лес лен отнес.

— Басяева, — строго сказала от двери воспитательница. — Ты почему распорядок нарушаешь? А ну спать! Взрослой себя почувствовала? С кем ты там разговариваешь?

А Лине как раз совсем не хотелось чувствовать себя взрослой, ей хотелось опять быть маленькой, и чтобы отец был живой. Он ее любил, никому бы не позволил обидеть.

— Все, — шепнула Лина домовому. — Я сплю. Знаешь, что я хочу во сне увидеть?

— Знаю, — тихонько сказал Седик. — Только это уже как получится. У меня со снами всегда плохо получалось.

Но все у него в эту ночь получилось, Лине приснился сон про деревню, и отец в этом сне был живой, и мать счастливая.

И вообще все было хорошо.

Так хорошо, как в жизни не бывает. Только во сне.

Глава десятая

А время шло.

Наступил клейкий и зеленый май. Небо поголубело. Липы у забора интерната налились соком, весело засверкали в синем небе золотые купола церкви. Незаметно пришло время экзаменов.

— Ой, Линка, — растерянно и испуганно сказала Янка. — Я боюсь.

А чего бояться? Пришло время вступления во взрослую жизнь. Экзамены были просто чертой, которые отделяли их детство от вступления в мир, где можно было надеяться только на себя.

— Мать приедет, — сказал вечером Седик. — Платье на выпускной вечер тебе привезет.

— Тебе в институт надо поступать, — сказала Татьяна Сергеевна. — В медицинский. — И вздохнув, добавила: — Твой дар использовать надо. Чтобы людям хорошо было.

Но у Лины были сомнения на этот счет. Ведь как получалось? Каждый раз она старалась, каждый раз хотела хорошего, а что получалось? Она и так старалась жить незаметнее, старалась не показывать того, что умела. А умела она многое. По картам гадала, по фотографии могла определить, что у человека болит, и вообще — живой ли он. А главное — тайно все научилась делать. Лечила на расстоянии. Когда Вику Авдееву из восьмого «а» в карантин уложили с подозрением на скарлатину, Лина из коридора ее лечила. Наутро, когда врачи приехали, они только руками развели — здоровая девочка, какая температура была? Тридцать девять и пять? Не может быть!

Даже Седик удивлялся:

— Ну, ты даешь! Бабка такого никогда не умела.

Ночами Лина улетала. Смотрела с высоты на темную землю, где правильными рядами горели желтые уличные фонари и окна домов. Облака влажно обнимали ее тело, луна светилась над головой, и звезды подмигивали, словно подбадривали Лину — мы здесь, не робей! Лина становилась на краю облака и начинала танцевать, горделиво жалея, что некому ей свое умение показать, и принца прекрасного, похожего на молодого Баталова, рядом нет. И она кружилась среди звезд, и звезды кружились вокруг нее. И было у Лины ощущение окружающей пустоты и одиночества.

Семнадцатый год ей шел. А семнадцать лет — это время, когда ужасно хочется любви, только Лина тогда этого не понимала. Она историю с Колькой помнила.

Они с Янкой готовились к экзаменам, а в свободное время бегали в кино на улице Герцена. Там контролершей работала девчонка, которая когда-то в их интернате жила, она их жизнь понимала, и когда звучал третий звонок, всегда пускала интернатовских воспитанников в зал. И Лина с Янкой смотрели иностранные фильмы про Тарзана, и еще смотрели советские фильмы с красавчиком Баталовым, с Ильинским и большеротой белокурой Ладыниной в главных ролях. Смотрели и завидовали, потому что любовь в фильмах была такая, просто жуткая, дух от нее захватывало! Линка дала Янке свою любимую книжку «Дикая собака Динко, или Повесть о первой любви». Янка прочитала, вздохнула и, глядя куда-то в сторону, сказала:

— Так не бывает. Все выдумал этот Фраерман. Пойдем лучше в кино. Сегодня фильм крутят с Омаром Шарифом. Он просто душка!

Они выходили из кинотеатра, когда к ним подошел молоденький летчик в темно-синей форме с голубыми петлицами и золотым шитьем на погонах. Летчик сам был малиновый от смущения, но ничего себе — кудрявый такой, стройный, пусть и невысокий.

— Девушки, — сказал он, запинаясь, — а давайте познакомимся? Меня Сашей зовут.

— А меня — Яной, — сказала Янка и посмотрела на подругу, которая от смущения спряталась за ее спину. Но Янка была маленькая, спрятаться за нее было невозможно, и Лина обреченно подала летчику руку, уже понимая, что это все — летчик ей нравился, и с этим чувством ничего нельзя было поделать.

А потом они гуляли по парку, и летчик Саша купил им по мороженому.

А потом Янка куда-то делась и они остались одни.

Они долго гуляли по парку, хотя уже смеркалось и пора было бежать в интернат, но Лина сама себе не признавалась, что оттягивает момент прощания, и летчик Саша тоже не торопился расставаться. Что и говорить, бывает так — потянуло людей друг к другу, а почему и как это случилось, никто не может объяснить. На следующую встречу Лина прямо бежала. И на следующее свидание — тоже. Впрочем, Саша тоже ни разу не опоздал.

Вот так и случилось в жизни Лины — экзамены и следом — свадьба.

Свадьба была скромной, и присутствовало на ней всего несколько человек — три друга Саши из авиационного полка, а со стороны Лины — мать, Янка, учительница Татьяна Сергеевна и два дядьки, которые такой случай никак не могли пропустить по причине бесплатной выпивки. Впрочем, зря мать о них так говорила, деньгами дядьки здорово помогли. Да еще старая подружка Ленка с Кубинки приехала. На свадьбе Лина была в том самом платье, которое мать ей на выпускной вечер привезла. Шикарное было платье — пышное, белое, муравьи постарались на совесть, а фату интернатовские пауки по просьбе Седика соткали. Красивая получилась фата, сказочная — с невиданным узором.

Даже Татьяна Сергеевна удивилась:

— Надо же! Никогда таких кружев не видела! И легкая какая — пушинка! — И вздохнула. — Глупая ты, Басяева! Разве можно талант в землю зарывать? А теперь ты замужем, значит, об учебе — забудь. А там еще и дети пойдут…

А потом все закончилось. А Лина и Сашка остались одни, и на столе мутно зеленела бутылка «Советского шампанского», оставленная друзьями-летчиками. Они стояли у окна и целовались. Ну нравилось им это занятие! Соскучились они друг по дружке в этот хлопотный день с загсами и прочими хлопотами, какие выпадают на любой свадебный день.

Проснулись они — если то, что происходило ночью, можно было назвать сном — совсем уже очумевшие друг от друга.

— Линка, — шепнул Сашка. — Линка, я тебя люблю… Слышишь?

А Лина ничего не сказала, только прижималась к сильному гибкому телу, лежавшему рядом на железной армейской кровати, которую Сашка приволок из казарм в целях улучшения будущего семейного быта молодой офицерской семьи, щурилась на светлое от солнечных лучей окно, как умиротворенная и сытая кошка, и вдыхала родной запах мужа. Больше ничего ей не надо было. Ничего, понимаете!

Так и началась у них счастливая семейная жизнь — с двумя тарелками, тремя ложками и двумя кастрюльками — в одной из них Лина варила суп, а в другой — в зависимости от настроения — компот или какао. И еще у них была радиола и несколько пластинок — отечественные, ну, «Ландыши» там, «Мишка-Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня», «Прощай, Антонина Петровна» и две заграничные с неведомым рок-н-роллом. Что это такое, Лина тогда не знала, но мелодии ей нравились своим зажигательным ритмом и неожиданными музыкальными переходами. Зато шоколада у них было завались! Шоколад и печенье входили в летный паек, который Сашка получал в части.

Жили они в длинном бараке, который приспособили для офицерского семейного общежития, перегородив пространство тонкими фанерными перегородками, обклеенными дешевенькими обоями. Слышимость была такая, что если на одном конце барака чихнули, с другого обязательно желали доброго здоровья. А если кто-то в своем закутке начинал заниматься любовью, то сами понимаете — через некоторое время все общежитие заводилось. Летчики и их подруги были людьми молодыми, впечатлительными, к тому же не зря говорят, что чужой пример заразителен.

Чего же удивляться, что через девять месяцев у них родилась дочь?

Лина даже немного огорчилась, ей хотелось, чтобы родился мальчик и обязательно похожий на Сашку.

— Ладно, — успокоил ее муж. — Сначала нянька, а потом…

И оба прыснули, влюбленно разглядывая розовый байковый пакет, перевязанный красной лентой. Девочку назвали Светланой. Отмечали ее рождение всем офицерским общежитием — поставили в коридоре строительные козлы, на них доски постелили, все это накрыли простынями — стол получился, лучше не надо! Пили сладкое вино «Кюрдамир» и молдавский «Херес» из кружек и стаканов, шашлыки у входа жарили, танцевали до упада, друзья донимали Лину и Сашку солеными шуточками, все было так, словно не им завтра было вновь взлетать на трубе с керосином, как Сашка называл свой МиГ.

А Лина убежала из-за стола, села около деревянной кроватки, которую солдаты из БАО за день сделали, и долго смотрела в розовое личико с двумя дырочками крошечного носа и маленькими влажными губками, постоянно шевелящимися во сне. Смотрела и с тревогой думала, что дальше будет — не дай Бог ее дар унаследует, не дай Бог!

Она ведь старалась не показывать, что умеет. Ну, разве что ангину кому-то незаметно полечит, ушиб какой. Только однажды и не сдержалась, когда Ваня Киреев разбился при прыжках. Сидела у госпиталя и залечивала на расстоянии все его ушибы, разрывы и внутренние повреждения. И ничего — даже не комиссовали, годным признали безо всяких ограничений, хотя при поступлении Вани в госпиталь врачи в один голос говорили, мол, к сожалению, не жилец.

Счастья, счастья ей хотелось, так хотелось, прямо хоть пауков ешь! Хорошо, что Сашка, нежный, заботливый Сашка у нее был. И Светка родилась. А больше ей и не требовалось.

Глава одиннадцатая

Время было странное.

Американцы казали стране кукиши и грозили атомной бомбой. Летать Сашке и его друзьям приходилось много. А тут еще в Корее что-то странное началось, все жены летчиков боялись, что ребят туда воевать с американцами отправят. Совсем недавно война закончилась, в центральных районах еще не все развалины убрали, не все окопы перепахали, а тут — на тебе! — опять начинается.

Двенадцать самых опытных летчиков из полка, в котором служил Сашка, откомандировали в распоряжение Генштаба. Тут и гадать не стоило, где русским соколам быть, под каким небом на солнце крылышками блистать. Лина тайком пыталась заговорить их, да сама едва не запуталась — столько заговоров оказалось на ратников, идущих на войну, да только все они старыми выглядели. От пушек, пищалей, медных, свинцовых да каменных пуль, от стрел да кулачных бойцов, от рогатин и ножей заговоры имелись, а для летунов не было. Слава Богу, Сашку не тронули, оставили по молодости лет в полку. А потом на двух летчиков похоронки пришли — так, мол, и так, пали Василий Кузьмин и Николай Евграфов смертью храбрых, выполняя свой интернациональный долг.

Молодые жены выли в своих комнатах, и Лина разрывалась между ними, пытаясь облегчить страдания сразу обеих. Подружками они были, не могла она остаться равнодушной к сдавленным рыданиям, доносящимся из «пеналов». И Светку было жалко — постоянно просыпался ребенок и вздрагивал, лежа в своей кроватке. Вздрагивал и совсем взрослыми глазами смотрел в пространство перед собой. От этого взгляда становилось не по себе. «Господи, не дай дара ребенку, хватит уж меня одной!» — горячо молилась Лина.

Но время шло, и все постепенно забывалось. Молодые вдовы покинули расположение части и отправились на поиски своего гражданского счастья, в расположение пришли новые летчики, которые заняли вакантные должности в полку. Начали приходить новые самолеты, которые были на порядок выше прежних, — и летали лучше, и управляться с ними стало проще. Молодые летчики иногда собирались у общежития, жарили шашлыки, спорили о преимуществах «мигов» над «сейбрами», руки их совершали плавные и стремительные маневры, а Светка делала первые неуверенные шаги, цеплялась за колени отца и довольно визжала, когда ее подбрасывали в воздух. Лина тревожно наблюдала за этими играми. Не то чтобы она боялась за Светку. Летчики были парни молодые и ловкие, никто бы девочку из рук, конечно, не выронил, но Лина помнила, как она в детстве бежала по воде, и сейчас внимательно смотрела — не замедлится ли полет взмывающей к небу дочери, не обнаружится ли склонность ее к волшебству.

Несчастье пришло, когда Светке исполнилось четыре годика.

Шли обычные полеты. Светка играла, разбросав игрушки по полу, а Лина стирала ее вещи в большом алюминиевом тазу, который местные умелицы из БАО изготавливали из списанных подвесных топливных баков истребителей. Сердце Лины вдруг сжалось, стало так дурно, что Лина побледнела и села рядом с тазом, держа в руках мокрую детскую кофточку. Глухой разрыв раздался, уже когда она все почувствовала. Не было это переходом на сверхзвук ниже положенной высоты. Грохот в небесах возвещал о конце ее счастья. Двадцать три исполнилось Лине. Казалось бы, вся жизнь впереди. А на что она, молодость, когда не хочется жить?

Хоронили Сашку, вернее все, что от него осталось, в закрытом гробу, Лине даже попрощаться с мужем не пришлось. На кладбище, да и потом она не рыдала, просто стояла каменная, прощаясь со своим коротким счастьем. После недолгих поминок вернулась в комнату, посидела немного, пытаясь справиться со своей тоской, и принялась собираться в дорогу.

А куда ей было ехать? В деревню она отправилась, к матери. Где еще перышки, обмоченные слезами, можно высушить, где сил набраться, как не в родном лесу, у белых березок и спокойных пушистых елей?

Мать ей ничего не сказала, встретила так, словно иначе и быть не могло, зато дядьки сразу пришли к ним в дом — Сашку помянуть. У них все праздники и все несчастья отмечались одинаково. Посидели молчаливо, опорожнили две бутылки, покурили рядом с избой и отправились восвояси. Обошлись без шуток — не тот случай был, не тот случай.

— Как же ты теперь? — спросила мать вечером, когда зажгли в избе лампу.

Лина молча пожала плечами.

— Ничего, — вздохнула мать. — Ты еще девка молодая, найдешь свое счастье. Первый-то никогда последним не бывает!

Лина с матерью ругаться не стала, хоть и дикость та сказала — кто же Сашку заменить может? Лина и не представляла, что ее может другой мужчина коснуться, помнило ее тело нежные Сашкины ладони, память хранила хрипловатый и ласковый голос мужа. Надо было учиться жить без него.

— Работать пойду, — сказала Лина без особой уверенности в голосе.

— Да где ж ты ее здесь, работу найдешь? — грустно сказала мать. — Езжай лучше в город. Там тебе все будет. А здесь… — она безнадежно махнула рукой, погладила Лине волосы, перекрестилась на иконку, темнеющую в углу, и вышла, чтобы дочь не увидела, как она плачет.

«И поеду, — вдруг решила Лина с каким-то отчаянным озлоблением. — И о даре своем расскажу, пусть изучают!» Молодая она была, не понимала еще, что люди изучают только то, во что верят. Наука не изучает чудеса, если их изучать, не хватит никакой жизни.

Ночью Лина лежала на спине и ощущала, как каменеет ее сердце. Никто ей больше был не нужен, и сама она была не нужна никому.

Только дочка сопела в кроватке, которую соорудили дядьки. Пусть и любили они водку, но золотых рук у них никто не отнял — на загляденье получилась кроватка — с резными петушками по краям, с сонником, на который Лина накинула фату — свидетельницу своего недолгого счастья.

А потом вышла из дому, подняла руки, и упругий воздух принял ее стремительное тело, унес в высоту к сияющей луне, к блистающим в высоте звездам. Она сидела на облаке и печально думала о том, что дан ей удивительный дар, а счастьем ее обделили. Из-за этого дара все несчастья у нее, сказано же однажды — в одном прибавится, другого навсегда лишишься. Она бы отдала свой дар, не задумываясь, отдала бы эти полеты в ночном небе и мудрость колдуньи, лишь бы Сашка ее вернулся и обнял ее крепкими руками. И, пытаясь справиться с хмурью, просыпающейся в душе, она стала на край ночного облака и начала танцевать. Звезды кружились вокруг нее, щербато и печально улыбалась луна, внизу отблескивала серебряная нитка реки, и хотелось броситься вниз, чтобы все прекратилось, но где-то внизу сонно дышала в вышитую бабкой подушку ее маленькая дочь. И надо было жить, ведь человеческая жизнь как раз и состоит из мгновений ослепительного счастья и невероятной пустоты печалей и тоски.

Однажды это понимает любой, а не только тоненькая ведьма, танцующая на краю бездны, в которую отчаянно хочется устремиться, чтобы избавиться от всех разочарований, которые нам приносит жизнь.

Царицын,

2006 год — июнь 2009 года

Вулканолог Званцев и его техноморфы

Прощание

Наступило время прощаться, а Званцев не знал, как это делается. Да и не хотел он прощаться. Привык он к техноморфам, очень привык.

— Ты не грусти, — сказал Дом. — Ты ведь даже состариться не успеешь. Одиннадцать лет туда, столько же обратно. Годик или полтора поболтаемся в системе. Надо же двигать науку вперед? Сколько тебе исполнится, когда мы вернемся?

— Пятьдесят один год, — грустно сказал Званцев.

— Вот видишь, — вздохнул Дом.

— Званцев, я твоим именем планету назову, — заявил Митрошка. — Планета Александрия. Звучит?

— Сколько вас летит?

— Восемь техноморфов, — сказал Дом. — Мы — Вторая звездная. Первая летит к Альфе Центавра. А мы полетим к Сириусу. Лично я думаю, что это не слишком удачная мысль. Зачем исследовать сразу две двойные системы? Я склоняюсь к тем, кто считает, что в подобных системах не может быть планет.

— Программа исследований утверждена КОСМОЮНЕСКО, — сказал Званцев. — Двадцать два года… Долгий срок.

— Ты детям рассказывай о нас, — попросил Дом.

— Каким? — не понял Званцев.

— Да своим, своим, — нетерпеливо сказал Дом. — У вас ведь с Аленой когда-то они появятся? Жаль, мы с Митрошкой этого времени не дождались.

— Я же говорил, что первыми к звездам полетят техноморфы, — хвастливо сказал Митрошка. — И вообще, не ваше это дело летать к звездам. По крайней мере, при нынешних скоростях. И ты, Дом, не ворчи, в любом случае вариант Сириуса обещает больше, чем Альфа Центавра. Правда, у них будет три звезды, они еще и Проксиму захватят, да и вернутся раньше нас, но разве в этом дело?

— Когда старт? — спросил Званцев.

— Через неделю, — сказал Дом. — Но вылетаем уже завтра. Ты же знаешь, звездолетам опасно стартовать с Земли, да и невыгодно. А мы за неделю обживем корабль, познакомимся лучше. Мы ведь не люди, нас на психологическую совместимость проверять не надо.

— Я с кем угодно психологически совмещусь, — сказал Митрошка. — Ты, Званцев, не кисни, когда мы вернемся, обязательно в деревню поедем, погоняем в озере ихтиозавра. Я его за жабры на свет божий вытащу!

— У него нет жабр, — поправил робота Званцев.

— Хвост у него есть? — уточнил Митрошка. — Вот за хвост мы его и потянем. Званцев, улыбнись!

А как Александру улыбаться было? Не бездушные железяки — друзей в полет провожал. Может быть, навсегда. Грустно ему было, как в тот раз, когда обездушенного Митрошку с завода вернули.

— Жаль, Аленка с вами не попрощается, — вспомнил он.

— Долгие проводы — лишние слезы, — заявил Митрошка, но тут же добавил: — Вообще-то, конечно, жалко. Она к нам всегда хорошо относилась.

— Никогда не думал, что это будете вы, — грустно улыбнулся человек. — Астронавты…

— Здрасьте! — удивился Митрошка. — Отбирали ведь самых талантливых! Званцев, неужели ты в нас сомневался?

— До Нептуна пойдем на плутониевых разгонниках, — сказал Дом. — Там включим прямоточник. Знаешь, какой у нас расчетный максимум захвата? Почти тридцать вар! Почистим пространство от свободного водорода.

— Я теперь ускорение в сорок «же» запросто выдерживаю, — гордо сообщил Митрошка. — Пойдем со скоростью ста десяти мегаметров в секунду. Кромин обещал, что будет не рейс, а прогулка.

Кромин был конструктором межзвездных кораблей. Конечно, он работал не один, проектированием занимались целые институты, но он был главным. И идея отправить в первые межзвездные именно свободно запрограммированных техноморфов принадлежала ему. Говорят, в его институте работают три совершенно гениальных техноморфа, к которым Кромин относится, как ко всем остальным сотрудникам. Наверное, это правильно. Если уж мы породили электронный разум, то должны к нему относиться без предубеждений. Бунтов роботов не будет, они слишком любят познавать, а главное — понимают, что делают это во имя всего остального человечества. И чувствуют себя, что еще важнее, частью этого человечества.

— Ладно, — сказал Дом. — Давай прощаться. Тебе еще домой около трех часов лететь. А нам придется пройти программу дезинсекции. Ученые очень боятся занести что-то ненужное во Вселенную.

— Званцев, — сказал Митрошка. — Я тебе с Сириуса такую коллекцию камней привезу, полгода любоваться будешь. Все твои аквамарины, бериллы и топазы будут бледно смотреться. Обещаю.

— Ты себя привези, — сказал Званцев. — Исследовать чужие звездные системы — опасное дело.

— Можно подумать, что в кратеры лазить было безопасней, — возразил Митрошка. — Званцев, пока нас не будет, ты здесь с кремниевыми формами жизни разберись. Где одна ящерка у лавы грелась, там и другим место есть. Только зря не рискуй. Я тебя знаю, ты у нас человек рисковый. Только ты уж постарайся, дождись.

— Сами постарайтесь уцелеть, — сказал человек.

Не то они сейчас говорили, Званцев это чувствовал, но они продолжали перебрасываться ничего не значащими шуточками, а в пустыне, которую уже окутывал сумрак, время от времени вставали столбы пламени — транспортные корабли стартовали точно по расписанию, чтобы доставить на орбиту для строящейся станции «Циолковский» необходимые грузы.

Станцию строили на редкость простым способом. Вначале вывели на орбиту форму из пластика, продули ее и дали пластику затвердеть, а теперь строители обшивали искусственный спутник пластинами из сверхтвердых и вязких сплавов, способных погасить космическое излучение. С Земли станция «Циолковский» выглядела огромной лучистой звездой, словно в окрестностях системы вспыхнула Сверхновая.

— Пора, — сказал Дом. — Меня уже вызывают.

— Привет Аленке, — сказал Митрошка. — И передай ей вот это, — он сунул в руку человека флэшку. — Там синте-стихи. Я старался — звук, цвета, запахи, все в меру. Дому понравилось.

— Знаешь, Званцев, — доверительно сказал Дом. — Если бы так насели на тебя, ты бы объявил автора гением. Хорошо, что он обошелся без блатной фразеологии, я этому только порадовался.

— Бездари всегда завидуют гениям, — объявил Митрошка. — Ну, какие у тебя интересы: вечно тебя волнуют собственные фильтры, ассенизация отходов, порядок в комнатах. Бескрыл ты, Дом, не можешь воспарить над серой действительностью будней.

— Мне посмотреть можно?

— Тебе можно, — разрешил робот. — Ты же, как пишут в старых романах, вторая половинка, связанная с Аленой узами священного брака. Тебе можно.

— Посмотри, — сказал Дом. — Только с одоратором будь осторожнее, он же сам без нюха, он там такое насинтезировал!

— Трепачи, — засмеялся Занцев.

— Профессионалы, — поправил Митрошка. — А вообще, Званцев, спасибо тебе.

— Ладно, — сказал человек, — идите… профессионалы.

Он долго смотрел вслед удаляющимся техноморфам.

Митрошка в сумерках выглядел совсем как человек, а Дом, напротив, напоминал огромный голубой колобок, катящийся по бетонным плитам площади. Техноморфы не обернулись. Наверное, на этом настоял Митрошка, вычитав в каком-то старом романе, до которых он был великий охотник, что настоящие мужчины не оборачиваются при прощаниях. Они уходят, смело глядя в будущее, и не боятся опасностей, которые их там обязательно ждут.

Званцеву было одиноко.

Он пытался успокоить себя тем, что ничего страшного не произошло. Роботы выросли, поднялись на более высокий уровень и ступили на дорогу, ведущую к новому витку познания. И не стоило грустить, что к звездам летят они, а не люди. Когда-нибудь наступит звездное время и для человека.

Он посмотрел на флэшку, которую все еще сжимал в кулаке.

Надо же, синте-стихи. Написанные Митрошкой. Посвященные Алене.

Вряд ли это можно будет назвать поэзией, но ведь Митрошка старался. Он очень старательный и настырный, и всегда ему хочется добиться хороших результатов.

Он сел в кабину флаера и грустно подумал, что давно отвык от тесноты. В свое время Дом заменил ему все — и жилье, и летательное средство, и личного повара, и собеседника. Даже, случалось, от смерти его спасал. Но теперь Дома не было. Вряд ли он когда-нибудь решится завести другой, слишком многое их связывало — его, Митрошку и Дом.

Флаер неслышно поднялся в небо, сориентировался по звездам и запросил Званцева о конечном пункте их полета.

— Домой, — отстукал Званцев на клавиатуре, воткнул флэшку в свободный разъем компьютера и услышал стихи, которые читал робот. Всего он ожидал от Митрошки, только не этого.

Послушай, как звезды шуршат,

они, срываясь с небес,

обретают свой ад

и устилают лес,

смешиваясь с листвой

и превращаясь в тлен,

бережно сохранят

оттиск твоих колен.

И безнадежно зло

дробно тревожит лес,

дятел, что пробует до —

стучаться до мертвых небес.

Конечно, это были несовершенные стихи, но это были стихи. Слушая, как их читает Митрошка, Званцев видел осенний лес и звездное небо, с которого падали звезды, он почти физически услышал дробный стук дятла, стрекот сорок в березняке и почти неслышное журчание реки. «Черт, — подумал Званцев. — А ведь он может! Интересно, что он напишет, когда вернется со звезд?»

Первое знакомство

Все началось, когда Званцев выиграл конкурс.

— Ну, — однажды сказал директор института. — Званцев, они прибыли. Отправляйся в АХО, распишешься у кладовщика и действуй. Институт гордится, что выбрали именно тебя. Надеюсь, ты окажешься достойным выбора отборочного жюри.

В административно-хозяйственном отделе Званцеву дали расписаться в ведомости.

— Иди на склад, — сказал заместитель директора.

— Зачем? — удивился Званцев.

— А что, я их в кармане держу? — удивился замдиректора.

Сплит-система в его кабинете не работала, заместитель директора обливался потом, и рубашка под мышками имела темные влажные пятна.

На складе было прохладно.

Кладовщик просмотрел накладные, небрежно проставил в них собственную закорючку, сунул два экземпляра накладной в папку, а третий экземпляр вернул Званцеву.

— Пошли, что ли? — позвал он, поднимаясь.

В ангаре с блестящим дюралевым сводом синело пластиком яйцо метров пятнадцать высотой. Рядом застыла человекообразная машина с несколькими парами манипуляторов. Сразу стало понятно, что в кармане заместителя директора института они никак не могли поместиться.

— Сам включишь или инструкцию будем читать? — буднично поинтересовался кладовщик.

— Сам, — отказался от чтения инструкции Званцев.

Активирование машин прошло без особых затруднений. Первым представился человекообразный робот.

— Я — робот ТМ три тысячи шестьсот двадцать восемь, — без выражения, неживым механическим голосом сказал техноморф. — Изготовлен на Казанском заводе кибернетической техники. Конструктор Крелин. Готов к исполнению обязанностей.

— «Специализированный дом вулканолога» номер 556, изготовлен там же, только конструктор Фишер, — представилось яйцо. — Готов к заселению.

— Ишь ты, — с видимой завистью сказал кладовщик. — Персональная квартира. Званцев, ты нынче в фаворе. Воспитывать будешь?

— Придется, — сказал вулканолог. — Раз конкурс выиграл.

— По Бенжджамину Споку будешь их натаскивать?

Званцев не знал, кто такой Бенджамин Спок. Он был человеком неженатым, дети не значились даже в проекте. Он был сторонником свободного программирования искусственного интеллекта.

— Согласно теориям свободного программирования, — пояснил Званцев. — Слыхал про такую науку?

— Сейчас много чего придумали, — вздохнул кладовщик. — Мы люди простые, нам бы ремнем по заднице или за ухо половчее схватить, вот и все воспитание.

Оглядел техноморфов и снова вздохнул.

— Таких выпорешь! — с непонятной интонацией сказал он. — И ушей у них нет, одна электроника. Ладно, Званцев, забирай своих воспитанников и отваливай. Без тебя забот полон рот.

Званцев повернулся к техноморфам.

— Ну, дорогие техноморфы, потопали?

Робот ТМ три тысячи шестьсот двадцать восемь покорно топнул нижними манипуляторами. Стеллажи на складе видимо сотряслись.

— Званцев, вы бы поосторожнее, — озабоченно сказал кладовщик. — И вообще, шли бы вы подальше, я здесь полторы недели порядок наводил!

— За мной, орлы, — сказал Званцев, поворачиваясь к выходу.

Роботы остались неподвижными.

— Не то обращение, — сказал кладовщик. — Ты каких-то орлов зовешь, а надо роботов. Они тебя просто не понимают.

— ТМ три тысячи шестьсот двадцать восемь, дом вулканолога пятьсот пятьдесят шесть, следуйте за мной! — приказал Званцев.

В Доме вулканолога появилось овальное отверстие, достаточно обширное, чтобы в недра синего яйца мог проникнуть второй робот.

— Зачем же пешком? — сказал Дом. — Я и подвезти могу!

Кладовщик проводил взглядом взлетающий дом вулканолога, покачал головой и потянулся к журналу учета материальных ценностей — выданную технику надо было сразу списать, уж таков непреложный закон всех хозяйственных операций. В конце концов, какое программирование ни применяй, робот все-таки останется механизмом, состоящим на учете организации.

Других вариантов хозяин склада просто не знал.

Зараза

Митрошка сидел на траве и смотрел в пространство перед собой.

— Митрошка, что с тобой? — спросил Званцев.

— Живут же люди, — сказал Митрошка. — Невероятно интересной жизнью живут. А мы… Камни, температура лавы… Интенсивность выбросов… Тьфу!

— Какая муха тебя укусила? — удивился человек.

Митрошка медленно помигал глазами, меняя напряжение в подсветке, будто хотел видеть сквозь Званцева.

— Ты бы слышал, что он несет, — сказал Дом. — Я его иной раз даже понять не могу. Вроде бы все слова русские, но непонятны, словно Митрошка на каком-то неведомом языке изъясняется. Званцев, может, он взялся санскрит изучать?

— Митрошка, ты с нами разговаривать не хочешь? — поинтересовался Званцев.

— А о чем с вами базар вести, фофаны бестолковые? — помедлив, ответил робот. — Чего пустую бодягу гнать?

— Не понял, — сказал Званцев. — Ты на каком языке изъясняешься?

— На родном, — сказал Митрошка. — На том самом, на котором нормальные пацаны, настоящие бродяги базар ведут.

— Третий день, — сказал Дом, — ни черта понять не могу.

— Может, сбой программы? — предположил Званцев. — Глюки?

— Не похоже, — сказал Дом. — Я его вчера заставил ко мне подключиться, протестировал все, мозги работают, как часы, и даже лучше.

— Не забивай человеку баки, Дом, — влез в разговор Митрошка. — У него и без твоих объяснений бестолковка болит! Бьешь понт, точно ты и в самом деле лепила. Званцев, играй ушами в мою сторону, мы с тобой непонятки сами без тупья разберем.

— Надо на завод сообщить, — сказал Дом. — Пусть его специалисты посмотрят. Я ведь и в самом деле не профессионал, мог чего-то и не заметить.

Митрошка встал.

— Пора лыжи делать, — не глядя на Дом и Званцева, сказал он. — Зекать вас, гундосых, не могу. Ни хрена вы в нормальном базаре не петрите.

Званцев ему не препятствовал.

— Дом, — тихо сказал он. — Пусти за ним Наличность. Надо же посмотреть, от кого он такого нахватался.

Наличностью звали малоразмерного кибера, которого пускали для закупки разных мелочей или продуктов на базаре, а также в случаях, если кому-то надо было лично передать послание, невозможное в электронном виде.

— За товарищами следить… — начал Дом.

— Дом! — повысил голос человек.

— Да уже, уже, — с досадой отозвался Дом. — Хотя нам с тобой, Званцев, это чести не делает.

Митрошка неторопливо прошелся по парку.

Летящую в стороне Наличность он не замечал, двигался по аллее, явно уже обозначив для себя конечную цель маршрута.

— Давно с ним это? — спросил Званцев.

— Третий день, — прикинул Дом. — Вроде бы все нормально, железобетонные плиты ему на голову не падали, под излучение не попадал, сидел дома, материалы последней экспедиции обрабатывал. Были у него соображения о типах базальтов в рифтовых трещинах. Ни с того ни с сего… Может, внешняя инфекция? Подключился где не надо, поймал червяка, а? Может такое быть, Званцев? У него раньше такое случалось?

— Ты же знаешь, что нет, — сказал человек. — Включи связь с Наличностью, посмотрим, что там Митрошка проделывает.

Митрошка подошел к скамейке в сквере. На ней сидел старый и довольно странный человек, с незапоминающимся, изрезанным морщинами лицом и пустыми выцветшими глазами. Чем-то это лицо было знакомо Званцеву, кого-то этот человек напоминал из званцевского детства.

— Привет, кореш! — поздоровался Митрошка.

— Здоров будь, бродяга, — ответил мужчина. — Кандехаешь куда или корефана ищешь?

— Еще побазарить захотел, — сказал Митрошка. — Складно песни поешь. Кем по жизни был?

— Клюквенником, — признался мужчина. — Слыхал про таких?

— Сурьезная профессия, — сказал Митрошка.

— А ты калякаешь по-рыбьи, — одобрительно кивнул головой мужчина. — Захарчованный чумак. Давно таких не встречал. Чалился?

— Бог миловал, — солидно отозвался Митрошка.

Мужчина поднялся и неторопливо пошел по аллее, постукивая перед собой тросточкой. Митрошка шел рядом.

— Хорошие у тебя кони, — сказал мужчина Митрошке. — Ступаешь, а не слышно. Корье пьешь?

— Чистенькая слаще, — отозвался тот.

— Ты слышишь, Званцев? — вздохнул Дом. — Вроде все слова знакомее, а вместе не складываются. На каком же языке они говорят?

Званцев задумался. Чем-то знакомы ему были эти слова, когда-то, он был уверен в этом, Званцев даже слышал их, но при каких обстоятельствах и от кого, не помнил.

— И ведь человек этот не иностранец, — сказал Дом. — Он здесь часто отдыхает. Пенсионер и инвалид.

— Инвалид? — не понял Званцев.

— Ну, ты же тросточку видел, — объяснил Дом. — Слепой он.

— А зовут его Витя Усарь, — уже уверенно сказал Званцев. — Живой еще. Я думал, он давно умер.

— И ты знаешь, на каком языке он с нашим Митрошкой разговаривает?

— Это не язык, — сказал Званцев. — Это воровской жаргон. Я его в детстве слышал. Феней называется. Вором был в молодости Витя, а потом полжизни в тюрьме просидел. Выпустили, когда посчитали, что он уже общественной опасности не представляет. А в прежние времена он пацанам такие песни пел, так заливал, все пытался приохотить их к воровскому миру! Сам его слушал.

— Жулик? — переспросил Дом. — Ну, тогда наш Митрошка от него нахватается!

На аллее между тем Витя Усарь предавался воспоминаниям.

— …шесть деревяшек древних мы тогда взяли. Наш король двинул кони в столицу, скинул эти доски немчуре, так веришь, Митроха, мы на эти бабки два года гудели, батончикам сиськи тискали.

— Дурной пример заразителен, — сказал Званцев. — Надо его от этого старичка отвадить, собьет он нашего Митроху с честной научной дорожки. Он же слепой, не понимает, что с роботом разговаривает.

— Ну, воровать Митрошка не начнет, — рассудительно отозвался Дом.

— Так изъясняться будет так, что мы его понимать перестанем, — возразил Званцев.

— Я словари найду, — сказал Дом. — Есть ведь словари, чтобы перевести с жульнического языка на обыкновенный?

— Может, и есть, — сказал Званцев. — Но меры надо принимать радикальные. Уж больно прилипчива эта зараза, прилипнет и не отпускает. По детству своему помню.

Перевоспитание Митрошки продвигалось туго. По взаимному согласию Званцев и Дом делали вид, что не понимают Митрошку, когда тот начинал изъясняться по фене. И сколько бы это продолжалось, Званцев не знал, но выручила командировка за Урал.

Узнав о предстоящей поездке, робот довольно музыкально пропел:

А мать моя опять рыдать

И снова думать и гадать,

Куда, куда меня пошлют…

— У тебя не было матери, — жестко сказал Дом. — Разве только учесть материнскую плату заводского компьютера…

— Детдомовские мы с Витьком, — вздохнул Митрошка. — «Коридоры детдома были школою нам, тюрьмы стали для нас академией».

— Очнись, — Дом легонько стеганул робота слабым разрядом.

Блатная романтика очаровала Митрошку, воровской язык его завораживал.

Однако Званцев и Дом по-прежнему делали вид, что не понимают, когда робот обращался к ним по фене.

— Понимаешь, Званцев, — сказал Дом, — я тут выяснил. Феня — это искаженно. Правильно надо говорить офени. Было такое племя торговцев-коробейников, они и выдумали собственный язык, чтобы люди их секреты не понимали. А от них уже и пошло. Но наш-то, наш-то! Прямо хоть бери его и память стирай!

— Это не метод, — сказал Званцев. — Надо чтобы он сам от дурной привычки отказался.

— Гапоны. — сказал Митрошка. — Мусора. Красноперые.

Дом и Званцев промолчали, словно эти слова, сказанные с несомненной ругательской интонацией, относились не к ним.

К концу командировки стало очевидно, что робот воровской фразеологией переболел. Он все реже употреблял феню в разговорах, постепенно перестал качать из Интернета воровские романы конца двадцатого века, не упоминал о своем знакомстве с блатарем и самостоятельно пришел к выводу, что любой преступник — обуза на шее общества, следовательно, использование воровского жаргона есть не что иное, как вызов этому обществу.

— Давно бы так, — сказал Званцев одобрительно. — Выкинь мусор из головы, Митрошка, и помни, что русский язык велик и могуч.

— А английский? — жадно спросил Митрошка.

— И английский, — согласился Званцев. — Он тоже велик и могуч.

— А французский? — продолжал интересоваться робот.

— Отстань, — утомленно сказал Званцев. — Любой язык велик и могуч. Кроме жаргона, которым пользуются малые группы людей. Заметь, не народности, а именно общественные группы.

— Вроде программистов? — не унимался Митрошка.

— Видишь, — вздохнул человек. — Когда захочешь, ты все правильно понимаешь.

— Космонавты тоже пользуются жаргоном, — через некоторое время объявил Митрошка. — И врачи. Значит ли это, что они находятся на одной социальной ступени с преступниками?

— Митрошка, — сказал Званцев. — Лучше бы ты занялся русским языком. Или английским.

— Лучше русским, — сказал робот. — Боюсь, что на английском ты снова перестанешь меня понимать.

Неделю или две Митрошка изъяснялся на старославянском языке.

Еще через неделю он вовсю использовал молодежный сленг.

К концу командировки он пытался объяснить Званцеву, в каких случаях до реформы письменности использовались буквы «ять», «ер» и «i».

— Между прочим, получалось очень красиво, — заметил робот. — Реформа обеднила русский язык.

— Слушай, Званцев, — озабоченно заметил Дом, — что-то не так идет. Мы кого, филолога растим?

— Ничего, перемелется, — махнул рукой человек. — Главное, что феней не пользуется. И идиотские мысли выбросил из своей металлической башки.

— Не всегда коту творог, бывает и головой об порог, — согласился Дом.

— Дом, ты что? — удивился Званцев.

— Дурак дом построил, а умница купил, — признался Дом.

Званцев тихо вздохнул.

Болезнь и в самом деле оказалась заразной и обещала быть затяжной.

Дом неосознанно брал пример с робота Митрошки, он уже самостоятельно добрался до толкового словаря русского языка Владимира Ивановича Даля.

Средство общения

Летним спокойным днем, вернувшись с работы, Званцев обнаружил отсутствие Митрошки. Это только в экспедиции всегда требуется, чтобы робот был под рукой, вернувшись с поля, Званцев всегда давал техно-морфам свободу — пусть набираются житейского опыта. Тем не менее Званцев поинтересовался у Дома:

— Ты Митрошку видел?

— А как же иначе, Званцев? — удивился Дом. — Я и сейчас его вижу. Мы ведь на френдлинии.

— И чем он занят? — поинтересовался человек, беря в руки ложку и одобрительно принюхиваясь к ароматному супу, дымящемуся в тарелке.

— Научными изысканиями, — сказал Дом. — Он в последнее время средствами межличностной коммуникации интересуется.

— Это еще что за блажь? — удивился Званцев, решительно опуская ложку в тарелку с супом.

— Ну почему блажь? — возразил Дом. — Серьезная работа. Он ее по завершении хочет отправить в «Вопросы прикладной ксенологии», у него там знакомый компьютер на сортировке файлов сидит. Обещал протолкнуть.

— Ученый, — с осуждением в голосе сказал Званцев. — В науку через черный ход не лезут. И чем он конкретно занимается?

— А ты сам посмотри, — сказал Дом миролюбиво. — Тебе картинку вывести?

Картинка была такой, что Званцев оставил ложку в тарелке.

Митрошка стоял в песочнице, вытянув хвост и опустив морду. Похожий на гигантскую игрушечную собаку из голубого пластика, он нежно что-то рычал испуганно жмущейся к песку собачонке.

— Вот, посмотри, — сердито сказал Дом. — Вот так себя высокоинтеллектуальная машина ведет. Честно скажу — несерьезно для техноморфа.

Собачонка, похоже, думала точно так же — она осторожно потянулась острой мордочкой вперед и робко попыталась тяпнуть робота за переднюю лапу. Зубы скользнули по пластику, собачонка нервно отскочила назад и недоуменно залаяла.

— Представляешь, Званцев, — сообщил Дом. — Это он уже немного отошел. Теперь он в сквере только до обеда сидит, а первые дни домой возвращался только для того, чтобы батареи подзарядить, и то не каждый день.

— Так он что, собакой себя вообразил? — удивился человек.

— Ну почему собакой? — с не меньшим недоумением отозвался Дом. — Не собакой он себя вообразил, великим зоопсихологом. Ты думаешь, он с этой сучкой заигрывает? Как бы не так, он пытается с ней общаться.

— Сбой программы?

— Как же! — отверг предположения Званцева Дом. — Нет у него никакого сбоя. Просто Митрошка решил, что общаться можно с любым живым существом, надо только язык его понять. Ты бы видел, как он с голубями ворковал!

Званцев с веселым ужасом глянул на него.

— И форму менял?

— Форму не менял, — признался Дом. — Ну ты, Званцев, даешь! Прикинь: голубок на полторы тонны. А если еще такой в воздух поднять? Люди разбегаться станут.

— Это почему же? — не понял Званцев.

— Вы же голубей всегда боитесь. Ну, сам знаешь, что они с памятниками обычно делают. А если такая махина над головой крыльями захлопает? Скажи, ты бы не испугался?

Собачонка на экране пыталась удрать, но Митрошка, вытянув манипулятор на три метра, вернул ее в песочницу. Собака жалобно заскулила. Митрошка повторил ее скулеж, старательно копируя интонацию.

— Он бы еще на луну выть с ней взялся, — сказал человек и потянулся за ложкой.

Суп был остывшим.

— Это у него с безделья, — решил Званцев. — Избаловал я вас городскими посиделками. А что делать? Мне срочную работу выполнить надо, проанализировать сейсмическую активность тектонического разлома в районе Камышина. Все-таки ГЭС внизу, да и люди могут пострадать.

— Я понимаю, — сказал Дом. — Ну, значит, пусть себе занимается. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…

— Нашел ребеночка, — вздохнул человек. — Но ты прав в главном, пусть совершенствуется.

— Надо сказать, — с сухой объективностью заметил Дом, — он все-таки последователен. Начал с голубей, потом к котам приставать стал, даже по чердакам и подвалам шастал, теперь вот за собак принялся.

Званцев представил себе Митрошку, надрывно мяукающего на чердаке, и покачал головой. Не дай бог, он подсветку ночного видения включит, когда в подвал сантехники спустятся — инфаркты обеспечены. Но вслух ничего не сказал.

— Сам ты чем занимаешься? — поинтересовался он у Дома.

— Развиваюсь помаленьку, — не сразу отозвался Дом. — Званцев, ты бы мне два дополнительных блока памяти поставил. Я хочу поведение в экстремальных ситуациях отдельным массивом обозначить, чтобы нормально быстродействие обеспечить и всю память при необходимости лишний раз не гонять. Сделаешь?

— Резонное желание, — согласился Званцев. — И своевременное. Через две недели мы в Малайзию отправимся. Может, и пригодится. Только почему два? Одного не хватит?

— Полезное лишним не бывает, — сказал Дом и тут же пояснил: — Немецкая поговорка.

Митрошка появился часа через два после человека.

Вошел в Дом и сразу же подключился к энергораспределителю. Подзарядиться решил.

— Хорош, — с осуждением в голосе сказал Званцев. — Хорош гусь!

— С гусями я еще не работал, — отозвался робот. — Для общения с ними в деревню надо ехать или на Николин пруд. Слушай, Званцев, поедем в деревню? Я твердо решил стать зоопсихологом. А в деревне для исследователя раздолье: собак полно, кошки в каждом доме, коровы, овцы, птица разная…

— Крестьяне, — подсказал Званцев.

— Ну и крестьяне, — согласился Митрошка, но тут же спохватился: — Званцев, это нечестно! Ты же знаешь, что крестьяне такие же люди, как ты, только заняты сельскохозяйственным производством.

— Да ну? — удивился Званцев, плюхаясь на диван. — Вот не знал. Спасибо тебе, Митрошка. Просветил неуча. Это тебе собачка из песочницы подсказала?

— Предатель, — гордо сказал Митрошка Дому. — А ты, Званцев, не смейся, между прочим, коммуникативные способности животных еще мало изучены. А они между собой общаются не меньше, чем люди.

— Это точно, — вздохнул Званцев. — Видел я, как она на тебя рычала!

— Это была не угроза, — возразил Митрошка. — Так, небольшое предупреждение. И потом — я просто набирал словарный запас. Вот ты не знаешь, Званцев, а в общении собак большую роль играет хвост. Но ты на такие мелочи внимания не обращаешь, для тебя животное всего лишь меньшой брат, которого, как отмечал один поэт, нельзя бить по голове.

— Так, — с расстановкой сказал Званцев. — Дом, ты слышал? Он уже до Есенина добрался.

— Трепачи, — сказал Митрошка, отсоединяясь от сети. — И вообще, Званцев, мне твой солипсизм противен. Каждое живое существо во Вселенной имеет законное право на уважение.

— Кто же спорит, — сказал Званцев. — Только, чтобы высказать такое уважение, не обязательно становиться на четвереньки и отращивать хвост.

Мирошка гневно мигнул фасеточными глазами.

— Кто бы говорил! — сказал он. — Званцев, ну что ты понимаешь в хвостах!

Гордо он направился к выходу.

В нижней части его туловища обозначился лохматый голубой хвост, который Митрошка несколько раз резко вздернул, прежде чем покинул комнату.

— Чего это он? — озадаченно поинтересовался человек.

— Подобное действие собака обычно предпринимает, чтобы показать свое пренебрежение к сопернику и его словам, — сухо прокомментировал Дом.

— Пренебрежение, говоришь? — Званцев спустил ноги на пол и задумчиво посмотрел на запертую дверь. — Жаль, что он из искусственных материалов.

— Кто? — не понял Дом.

— Да Митрошка, — объяснил Званцев. — Был бы он живым, я бы ему за это самое пренебрежение плеснул бы скипидаром под хвост!

Отцы и дети

В этот вечер Митрошка был необыкновенно тих — даже телевизионные передачи не комментировал в своем обычном язвительном стиле. Не то чтобы Званцева это сильно встревожило, просто интересно ему стало. Никогда еще Митрошка себя так не вел.

— Митрофан, — официальным тоном спросил Званцев. — Что с тобой? Вирус в Интернете подхватил? Или опять по поэтическим сайтам лазил?

— Знаешь, Званцев, — грустно сказал Митрошка. — Мне кажется, ты нас неправильно воспитываешь. Я тут на днях доктора Бенджамина Спока почитал, так он говорит…

— Кого? — Званцеву показалось, что он ослышался.

— Доктора Спока, — упрямо повторил Митрошка. — «Воспитание ребенка» называется. Он там ставит вопрос о внутренней и внешней свободе воспитуемого объекта. И вот мне кажется…

— Митрошка, — вздохнул Званцев. — Так ведь книга называется «Воспитание ребенка», а не робенка!

Митрошка мигнул.

— Так ведь принципы одни и те же, — возразил он. — Но я ведь не об этом, Званцев. Я о том, что ты нас с Домом, можно сказать, духовно обворовываешь!

Званцев не верил своим ушам.

— Ты ли это, Митроха? — пафосно сказал он. — Я тебя обворовываю? И тебе не стыдно?

— Может, ты не нарочно, — сказал грустно робот. — Но ты ведь сам говорил, что факт в любом случае остается фактом, вне зависимости от субъективных причин. Понимаешь, я вдруг обнаружил, что у меня пробелы в вопросах материнства.

— Бред! — искренне отозвался человек. — Тебе-то это зачем?

— Вот ты сейчас опять начнешь, — сказал Митрошка. — Заладишь свое: логика, машинное естество, целесообразность… Званцев, а ведь у меня, можно так сказать, период счастливого детства. Разве не так?

— Ну, в какой-то мере, — неуверенно согласился Званцев, чувствуя в сказанном какой-то подвох.

— А где оно, мое счастливое детство? — горестно спросил робот.

— Давай, давай, — хмыкнул Званцев. — Ты еще манипуляторы заламывать начни! И что тебя в твоем детстве не устраивает?

— Отсутствие игрушек, — сказал робот. — Нет, ты не думай. Я и сам бы их мог сделать, только… — он замялся.

— Давай, добивай, — хмуро сказал Званцев. — Воображаю, какие тебе мысли в голову полезли после того, как ты доктора Спока начитался!

Митрошка печально взмахнул верхними конечностями.

— Ты ведь у нас вместо родителя, — сказал он. — Можно сказать, приемный отец! Нет, Званцев, ты не думай, я к тебе, конечно, намного лучше отношусь, чем к заводскому процессору. Но у Спока говорится, что родитель не должен сдерживать инициативу и свободу ребенка. А еще он должен дарить ребенку игрушки. Но ты ведь нам с Домом никогда ничего не дарил! Вот я и подумал, а почему?

Некоторое время Званцев молчал. А что он мог сказать? Вопрос, как и интересы Митрошки, оказался неожиданным. Неудивительно, что техноморфы относятся к нему как к родителю, совсем банально, что они взялись за доктора Бенджамина Спока. Но — игрушки!

— И что тебе это даст? — поинтересовался он.

— Понимаешь, — сказал Митрошка. — Сам подарок приносит одаряемому радость, а дарителю — моральное удовлетворение и чувство выполненного родительского долга.

— Глупости, — сказал Званцев. — Выбрось их из головы вместе с доктором Споком!

Сказать сказал, но несколько дней спустя, когда он находился в центре города, ноги сами повернули к магазину «Детский мир». От детского гвалта он едва не оглох, от красочного изобилия игрушек рябило в глазах. Какой-то толстый розовощекий отрок упрямо тянул мать к витрине с планетолетами и инопланетянами, в то время как она явно решила приобрести ему модель многотонного самосвала «Миномато». Рыжая веснушчатая девочка дергала родительницу за подол и на одной ноте тянула: «Хочу эту!», указывая на спортивно подтянутую Брусинеллу, а матери — это было видно по глазам и возбужденному виду — больше нравилась толстоногая и толсторукая кукла Маша, которая могла говорить слово «мама», ходить на горшок и пить молоко из специальной бутылочки, которая висела у куклы на шее. Бойкий вертлявый мальчишка с разбойными глазами требовал у матери действующую модель октопуса в одну сороковую натуральной величины. «Я буду с ним в бассейне играть!» — доказывал он. Матери октопус не нравился. Он ей казался страшным и потому опасным для ребенка.

— Ну зачем тебе этот резиновый осьминог? — удивленно повторяла она.

— Вам для девочки или для мальчика? — поинтересовалась миловидная худенькая продавщица. — Я могу показать новинки. Есть модель техноморфа на литиевом аккумуляторе, ее можно подзаряжать через обычную розетку…

— Мне для девочки, — с мстительной радостью сказал Званцев и выбрал китайскую куклу по имени Мэй До, в комплекте с которой продавалась почти настоящая коляска, наборы подгузников, распашонки и бутылочки с наполнителями для замены электролита в батареях. Кукла разговаривала на китайском языке, лезла обниматься и все время требовала взять ее на руки.

К его удивлению, Митрошка принял подарок с восторгом.

— Ух ты! — завопил он. — Вот это да! Званцев, а можно я с ней на улице погуляю?

«Как это я сразу не догадался, — подумал Званцев. — У него ведь не определены признаки принадлежности к определенному полу. Он не отождествляет себя ни с одним полом. И к игрушке он относится именно так, как предписывают педагогические книги. Раз подарено, надо принимать с восторгом, чтобы не огорчать дарителя».

Вернувшись с улицы, Митрошка протер колеса коляски, аккуратно уложил куклу спать, нажав на кнопку с левой стороны шеи. Кукла сразу не заснула, некоторое время капризничала, требовала взять ее на руки и походить по комнате, потом обмякла на манипуляторах робота и спокойно улеглась в коляску.

— Нравится? — поинтересовался Званцев.

Митрошка слепо глянул на него.

— Знаешь, Званцев, я себе это представлял несколько иначе, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему люди, воспитывающие детей, всегда так озабочены. Званцев, она уже две пеленки испортила! Их можно в ионочистку положить?

Вернувшись, тревожно посмотрел на Званцева зелеными глазами.

— Если ты настаиваешь, — сказал он, — я, конечно, буду о ней заботиться. Наверное, ты прав, это воспитывает в разумном существе чувство ответственности за свои поступки. Но тебе не кажется, что это будет меня отвлекать от других более важных задач?

— Кукушка! — со злорадством сказал Званцев. — Первые трудности, а ты уже манипуляторы опустил! Подумаешь, пару пеленок кукла испортила! Не знаешь ты, Митрошка, как это в действительности выглядит!

Кукла в коляске, повинуясь программе, проснулась и завопила. Робот взял ее на руки и принялся расхаживать по комнате.

— Ты ей колыбельную спой, — посоветовал Званцев. — Желательно на китайском языке.

— Я китайского не знаю, — пробурчал Митрошка и сунул кукле в рот бутылочку с наполнителем. По голубоватому пластику его грудной панели побежала влажная струйка.

— Ну вот, опять, — уныло сказал Митрошка.

— Ты же хотел познакомиться с проблемами материнства, — напомнил Званцев. — Привыкай, это как раз именно они и есть.

Мэй До замолчала, и Митрошка с видимым облегчением уложил ее в коляску.

— А пеленки поменять? — напомнил Званцев.

— Знаешь, Званцев, — с видимым смущением сказал робот, — я, наверное, еще не готов. Давай сделаем так, ты коляску заберешь, а я доктора Спока из памяти сотру. Я лучше работы Обручева и Ферсмана еще раз почитаю. Идет?

С того памятного вечера прошло несколько дней.

Однажды Званцев сидел в кресле, пил сок и просматривал новости по «Инкомньюс». Робот Митрошка листал старый потрепанный учебник, взятый в библиотеке. В Сети этого текста не было. Митрошка обожал выкапывать тексты, которых не было в Сети.

— Слушай, Митрошка. — тихо поинтересовался человек, — а почему ко мне Дом не пристает, почему он подарков не требует?

— А он сам себе его сделал, — сказал Митрошка так же тихо. — Хочешь посмотреть? Только ты меня не выдавай, ладно?

На экране за столом сидел небольшой человекообразный робот и поглощал содержимое тарелок, стоящих перед ним. Определенно робот походил на Званцева, если только не был его копией. Дом выставлял перед роботом все новые и новые тарелки. На одной была соевая каша, Званцев ее терпеть не мог, на другой лежали нелюбимые им сырники, на третьей…

— Митрошка, — спросил Званцев. — А почему он робота кормит тем, что я терпеть не могу. И ведь нарочно сделал его на меня похожим!

— Званцев, это вопрос, — отозвался Митрошка. — Ты понимаешь, всю педагогику из своей памяти я еще тогда стер. А ответить без нее… Видишь ли, проблема отцов и детей считается вечной. Лично я думаю, что таким образом Дом борется со своими комплексами.

Картежник

Однажды вечером, вернувшись в Дом с улицы, робот Митрошка объявил с порога:

— Нет, Званцев, я просто не понимаю, почему вы, люди, так кичитесь своим умственным превосходством! Нет его, нет!

— Так, — хладнокровно сказал Званцев, отрываясь от расчетов. — Что на этот раз?

— Вышел я на двор, — сказал Митрошка. — Смотрю, народ сидит. В карты играют.

— До пенсионеров добрался, — мрачно сказал Дом. — Сидели люди, никого не трогали, нате вам, белокурая бестия с комплексом машинного превосходства. Званцев, он пенсионеров в карты обыграл!

— Обыграл, — гордо сказал Митрошка. — Званцев, ты скажи, ну разве может считаться разумным существо, которое не способно рассчитать возможные комбинации из тридцати шести карт и их последовательность, особенно если часть карт откладывается по мере игры в архивный файл и в дальнейшей стратегии не используется?

— Не в картах счастье, — сказал Званцев.

— Какое там счастье, — возразил Митрошка. — Голимый расчет. Подсел я к ним, за жизнь разговорились. Они меня сами спровоцировали.

— И что? — с видимым интересом сказал Званцев.

— Дураки, — сказал робот. — Причем дураки заслуженные. Я им пары вплоть до тузов повесил.

— Сразу?

— Я правила выучил, — Митрошка расположился на полу, придав нижней части вид удобного кресла. — С шохи начал, а дальше оно так и пошло. Ты бы на них посмотрел, Званцев, эти так называемые разумные существа готовы были землю грызть, чтобы глупого робота обыграть. Только у них ничего не получилось, торжество машинной логики было просто неоспоримо. Теперь я окончательно убежден, что эволюция породила людей для одной-единственной задачи — создать техноморфов. Вы эту задачу решили, теперь можете смело уходить на покой.

— Программное заявление, — Званцев улыбнулся. — Значит, человек, по-твоему, просто промежуточное звено?

— Именно, — победно сверкая глазами, сказал Митрошка. — Ведь ты мне сам говорил, что с возрастом человек обретает мудрость. Там сидели индивидуумы преклонного возраста, следовательно, накопленный ими жизненный опыт должен превалировать над машинными схемами. Но я оказался умнее!

— Дом, — сказал в пространство Званцев. — У нас карты есть?

— Сейчас изготовлю, — сказал Дом. — Только в памяти поищу, выясню, как они выглядят.

Через несколько минут колода новеньких карт легла на стол.

— Прошу, — Званцев жестом пригласил Митрошку к столу.

— Ты знаешь, Званцев, — сказал робот. — Мне просто неудобно тебя обыгрывать. Людей во дворе я видел в первый раз, а ты как-никак в наставниках у меня ходишь.

— Ты садись, — сказал человек. — Боишься поражение потерпеть?

— Это невозможно, — заявил робот. — Я же говорил, просчитать варианты в этой игре несложно, у тебя нет шансов, Званцев. Я просто боюсь травмировать твою нежную человеческую психику.

— Садись, — сказал Званцев. — Тоже мне Зигмунд Фрейд выискался.

Через два часа он возложил на широкие плечи робота два красных туза.

— Поздравляю с маршальским званием!

— Званцев, это неправильно, — запротестовал Митрошка. — Таких раскладов просто не должно было случиться. В теории игр говорится…

— Что мы знаем о вероятностях? — с философским спокойствием сказал человек.

Митрошка поднялся и, не говоря ни слова, вышел из Дома.

— Теорию игр пошел изучать, — высказал предположение Дом. — Званцев, ты его уел! Ты — гений, Званцев! Одного не понимаю, как тебе это удалось? Я ведь тоже карты считал.

— Математики, — удовлетворенно сказал Званцев. — Надеюсь, теперь с машинным превосходством покончено, и никто не будет жужжать о человеке, как промежуточном звене эволюции?

— Превосходство очевидно, — согласился Дом. — И все-таки, Званцев, как тебе это удалось? С точки зрения математического анализа это просто невозможно.

— На то он и человек, чтобы забывать в игре о математике, — сказал Званцев. — Видишь ли, Дом, я в детстве мечтал стать фокусником. А как известно, каких-либо теорий фокусов пока не существует. В конце концов, Митрошка, не хочу его обидеть, всего лишь самообучающийся робот. Ну сам подумай, что он может понимать в незаметных накладках и нахальном передергивании карт?

Кто, кто…

— Где Дом? — поинтересовался Званцев.

Робот Митрошка отводил в сторону глаза, на металлическом лице его невозможно было что-либо прочитать. Непроницаемой была физиономия робота и потому казалась загадочной.

— В лесу, — коротко объяснил Митрошка. — Званцев, говорит, без меня обойдется, а есть существа беззащитные, им помощь нужна.

— Что еще за существа? — нахмурился Званцев. — Опять какие-то игры, Митроха?

— А что я? — сказал робот. — Ты о Доме спрашивал? Я и говорю, в лес наш Дом отправился. Тут недалеко, полсотни километров не будет.

— Ну, и зачем он туда отправился? — продолжал расспросы человек.

— Слушай, Званцев, ну я-то тут при чем? — взмолился Митрошка. — Я его отговаривал. Я ему говорил, что глупость он затеял.

— Та-ак, — с расстановкой подытожил Званцев. — Что за глупость?

— Я не при делах, — быстро сказал Митрошка. — Это его личное решение. Мне-то что? Можем слетать, посмотреть.

Лес и в самом деле оказался не слишком далеко. Десять минут лета.

— Где он? — спросил Званцев Митрошку.

— Где, где, — с особой интонацией сказал Митрошка. — А то ты сам не видишь!

И в самом деле — не увидеть лежащую на опушке огромную голубую варежку было бы трудно.

— Это еще что за ерунда? — удивился человек.

— Здорово, Званцев, — глухо сказала варежка. — Ты не волнуйся, я уже заканчиваю. Все-таки странные вы существа, люди, и сказки у вас, мягко говоря, странные.

— Дом, ты о чем? — удивился Званцев.

— Про сказки, — сказал Дом. — Понимаешь, Званцев, для того чтобы лягушку поймать, пришлось лед на озере вскрывать. Весь в иле перемазался, пока хороший экземпляр добыл. И что же? Дрыхнет и просыпаться не желает. Может, мне ее током ударить?

— Садист, — сказал Званцев. — Механический садист. Не смей измываться над бедным животным. И кто у тебя там еще кроме лягушки?

— Заяц и волк, — вздохнул Дом. — Заяц все скачет да морковкой хрустит, а волк скулит и в двери скребется. Прикинь, я ему бифштексы синтезировал, так не жрет, гаденыш серый. Зайца ему подавай!

— А медведя у тебя там нет? — поинтересовался Званцев.

Дом подозрительно молчал.

— Ну? — настойчиво поинтересовался Званцев.

— Званцев, ты не волнуйся только, — сказал Дом. — Он спокойный, даже не проснулся, когда я его из берлоги вынимал. Я ему логово оборудовал, так веришь, он даже лапу из пасти не вытащил. И слюни пускает, словно у бочки меда сидит. Меня мышка-норушка куда больше достает. Гонял ее, гонял, а все без толку. Даже определить, где она находится, не могу. Весь пластик внутренней облицовки изгрызла, наверное, ход хочет прорыть. Слушай, ну почему у мышей такие острые зубы?

Званцев промолчал. Он почти видимо представлял волка, изнемогающего при виде зайца, спящего на его любимом диване медведя и неторопливую мышь, прогрызающую ход в недрах Дома.

Вернуть медведя в берлогу, закопать лягушку в ил, выпустить в лес шалого волка, который тут же погнался за одуревшим со страха зайцем, было недолгим делом. Вскоре они уже направлялись в город. В Доме стоял запах псины и свежей земли. Митрошка бродил по Дому и что-то бормотал себе под нос. Видимо, слова эти были не слишком лестными для Дома, тот неумело отругивался.

— Слушай, Дом, — поинтересовался Званцев. — А с чего тебя на сказки потянуло?

— Жалко зверей стало, — признался Дом. — Вон какие морозы стоят. Что по Цельсию, что по Фаренгейту. А жилья своего у них нет. Ну и решил дать им морозы переждать. Ты, Званцев, не волнуйся, я бы обязательно вернулся.

— Сказочник, — сказал Митрошка. — Доброхот!

— Я все понимаю, — сказал человек. — Одного понять не могу — почему именно теремок?

— Общежитие, — сказал Дом. — Сожительство разных видов. Хотелось понаблюдать вблизи. Интересно же, Званцев. А в «Теремке» конкретно сказано, кто должен в нем жить.

— Исследователь! — с неопределенной интонацией сказал Митрошка.

— Ты радуйся, — коротко хохотнул Званцев. — Это он сказки по второму тому Афанасьева изучал, там хоть чертей и ведьм нет. Представляешь, он ведь мог и собственным домовым обзавестись. Мог ведь, Дом?

Дом подозрительно молчал.

Они летели над землей, и за прозрачной стеной мелькали ровные квадраты снежных полей, разделенные дорогами и темными лесополосами. Слышно было, как в недрах Дома скребется мышка-норушка, пытаясь найти свои запасы.

— В конце концов, — сказал Дом задумчиво, — что есть домовой? Хранитель жилища. Полезнейшее существо.

— Дом, не смей! — тревожно сказал робот Митрошка. — Званцев, ты ведь разумное существо! По крайней мере, относишь себя к таковым. Ну разве можно такими глупыми идеями бросаться?

Отпуск на море

Званцев проводил отпуск на берегу Черного моря.

В этом был свой умысел, в котором он пока не хотел признаваться даже самому себе. Он надеялся, что к нему приедет Алена. Она обещала, и Званцеву хотелось думать, что все будет так, как она обещала ему по видеофону.

Аленой звали проказливое светловолосое существо, с которым Званцев познакомился на концерте Виолы Стронг. Две недели они, не расставаясь, бродили по Питеру, посещали музеи, выставки и достопримечательности города. Нет, разумеется, их тяга друг к другу оказалась отнюдь не платонической, Званцев в командировках с тоской вспоминал их жаркие ночи. К слову сказать, они друг другом не пресытились, и при каждой встрече все начиналось сызнова, доводя Званцева до безумия. Брак и совместная жизнь виделись Званцеву единственным выходом из сложившейся ситуации, но все осложнялось тем, что Алена училась в Сорбонне. Ей оставался еще один учебный год, а отставать от группы она не хотела, хотя и против замужества не особенно возражала.

— Слушай, Званцев, — круглила она глаза. — А мне фата пойдет?

— Тебе все пойдет, — соглашался Званцев.

Алена задумывалась, но, как правило, ненадолго.

— А туфли на шпильках?

Однажды она заявилась к Званцеву домой встревоженная и задумчивая. На все вопросы Званцева отвечала невпопад и явно что-то прикидывала, а это всегда был плохой признак. Уже вечером, когда они готовились лечь в постель, а Званцев сервировал стол на кухне, она подошла к нему сзади, осторожно обняла за плечи, прижалась к его спине щекой и застенчиво спросила то, что ее мучило в этот вечер.

— Слушай, Званцев, а вот мы поженимся и у нас что, дети будут?

Званцев привел ее на работу и познакомил с Домом и роботом Митрошкой.

Митрошка ей сразу понравился, а Дома она немного побаивалась и шепотом спрашивала любимого:

— Слушай, Званцев, получается, что он везде, да? И когда мы… это… ну, сам понимаешь, он что, вроде с нами, да?

И разубедить ее, объяснить, что деликатный Дом отключает все рецепторы, добровольно обрекая себя на звуковую и сенсорную глухоту, было почти невозможно.

— Что же ему неинтересно, что ли? — недоверчиво и задумчиво улыбалась Алена. — Я бы и то подсмотрела и даже подслушала!

Роботу Митрошке Алена тоже понравилась.

Когда-то Званцев долго объяснял ему взаимоотношения мужчины и женщины и вообще необходимость двух полов в общественной жизни человечества. Не сразу, но робот Митрошка объяснения усвоил, как оказалось, весьма своеобразно.

— Общественную ячейку хочешь создать? — с достойной робота прямотой поинтересовался он. — На предмет потомства? Достойный кандидат, и к роботам хорошо относится. Смотри, что она у меня на спине нарисовала!

На мощной спине Митрошки шкодливой рукой был довольно умело изображен робот, чем-то похожий на Митрошку, идущий под руку с несомненной роботессой. На голове у роботессы была легкомысленная фата, нижние манипуляторы ее были обуты в туфли на шпильках, а в руках она держала букет цветов. Угрюмый робот, так похожий на Митрошку, толкал перед собой коляску, из которой выглядывали рожицы счастливых роботят.

— Нравится? — спросил Митрошка, как будто лично изобразил на собственной спине это художественное безобразие. — Я уже и к зеркалу подходил, чтобы внимательнее рассмотреть. Таланты в ней пропадают, Званцев, ты за нее держись.

Теперь Званцев ждал Алену. Она обещала.

— Выбрал ты место для отдыха, — недовольно сказал Дом. — Полетели бы на необитаемый островок в Тихом океане. Там вода чистая, продуктов полное море, между делом мы бы делом позанимались.

— Здрасьте, — сказал Званцев. — А как туда Алена добираться будет?

И понял, что сболтнул лишнее.

— Митрошка, — позвал Дом. — Слышал новость? К нам Алена приезжает!

— Прекрасно, — отозвались с пляжа. — Я ее по морю покатаю.

Дом начал готовиться к приезду Алены.

Теперь он прикинулся кемпинговым домишком, таких на побережье было великое множество, и Дом решил не выделяться из числа невзрачных сородичей. Даже краска снаружи казалась облупленной.

— Это я специально, Званцев, — сказал он, — чтобы тебя вдруг за злоупотребление служебным положением не привлекли. Пользуешься ведь экспедиционным оборудованием?

— Ну, это ты зря, — хмыкнул Званцев. — Ваше нахождение здесь входит в сферу свободного программирования. Я у вас с Митрохой в воспитателях числюсь.

— И все равно, — упрямо сказал Дом. — Не фига выделяться и внешним интерьером в глаза лезть.

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал Званцев. — Маскируешься, чтобы Алена тебя не узнала?

Митрошка вернулся ближе к обеду.

— Батареи подзарядить, — объяснил он.

— Митроха, ты же на отдыхе, — изумился Званцев. — Куда ты энергию растрачиваешь?

Побывав на пляже, робот Митрошка восхитился формами какого-то культуриста и преобразился в точное пластиковое подобие его. Он напоминал куклу из «Детского мира», только трехметрового роста, нежно-голубого цвета.

— Званцев, — сказал он. — Ты бы купил мне плавки!

— Здрасьте! — сказал тот. — Где я тебе такой размер найду? Это во-первых. А во-вторых, тебе просто нечего прятать в них.

— А поинтриговать? — загадочно отозвался Митрошка.

На каменистом пляже жарились шашлыки, разливалось по пластиковым стаканчикам ледяное пиво, играли в волейбол, загорали и плескались в набегающих волнах отдыхающие. Среди причудливых серо-коричневых скал бродило эхо голосов и детских криков. Здесь было хорошо и вместе с тем плохо. И, прежде всего, плохо потому, что не было Алены. И на пляже было видно, куда Митрошка растрачивает энергию. Он катал детвору, превратив руки в гибкие, похожие на упругие хлысты манипуляторы, а грудную часть сделал вращающейся, уподобив себя карусели из парка отдыха. Визжащие от восторга дети выстраивались в очередь, ожидая, когда Митрошка их покатает. Откатавшись, они тут же бежали в конец очереди, не обращая внимания на упреки родных.

Аргументы, что «дядя-робот» устал, ему тоже отдыхать надо, на детвору не действовали.

— Мне с маленькими особями проще, — говорил Митрошка. — Они в научные разговоры не лезут, у них одна программа — развлекаться на все катушки и конденсаторы.

Маленькая девчушка подошла к Митрошке и строго спросила:

— Ты почему опять трусы не одел? Смотри, Митроша, все в трусах, а у тебя их нет. Нехорошо!

— Понял? — спросил Званцева робот.

— Ладно, — благодушно сказал тот, подставляя грудь жаркому солнцу. — Дому скажи, он тебе сошьет, ему с тебя даже мерки снимать не придется, он все твои параметры на память помнит.

— Темный ты человек, Званцев, — сказал робот. — Как тебя только в ученых держат? Я ведь техноморф, у меня постоянной формы нет, обязательно надо будет измериться.

Набежавшая ватага детворы прервала их спор, и Митрошка убежал с детьми ловить на мелководье маленьких черных крабов-бокоплавов, оставив Званцева жариться на солнышке.

Алена задерживалась.

Званцев мрачнел, и это было заметно.

— Слушай, Званцев. — не выдержал Митрошка. — Ну что ты, в самом деле, позвони, поговори, только убедительно поговори. Представь, что ты на ВАКе диссертацию защищаешь.

— Глупости, — брюзгливо сказал Дом. — Надо с ней лично поговорить. Без научных закидонов. Глаза в глаза. Ты, Званцев, завтра в город езжай, закажи разговор по видеофону. Пусть она твои глаза увидит!

Видеофон был удовольствием новым и пока использовался только в центрах связи. Зато можно было видеть собеседника. Многим это нравилось.

— А идите вы! — сказал Званцев и пошел прогуляться под яркими южными звездами.

— Это называется переживаниями, — сказал Дом. — Люди всегда так себя ведут, когда у них что-то не ладится.

За ужином он пытался задобрить человека, даже приготовил ему вареники с вишней и домашней сметаной, за которой специально гонял мик-роробота Наличность на ближайший рынок. Тот был дурак дураком, но поручения исполнял истово: вишни у торговки поштучно перебрал, жирность сметаны специальным зондом проверил. На рынке Судака появление таких технических штучек было редкостью, все продавцы, бросив товары, собрались понаблюдать за манипуляциями Наличности, а когда он принялся расплачиваться, даже одобрительно захлопали. А Званцеву что? Неохотно съел два вареника и отставил тарелку в сторону. Дом только вздохнул. Читал он, что у людей от несчастной любви аппетит пропадает, но самому наблюдать первый раз довелось.

— Нет, Митрошка, — сказал он роботу. — Плохо быть человеком.

— Так ведь свобода воли, — напомнил тот, подключившись к блоку питания.

— Какой воли? — вздохнул Дом. — О чем ты, Митрошка? Ты на Званцева посмотри!

Утром Званцев уехал в Симферополь.

— Зачем ему электромобили, — сказал Дом. — Я бы его в два счета доставил.

— Место займут, — напомнил Митрошка.

— Это да, — вздохнул Дом. — Здесь грунт хороший, и я артезианский источник нашел. Не вода — сказка!

— Как ты думаешь, — спросил Митрошка, — она приедет?

— Спроси чего-нибудь полегче, — сказал Дом. — Сам знаешь, логики у человека ни на джоуль. Вспомни Званцева. А женщины, говорят, логикой вообще не пользуются, им умозаключение сделать, как нам с тобой расчеты результатов расщепления атома технеция.

— Это ты уже слишком, — усомнился Митрошка.

— Я в Интернете историю про двух молодых женщин вычитал, — поделился Дом. — Две молодых функциональных единицы женского пола стоят на остановке общественного транспорта. Одна и спрашивает: «Вы какой аэробус ждете?» — «Номер два, — отвечает другая. — А вы?» — «А я, — говорит первая, — седьмой». Посадку совершает номер двадцать седьмой. «О, — радуется первая. — Вместе летим». Ну и как тебе?

— Ерунда какая-то, — вздохнул робот. — Если они совсем другие аэробусы ждали, зачем же они на двадцать седьмом полетели? Так ведь они до места назначения не доберутся! У них ведь они разные. Или двадцать седьмой сразу через оба места летел?

— А я чего говорю, — резюмировал Дом. — Женщины!

— Да, — подумав, сказал Митрошка. — Званцеву не позавидуешь. А мне она нравится. Энергии в ней много. Пока наш Званцев шаг сделает, она земной шар оббежит.

Он походил немного около дома.

— А схожу-ка я на пляж, — решил он.

— Сходи, сходи, — разрешил Дом. — Все равно делать нечего.

Митрошка вернулся через три часа, таща на себе странный удлиненный сосуд с запечатанным смолой горлышком и двумя ручками по бокам.

— Что это за пакость ты притащил? — подозрительно поинтересовался Дом.

— Понимаешь, я там с отдыхающими нырял, — Митрошка поставил сосуд на крыльцо. — А на дне старинный корабль. Его, правда, сильно песком занесло, но я насосы включил, освободил его маленько. У него трюм такими штуками забит. Люди говорят, они амфорами называются. В них вино перевозили. Ну, я и подумал, если Алена приедет… Вдруг содержимое пригодно для питья? Смотри, какая герметика! Слушай, Дом, ты бы сделал анализ, ты ведь умеешь. Только так, чтобы не напортить чего.

— Жидкость, — через некоторое время сообщил Дом. — Вязкой консистенции, как мед. Высокое содержание сахара, фруктозы и витамина С. Судя по процентному содержанию веществ — выдержанный виноградный сок.

— Званцеву покажем, — решил Митрошка. — Он решит, что с этой субстанцией вязкой консистенции делать. Кстати, он еще не приехал?

— Рано еще, — сказал Дом. — Учитывая скорость электромобиля и расстояние до Симферополя, он еще только добрался до города.

— Тогда я, пожалуй, обесточусь, — прикинул Митрошка. — Тебе все равно функционировать, дашь импульс, когда Званцев появится.

Званцев появился уже к вечеру.

Вошел в Дом, прошел на кухню, налил стакан холодной воды и жадно выпил.

— Ну и жара в Симферополе, — сказал он. — Асфальт плавится. Здесь из-за ветерка не чувствуется.

В Доме стояла напряженная выжидательная тишина.

Митрошка смотрел на человека зеленым сияющим взглядом, не пытаясь чего-то спросить. Казалось, и Дом затаился в ожидании вестей.

Званцев сел на диван.

— Да все нормально, — успокоил он техноморфов. — Завтра прилетает!

— Это хорошо, — тут же отозвался Дом. — Я праздничное меню продумаю. Ты не знаешь, тут на местном рынке трепангов взять можно?

— Ты еще осьминогов закажи, — сказал Званцев.

— Не тебя кормить собираюсь, — сказал Дом. — Алена же приезжает! Кстати, там Митрошка вино в амфоре привез, судя по надписи на ободке — греческое, девятый век.

— Так там уже винный уксус, наверное, — усомнился человек.

— Не похоже, — сказал Дом. — Совсем другая консистенция.

В амфоре и в самом деле было сгустившееся за тысячелетие вино. Нежный аромат разлился по комнате. Званцев нерешительно пригубил, посмотрел на застывшего Митрошку.

— Недурно, — сказал человек. — Да что я говорю, превосходно! Вот это королевский подарок, Митроха! Аленка будет в восторге!

И в Доме сразу воцарилась праздничная обстановка. Музыка веселая и легкомысленная заиграла, и манипуляторы внутренней уборки запорхали, наводя в без того ухоженных комнатах совсем уж немыслимую чистоту.

Робот Митрошка задумчиво посмотрел на стакан с тысячелетним вином, потом сфокусировал свои окуляры на человеке.

— Слушай, Званцев, — сказал он и при этом явно вильнул взглядом. — А ничего, если я к ее приезду корпус незабудками разрисую?

Настоящие друзья

Званцев в приметы верил.

Скажем, встанешь не с той ноги — весь день все из рук валиться будет. Сорока в распадке застрекотала до полудня — жди неприятностей. Новый спутник над вулканом прошел — гости нежданные будут. Хорошо, если рыбаки нагрянут, у них хоть рыбкой разжиться можно, но ведь может и начальство прикатить, а от начальства, как известно, всегда одни неприятности, на то оно и начальство, чтобы подчиненным настроение портить.

Сегодня все складывалось на редкость удачно — сороки молчали, медведь малинника не ломал, ночь вообще беззвездная выпала и встал Званцев, как полагается, — с левой ноги.

Робот Митрошка сидел на валуне и что-то ладил, работая всеми четырьмя щупальцами.

Он развернул на спине гелиоприемник и подзаряжался прямо от солнца. Избыток энергии играл в его титановых мышцах.

— Все возишься, — сказал Званцев. — Нам ведь сегодня на сопку идти. А у тебя, как всегда, наверное, ничего не готово.

Митрошка посмотрел на него большими фасеточными глазами, раздраженно схлопнул гелиоприемник и пробормотал вроде бы про себя, но так, чтобы хозяин обязательно услышал, что пока роботы ишачат, не покладая конечностей, некоторые отлеживаются в эсдэвэ и за временем не следят.

Эсдэвэ, как в просторечье называли специализированный дом вулканолога, медленно приходил в себя после сна — системы задействовал, вчерашним мусором отплевывался. Видно было, что вчерашняя гулянка с рыбаками, заглянувшими на огонек, ему пришлась совсем не по вкусу, что и говорить, по-хамски они вчера себя вели, а эсдэвэ к культурным людям привык. Теперь Дом, как его называл Званцев, обижался и ворчал, обещая некоторых, кто порядка не признает и чистоту не соблюдает, за порог не впускать. Дезодоранты использовал даже с излишком, запах стоял, как в салоне красоты. Митрошка закончил работу, поднялся, и его повело. Заметно повело, даже щупальцами за валун ухватился, чтобы равновесие сохранить.

— Опять электролит ночью пил? — с упреком спросил Званцев. — Ох, отправлю я тебя на перепрограммирование! Свежий электролит тебя до добра не доведет. Тебе сегодня в кратер лезть, а ты щупальцем пошевелить не можешь!

Митрошка промолчал, а когда вулканолог повернулся к нему спиной, обиженно забубнил в свои динамики, что некоторые себя слишком разумными считают. Права робота ни в грош не ставят, а понять не могут, что робот живое существо, пусть и искусственное, ему тоже разрядка требуется, а чем еще возникающее в цепях излишнее напряжение снять? Конечно электролитом!

— Раскудахтался! — громко сказал Званцев и пошел умываться в реке.

Когда он вернулся, робот Митрошка стоял у эсвэдэ, горбясь от контейнера с аппаратурой, а Дом, закончив наводить чистоту, заземлился, вошел в Интернет в поисках хороших мелодий. Это сам Званцев ему такое задание дал, только вулканолог подозревал, что Дом шныряет в Интернете не потому, что ему приказано было, а ради собственного удовольствия. Бывали дни, когда, возвращаясь после трудного рабочего дня, Званцев слышал, как Дом песенки современной попсы исполнял, одновременно ядовито комментируя убогость слов и способности тех, кто эти слова писал. Наверное, от скуки. Трудно ведь в одиночестве стоять, когда и словом перекинуться не с кем. А когда они возвращались, Дом затевал ехидную перепалку с Митрошкой. Похоже, он просто завидовал, что у Митрошки конечности есть и что Званцев берет его с собой, отправляясь в сопки.

— Мы сегодня пойдем куда-нибудь? — поинтересовался робот. — Или я зря на себя все это барахло навьючил?

— А я еще не завтракал, — сказал Званцев. — Это тебе легко, ночь у блока питания простоял и готов к путешествиям. А человек, брат, по утрам поесть должен, и желательно чего-нибудь вкусненького. Сейчас посмотрю, что там Дом приготовил, позавтракаю, а тогда уже и тронемся в путь.

Митрошка ничего не сказал, но когда Званцев повернулся к нему спиной, с грохотом свалил контейнер на землю. Слышно было, как он нарочито бодро топает за спиной, насвистывая «Марш энтузиастов». Словно показывал, что готов к маршруту, как бы о том другие ни говорили.

Дом Званцева порадовал — в столовой на столе шипел аппетитный бифштекс с гарниром в виде хрустящего картофеля-фри, дымился кофе и желтели поджаренные в тостере гренки. Играла музыка. Хорошая музыка играла.

— Ночью опять грунт дрожал, — сказал Дом.

Сваи его уходили в почву на десяток метров, следовательно, Дом знал, о чем говорил.

— Тебе не кажется, что близится извержение? — спросил дом.

Званцеву так не казалось. Никаких внешних признаков грядущего извержения не было: вулкан не курил, даже пар в расщелины не выбивался, и оба гейзера у подножья сопки были спокойны, без признаков кипения, которое свидетельствовало бы о том, что магма поднимается выше. А Дом всегда был паникером, волновался даже тогда, когда не было веских причин.

— Ты особо не задерживайся, — предупредил Дом. — Детектор вчера симпатичный малинник нашел. Я компот сварю. Рыбу как приготовить?

— Можно бы ухи сварить, — бездумно сказал Званцев.

— Я лучше нафарширую, — не согласился Дом. — Ты этих рыбаков больше не приводи. Вчера они рыбу прямо в раковине чистили, все фильтры засорились, я их с утра очищал, так до конца и не закончил. На фига мне гниющая органика в канализационных трубах?

— Ты лучше скажи, где Митрошка электролит берет? — поинтересовался Званцев, торопливо допивая кофе.

Дом замолчал.

— Вот-вот, — сказал Званцев. — В этом вы, машины, всегда заодно. Зря вас свободой воли наделили.

— У каждого отдушина должна быть, — вздохнул Дом. — Вы-то вчера этиловый спирт для чего хлестали? Для удовольствия? Хочешь, покажу, как вы вчера выглядели, — ты и эти самые рыбачки?

— Не надо, — отказался Званцев, прекрасно зная, что увидит.

— А пели-то как, — сказал Дом. — Ты ведь знаешь, что у тебя голоса нет.

Дом музыку любил и считал себя тонким ценителем, с особенным удовольствием он слушал арии из итальянских опер и грузинские хоровые песни. Званцев подсмеивался над ним, называя увлечения Дома пережитками прошлого, давно вышедшими из моды.

За окном что-то загремело, послышались тяжелые шаги, и на пороге показался Митрошка.

— Так мы сегодня идем? — спросил он. — А то я другим делом займусь. У робота забот хватает, не то что у некоторых! Это только говорят, что рабство отменили!

Лезть в гору не слишком приятное занятие.

Сопка поросла чахлыми деревцами, которые в основном кособочились в сторону восхода. В основном это были корявые сосны, изредка встречались тонкие березки. Они поднимались неторопливо, хотя, быть может, следовало и поспешить.

Вулкан представлял собой кальдеру — котлообразную впадину с крутыми склонами и ровным дном, которая образовалась вследствие провала вершины вулкана. Там, внизу, у Званцева были расставлены приборы, с которых он ежедневно снимал показания. Хорошая была идея — устроить на месте затухающего вулкана геотермальную электростанцию.

Званцев медленно спускался в кальдеру. За ним грузно топал Митрошка.

— Фигня какая-то, — сказал робот. — Слушай, Званцев, содержание солей тяжелых металлов в воздухе завышено. С чего бы это?

— Ладно, ладно, — сказал Званцев. — Я тоже вижу, что активность выше обычной. Смотри, испарение сквозь трещины пробиваться стало.

— Я сделаю замеры, — сказал Митрошка, сгружая на землю контейнер. — Ты, Званцев, не очень бы рвался вперед. Геологам за храбрость медали дают только посмертно.

— А роботам? — ехидно поинтересовался Званцев.

— А роботов у вас вообще за людей не считают, — печально сказал Митрошка, склоняясь над курящейся трещиной, чтобы взять пробу воздуха. — Чистая дискриминация. Как пахать, так, пожалуйста, а во всем остальном…

Званцев его не слушал. Неожиданно вышел на связь Дом.

— Слушай, Званцев, — озабоченно сказал Дом. — Я не знаю, как там у вас, но мне здесь не нравится. Слушай, трясти начинает. Дрожь пока еле заметная, но мне все это не нравится. Вы бы возвращались, а?

— Это тебя от переизбытка энергии трясет, — сказал Званцев. — у нас все нормально. Не веришь, можешь у Митрошки спросить.

— Ох, кто бы спросил Митрошку, — сказал робот, подхватывая контейнер. — Кто бы его спросил… Я бы ни на минуту в этой заднице матушки Земли не задержался бы. Дому не нравится. Надо же! А уж как мне-то, как мне-то не нравится!

— Что-нибудь необычное? — поинтересовался Званцев.

— Я бы не сказал, — робот выпрямился, готовый продолжить спуск. — Сера, ртуть, может, несколько увеличено содержание тяжелых металлов. Но вот предчувствие у меня…

— У тебя? Предчувствие? — удивился Званцев.

— Слушайте, — сказал Дом. — Потом между собой поговорите. У меня тут два толчка отмечено по три с половиной балла. Вам это ни о чем не говорит?

— Ты-то чего суетишься? — вздохнул Званцев. — Ты и все двадцать выдержишь!

— Мне здесь не нравится, — сказал Дом. — Знаешь, Званцев, я бы сменил дислокацию. Но вот подумаю, что вам обратно в два раза дольше добираться будет, мне вас жалко становится. Митрошка железный, ему-то все равно, а ты ведь там на этих осыпях все ноги собьешь!

— Жалко ему, — без выражения сказал Митрошка. — Ну, будем спускаться или обратно пойдем?

— Слушай, Дом, — сказал Званцев. — Помнишь полянку в лесу? Ну, там, где речка дважды изгибается?

— Помню, — сказал Дом. — Хорошее место. Но вам туда пилить и пилить!

— Ты туда перебирайся, — сказал Званцев. — Я с некоторых пор к твоим тревогам серьезно относиться стал.

— Переберусь, — сказал Дом. — Я уже сваи поднимать стал. Только если рыбачки вчерашние появятся, я их не пущу. Ты слышал, Званцев?

— Как это не пустишь? — удивился Званцев. — Я тебя не блокировал. Ты их обязан впустить. Помнишь правило первое — «Человек в беде»?

— Так то в беде, — сказал Дом. — В беде, Званцев, а не с бодуна. У меня до сих пор фильтры рыбой воняют. Черт бы побрал эту чешую! Только… Далеко ведь добираться будет, Званцев!

— Вот и хорошо, — сказал вулканолог. — В порядок себя успеешь привести. А пока не отвлекай, нам еще метров двести по осыпи спускаться. Ты кислородные баллоны проверил?

— Можешь не сомневаться, — заверил Дом. — Даже не булькают — под завязочку. Так, значит, на полянку? — Дом отключился.

В эфире стояли хрипы и всхлипывания, словно вздыхала сама уставшая земля.

— Маску надень, — посоветовал Митрошка. — Много летучих соединений серы. Представляют угрозу для человеческого организма. Разъедают металл. Да уж, местечко — курить не рекомендуется.

— Болтун, — беззлобно сказал Званцев, но маску натянул. Фильтры очистки и обогащенные кислородом струи воздуха сделали свое дело — тело налилось энергией, в мышцах заиграла радостная сила. «Вот так и Митроха себя чувствует, — подумал Званцев, — когда электролит свежий в аккумуляторы добавит!»

Они спустились по склону кальдеры на пологое дно. Званцев снимал показания приборов, Митрошка вел геодезическую съемку площадки — каждый занимался своим делом, друг другу робот и человек не мешали. В одиночку съемку вести — дело бесполезное, только не для робота, у которого верхние манипуляторы вытягиваются почти на полсотни метров. Над кальдерой синело безоблачное небо, обрамленное со всех сторон зубчатыми и неровными краями вулканической чаши, оно выглядело фантастически красиво.

Среди камней местами желтела глина, и на ней зеленели какие-то колючки. Неистребимая жизнь пробиралась и сюда, она не хотела сдавать позиций даже там, где вечным дыханием обжигала почву смерть.

— Митрошка, — сказал Званцев. — Как ты думаешь, наступит когда-нибудь время, в котором будет одинаково приятно жить и людям и роботам?

— Только не говори мне за коммунизм, — сразу же отозвался робот. — Никогда такого не будет. Люди постоянно пытаются переложить свои заботы на чужие горбы. Одни бездельничают, а у других спины трещат. Я про тебя, Званцев, ничего не говорю, ты человек правильный, даже на робота иногда своим отношением к работе похожим становишься. Но другие, другие! Заставишь кого-нибудь лопатой махать, если за него все прекрасно сделает механизм? Да даже если и копать-то надо будет совсем чуть-чуть, никто из людей за лопату не возьмется, будет землеройную машину ждать! Я вот об ином думаю. Люди, конечно, молодцы, они постоянно что-то новенькое выдумывают. Но вот будут у вас совершенно новые средства производства, которые станут на порядок больше обеспечивать все ваши потребности. И что вы тогда будете делать? Это пока у вас деньги существуют, но ведь техника однажды разовьется так, что в них всякая нужда отпадет. На кой любому из вас будут нужны деньги, когда энергетическая оснащенность каждого позволит жить без труда, но в полное свое удовольствие? Мы-то ладно, нас программа заставляет ишачить на ваше благо. Ну, поворчим иной раз, не без этого. А вы что будете делать? Вас же природная лень задавит! Тут-то вы и кончитесь. Придумывать вам будет незачем, и так у вас все будет и даже больше. Самим делать ничего не придется, найдется кому за вас любую работу выполнить. И что тогда?

— Нет, ну, воспитание себя покажет, — неуверенно сказал Званцев. — Любовь к труду прививать надо!

— Да ладно тебе, — отозвался робот, сноровисто собирая инструменты в сумку. — Воспитание! Посмотрел бы ты на себя, когда вчера с рыбаками сидел: морды у всех синие, движения неверные, и все кажется вам, что вы очень красиво поете, а на самом деле просто орете: «А я еду, а я еду за туманом…» Вот ваше истинное призвание: жрать этиловый спирт и закусывать тем, что роботы приготовят!

— И что же, по-твоему, дальше будет? — поинтересовался Званцев, орудуя скриммером у очередного прибора. Скриммер списывал все данные, полученные приборами за неделю, потом все это загружалось в компьютер и анализировалось.

— Неизбежное, — сказал Митрошка. — Сойдете вы с арены жизни. А дальше двинемся мы — роботы. Конечно, мы вас не бросим, программа не позволит. Да и благодарны мы вам будем за то, что вы впустили нас во Вселенную. Но ведь согласись, как средство самопознания Природы мы покрепче человека будем.

— А вот вам! — показал свободной рукой Званцев. — Не дождетесь!

— Так я и не говорю, что сейчас, — сказал Митрошка. — Не одно поколение роботов сменится. Боюсь, что и я не увижу светлого дня, вы меня раньше в демонтажку отправите. Но будущее вам не остановить, понимаешь, Званцев, падение человека и величие роботов неизбежно. Уже сейчас ясно, что мы лучше справляемся со многими обязанностями, а что будет дальше?

— Белокурая бестия, — сказал Званцев. — Белокурая металлическая бестия!

— Вот-вот, — робот приподнялся на опорах. — Вам бы только ярлыки развесить. Истина вас не интересует. Да и откуда ей взяться, истине, если вы ее видите в вине, сиречь все в том же пресловутом этиловом спирте? Слушай, Званцев, мы пойдем или будем философские беседы вести? Не нравится мне здесь. Дом дело говорит, дрожит все, дрожит.

— Остаточные явления, — Званцев спрятал скриммер в карман куртки. — Приборы активности не фиксируют. Ежу понятно, идет затухание процессов, и не одну тысячу лет.

— Этому твоему ежу… — сказал Митрошка.

Договорить нехитрое пожелание он не успел — кальдера вдруг вспучилась, ровное дно ее пошло зигзагообразными трещинами, в которые наружу устремились черно-желтые толстые струи дыма. Качнуло так, что Званцев не устоял и покатился вниз, где в разломах уже полыхнуло голубоватое пламя. До дна кальдеры он бы, конечно, не докатился, но выброшенный манипулятор Митрошки поймал его раньше, чем Званцев это сообразил.

— Говорил тебе, надо отсюда уходить, — сказал робот. — Вот и не верь предчувствиям! А если подумать, то что такое предчувствие машины? Ощущение нестабильности процесса, сопровождающееся отклонениями от теории, основанное на знании обстановки и получении внешних раздражителей. Как я выразился, Званцев? Пойдет для академического издания?

— Болтун, — вставая на ноги и морщась от боли в колене, отозвался вулканолог. — Но в одном ты прав, брат-робот, дергать отсюда надо, причем с максимально возможным ускорением.

Они принялись подниматься по крутому склону к вершине воронки кратера, а внизу уже звучно лопалось что-то, слышались глухие разрывы и треск, словно кто-то пробовал жевать застывший базальт огромным ртом, полным прочнейших клыков. Взглянув вниз, Званцев увидел, что морщинистое от трещин пологое дно кальдеры исчезло и вместо него колышется жаркое черно-алое море, от которого в разные стороны растекались малиновые струйки, против законов физики упрямо ползущие вверх.

— Лава, — встревоженно сказал он. — Митроха, быстрее нельзя?

— Можно, — сказал робот, — но тогда появится риск потерять равновесие, а с ним и набранную скорость. Оптимальным вариантом будет поспешать, но не торопиться.

Подниматься вверх оказалось значительно тяжелее, нежели спускаться на дно кальдеры. При этом спуск был безопасной прогулкой, в то время как подъем превратился в опаснейшее восхождение. Извержение оказалось неожиданным, без внешних признаков, которые обычно предупреждали о пробуждении вулкана. Такого не могло быть, но рассуждать об этом сейчас было просто некогда. Надо было уносить ноги.

— Давай, давай, — сказал робот. — Скорость приближения лавы увеличивается. Пока незначительно.

Званцев это чувствовал спиной. Жар был такой, что по спине его текли струйки пота, камень прогрелся настолько, что на него стало горячо ступать даже в специальных башмаках. Одна радость — до края вулканической чаши оставалось совсем немного, всего несколько усилий, и они окажутся снаружи, там, где к сопке примыкал кривой сосновый лес и стелился кустарник.

— Кажется, выбрались, — вздохнул Званцев. — Митроха, прибавь ходу, нам еще по тайге чапать!

Надежда иной раз подобна кусочку сахара-рафинада, опущенному в стакан с горячей водой, — она стремительно тает, когда знакомишься с окружающей тебя действительностью и начинаешь понимать, что дела обстоят значительно хуже, нежели ты предполагал. Поднявшись наверх, Званцев обнаружил, что леса по внешнюю сторону вулканической чаши нет. Внизу чадило, потрескивало, стоял стелющийся черный дым, а потоки багрово-черной лавы медленно устремлялись в разные стороны, превращая в спички деревья и испаряя небольшое озеро, всегда серебряно поблескивающее среди лесной зелени. Теперь там стояли густые клубы пара, напоминающие осенний туман.

— Вляпались, — с досадой пробормотал Званцев. — Что видишь, Митроха?

Сам он видел немногое, но увиденное его очень тревожило — верхний край кальдеры, на котором они находились, медленно превращался в пока еще широкую арку, которая медленно таяла и опускалась в потоки растекающейся и искрящей лавы; дышать без кислородной маски было бы невозможно; лава длинными языками вытягивалась вниз, языки эти сливались, расползались в стороны и снова смыкались, лишая их возможности уйти от вулкана по земле.

— Восемнадцать минут, — сказал робот.

— Что? — не понял Званцев. Не то чтобы не понял — не хотелось верить в происходящее.

— Восемнадцать минут, — повторил Митрошка. — Время до полного расплава базальтовых участков, обеспечивающих до настоящего времени нашу безопасность.

— Ты точно посчитал? — с сомнением спросил вулканолог.

Испарина ушла, однако холодок, вызванный страхом, продолжал жить в теле вулканолога. Он безнадежно разглядывал пространство. Казалось, выхода нет.

— Точнее не придумаешь, — сказал Митрошка. — Робот ошибиться не может. Эх, уметь бы летать!

— Надо вызывать Дом, — сказал Званцев.

— Поздно, — робот сбросил с металлического плеча сумку с инструментами. — Дом может добраться до нас за двадцать одну минуту. До полного расплава пород остается семнадцать минут тридцать одна секунда. Я вызвал Дом полторы минуты назад. Опоздание неизбежно. Попробую пройти по расплаву с человеком.

— Бесполезно, — вздохнул Званцев. — На такие температуры ты, к сожалению, не рассчитан.

— Попытка не пытка, — сказал робот бесстрастно. — Я к месту использовал идиому?

— Ты вообще молодец, — слабо улыбнулся Званцев. — Почти уже стал человеком. Электролит начал пить. Жаль, что повзрослеть не успеешь.

— У робота нет возраста, — сказал Митрошка. — У робота может быть только износ. Ты готов, Званцев?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — пробормотал Званцев.

— Не понял, — сказал Митрошка, бережно приподнимая Званцева манипуляторами. — Почему человеку легче умирать стоя, а не в постели, где удобств значительно больше? Почему плохо жить на коленях? На чьих коленях, Званцев?

— Это тоже идиома, — вулканолог прижался к прочному корпусу робота. — Жаль, что осталось мало времени. Мне кажется, ты ее тоже освоил бы со временем.

— Рискнем? — спросил робот, оценивая пространство фасеточными глазами. — Будет опасно. Возможен перегрев корпуса.

Арка медленно таяла от выделенного лавой тепла.

«Бесполезно, — вдруг подумал Званцев, и его охватило полное безразличие. Даже страха перед смертью он почему-то не испытывал. — Барахтанье лягушки в сметане. Только нам никак не достать до края кринки».

— Ну и жара у вас тут! — послышался голос сверху. — Прямо баня! Званцев, парилку сегодня можно не готовить. Я правильно понял?

Дом парил над ними. Дом, благословенный Дом!

Длинные сваи, еще хранящие следы земли, были похожи на прицел, через который Дом рассматривал своих сожителей.

— Я как чуял! — сказал Дом, и в его голосе чувствовалась явная радость. — Как последний раз тряхнуло, я сразу сообразил, что надо сюда лететь, а не на полянку! А потом еще Митрошка орать в эфире принялся! Пришлось на форсаже идти! Митрошка, ты чего орал?

— Заорешь тут, когда преждевременным демонтажом запахнет, — сказал робот, и человек в его манипуляторах взвился вверх, оказываясь на одном уровне с Домом.

— Принимай! — сказал Митрошка.

Званцев чувствовал радостную легкость во всем теле. Гибель, которая казалась неизбежной, отложилась простым испугом. В происходящее не верилось, но через мгновение он оказался в тамбуре, манипуляторы Дома, предназначенные для наведения внутреннего порядка, подхватили его и внесли в прихожую.

— Эй, эй, — закричал Званцев. — А Митрошка?

— Куда он денется, дармоед, — сказал Дом. — Отключай все дополнительное оборудование, мне программа не дает. Ты прикинь, сколько я каждую минуту для работы антигравитатора энергии затрачиваю!

Уже позже, когда Дом и Званцев выбрали место для новой безопасной стоянки и Дом опустился вниз, Митрошка сидел в тамбуре, свесив нижние манипуляторы, и разглядывал приближающуюся зелень травы.

— Красиво, — сказал он. — Эх, люди! Придумали бы какой-нибудь рецептор для ощущения запахов!

— Устал я, — вздохнул Дом. — Надо же, сколько энергии бесцельно потратил! Даже сваи в грунт как следует вогнать не могу. Званцев? Ты меня слышишь?

— Слышу, — радостно улыбаясь, отозвался тот.

— Фаршированной рыбы не будет, — предупредил Дом. — И вообще ничего не будет. Мне теперь гелиобатареи разбрасывать придется, два дня энергию восполнять. Так что убираться внутри придется вам. Званцев, я требую, чтобы порядок был идеальный, в противном случае я вас с Митрошкой в палатку отселю. Ты меня понял?

— Да, сэр, — сказал вулканолог. — Все будет, как вы сказали, сэр!

— То-то, — явственно ухмыльнулся Дом. — Впрочем, ты ведь и пальцем не пошевелишь, все заботы на Митрошку взвалишь. Ведь взвалишь, Званцев?

— Да, сэр! — согласился вулканолог. — Разумеется, сэр. Как высшее существо!

— И правильно сделаешь, — согласился с ним Дом. — Роботу свободы давать нельзя, его надо в строгости держать, чтобы помнил Программу!

— Вот, — уныло сказал робот Митрошка. — Уже и робот на робота восстает. Что же дальше-то будет?

— Ничего, — сказал Дом. — Званцев, включи чего-нибудь красивое и торжественное, а я пока для вас по стаканчику синтезирую.

— Сейчас, — пообещал Званцев, вставая из-за стола. — Есть одна старая чудесная вещь, «Дом восходящего Солнца» называется. Ты не поверишь, Дом, но будет самое то!

— Мне все равно, какая музыка будет играть, — сообщил из тамбура робот Митрошка. — А вот мысль о стаканчике электролита мне кажется очень удачной!

Дворец подводного царя

— Знаешь, Званцев, с тобой не соскучишься, — сказал Дом. — Мало тебе было сухопутных вулканов, ты еще нас под воду потянул. Мне здесь не нравится. У меня давление поднимается от этой воды.

Званцев рассматривал пластиковый скафандр, лежащий на полу рабочей комнаты.

— Перестань ныть, — сказал он Дому. — Правильно, что у тебя давление поднимается, мы на глубине. Вот ты и выравниваешь внутреннее давление с внешним.

— Физик, — желчно сказал Дом. — Нет, Митрошка, ты только посмотри на него — царь природы. Все он знает, все умеет…

— Пусть он будет кем хочет, — сказал робот Митрошка, забавляясь тем, что втягивал и выпускал верхние манипуляторы и вольными кольцами пускал их по полу, стараясь, чтобы они попали под ноги Званцеву, ходящему вокруг скафандра. — Но лично я больше без водолазного снаряжения в воду не полезу.

Званцев засвистел.

— Тебе-то какая разница? — удивился он. — Можно подумать, что тебе на глубине дышать надо!

Робот Митрошка втянул манипуляторы до упора.

— Из принципа, — сказал он. — Раз уж меня сделали для работ на суше, то в чужеродную среду я должен погружаться в защитном снаряжении. Я сам читал, так в инструкции написано.

— Читатель, — презрительно сказал Званцев, вывинчивая клапан для стравливания излишнего воздуха. — Инструкции для людей писаны, а не для металлолома.

Митрошка даже приподнялся на нижних манипуляторах.

— Это я-то металлолом? — возмутился он, и его фасеточные глаза ярко вспыхнули зеленым светом. — Ты ведь знаешь, в моем корпусе вообще железа нет, только на электронных плато, ну и в шарнирах и муфтах, и то — сам знаешь — немножечко. Как за тобой аппаратуру таскать, так, Митрошечка, будь другом, а как до инструкций дело дошло, значит, металлолом? Хорошо же ты ко мне относишься, Званцев, ты меня за разумное существо не считаешь. Слышишь, Дом, он нас железяками считает, бесполезными железяками!

Званцев продул клапан, еще раз проверил его и ввинтил обратно.

— Митрошка, а ты чего к Дому апеллируешь? — спросил он. — Коалицию против меня сбиваешь? Смотри, сдам тебя в Дом молодежи юным техникам на забаву. Будешь детвору на манипуляторах катать.

Митрошка встал.

— Пойду подзаряжусь, — ни к кому не обращаясь, сказал он. — С вами только энергию терять.

Он долго гремел чем-то в соседней комнате, потом хлопнула дверь тамбура, который сейчас использовался в качестве хранилища для образцов. Свет в плафонах мигнул несколько раз, но внимательный Дом тут же выровнял напряжение.

— Зачем ты Митрошку обижаешь? — спросил Дом. — Не надо его обижать. Он у нас робот впечатлительный, может в обморок упасть.

— Да ну вас, — сказал Званцев и повесил скафандр на специальную растяжку. Ласты повисли вниз, верхние конечности растопырены, и от этого скафандр напоминал зеленую лягушку, повисшую на белой стене. «Можно завтра идти под воду», — решил Званцев.

— Слушай, Званцев, — сказал Дом. — Я тут рыбу поймал. Только я не знаю, можно ли ее есть. Я такого сорта никогда не видел, запросил информаторий, в промысловых такая не значится. А научный отдел у них сегодня на профилактике.

— Выведи на экран, — попросил Званцев.

На свободной стене голубовато вспыхнул экран, и Званцев увидел странную черную рыбину, у которой впереди был длинный отросток с утолщением на конце.

— Так это же рыба-удильщик, — узнал вулканолог. — Вот этой самой удочкой он добычу подманивает. Рыбка заинтересуется, только пасть разинет на живой огонек, а тут перед ней самой еще большая пасть открывается. И поминай как звали!

— Я не ради лекции тебе ее показал, — сварливо сказал Дом, — ты скажи, готовить ее можно? О тебе же беспокоюсь!

Званцев пожал плечами.

— Да кто ее знает, — сказал он, — может, она только на вид такая страшная, а на вкус чистый деликатес.

— Тогда я ее все-таки выпущу, — деловито сказал Дом. — А то потом оправдывайся, почему незнакомый продукт для приготовления использовал, какие такие кулинарные изыски пытался проявить. А все ты со своим свободным программированием!

Званцев постучал кулаком по стенке.

— Дерзкие вы с Митрохой стали, — сказал он. — Может, вас в НИИ Киберсистем сдать на предмет дополнительных исследований наличия у машин свободы воли?

— Не надо нас в НИИ, — голосом Шарика из древнего мультфильма о деревне Простоквашино сказал Дом. — Мы полезные.

— Это вас и спасает, — вздохнул Званцев.

Жизнь на глубине полутора тысяч метров даже в комфортабельных условиях не сахар. Трудно представить, что на тебя давит такой столб воды. Впрочем, тому причин было множество, не может человеческий организм полностью адаптироваться к океанским глубинам. Званцев здесь оказался по собственной инициативе, но не по своей воле. «Не корысти ради, — хмуро съязвил в связи с этим робот Митрошка, — а токмо волею пославшей мя жены. Званцев, кто тебя послал? У тебя же нет жены». В свое время он долго усваивал особенности взаимосуществования существ разного пола, а когда уяснил все, вздохнул и грустно спросил:

— Званцев, ну почему вы все так усложняете? У вас сплошные противоречия, то мужчина и женщина, то человек и машина, почему вам так нравится себя всему противопоставлять? Надо ощущать себя частью общего целого.

В этот вечер Митрошка стоял в углу, втянув в себя манипуляторы, и чем-то напоминал снежную бабу, которую скатали из голубого пластика. Митрошка уж минут сорок стоял неподвижно — не иначе к Интернету подсоединился и лазил по сайтам для роботов. Оттуда он притаскивал глупые анекдоты и новые схемы, философские изречения и цитаты, а также собственные рассуждения о мире, людях и самом Интернете. Дом ему не препятствовал.

— Расхаживать по комнатам не будет, — одобрил интересы робота Дом. — Вот ты смеешься, Званцев, а он такой громоздкий, под ним пластик полов скоро трескаться будет.

— Завтра день тяжелый будет, — сказал Званцев, забираясь под одеяло.

Дом сразу убавил яркость освещения до ночного, включил тихую и грустную мелодию, и в самом деле нагонявшую сон, и озабоченно сказал:

— Ты, Званцев, спи. Я новую воздушную смесь добавлю, Вана Хэмминга, специально для глубоководья. В шестом номере «Океанологии» ее очень хвалили.

— С рыбой-то чего сделал? — зевнув, спросил Званцев.

— Выпустил, конечно, — отозвался Дом. — Ты знаешь, это и в самом деле хищник. Не успел на свободе оказаться, трех рыбок заглотил. У него этот шарик на конце светится, и отросток извивается, как червячок. А рыбы-дуры на это клюют. Я опоры побольше выпустил, а то там крабы шебутятся, боюсь, они мне корпус поцарапают.

Подводное утро встретило Званцева бравурной мелодией.

«Званцев, вставай! — женским голосом пропел Дом. — На работу пора».

Раньше он будил вулканолога пением и криком петухов, иногда даже трудно было сообразить, где находишься, и Званцев быстро отучил Дом от таких привычек. Объяснил, что в девять утра петухи уже не поют, они это делают раньше. «А я откуда знал? — смущенно оправдывался Дом. — Я думал, они вроде будильников — когда человеку надо, тогда и кукарекают!»

На столе дымился кофе и желтели гренки с яйцом.

— Сегодня 2 февраля 2054 года, — сообщил Дом. — Девять часов двенадцать минут. Температура воздуха плюс двадцать девять градусов по Цельсию, температура забортной среды плюс шесть по Цельсию. В ста десяти километрах от нас разворачивается тайфун «Кира». Почтовые сообщения на ваш адрес не поступали. Температура вашего тела 36,4 градуса. Ваше личное давление…

— Не надо, — сказал Званцев. — Я сам себя чувствую.

— Баллоны я подготовил, Званцев. Тебе смесь Вана Хэмминга понравилась?

— Нормально, — сказал вулканолог.

— Вот и хорошо, — обрадовался Дом. — Я тебе этой смесью баллоны зарядил. В жидкостном варианте, чтобы надолго хватило. Но ты все равно в первый день не увлекайся. Знаю я вас, людей, откроете варежку, залюбуетесь красотами подводного мира.

— Какие уж тут красоты на такой глубине, — вздохнул Званцев.

— А это, как сказать, — вошел в разговор Митрошка. — Пока некоторые дрыхли, я там источники освещения поставил, питание Дом обещал обеспечить.

— А как же, — сказал Дом. — Фонить, правда, будет на максимальном режиме, но я реактор на дно уложил, лишние рентгены никому не нужны, а местной фауне особенно не повредят. Некоторые сектора, без которых пока обойдусь, до поры до времени обесточил. Энергии хватит.

— И, между прочим, я там маленькое открытие сделал, — гордо сказал Митрошка, — но я тебе о нем не скажу. Пусть будет сюрпризом. Придет время, сам увидишь.

— Ну, Митроха! — прочувствованно сказал вулканолог.

— Вот и вся благодарность, — печально сказал робот и съехидничал: — Служу цивилизации и человеку!

Надев скафандр, Званцев почувствовал себя скованно. Конечно, все это было временным — пока его не приняла вода. Рядом неподвижно стоял Митрошка. Робот изменил свой корпус, сделав его более обтекаемым, отрастил на манипуляторах перепончатые плавники, теперь нижние легко превращались в мощный хвост — стоило только сплести манипуляторы воедино. Вода с шипением медленно заполняла помещение. «Вы только при возвращении не нагадьте, — предупредил Дом. — А то ведь натащите илу, водорослей каких-нибудь».

И Дом и робот Митрошка относились к классу техноморфов и легко меняли свой внешний вид в зависимости от подлежащих выполнению задач. Оказавшись снаружи, Званцев обнаружил, что Дом принял форму яйца, от которого в стороны расходились цепочки якорей. Ими Дом закрепился на грунте. Пространство вокруг Дома светилось, сквозь темно-зеленую воду видно было неровное дно, похожее из-за множества водорослей на пышное шерстяное одеяло, а чуть дальше свет прожекторов высвечивал каменные громады подводного нагорья и беспорядочно отдельно стоящие скалы, которые постепенно сливались в единый каменный массив. Где-то там, километрах в двух, в самой гуще базальтовых нагромождений медленно просыпался подводный вулкан. Поведение вулкана в таких специфичных условиях, как водная среда, давно интересовало Званцева. На дне океана мантия намного ближе к поверхности земли и все процессы протекают более явно, нежели в обычных вулканах. А их Званцев повидал предостаточно — он и на Камчатке был, и на островах Индонезийского архипелага, да что там говорить, он повсюду побывал, где вулканы проявляли хотя бы остаточную активность. Начальство даже намекало на возможность лунной командировки для изучения недавно открытых лунных вулканов, вспышки которых впервые отметил астроном Николай Козырев еще во второй половине двадцатого века. Конечно, сейсмически активной Луну трудно назвать, но было бы забавно оказаться в космосе и получить знак астронавта за исследование чисто почвенных процессов, пусть и на Луне.

Робот Митрошка отвлек его от размышлений.

— Званцев, — хвастливо сказал Митроха, — гляди, как у меня получается, лучше, чем у акулы, верно?

Хвост у него и в самом деле получился изумительный, а вот передние манипуляторы с перепончатыми лапами смотрелись забавно. И сам Митроха чем-то напоминал огромную лягушку, резвящуюся над шевелящимся, находящимся в постоянном движении морским дном. Точная лягушка, с огромным рюкзаком на спине. Так выглядел контейнер с оборудованием, которое Званцев предполагал установить на вулканически активном участке. Часть аппаратуры, несомненно, погибнет, но Званцев полагал, что до этого она успеет передать на бортовой компьютер Дома бесценные научные данные.

Робот, яростно работая хвостом, вырвался вперед, оставляя за собой видимые глазу завихрения воды, лихо описал полукруг и вернулся к вулканологу.

— Вот вы заладили: люди, люди, — неожиданно сказал он, словно продолжал со Званцевым какой-то давний разговор. — А собственно, чем вы от роботов отличаетесь? Тем, что ваше свободное программирование осуществляется не принудительным порядком, а через естественные рецепторы? Или тем, что вам информацию дают в час по чайной ложечке: родители, воспитатели, учителя? При этом заметь, весьма и весьма разжеванную информацию. И носители у вас органического происхождения. Согласен, емкости они неимоверной, но вы-то из этих объемов все равно используете процентов десять, верно? У меня память, конечно, поменьше, так я же ее задействую на восемьдесят девять процентов. И при этом никогда ничего не забываю.

— Ну и что? — сказал Званцев, глядя вниз. В серо-зеленых зарослях водорослей виднелись темные проплешины, и из них вырывались маленькие пузырьки воздуха. Активный участок занимал куда большую площадь, нежели ожидал Званцев. — Не забывай главное, Митроха, люди наделены воображением, у них развито творческое начало. Потому мы и создаем машины вроде вас.

— Это еще посмотреть, кто кого создает, — сказал Митрошка. — К моим модульным блокам ни один человек не причастен, все машинами создано и продумано. Главный, правда, был человеком. Так ему только подпись пришлось сделать на технической документации. Но я к чему? Вот если бы вы научились на свои органические носители записывать готовые программы, вы бы дальше ушли. Не надо ждать, чтобы, скажем, повар в человеке вызрел, записал на его диски информацию о приготовлении пищи, рецептуру там, вкусовые качества продукта и — пожалуйста! Можно к плите подпускать.

— Много болтаешь, — строго сказал Званцев, спускаясь ниже. — Давай гравитометр!

Приборов, улавливающих гравитационные колебания, у него было не больше десятка, а требовалось значительно больше. Недостаток в оборудовании Званцев восполнил хитроумной схемой, рассчитанной еще дома, и сейчас расставлял приборы, сверяясь с ней.

— Вот ты думаешь, Митроха, — бормотал он, закрепляя прибор в проплешине среди водорослей, — что мы с тобой ерундой занимаемся. А мы занимаемся самым что ни есть наиважнейшим делом. Что главное для человечества? Да что там человечество, ты скажи, что для тебя, робота, самое важное?

— Энергия, — не задумываясь, сказал сверху Митрошка.

— Именно, — Званцев активизировал прибор и поплыл дальше. — А ты можешь себе представить, какие запасы энергии хранит земное ядро? А если ее приручить?

— Хорошо всем будет, — сказал Митрошка, — и людям, и роботам.

— И выходит, что плаваем мы с тобой не для своего удовольствия, а в интересах всего человечества, — Званцев включил винт и двинулся вперед в направлении скал.

Митрошка от него не отставал.

— Званцев, ты не гони, — сказал он. — Я тут тебе сюрприз приготовил.

— Какой еще сюрприз, — возразил вулканолог. — Нам с тобой еще грести и грести.

— Никакого удивления, — констатировал Митрошка. — Чем же ты тогда от робота отличаешься, Званцев? Робот и есть. Другой бы уже меня вопросами замучил, а ты одно заладил — греби да греби…

Две огромные подводные скалы, нависавшие с боков темными бугристыми и угрожающими массами, образовывали темный проход, стена воды не давала увидеть, что там дальше находится.

— Званцев, да остановись же, — сказал робот. — Мы уже приплыли.

Вулканолог повис в тоще воды, разбросав в стороны руки и ноги, перевернулся на спину, разглядывая точно так же без движений повисшего над ним робота.

— Ну, что еще за сюрприз? — с легким раздражением спросил он.

— А ты не на меня смотри, — сказал робот Митрошка. — Во мне ничего интересного нет, ты на моем корпусе каждую царапину знаешь. Ты вперед смотри. Видел, как скалы проход образовывают?

Званцев перевернулся на живот.

— Ну, видел…

И в это время вспыхнули прожектора.

Света было вполне достаточно, чтобы увидеть то, что скрывала толща зеленоватой воды.

Зрелище было настолько невероятным, что Званцев вскрикнул. Лучи прожекторов, бившие со дна, высветили огромный величественный дворец с тонкими колоннами на входе и куполообразной крышей. Все было темным, все обросло водорослями, и среди колонн, где угадывался вход во дворец, стояла стайка черно-белых рыбин, походивших на богобоязненных прихожан, которые не верили, что их пустят внутрь. Сквозь зеленоватый мох водорослей угадывались какие-то барельефы на фронтоне храма.

Здание было грандиозным.

И оно свидетельствовало, что этот участок дна когда-то давно был сушей.

— Елы-палы! — лихорадочно зашевелившись, сказал Званцев. — Вот это да! Что ж ты молчал, Митроха?

— Я не молчал, — сказал робот гордо. — Я докладывал. Только, помнится, меня никто слушать не хотел.

— Откуда здесь такое? — удивленно прикидывал Званцев. — Купол и колонны можно отнести к византийским, но вот эти башенки… Они не вписываются. Митрошка, ты с Домом советовался?

— А как же, — спокойно отозвался Дом, словно находился совсем рядом. — Он мне и фотографии принес, только они были паршивого качества, без освещения ведь сделаны. Я уже и справки навел.

— И что? — Званцев спустился ниже, одной рукой он держался за придонный валун, не отводя взгляда от величественного подводного собора.

— Прямых отсылок нет, — сказал Дом. — Цивилизаций, создававших подобные сооружения, в истории не зафиксировано. Сходные конструкции есть, но всегда есть отличия, которые не позволяют четко идентифицировать объект с какой-то одной из них.

Освещение высветило рельефы дна, возле неизвестного храма Званцев увидел, как из рифтовых разломов вырываются струи мутноватой и самосветящейся голубой воды. Фонтаны ее достигали двух с половиной или трех метров. Вокруг кишела странная и невероятная жизнь. Подобное можно было увидеть лишь на картинах душевнобольных художников. Около голубоватых фонтанов густыми зарослями извивались бесчисленные колонии длинных красных червей. Рядом с ними соседствовали поселения гибких белоснежных трубок, концы которых были филигранно обрамлены ажурными вырезами. Над всем этим червеобразным великолепием висели пушистые желтые шары, которые медленно пульсировали, то сокращаясь, то увеличиваясь в размерах. Похоже, они так дышали. Стайками плясали в голубоватой воде красноватые и черные рачки, у которых вместо глаз на стебельках виднелись грибообразные наросты, служащие непонятно каким целям.

— Митроха, ты снимаешь? — спросил человек, не отводя взгляда от этого буйного сумасшествия жизни.

Мимо них медленно ползла длинная черная лента, ажурная по краям, она казалась бесконечной. Над ней повисло нечто напоминающее серое облако, из которого свисали светящиеся голубоватые нити. Среди нитей иногда вспыхивали самые настоящие электрические разряды. Облако спланировало на черную ленту, голубоватые нити впились в черное тело ленты, и по нему побежали искорки разрядов. Лента всколыхнулась, извиваясь, забилась под воздействием разрядов, попыталась обвить серое облако, напавшее на него, но после нескольких попыток бессильно развернулась, повисла у дна и медленно растаяла, словно сахар, опущенный в кипящую воду.

По дну засновали небольшие темные крабы с неестественно увеличенной левой клешней, они словно подбирали со дна остатки пиршества серого облака, а облако приподнялось еще выше и медленно уплыло в сторону высвеченного храма, совершенно не пугаясь света прожекторов, а, может, просто не видя и не ощущая света.

— Ты снимаешь? — переспросил Званцев, завороженно глядя на происходящее. — Слушай, Митроха, это же открытие мирового значения! Представляешь, войдешь во все энциклопедии. «Храм древней цивилизации, открыт в 2054 году роботом Митрофаном, серии ТМ порядковый номер…» Какой у тебя порядковый номер?

— Три тысячи шестьсот двадцать восемь, — сказал Митрошка. — Только я номеров не люблю. Вот ты помнишь, под каким номером в роддоме записан был? И потом, вы же люди! Не будет никакого робота Митрофана, укажут просто, открыт вулканологом Званцевым А. А. при исследовании подводного вулкана Алачи.

— Народ, послушайте, — вклинился в разговор Дом. — Не знаю, что вы там наблюдаете сейчас, но запасы кислородной смеси у Званцева не беспредельные.

— В самом деле, Митроха, — суетливо задергал ластами Званцев. — Работать надо. Давай вовнутрь заплывем?

— Как же, — отозвался робот. — Это уже будет относиться к исследованиям потенциально опасного характера. Ты знаешь, что там внутри? Вот-вот, и я не знаю. А рисковать человеком мне программа не разрешает. Нет, если хочешь, чтобы я собой рискнул…

— Не стоит, — сказал Званцев. — Надо бы в управление морской разведки сообщить.

— И потом здесь отбоя не будет от энтузиастов, — закончил мысль Митрошка. — Ты хочешь, чтобы в канун извержения здесь разные аутсайдеры болтались?

— Тоже верно, — Званцев прибавил ходу.

Теперь, когда освещенный участок остался позади, их окружала темная вода со всеми ее опасностями и неожиданностями. Головные прожектора Митрошки вырывали из этой тьмы диковинные существа, внизу, где мягко и змеино шевелилось дно, виднелись голубоватые пятна, изредка проплывали извилистые и непонятные тени, и у Званцева вдруг возникло детское уже давно забытое ощущение дракона за спиной. Вот он идет по пустой улице, а за ним по темным неосвещенным местам крадется дракон, готовый схватить неразумного мальчишку, едва он проявит беспечность.

— Слушай, Званцев, — вдруг подал голос Митрошка. — А может, это дворец подводного царя?

— Какого еще царя? — вернулся Званцев к действительности.

— Ну, морского, — сказал робот. — Я по Интернету рисованные фильмы смотрел. Там был морской царь, он жил во дворце, и у него была дочка Русалочка…

— Господи! — изумился Званцев. — Ты что, в сказки веришь?

— А какая разница между сказкой и жизнью? — в свою очередь удивился Митрошка.

— В жизни все реально, — сказал вулканолог. — А в сказке — воображаемо.

Некоторое время Митрошка молча работал хвостом и плавниками, наконец, отозвался:

— Я же говорю, вы, люди, вечно все усложняете…

Закончив намеченный объем работ, они вновь вернулись к подводному храму. Прожектора не горели, и в первый момент Званцеву показалось, что они с роботом ошиблись и выплыли не туда.

— Туда, туда, — успокоил его Дом. — Просто я освещение выключил. Раз никто не смотрит, чего зря энергию тратить, она еще для другого понадобиться может.

— Хозяин, — усмехнулся Званцев.

— Правильно делает, — не согласился с вулканологом Митрошка. — Маленький ватт мегаватт бережет.

— Мы его не потеряем? — тревожился человек.

— У меня как в аптеке, — плывя чуть впереди, отвечал робот.

Дом принял их открытым люком входной камеры. Пока он освобождал камеру от воды, Званцев и Митрошка молчали. Едва сбросив мокрый скафандр, Званцев бросился к монитору.

— Покажи дворец! — потребовал он.

Нет, ему не померещилось. Дворец был величествен и грандиозен. Вулканолог жадно разглядывал колонны, всматривался в зеленоватую воду и уже жалел, что поддался уговорам Митрошки и не заглянул вовнутрь. Хотя робот был прав. Неизвестно сколько веков этот дворец простоял на морском дне и какие твари за это время могли в нем прижиться.

— Ладно, — сказал он вслух. — У нас еще будет время.

По всем прикидкам до начала извержения оставалось около недели. Достаточное время, чтобы осмотреть храм самым внимательным образом и внутри, и снаружи. А если там гнездо спрутов, то с головоногими справится Митрошка. Силы ему не занимать.

С этими мыслями он и лег спать, еще не подозревая, что времени у них совсем не осталось.

Вулкан заработал в девять тридцать по Гринвичу.

— Черт! — сказал Званцев, глядя на экраны. — Митрошка, мы можем что-то сделать?

— Стихия, — выразительно сказал робот.

Пепел в полутемной воде надвигался на подводный мир черной тенью. Вода бурлила, и к поверхности устремлялись бесконечные гирлянды блестящих пузырей. То тут, то там открывались огненные прогалины прорвавшейся на поверхность лавы, от поднимающегося пара вода мутнела, а лава, остывающая в соприкосновении с водой, быстро темнела, меняя свой цвет с ярко алого до черно-синего. Гибли колонии червей и трубок, торопились уйти в безопасное место крабы, стаи невиданных рыбин уходили от подводной гряды в океанские глубины. Со дня поднимались облака темного ила. Это был настоящий конец света.

— А мы так и не узнали о нем ничего! — в отчаянии вскричал Званцев. — Митрошка, собирайся, мы пойдем в воду!

— Степень опасности… — начал робот.

Званцев в бешенстве прервал его:

— Я говорю, собирайся!

— Вы, конечно, можете собираться, тут я вам помешать не могу, — сказал Дом. — Но вот шлюз я заблокировал. Снаружи слишком опасно.

Званцев сел.

— Эх вы, — сказал он горько и махнул рукой. — Нет в вас исследовательского духа. Одно слово — железяки!

Подводный мир медленно темнел и гас, детали становились неразличимыми на экране. Лава подобралась к прожекторам, установленным внизу, и последовательно уничтожала их. Дрогнул купол храма, закачались и обрушились стройные колонны, из проема подводного дворца, где должен был находиться вход, медленно выполз алый язык лавы, вокруг которого бурлила вода. Казалось, неведомый подводный бог, обитавший в храме, показывал Званцеву язык, посмеиваясь над его желанием разгадать тайну.

— Степень опасности возросла, — сказал Дом. — Подземные толчки усиливаются и становятся более частыми. Мне придется сменить дислокацию на более безопасную.

Званцев махнул рукой и лег на диван, уткнувшись лицом в прохладную обивку. Щеки его горели. Он был полон гнева и разочарования. Судьба, давшая ему уникальный шанс проникнуть в тайны далекого прошлого, словно посмеялась над ним, показав невероятное сооружение, чтобы почти тут же похоронить его под обломками скал и медленно выдавливаемой из недр земли лавой.

Дом медленно поднимался к поверхности.

Он внимательно следил за состоянием Званцева, подъем с глубины всегда чреват кессонной болезнью, когда в человеческом организме начинают плясать бесы закиси азота, заставляя совершать глупые и непродуманные поступки.

Обзорные экраны медленно светлели.

— Эх вы, — сказал Званцев, садясь. — Ну что мы теперь скажем людям?

— Скажем, что это был дворец морского царя, — отозвался Митрошка. — А он не захотел заводить знакомства на суше.

— Шутник, — с отвращением сказал вулканолог.

— Что вы, босс, — сказал Митрошка. — Я всего лишь большая высокотехнологичная железяка. Тем не менее я, пока вы изволили отдыхать, сплавал туда, посмотрел, что там внутри дворца. Фрески на стенах заснял, предметы быта поискал, только ничего не нашел. Лично для тебя, Званцев, сувенир захватил. А ты на меня — железяка! Обидно!

— Чувство обиды в тебе не программировалось, — с надеждой сказал Званцев.

— Глупый ты, Званцев, хоть и человек, — сказал робот. — Чувство обиды появляется само, когда существо обретает чувство собственного достоинства.

— Мудрец, философ, — смущенно проворчал вулканолог. — Ну, где твой сувенир? Что ты там нашел?

Робот открыл дверь комнатки, переоборудованной под кладовую.

— Я же говорил, что это дворец подводного царя! — сказал он и поставил перед Званцевым статую в человеческий рост. Статуя была выполнена из незнакомого Званцеву блестящего металла и изображала человекообразное существо, стоящее на мощном рыбьем хвосте и опирающееся на трезубец.

— Посейдон! — ахнул Званцев.

— Не совсем, — возразил Дом. — Ты внимательно посмотри на лицо статуи. У Посейдона был человеческий лик, а здесь ты что видишь?

Лицо у статуи … Впрочем, разве можно назвать рачье рыло с выпученными глазами на стебельках лицом? Странный монстр, которому поклонялись тысячелетия назад, стоял перед Званцевым. Робот Митрошка заботливо привел статую в порядок, освободив от наноса ила и водорослей, очистив от грязи и вернув первоначальный блеск металлу, из которого монстр когда-то был отлит.

— Невероятно, — сказал вулканолог.

— Но факт, — подтвердил робот Митрошка. — Знаешь, Званцев, я уже и надпись для музейной таблички придумал. «Статуя неизвестного божества, обнаруженная в подводном храме древней земной цивилизации, открытом в 2054 году роботом Митрофаном, серии ТМ порядковый номер три тысячи шестьсот двадцать восемь и вулканологом Званцевым А. А. при исследовании подводного вулкана Алачи». Звучит, правда?

— Звучит, — сказал Званцев.

— Ну, тогда, — предложил робот Митрошка, — за открытие?

— Не дождетесь, — отозвался Дом. — Как открытия делать, так робот Митрофан. А я кто? Кухонно-спальный механизм? Электролит тебе должен подавать?

— В самом деле, Митрошка, — смущенно сказал Званцев. — Как ты мог о Доме забыть?

— Ладно, — согласился Митрошка. — Тогда я в надпись добавлю: «…и техноморфом „специализированный дом вулканолога“ номер 556, в котором они обитали и который меж собой именовали родимым Домом».

Званцев захохотал.

— Вот вы смеетесь, — обидчиво сказал Дом, — а до поверхности всего триста метров осталось.

Спасатели

Земля висела над неровным лунным горизонтом.

От нее исходило приятное голубоватое сияние, которое делало лунные скалы и поверхность луны серебристо-серыми. Даже небольшие камешки образовывали угольно-черные тени. Мир был контрастен, лишен полутонов.

— А мне нравится, — сказал робот Митрошка, медленно вращая голову, словно делал панорамный снимок лунной поверхности. — Не дует. И окислителями даже не пахнет.

Низко над поверхностью Луны висел спутник связи. Если смотреть на него внимательно, можно было даже увидеть полоски солнечных батарей. Спутник мягко и переменно помигивал на два цвета — зеленый и красный.

— Мне-то что здесь делать? — печально сказал Дом.

И в самом деле, в обширном кратере голубели здания лунного поселения, над ним висели летающие платформы и стремительно перемещались огоньки — так с расстояния выглядели люди в скафандрах.

Неторопливо они двинулись к поселению. Вернее, это сделал Дом, а Званцев и Митрошка находились в нем. Званцев завтракал, Митрошка просматривал справочники по лунной геологии, последние статьи в электронных журналах, готовясь к будущим изысканиям.

Сейсмичность на Луне была относительно небольшой, ежегодная энергия лунотрясений определялась в десять в пятнадцатой степени эрг, примерно в миллиард раз меньше, чем ежегодно выделялось при землетрясениях. С точки зрения вулканологии Луна особого интереса почти не представляла. Если бы не было этого самого почти. Определенный интерес представляли собой извержения лунных вулканов в практической пустоте и при ослабленной силе тяжести: по-иному распределялась лава, менялся ее элементный состав, да и пробок почти не было, поэтому извержения проходили значительно спокойнее и ленивее, чем на Земле. Званцева интересовал вулкан Церекс, расположенный в районе южной полярной шапки Луны. Вулкан был действующий, но главное, сейсмические разломы проходили по обширным пустотам, образующим подземелья Циммермана, названные так по имени их открывателя и первого исследователя. Циммерман без вести пропал в 2034 году, затерялся где-то в обширных лабиринтах подземелий. Еще одним немаловажным в научном отношении фактором являлось то, что вулкан Церекс соседствовал с залежами ископаемого льда, время от времени нагревая их до такой степени, что в подземных пустотах били горячие гейзеры, и за определенное время образовалось настоящая атмосфера, образованная водяным паром, кислородом и углекислым газом. Смесь была непригодной для дыхания человека, но это не обусловливало невозможность развития жизни непосредственно на Луне. Каждый исследователь, начинавший работу в подземельях Циммермана, надеялся, что обнаружить лунную жизнь удастся именно ему. Что говорить, в глубине души Званцев сам надеялся на это, хотя к его профессии возможные фауна и флора Луны никакого отношения не имели.

— Это здесь жилья много настроено, — сказал Званцев, желая ободрить Дом. — А у полюса условий для исследователя никаких. Как же я без тебя? Я без твоих обедов уже не могу. Даже Аленка никак не может научиться готовить не хуже тебя.

С Аленой они поженились в прошлом году. Званцев по глупости своей так расхвалил жене кулинарные способности Дома, что та тайком бегала консультироваться с Домом по вопросам любимых блюд Званцева и их правильного приготовления. Званцев делал вид, что ничего об этом не знает.

— Нет, Званцев, — сказал Дом. — С тобой не соскучишься. Под водой мы были, все континенты прошли, теперь вот в космос вырвались. Дальше некуда!

— Как это некуда? — удивился Званцев, с наслаждением допивая холодный компот. — А к звездам?

Дом промолчал, он включил приемник и попытался настроиться на какую-нибудь лунную станцию с постоянной программой. Разговоров в эфире было предостаточно, казалось, что не шесть тысяч человек проживают в лунных поселениях, а в десятки раз больше.

— …можно смело сказать, — басом сказали в эфире, — что подавляющее большинство лунных кратеров имеют метеоритное происхождение, а эндогенные вулканические кратеры имеют подчиненное значение.

— Открытия, прямо скажем, ты не сделал, — быстрой скороговоркой отозвался ему кто-то. — Это еще Токсоц и Джонстон отмечали, — ты вот объясни, почему в районах одного кратера реголит содержит до тридцати процентов гелия-3, а близ других это содержание понижается до десяти-одиннадцати процентов. А в Море Ясности, вдали ото всех кратеров, есть районы, где содержание гелия-3 даже достигает сорока процентов. Ясно, что прежними моделями это объяснить невозможно.

— Надо подумать, — прогудел первый голос и вдруг ушел куда-то с волны, а вместо него в эфире зазвучала песенка на французском языке.

И в кратере двух влюбленных

Дарил ты мне поцелуи…

— Выключи, — недовольно сказал робот Митрошка. — Не видишь, делами занимаюсь. Не отвлекай.

— Тебе что, неинтересно, чем обитатели лунных поселений живут? — удивился Дом.

— Мне неинтересно, как они развлекаются, — сказал Митрошка. — Меня Званцев на высокой поэзии воспитывал — Пушкин, Верхарн, Йетс… Я однодневки слушать не могу, они никакой информации не несут.

— Приехали, — сказал Дом. — Званцев, ты меня в какое стойло поставишь?

— Со всеми пегасами, — сказал Митрошка. — Не думай, Дом, исключений не будет.

В административном куполе Поселения Званцева встретил директор колонии Семюэль Трай — высокий плотный мужчина сорока лет. У него была смуглая кожа и курчавые волосы, похожие на свитые в спирали проволочки. Он крепко пожал Званцеву руку.

— О вашем приезде я уже предупрежден, — сказал он. — Но, похоже, пока с научными изысканиями придется немного подождать.

— Я не могу ждать, — сказал Званцев. — Мне сказали, что пробуждения Церекса следует ожидать в ближайшие дни.

Трай грустно улыбнулся.

— Возможно, что никаких изысканий вам вообще проводить не придется, — сказал он. — У нас неприятность. Все лунные поселения в желтой зоне. У нас потерялся луноход с экипажем и группой научников. Всего двенадцать человек.

— Как это случилось? — спросил Званцев.

Трай пожал плечами.

— Они сообщили, что совершают посадку в Море Дождей, и после этого связь с ними прервалась. Район предполагаемой посадки мы прочесали, но пока безрезультатно.

— Мы можем помочь? — спросил Званцев.

— Чем? — сказал Трай. — У нас здесь профессиональные поисковики, но искать луноход в Море Дождей все равно, что искать иголку в стоге сена. Лучше уж вы посидите на базе, чтобы в дополнение ко всему не пришлось искать вас. Вы ведь на Луне новичок?

— У меня техноморфы — СДВ, способный осуществлять поисковые работы, и многофункциональный ТМ, — сообщил Званцев.

— Это серьезно, — кивнул Трай. — Но вы просто не представляете себе, какие неожиданности порою таит Луна. Вы слышали о неустойчивых конгломератах вблизи масконов? А об естественных энерголитах? Вот видите! — Трай развел руками. — И вы хотите сразу же самостоятельно отправиться в разведпоиск? Если вам так хочется помочь, то только с нашими людьми. Мы, конечно, рады любой помощи, но отправлять в поиск неподготовленного человека…

— Я согласен на все, — сказал Званцев. — Места у меня много.

— А я вам много людей и не дам, — сказал Трай угрюмо. — Я вам дам одного человека. Старожила. Этого будет достаточно, чтобы вы не попали в какую-нибудь историю.

Лунным старожилом к огромному изумлению Званцева оказался Андрей Стариков, его однокашник по Горному институту. Они сразу узнали друг друга, поэтому особенно приглядываться не пришлось.

— Ты каким ветром сюда? — поинтересовался Стариков, когда они перебрались в Дом. — Присматривать за Церексом? Смотри в подземельях не заблудись.

Званцев представил ему Дом и Митрошку.

Дом изнутри ничего особенного не представлял, а вот Митрошку Стариков оглядел с нескрываемым любопытством.

— Техноморф? — спросил он. — И, разумеется, свободное программирование?

— А вы что-нибудь имеете против свободного программирования? — спросил Митрошка.

— Напротив, — сказал Стариков. — Я нахожу это направление в кибернетике наиболее перспективным.

— Рад встретить на Луне прогрессивно настроенного человека, — церемонно сказал Митрошка.

— Не обращай внимания, — толкнул Званцев спутника. — Это он со скуки тебя подначивает. А ваш руководитель… ну Семюэль Трай… суровый он какой-то, черствая горбушка прямо.

— Он нормальный мужик, — сказал Стариков, вводя в память Дома координаты участка лунной поверхности, на которой им предстояло вести поисковые работы. — Понимаешь, у него жена в том луноходе.

— Извини, — Званцев стер улыбку с лица.

— В общем, так, — обратился лунный старожил сразу ко всем. — Нам предстоит просеять почти сто квадратов Моря Дождей. Что из себя представляет луноход, знаете?

— Я уже посмотрел, — пробурчал Дом и вывел на настенный экран фотографию лунохода, его принципиальную схему и основную компоновку. — Длина восемнадцать метров, экипаж три человека, возможное число пассажиров — десять, максимальная полезная нагрузка — три тонны, запас кислорода — двести четырнадцать часов. Является основным транспортным средством лунных поисковиков.

— Верно, — одобрительно сказал Стариков.

— Выведи изображение на меня, — попросил Митрошка. — И дай более подробное описание.

— Что с ними могло случиться? — спросил Старикова Званцев.

— А что с ними может случиться на Луне, — пожал плечами тот. — Могли попасть под разряд энерголита. В этом случае экипаж и пассажиры могли оказаться поражены электроразрядом большой мощности. Могла случиться обычная авария. Но в этих случаях машина осталась бы на поверхности и ее бы уже обнаружили. Но могло случиться и худшее — они могли провалиться в расщелину или трещину, их на поверхности Луны хватает. Но это не объясняет отсутствия связи. А самое паршивое, если они вздумали сесть и попали на неустойчивый конгломерат, у нас его еще «чертовым следом» зовут. Два года назад в такую ловушку угодил луноход французов. Нашли их слишком поздно. Понимаешь, получается что-то вроде земных зыбучих песков. Машину моментально засасывает на глубину, реголит экранирует сигналы, и выбраться из ямы невозможно, машина в пыли «плывет», нет точки опоры. Французы так и не выбрались.

— Глубина у этих «чертовых следов» большая?

— Метров двадцать от силы, — сказал Стариков. — Но в том-то и дело, можно десять раз пройти мимо этого участка и ничего не заметить.

— А приборами зафиксировать?

— Почва экранирует, — объяснил Стариков. — Не показывают приборы ничего.

— А тепловое излучение?

— Я же говорю, пыль экранирует, — с досадой сказал Стариков.

Дом медленно плыл над поверхностью Луны.

Кто участвовал в подобных поисках, тот знает, что нет ничего более нудного, как вглядываться в однообразную, в выщербинах кратеров и покрытую толстым слоем пыли поверхность Луны. В один заход удавалось просматривать участок поверхности в двадцать пять метров шириной. Десять километров в один конец и обратно, и так предстояло пройти над лунной поверхностью четыреста раз. После двух часов наблюдений у Званцева начали слезиться глаза, после четвертого часа он вдруг ощутил, что сознание его начинает пропускать обширные участки проверяемого участка.

— Званцев, — сказал Дом. — Ну что ты, в самом деле, не доверяешь?

Митрошка находился в свободном поиске и шел над Луной параллельно Дому. Перед командировкой Званцева на Луну роботу установили дополнительное оборудование и ионный двигатель, позволяющий двигаться в космической пустоте.

— Хорошая техника, — сказал Стариков.

— Не просто техника, — отозвался Званцев. — Я без них как без рук.

— Ты кого-нибудь с нашего выпуска видел? — поинтересовался Стариков.

— С Агеевым постоянно общаюсь, — сказал Званцев. — Он сейчас в Европейском института морфологии Земли работает. Общаемся. Два года назад Петю Быстрова видел, звал меня принять участие в экспедиции к Юпитеру. Но я тогда в Тихом океане занят был, срочную работу для ЮНЕСКО выполнял. Да и далеко больно, не люблю долгих экспедиций, а тут на пять лет Землю пришлось бы покинуть. Слушай, пусто в нашем районе, последнюю километровку проходим. Если бы что-то было, Митроха давно бы засек и сообщил.

— Может быть, — сказал Стариков. — Но мы должны быть точно уверены, что на нашем участке их нет.

— Что ты предлагаешь?

— Закончим осмотр и пойдем в обратном направлении. Может, мы что-то просмотрели.

— Не может быть, — сказал Дом. — Я каждый участок фиксировал в памяти и потом анализировал. Если бы был хоть намек, хоть бугорок какой, я бы обратил внимание.

Он выставил на столик перед людьми пластиковые тубы с ярко-желтым апельсиновым соком.

— Я его витаминизировал, — сказал Дом. — И немного химии добавил. Ты уж извини, Званцев, но я не могу смотреть, как вы уродуетесь. И вообще, надо больше технике доверять, а не своим глазам.

— Может, ты и прав, — согласился Званцев. — Только ведь и мы не можем иначе.

— Первый раз наблюдаю конечный результат свободного программирования, — сказал Стариков. — Впечатляет. Званцев, они и в самом деле эмоциональны или мне это кажется?

— Вам это кажется, — сказал Митрошка. — Откуда у роботов чувства? А эмоции, как вы знаете, есть внешнее проявление чувств.

Участок, выделенный им, кончился, и Дом повис в пустоте. Митрошка полез в кессонную камеру, долго возился там, подставляя свое пластиковое тело под струи дезактиватов. Закончив процедуру, он шагнул в комнату, где сидели Званцев и Стариков.

— А нечистым трубочистам стыд и срам, — наставительно сказал он. — Что решили, люди?

— Отдохнем и пойдем в обратном направлении, — сообщил Званцев. — Решили еще раз все осмотреть и быть внимательнее.

— Отдыхайте, — махнул манипулятором Митрошка. — Есть у меня одна мыслишка. Слушай, Дом, ты каждый осматриваемый участок фиксировал?

— Обижаешь, — сказал Дом. — Ты же меня знаешь, мог я чего-нибудь пропустить?

— Тогда катай картинку на меня, — Митрошка встал в углу комнаты. — Неторопливо катай, я со своими картинами сравнивать буду.

Техноморфы замолчали. Может, они и общались друг с другом, но их переговоры людям не были слышны.

— Лихой робот, — хмыкнул Стариков. — как ты его зовешь?

— Митрофан, — сказал Званцев. — Мы с ним «Недоросля» Фонвизина проходили, а Митрошка тогда еще полным тормозом был, многого в межличностных отношениях не догонял. Вот я его в раздражении и окрестил. А потом с легкого манипулятора Дома имя и прижилось.

— Я смотрю, ты к ним привык.

— Не то слово, — кивнул Званцев. — Понимаешь, это уже не техника, это настоящие товарищи и друзья.

Митрошка у стены зашевелился.

— Участок Г-62, — сказал он. — Как ты считаешь, Дом?

— Если учесть твою гипотезу… — Дом оборвал фразу. — А чего там, сейчас мы это и проверим.

— Что там, Митроха? — не выдержал Званцев. — Вы что-то обнаружили?

— Пока не знаю, — сказал Митроха, стоя перед экраном и глядя, как под Домом стремительно бежит бугристая черно-белая лунная поверхность. — Сейчас посмотрим.

Луноход действительно оказался в квадрате, обозначенном Домом как Г-62. Он лежал во впадине лунного моря на глубине пятнадцати метров. Митрошка отрастил манипулятор и вошел в соприкосновение с крышей лунохода, на ощупь добрался до антенны.

— Все живы, — сказал он. — Только напуганы очень. Но не падают духом, говорят, даже не сомневались, что их все-таки найдут. Нет, Званцев, я все-таки молодец, а? Лихо вытащил кролика из шляпы?

— Не томи, Митроха, — не выдержал вулканолог. — Как ты их обнаружил?

— Это вам, людям, нужна ослепительная догадка, — сказал робот. — А я просто начал перебирать варианты. Понимаешь, Званцев, у луноходов есть клапан, через который из машины удаляются излишки углекислого и угарного газа, который образуется при дыхании людей. Я даже обрадовался, что конструкторы замкнутую систему не установили. А вместе с продуктами человеческого дыхания машина избавляется… от чего, Званцев, она может избавляться? Главное — этого нет в лунном грунте.

— Водяной пар? — догадался Стариков.

— Видишь, Званцев, твой коллега более догадлив, — назидательно сказал Митрошка. — Так кто из нас Митрофанушка? Мне только оставалось просмотреть все участки и выделить тот, где обнаруживались следы воды. Все остальное было делом обычной техники.

Видно было, как робот выпрямился, глядя куда-то вдаль.

— А вот и спасатели приближаются, — сказал он. — Мы свое дело сделали, пусть теперь они ишачат. Ты, Званцев, как знаешь, а я лично сегодня ничего больше делать не буду. Все равно к Церексу мы сегодня не пойдем. Тебя просто не отпустят. Надеюсь, ты не станешь возражать, если я приму стаканчик свежего электролита и сяду пересчитывать запятые и точки в Британской энциклопедии?

— Он это серьезно? — удивился Стариков.

— Вы про электролит или про точки с запятыми? — лукаво поинтересовался Дом.

Саламандра

Званцев нашел ее при исследовании Ключевской сопки.

Если точнее, то углядел ее глазастый робот Митрошка, а Званцеву осталось только наклониться и подобрать странную полупрозрачную с розоватыми отливами статуэтку, изображающую изогнутую ящерку. Сделана она была искусно — заметны были маленькие черные коготки, чешуйки на теле, а глаза ящерки были выполнены так, что создавалось полное впечатление живых. Званцев никак не мог отделаться от ощущения, что ящерка наблюдает за ним. Она стояла на фоноре — гибкая, стремительная, готовая пуститься в бегство.

— Кварц, — сказал Дом. — Кварц, окрашенный окислами железа.

— Кто ее сделать мог? — подумал вслух Званцев. — Для камчадалов она сделана слишком искусно.

— А ты хрустальные черепа вспомни, которые когда-то в Южной Америке нашли, — посоветовал Дом. — Помнишь, они тоже из единого куска кварца сделаны. И тоже про них говорили, что невозможно их было изготовить при существовавших в Америке технологиях. Но ведь изготовили! Из единого куска, хотя все специалисты единодушно утверждают, что кварц таким образом обработать нельзя. А шлифовкой этого можно было добиться лишь за сотни лет. И все-таки кто-то это сделал. И потом, кто тебе сказал, что это местное изделие? Возможно, здесь кто-то побывал до нас. И просто потерял эту штуку. А вы с Митрошкой нашли.

— Просто у тебя получается, — сказал Званцев, стоя у окна и разглядывая живописный пейзаж, возможный лишь на Камчатке. — А мне чудится в этой ящерке какая-то загадка. Раньше что-нибудь подобное находили? Да еще в кратере действующего вулкана.

— Я таких материалов не нашел, — сказал Дом.

— Плохо искал, — вмешался в разговор робот Митрошка. — Я тут тоже немного в Сети полазил. Была находка. И не похожая, а почти точно такая же. Только довольно давно, еще в середине двадцатого века. Геолог Заостерцев при исследованиях Горелой сопки. Здесь же, на Камчатке. Упоминание об этом сохранилось, вероятно, лишь благодаря оригинальной гипотезе доктора А. А. Малахова, высказавшего утверждение, что люди имеют дело с иной формой жизни на кремниевой основе.

— Бред, — решительно сказал Дом. — Плавиковая кислота вместо воды, высокая температура, необходимая для существования… Это слишком сложно, чтобы оказаться правдой. Красивая гипотеза, Митрошка, не более.

— А это как посмотреть, — возразил робот. — Вчера еще некоторые деятели от кибернетики именно так о нас с тобой и отозвались бы. Возможность техноморфизации казалась просто нереальной. Но мы-то с тобой существуем!

— Вот именно, — сказал Дом, — существуем. Кухарками, транспортными средствами, свежую информацию почерпнуть некогда.

Ящерка смотрела на Званцева.

Вулканолог взял ее в руки и еще раз поразился той искусности, с которой фигурка была выполнена. Она и в самом деле казалась живой.

— Кончай свару, — объявил он. — Митрошка, мы с тобой идем на охоту.

— А я малинки нащиплю, — тут же отозвался Дом. — Тут у меня с левой стороны такие заросли! Я вчера двух медведей спугнул.

В воздухе пахло можжевельником и от реки тянуло прохладой.

— Зря ты, Званцев, его поддержал, — сказал Митрошка, осторожно ступая вслед вулканологу. — Подумаешь температура! В жерле вулкана, да поближе к лаве — там ей только и жить. Помнишь, где мы ее нашли? У свежего выхода лавы. Заигралась, а в глубину уйти не успела.

— Ты по сторонам посматривай, — предупредил Званцев. — А то мы так без трофея домой вернемся. А я уже нацелился на рябчика, не хочется разочаровываться.

— Вот так, — сказал робот. — Два миллиона гигабайт памяти, способности такие, что другим и не снились, а тебя держат за охотничью собаку. Ты мне еще «фас» скажи!

Званцев промолчал.

Осень брала свое. Было уже морозно, на камнях, рассыпавшихся вдоль ручья, появился первый лед, и надо было быть осторожным, чтобы не поскользнуться.

— И ничего необычного в этом нет, — сказал за его спиной Митрошка. — Кремний вполне мог заменить углерод. Я тебе даже схему замещения могу нарисовать. И вообще, я читал книгу, там один профессор, из вас, между прочим, из людей, пытался неуязвимых солдат создать и проводил опыт по замещению в клетках человека углерода на кремний.

— Так это, Митроха, фантастика, — терпеливо объяснил вулканолог. — Пишут люди, дурят бедных роботов. Книжка, небось, старая?

— В двадцатом веке написана, — признался робот.

— С тех пор наука далеко ушла, а между прочим твой корпус из сверхпрочного пластика клепали, но это не помеха всем твоим метаморфозам.

— И я о том же! — сказал робот.

— Выкинь эту чушь из головы, — строго сказал Званцев, но тут ему стало не до поучений — от кедровника подали голоса пестрые рябчики. — Слышишь?

— Я всегда говорил Дому, что нет в тебе полета фантазии, — вздохнул робот. — Сиди уж, охотничек, сам схожу, ты мне только всю дичь распугаешь!

Вот в стремительности и точности реакции Митрошке равных не было. В этом Званцев еще раз убедился, когда робот вернулся обратно.

В последующие дни Митрошка принялся за проверку своих предположений.

Званцев его предупреждал, но выяснилось, что Митрошка предупреждениям не внял. Более того, он смонтировал в лаборатории муфельную печь и вечерами мысленно рылся в справочниках, подбирая температурные режимы для ее работы. Неудачи Митрошку не пугали, робот последовательно менял температуру муфельной печи, закладывая туда ящерку. После нагрева она оставалась все той же статуэткой, разве что меняла свой цвет — с прозрачно-желтого до огненно-красного.

— Митрошка, — строго говорил Званцев роботу. — Займись делом!

— Я и так им круглые сутки занимаюсь, — бурчал тот в ответ. — А это уж личное, Званцев, я же тебе не мешаю бездельничать и иллюстрированные журналы листать.

Званцев смирился.

Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Хотя представить себе плачущего Митрошку он просто не мог. К роботу эта идиома явно не подходила.

— Пусть его, — сказал и Дом. — По крайней мере, линия связи чаще свободна будет.

Был очередной вечер, наполненный бездельем и ленивой дремотой. Лень обуяла Званцева настолько, что телевизор смотреть не хотелось, хотя по пятьдесят седьмому каналу и фильм хороший показывали — «Собор Парижской Богоматери», да и кроме него было что посмотреть, даже военные историки, словно сговорившись, в этот день наперегонки раскрывали загадки истории — от бомбежки Ковентри до создания нацистскими врачами зомби для охраны «Волчьего логова», в котором одно время жил германский фюрер Адольф Гитлер. А еще они раскопали историю ракетного подземохода, созданного в сталинском Советском Союзе, и увлеченно перемывали косточки всем, кто препятствовал созданию этого крайне полезного изобретения. И еще обещали показать историю создания архангельским самородком подводной лодки во времена Петра Великого.

Робот Митрошка сидел в лаборатории.

Поэтому Званцев даже не удивился, услышав оттуда голос робота.

— Я же говорил, говорил! — громко сказал Митрошка. — Званцев, иди сюда! Дом, смотри, смотри!

Званцев вздохнул и лениво прошел в лабораторию.

Митрошка сидел перед муфельной печью, вытянув глазной стебель и заглядывая таким образом в глазок муфельной печи.

— Что тут у тебя? — спросил Званцев и машинально открыл дверцу печи.

— Осторожнее! — вскрикнул Митрошка.

Поздно!

Из пышущего жаром муфеля выскользнула прозрачная ящерка. Теперь она казалась желто-алой. Ящерка скользнула на пол и побежала. В том месте, где ее лапки касались пола, образовывались длинные черные пропалины.

Митрошка схватил бокал с водой и вылил на ящерку. Раздался пронзительный треск, словно в Доме били стекла. В одно мгновение ящерка помутнела, окуталась сетью мельчайших трещинок и с оглушительным хлопком разлетелась на мелкие осколки, усеявшие пол комнаты.

В комнате, отведенной Домом под лабораторию, наступила тишина.

— Митрофан, — сказал в этой тишине Дом. — Я имею заявить, что ты — дурак!

— Здрасьте. — хмыкнул робот Митрошка. — Нет, Званцев, ты видел? Мы его в компанию приняли, можно сказать, вынянчили, воспитали, а он дураками разбрасывается.

— А как еще назвать существо, которое ставит под угрозу жизнь и здоровье другого? — поинтересовался Дом.

— В самом деле, Митрошка, — укоризненно произнес Званцев. — Дом же мог сгореть!

— Не мог, — буркнул робот. — У него прекрасная система противопожарной защиты. Он, можно сказать, заговорен от любого пожара. И здоровья у него на десятерых хватит. Его схемам Европейский центральный компьютер позавидовать может, про электрические цепи я уже не говорю! Но ты видел, Званцев? Ты видел? Я же говорил, что она живая!

— Не знаю, — пожал Званцев плечами. — Просто ты ее перекалил, вот она и заскакала по полу, когда выпала из печи. При чем здесь жизнь?

— Дом, да скажи ему! — воскликнул Митрошка. — А еще лучше — покажи!

Дом включил разухабистую мелодию из какой-то оперетки и выпустил уборщика, который с легким гудением заскользил по полу, собирая осколки. Он всегда включал такие мелодии, когда хотел показать обиду. Уборщик задерживался на выжженных пятнах, оставляя за собой отреставрированную поверхность.

Кремнийорганическая жизнь!

Званцев покачал головой.

Скорее всего, у происходящего были более прозаические причины. Не стоило умножать сущности сверх необходимого для того, чтобы разобраться в происходящем. У самых таинственных случаев и самых невероятных загадок были довольно простые разгадки. И Дом молчал.

Званцев смутно представлял себе саму возможность кремнийорганической жизни, весь его разум восставал против этого. Ящерка не бегала. Она просто была раскалена и за счет этого проскользила по полу несколько метров. И все. И все.

— Да ну вас, — сказал Митрошка и вышел на улицу.

В окно Званцев видел, как некоторое время он стоял на берегу речки, словно становясь меньше ростом, потом полностью ушел под воду. Вода была холодной, от одной мысли об этом у Званцева по коже поползли мурашки.

— Знаешь, Званцев, — подал голос Дом. — А ведь она и в самом деле бежала. Хочешь, покажу тебе замедленную съемку?

— Не хочу, — качнул головой человек.

«Не сейчас, — подумал он. — Может быть, потом. Да, потом». Сейчас важнее было то, что Митроха начал вести себя неадекватно. Слишком по-человечески.

— Вернется, — сказал Дом. — Званцев, не переживай.

— Да ну вас, — повторил человек слова робота. — Одно беспокойство с вами.

Кремнийорганическая жизнь, надо же!

Интересно, это особый вид, живущий в вулканах, или обычная ящерица, у которой углерод оказался замещенным кремнием? Званцев думал об этом, хорошо понимая, что его вопросы, скорее всего, останутся безответными. Шансы, что им попадется еще одна такая ящерка, были невероятно малы. Да и какая, собственно, разница? Главное, что кремнийорганическая жизнь существует. Вулканолог представил себе юрких ящерок, нежащихся в жидкой огненной лаве. Но если существуют ящерицы, могут быть и более крупные виды? Может, легенды об огненных драконах имели под собой реальную почву. Как крокодилы, которое одно время жили в речках Белоруссии. Впрочем, и это его не слишком интересовало. Больше всего его беспокоило поведение Митрошки и его долгое отсутствие. Слишком самостоятельно он начинает себя вести. Теперь еще и обиды проявляться явно стали. Надо будет обязательно показать его киберпсихологу. Странно, что Дом совершенно не волнуется.

Трудно понять психологию машин. Особенно если это не просто машины, а техноморфы, обучение которых велось свободным программированием. Слишком сильно они начинают походить на людей.

Званцев вдруг подумал, что ему будет очень трудно расставаться с Домом и Митрошкой. Привык он с ними за проведенное совместно время. Даже больше чем привык.

В комнату заглянул Митрошка.

Корпус его был еще влажным от воды.

— Званцев, — сказал Митрошка. — Ты не спишь?

— Сплю, — сказал человек.

— Так рано еще! — удивился Митрошка. — Слушай, Званцев, я там рыбки принес. Такого тайменя выхватил! Хочешь, загляни на кухню, сам увидишь.

— Спасибо, — сказал человек. — Ты же знаешь, Дом терпеть не может рыбы.

— Так я же тебе принес, а не ему, — сказал робот.

— А фильтры от чешуи мне очищать, — сухо сказал Дом.

— Дом, ты не сердись, — заторопился Митрошка, и круглые большие глаза его радостно вспыхнули. — Я ведь не нарочно. Я же для науки старался. А полы я сейчас седаксом пройду, лучше новых будут.

Успех и удача

Вы когда-нибудь бывали на Титане?

И не переживайте, что вам там не довелось побывать. Это только в книгах космические путешествия бывают интересными. В научной экспедиции все по-другому. Нет, опасности встречаются, причем очень серьезные, но приключениями их назвать язык не поворачивается. И не слушайте россказней о Титане, не так все происходящее интересно, как об этом говорят.

На Титане вечный сумрак. Его освещает только Сатурн, поэтому света недостаточно. И кругом лед. Только состоит он не из воды, а из сгустившегося и замерзшего газа метана. На Титане есть и моря, но они тоже состоят из нестабильного метана. Достаточно подойти к берегу и ударить по псевдо-воде ладонью, получишь всегда неожиданный результат: вода может превратиться в лед, а может испариться, ударить в безоблачные небеса мутноватыми фонтанами, чтобы через некоторое время снова осесть на грунт, но уже сковав все, на что упадет, прочным ледяным покровом. Такое состояние газа обычно бывает в районах, прилегающих к сейсмоактивным зонам. На Титане около десяти вулканов, разбросанных по всей поверхности, поэтому зон, где метан находится в нестабильном состоянии, много. Но самое интересное происходит как раз вблизи вулканов, где красноватая раскаленная лава превращает метан в пар, а выбросы кислорода из загадочных глубин Титана превращают все во взрывоопасную смесь. Образуется так называемая «зона Хлумова», названная в честь ее первооткрывателя. Иной раз ахает так, что весь Титан сотрясается, поэтому научные исследования вблизи вулканов превращаются в весьма опасное дело.

Для Званцева и его команды это была не первая космическая экспедиция, но в таких экстремальных условиях они еще никогда не работали.

— Знаешь, Званцев, мне здесь не нравится, — объявил Дом, когда они высадились на Титане с планетолета «Рапира». На исследования им был отпущен месяц, у экспедиции было много задач, и работа на Титане была не самой важной из них. — Здесь даже сваи закрепить не удается — при малейшем нагревании все испаряется. Я уж, как кошка, когти выпустил и держусь. Мне бы до настоящего грунта добраться, но он лишь в районе вулканов. Что мне там делать? Это вы с Митрошкой во славу науки и человечества рискуйте, я и со стороны посмотрю.

— Нравится не нравится, — мрачно сказал Званцев. — Такого понятия не существует. Дело надо делать, Дом, дело!

— А в самом деле, Званцев, — вклинился в разговор Митрошка. — Зачем людям вулканы? Да еще на других планетах?

— Митрошка, не начинай, — сказал вулканолог. — Ты же сам все знаешь! Во-первых, все упирается в вопросы происхождения жизни. Огонь или тепло — необходимое условие для ее зарождения.

— Это вы так думаете, — сказал Митрошка. — А природа, вполне возможно, думает иначе.

— Вот мы и пытаемся понять закономерности возникновения жизни, — вздохнул Званцев. — Вот изучим вулканизм как следует, часть вопросов снимется. Только у человечества и без того к вулканам будет немалый интерес. Благодаря вулканическим выбросам мы больше узнаем о внутреннем строении планеты. Кроме того — это же источник энергии, Митрошка! Источник того, в чем человечество постоянно нуждается. Вот придет время освоения Титана. А оно придет, не сомневайся. И где брать энергию для преобразований? Да у того же Титана! Построим здесь тепловые станции, будем использовать энергию его недр для того, чтобы сделать его пригодным для обитания. Метановые моря растопим, бактерии запустим, геноизмененные растения разведем. Глядишь, лет через двести-триста здесь сады будут цвести, стрекозы летать!

— Понимаю, — сказал Митрошка. — Пели вы когда-то, что и на Марсе будут яблони цвести! Сколько лет прошло, так даже чахлая земная травинка там не прижилась. Но предположим, все правильно. Только зачем людям Титан? Вам что, Земли не хватает? Вас всех два раза на Цейлоне можно разместить, если в колонны построить. А остальной мир к вашим услугам. Живите, пользуйтесь! Нет, вас к звездам тянет! Зачем?

— Ну, — сказал Званцев, — положим, к звездам тянет не всех, большинству и на Земле уютно. Вон, скажем, Аленку за пределы атмосферы не вытянешь. Но понимаешь, Митрошка, это в природе человека: дотянуться до Солнца и дерзко посмотреть, что там дальше.

— Поэт, — хмыкнул Митрошка. — Но вот смотрю я на Титан. Безжизненная планетка. Неудобная планетка. Аммиака здесь хватает. Условия жуткие, без защитных приспособлений носа показать не может. А вы рветесь сюда, что-то исследуете. Зачем? Для кого? Ведь из миллиардов земных жителей ваши исследования интересны полутора-двум тысячам человек. А вы кричите, что все делаете во имя человечества. А человечеству ваши игры до лампочки. Разве я неправ?

— Понимаешь, Митрошка, — сказал Званцев немного расстроенно, потому что правота робота казалась бесспорной. Он и сам не раз думал нечто подобное. — Это сейчас основной массе людей то, что мы делаем, абсолютно не нужно. Но придет время, и все будет востребовано.

— Это ты себя успокаиваешь! — отрезал Митрошка.

— Хватит, спорщики, — примирительно сказал Дом. — Отдыхать так отдыхать. Хватит друг другу настроение портить, — и с тайной надеждой предложил: — Можно сыграть в карты? Как?

— Нет уж, — отказался Званцев. — У вас идея фикс: человека в картишки обставить. Ты бы еще в подкидного дурака предложил сыграть!

— В подкидного неинтересно, — возразил Митрошка. — Конечный результат всегда будет известен.

— Вот-вот, — сказал Званцев. — Я же говорю — сговор!

— Не спорю, — сказал Митрошка. — Оставить человека в дураках всегда приятно, правда, Дом? Но с тобой мы играем честно. Просто у тебя логика хромает, и варианты ты считаешь медленно. Но мы в этом не виноваты, с природой не поспоришь!

— Вот и играйте между собой, — сказал Званцев. — А я лучше кино посмотрю. Дом, поставь «Белое солнце пустыни».

— Опять «Белое солнце», — вздохнул Дом. — Званцев, ты его скоро наизусть выучишь. Никак не пойму, почему тебе этот фильм так нравится? Ну, поручили человеку чужих самок в город отвести, а самец настойчиво пытается этих самок отбить и вернуть. И что? В чем смысл? А главное, что в этом смешного? То вы требуете проявлять уважение к старикам, а в кино их на ящики с динамитом уложили. И как могут быть гранаты не той системы? Граната в любом случае гранатой останется. И этот абориген, который на звук выстрела всегда появляется… Он что, так запрограммирован?

Он недоговорил. Что-то невидимое приподняло Дом и резко встряхнуло.

— Ну вот, опять рядом «зона Хлумова» разрядилась. Я так без опор останусь, — недовольно сказал Дом. — Званцев, тебе нужен инвалид?

— Сейчас «цветочки» на поверхность полезут, — сказал Митрошка.

После взрыва обычно обнажалась коренная порода с большим содержанием серы, вступая в соединение с углеводородами, сера расцветала на ледяной поверхности красно-желтыми «цветами», которые, впрочем, существовали недолго — быстро чернели, осыпались, и ветер, который на Титане никогда не стихал, разносил черный пепел по всей планете. Но картина была сказочной, в первые дни Званцев часами любовался этими порождениями Титана — так загадочно и фантастически прекрасно они выглядели. Но все, даже самое прекрасное, когда-то приедается, самое необычное становится привычным и обыденным, самое загадочное имеет такую простую разгадку, что испытываешь разочарование.

— «Белое солнце пустыни», — решительно сказал Званцев, снова укладываясь на диван. — Вы просто ничего не понимаете, юмор этого фильма вам недоступен.

— Званцев, — сказал Митрошка. — Хочешь пари, что ты не досмотришь этот фильм до конца?

— Обязательно досмотрю, — сказал Званцев.

— Так чего же не споришь? — не унимался Митрошка.

— А я с детства не люблю азартных игр, — лениво сказал Званцев, глядя, как на стене появляется эмблема древней киностудии. — И спорить не люблю. Потому и фокусником не стал.

Красноармеец Сухов в белой полотняной гимнастерке бодро шел по пустыне, оставляя на песке цепочку следов.

— Дом, — сказал человек. — Соку. Холодного. Лучше из зеленого винограда, чтобы кислил!

«Сухов, — радостно сказал на экране командир отряда. — Тебя мне сам Бог послал! Сухов, выручай!»

— А между прочим, Званцев, — сказал Митрошка, — они уже давно стоят!

— Кто? — не понял вулканолог.

— Эти, — кивнул Митрошка на обзорный экран. — Полчаса уже стоят, а если точнее — тридцать восемь минут.

Вулканолог посмотрел на обзорный экран.

Рядом с Домом небольшой плотной группой стояло несколько фантастических существ. У каждого из них были по две нижних и по две верхних конечности, но они так же мало напоминали человека, как имеющий такое же количество конечностей петух. Званцев затруднился бы описать их сразу, поначалу он запомнил только длинные цилиндрические головы, украшенные затейливыми рогами, и большие глаза, которые немигающе и заинтересованно смотрели на Дом. Существа были одеты в какие-то невероятные одеяния, похожие на меховые. А может, это была их шкура?

— Черт! — только и сказал Званцев, даже не сказал, а простонал, ибо инструкции, с которыми его знакомили на курсах переподготовки, предписывали при контакте немедленно все бросить, уведомить о состоявшемся контакте Землю, а самому убираться восвояси, пока ты что-то не напортил неосторожным и непродуманным поступком. А у Званцева уже приборная сетка была расставлена, наблюдения шли вовсю, и, кстати, намечались весьма любопытные результаты. Мантия на Титане располагалась значительно ближе к поверхности и была отделена от атмосферы лишь тонким слоем базальтов и углеводородного льда, поэтому и воздействие ее на процессы, происходящие на поверхности Титана, было более активным.

Собственно, аборигены Титана были следствием такого воздействия.

Хозяева Титана не проявляли враждебности. Они просто любопытствовали.

Званцев не мог представить, чем им кажется Дом, ничего подобного среди льдов не наблюдалось, аборигенам даже сравнивать увиденное не с чем было. Он посидел немного, глазея на живописную группу, а потом поступил так, как поступил бы любой дилетант, — надел скафандр и выбрался наружу.

Его появление аборигены встретили с некоторым оживлением.

— Званцев, — сказал робот у вулканолога за спиной. — Ты будь осторожней. Думаешь, откуда у них косточки в качестве украшений? Не думаю, чтобы местные животные подарили им свои.

Один из аборигенов вышел немного вперед и заговорил. Он говорил хрипло и отрывисто, время от времени обводя черной лапой пространство вокруг себя.

— Митрошка, ты что-нибудь понимаешь? — не оборачиваясь, спросил Званцев.

— Откуда? — удивился робот. — Я титанианский, как и ты, сегодня впервые слышу.

— Почему «титанианский»? — спросил Званцев.

— А как же еще? Для благозвучия. Не будем же мы аборигенов «титками» звать, — объяснил робот. — Я так понимаю, что они нам не очень рады.

Морщинистый вождь плюнул в их сторону.

— Даже совсем не рады, — перевел Митрошка.

— Слюну бы его на анализ! — мечтательно сказал Званцев.

— Может, и будет у тебя такая возможность, — сказал робот. — Уж очень они недовольны!

Он укрепил нижние манипуляторы, увеличил их число и шагнул вперед.

Изменения произвели на аборигенов впечатление. Они отступили.

— Попробуем прием попугая, — сказал Митрошка и воспроизвел несколько слов на местном наречии, точно копируя интонации вождя.

Аборигены гневно завопили. Вождь потряс черным шершавым кулаком.

— Кажется, я ляпнул что-то не то, — растерянно сказал Митрошка.

Мимо прошелестел и ударился о стенку Дома бугристый кусок льда.

— Слушай, Митрошка, — сказал Дом. — По-моему, переговоры ведешь ты.

— Знать бы, что говорить, — Митрошка закрыл собою человека. — Слушай, Званцев, ты не считаешь, что важно вовремя отступить?

— Ты хоть понял, что они тебе сказали?

— Откуда? — возразил Митрошка. — Времени на анализ не было. Хотя язык довольно примитивный.

Аборигены провожали их градом ледяных камней.

— Шагу не сделаю, пока не наберем словарный запас, достаточный для анализа и расшифровки, — сказал Митрошка, когда они оказались в Доме.

Язык аборигенов, как и говорил Митрошка, оказался довольно простым.

Вскоре путешественники были готовы к переговорам.

Но как раз взаимопонимания с аборигенами не получалось. Оказалось, что вулканы, которые Званцев прибыл изучать, по местным верованиям относятся к священным местам, и всякая возможность пребывания в районах, где они располагались, исключалась. Каждое предложение Званцева аборигены шумно обсуждали. И неизменно отвергали.

— А если им намекнуть на наше божественное происхождение? — уныло сказал Званцев.

— Не пройдет, — отмел Митрошка. — По местным верованиям боги могут появиться лишь из-под земли. А мы для местных жителей лишь незваные гости.

— Придется улетать, — вздохнул Званцев. — Дом, вызывай «Рапиру». Мне и так нагорит за несанкционированный контакт. А все-таки, братцы, мы с вами попали в первооткрыватели. Во всех источниках будет написано, что именно мы открыли цивилизацию Титана.

— Да какая это цивилизация, — не согласился Митрошка. — Горлопаны, по любому вопросу спорят.

Он помолчал, потом сказал:

— Есть одна мыслишка. Надо проверить.

Наутро оказалось, что Митрошка вышел из Дома один.

— Как же так, — укоризненно сказал Званцев. — Зачем ты его выпустил?

— Так он же по делу, — сказал Дом. — У Митрошки неплохая идея. Пусть проверит. Есть будешь?

У Званцева кусок в горло не лез. Мало того что сам он пошел на несанкционированный контакт, теперь получалось, что он роботу его передоверил!

Митрошку он увидел, едва покинул Дом.

Митрошка для устойчивости отрастил четыре нижних манипулятора, а верхние находились в постоянном движении.

Вокруг Митрошки сидели аборигены и напряженно следили за манипуляциями робота. Перед роботом стоял пластиковый столик, на котором стояло три колпачка.

— Смотри внимательней! — выкликал на местном наречии Митрошка. — И будь сознательней! Угадай, где он, и выиграй миллион! Ну, кто скажет, где шарик?

Вождь аборигенов в меховой неуклюжей шапке, украшенной костями неизвестного животного, решительно показал шершавой черной лапой на один из стаканчиков.

Митрошка приподнял его, под стаканчиком было пусто.

— Черт возьми, ну как назло, вам опять не повезло! — выкрикнул Митрошка, и манипуляторы его принялись ловко и быстро менять стаканчики местами, крутя их на гладкой поверхности столика. — Будь внимательней, повезет обязательно!

— Митрошка, — сказал Званцев. — Что ты делаешь?

— Будь спокоен, командир, — по-русски и негромко отозвался робот. — В отличие от тебя, Званцев, эти ребята без ума от азартных игр. Три вулкана я у них уже выиграл. Дай только немного времени, у нас в кармане будут все восемь.

И, повернувшись к аборигенам, предложил:

— Смотрите внимательно во все восемь глаз! Удача и успех ожидают вас!

— Митрошка! — еще строже сказал Званцев. — Робот не может жульничать!

— А кто сказал, что я жульничаю? — удивился Митрошка. — Я им просто задал пространственную задачу с заранее неверными предпосылками.

И отозвать его никак нельзя было: судя по напряженному вниманию аборигенов, наблюдающих за стаканчиками, порхающими в руках Митрошки, жители Титана разорвали бы на части любого, кто попытался бы вмешаться в их увлекательную игру с абсолютно безвыигрышным вариантом.

Остров обезьян

Обезьяны вели себя странно.

Одна из обезьян положила странное сооружение, изготовленное из нескольких стволов дерева, туго переплетенных и связанных между собой жгутами из лиан, на большой камень. Вторая обезьяна положила на удаленный конец продолговатый валун. К тому времени две лохматые обезьяны, уже влезшие на дерево, крепко ухватившись друг за друга, спрыгнули вниз. Камень взвился в воздух. Меткостью обезьяны не блистали, но огромный валун со свистом пронесся над головой Званцева.

— Одно слово, человекообразные! — сказал за спиной Званцева робот Митрошка. — Ты глянь, что творят! Так и норовят в нас попасть.

Обезьяны начали все заново.

На этот раз очередной валун пронесся через поляну и с глухим звуком врезался в скалу метрах в десяти ниже исследователей.

— Вилка, — со знанием дела сказал Митрошка. — Третьим камешком они нас по скале размажут. Я лично считаю, Званцев, что почетное отступление всегда лучше героической смерти. Мне мои схемы дороги, как память о заводе-изготовителе.

— Свяжись с Домом, пусть готовится к эвакуации, — приказал Званцев. — Ох, кажется мне, что они нас преследовать будут!

— А ведь это уже не обезьяны, — заметил Митрошка. — Животное перестает таковым быть, если начинает использовать предметы в качестве орудий труда. А если они используют предметы в качестве орудий войны?

— Это ты загнул, — хладнокровно заметил Званцев в то время, как они медленно отступали по узенькой почти неразличимой среди кустарников и лиан тропинке. Под ногами жирно чавкала влажная земля. — Некоторые птицы используют камни, чтобы расколоть орех. Их тоже прикажешь относить к разумным?

— Ну знаешь, Званцев, — Митрошка превратил верхние манипуляторы в мачете и прорубался ими сквозь заросли. — Ты только тогда все правильно оценишь, когда эти обезьяны водрузят твою голову на шест и украсят ею вход в пещеру. Совершенно же понятно, они эту штуку специально сделали и используют в качестве своеобразной катапульты, чтобы достать противника и метать камни, которые невозможно бросить рукой.

Сзади слышались далекие взревывания и повизгивания. Судя по ним, погоня продолжалась. Обезьяны острова отличались настойчивостью.

Званцев со своей командой высадился на остров неделю назад.

Все было нормально, они отработали горячие гейзеры, взялись за изучение свойств грязей, потому что местное правительство рассчитывало, что грязи окажутся лечебными и тогда можно будет поставить вопрос о строительстве санаторно-курортного комплекса в этой части острова, серьезно надеясь на инвестиции. Отдых и лечение всегда обещают хорошие деньги, поэтому при правильной постановке вопроса местный муниципалитет рассчитывал поправить свои дела. Местные начальники очень надеялись на Званцева.

И все было бы хорошо, если бы грязи и в самом деле не оказались лечебными. Но лечились ими местные обезьяны. У них на болотах было что-то вроде грязелечебницы, и отдавать ее без боя кому бы то ни было приматы не собирались.

Одно время они просто мелко пакостили Званцеву — ломали и воровали установленные приборы, закидывали вулканолога грязью, если только то, чем они швырялись, можно было назвать этим словом, они пытались проникнуть в Дом, поэтому Дому приходилось постоянно быть готовым к любой обезьяньей пакости. Это ему не нравилось, Званцеву, впрочем, тоже.

Постепенно обезьяны перешли в наступление, а сейчас даже осмелились преследовать Званцева и Митрошку, швыряя в них гранитные обломки.

— Даже странно немного, что вы от похожего вида произошли, — сказал Митрошка. — Впрочем, чего же странного — сообразительностью вы и сейчас не отличаетесь, и упрямости вам не занимать.

— Приматы, — наставительно сказал далекий Дом, — выделились из животного мира благодаря развитому мозгу и выпрямленному положению тела. Основным критерием существования человека является его способность жить в мире идеального — оценивать прекрасное, отличать истинное от ошибочного, создавать абстракции.

— Значит, я примат? — удивился Митрошка.

— Посмотри на себя, примат, — сказал Дом. — Манипуляторы втяни, развесил, как плети.

— А чего там? Оценивать прекрасное я могу, — сказал Митрошка. — Абстракции не только создаю, но и живу в них, если хочешь знать, вся математика абстрактна. А уж отличить истинное от ошибочного… Да Званцев чаще меня ошибается, а уж он-то точно примат!

— Настоящие приматы сейчас гонятся за вами, — сказал Дом. — Исконные, можно сказать, природные. Сородичи.

— Слушай, Дом, — раздраженно и сухо сказал человек. — Нам тут сейчас голову запросто отвинтить могут, а ты рассуждаешь. Слишком спокойно себя ведешь!

— А я этого не боюсь, — сказал Митрошка. — Ну подумаешь, голову открутят. У меня там все равно кроме сенсорных датчиков ничего нет. Ну открутят! А мы ее обратно прикрутим.

— А обо мне ты подумал? — укоризненно поинтересовался Званцев.

Сзади опять затопали, загукали, заревели — как Званцеву показалось, уже почти рядом.

Обезьянам было легче, они двигались по деревьям, тогда как Званцеву казалось, что ему каждый сучок, каждый побег мешает, каждая лиана за ногу схватить норовит.

— Эволюция, — не оглядываясь, заметил Митрошка. А чего ему было оглядываться? У него зрение было панорамным, он одновременно на триста шестьдесят градусов видел, фиксируясь лишь на том, что считал важным для себя. — Если предки людей были такими, я понимаю, почему вы начали создавать «вторую природу». Техника решает все ваши проблемы.

— Не то время выбрал для философии, — ускоряя бег, бросил Званцев.

— Да вы не спешите, — посоветовал Дом. — Сейчас джунгли кончатся, будет большое рисовое поле, там я вас и встречу. Тут деревушка одна. Я тебе так скажу, Званцев, даже не ожидал, что в двадцать втором веке люди еще так живут. Каменный век!

— До твоего поля еще добраться надо, — мрачно сказал вулканолог. — Митрошка, если тебе нетрудно…

— Возьми дядю на ручки, — закончил за него робот. — Ты же человек, Званцев! Ты же звучишь гордо! Это же позор — сидеть у робота на руках!

Судя по реву и воплям, позади них собрались все обезьяны острова. И каждой из них хотелось стать именно той, что схватит Званцева. Митрошка на ходу легко подхватил его манипулятором, устроив на плече что-то вроде удобного седла. Званцев перевел дух.

— Сидя на плече у робота легко ощущать себя царем природы, верно? — сказал Митрошка.

— Иди ты! — огрызнулся Званцев и тревожно позвал: — Дом, ты где?

— Здесь! — отозвался Дом.

Джунгли оборвались неожиданно, под нижними конечностями Митрошки жирно зачавкала грязь. Званцев обернулся.

Обезьяны толпились на опушке леса. Званцеву было трудно разглядеть выражение их морд, но он не сомневался, что обезьяны испытывают разочарование.

Дом поднялся перед ними огромным голубоватым яйцом.

— Слезай, венец эволюции, — с явным облегчением сказал Митрошка, хотя Званцев для него был не тяжелее пушинки — на испытательном стенде робот поднимал груз весом в пятьдесят тонн.

— Смотри! — удивленно вскричал Званцев. — Смотри, что они делают!

Обезьяны пали ниц перед поднимающимся вверх Домом.

— Умные существа, — сказал Митрошка. — Вот они-то сразу поняли, кто является действительным царем природы!

— Не знаю, как у них с умом, — сказал Дом, — а разум действительно присутствует.

— С чего ты взял? — не выдержал вулканолог.

— А ты сам посмотри, — не спеша, объяснил Дом. — Они приняли меня за какое-то божество, так? А чтобы признать само наличие божества, надо обладать фантазией. Наличие же фантазии говорит о разумности существа. Званцев, надо связаться с зоологами, им во многом предстоит разобраться. Обезьяны этого острова совершили эволюционный скачок.

— И признали тебя своим божеством, — съязвил Званцев.

— Нет, Дом, — с сожалением сказал Митрошка. — Все-таки логика людей в чем-то ущербна. Они не возражают и даже с благосклонностью принимают, когда божеством признают их самих, но готовы спорить, если божеством начинают считать кого-то другого. Ты же атеист, Званцев!

— Если верить Дому, — мрачно сказал Званцев, — у меня нет права называться разумным существом. Если я не верю в бога, значит, у меня нет фантазии, а следовательно, я существо неразумное.

— Званцев, — сказал Дом. — Успокойся! Просто ваша фантазия в результате технического прогресса эволюционировала до того, что в этой гипотезе вы не нуждаетесь. Правда, во всем остальном вы ушли не слишком далеко от этих обезьян!

Дом плыл над лесом, Званцев плескался в душе, а Митрошка смотрел на обезьян, которые, собравшись на опушке леса, тянули к улетающему Дому лапы и что-то ревели.

— Слушай, Званцев, — Митрошка постучал в стенку душевой комнаты, где плескался Званцев. — Ты не задумывался, для чего люди развивали технику?

— Как это для чего? — удивился человек, появляясь в комнате с полотенцем на голове. — Чтобы собственную жизнь облегчить.

— Я в философском плане, — нетерпеливо сказал робот.

— Что ты имеешь в виду? — качнул головой Званцев. — Давай договаривай. Думаешь, я не вижу, что у тебя что-то нелестное для человечества на языке вертится.

Митрошка опустился в кресло.

— Все люди инвалиды, — объявил он. — Потому вы эволюционно не развиваетесь. Какие-то гены в процессе исторического развития потеряли. Вот и создали технику, как протезы, а теперь ее совершенствуете, совершенствуете… До конца дней вам не вырваться из этого тупика.

— Значит, еще не скоро, — с облегчением сказал Званцев.

— А это как сказать, — заметил Митрошка. — Ученые подсчитали, что в таком состоянии вы можете прожить не более трехсот тысяч лет. А потом геном исчерпает возможности своей модификации и — мементум мори!

— Ты за нас не волнуйся, — успокоил робота вулканолог. — Триста тысяч лет мы еще поживем. А там, глядишь, что-нибудь придумаем. Ты лучше вот что скажи: какие местные факторы повлияли на развитие обезьян, что их подтолкнуло на пути к сапиенсам?

Митрошка задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Мне кажется, их подтолкнуло осознание собственного несовершенства. Тоскливо ведь жить на деревьях, когда столько свободных пещер, и питаться бананами и орехами, хотя можно и не сидеть на диете.

— А я думаю, — включился в разговор Дом, — сужение жизненного пространства и ухудшение условий существования. Поневоле начнешь изобретать пращи и катапульты, чтобы отбиться от врага. А еще больше — мечтать о хороших и добрых богах, которые тебе помогут.

— Поздно они спохватились, — сказал робот Митрошка, глядя на проплывающие под Домом джунгли.

Отсюда, с высоты, сразу бросалось в глаза, какие они редкие и как мало места занимают на острове. Мелькали проплешины полей, огороженные периметрами из колючей проволоки, дороги, разрезающие джунгли от одного населенного пункта к другому, опоры линий высоковольтных передач, шагающие прямо через леса.

— Ну, почему поздно? — удивился Дом. — Внимание людей они на себя обратили, теперь придется для них обширную резервацию создавать, может, весь остров за ними останется. Будут помаленечку развиваться до первобытного человека, а там, глядишь, к современному человеку подтянутся. Да и люди товарищей по разуму в беде не оставят. Верно, Званцев? Уделите внимание младшим братьям?

— Уделят, — подтвердил Митрошка. — Только от их внимания младшим братьям легче не станет. Они бизонам внимание уделили, странствующим голубям, потом индейцам американским. И что? Где бизоны и дюгони? Сколько тех индейцев в резервациях осталось?

— Трепач, — сказал человек.

— Куда летим, Званцев? — деловито поинтересовался Дом.

— Домой, — отозвался тот.

С высоты остров был весь на ладони. Зеленовато-коричневый, с желтой каймой песка по краям, он казался драгоценным камнем, врезанным в лазурь океана.

Откровенно говоря, Дом был прав, и робот Митрошка тоже был прав, и Званцеву было грустно от несовершенства мира, и жалко бестолковых обитателей острова, которые так долго топтались на месте, а потом вдруг опомнились и сделали решительный шаг, еще не понимая, что безнадежно опоздали к переживаемому человечеством лету.

Деревенская идиллия

По раме раскрытого окна ползла муха.

Остановилась, потирая передние лапки, задвигала прозрачными слюдяными крылышками и с ровным гудением улетела в кипение листвы и яблоневых цветков. В городе редко увидишь муху, поэтому Званцев с интересом наблюдал за насекомым, вспоминая атаки гнуса в сибирской тайге. Никакие репелленты от них не спасали. И худо бы пришлось Званцеву, если бы Дом не подобрал частоту, отпугивающую этих летающих кровососов.

Восьмой день Званцев гостил у своего брата в деревне Вязовка. Разумеется, техноморфы отправились в деревню вместе с ним. Сейчас Митрошка отсутствовал, увлеченный новой для него профессией пастуха, а Дом обживался, беря пример с неказистых местных жилищ. Даже пластик полов у него стал скрипеть, словно деревянные доски, окна Дом украсил резными наличниками и ставнями, даже крыльцо с петушками соорудил.

Брат Званцева не особенно удивлялся этим чудесам, у него своих хватало.

— И вот, Санька, — рассказывал он, — скрещиваем мы картофель с ягелем, чтобы повысить его морозоустойчивость. И что же? То, что прекрасно работало с пшеницей, здесь не помогает! Картофель становится жестким, у него появляется ярко выраженный травянистый привкус, одним словом, корнеплод никуда не годится, нам его любая комиссия забракует. Два года псу под хвост!

Званцев ему сочувствовал.

Однако делал это так лениво и неубедительно, что Борис рассердился.

— Целыми днями валяешься! — упрекнул он брата. — Чехова до дыр зачитал. Сходил бы на рыбалку. У нас знаешь, какая рыбалка?

За окном послышался дробный топот, и по улице стремительно пронесся табун страусов.

— В самом деле, — откладывая книгу, вслух подумал Званцев, — почему бы мне не порыбачить? Ты мне компанию не составишь?

— Извини, некогда, — отказался Борис. — Возьмешь у меня в хозяйственном домике удочки, пойдешь по улице до последнего дома, а там по тропинке с правой стороны до самого пруда. Рыбалка у нас хорошая, сам увидишь!

— А наживка? — поинтересовался Званцев.

Борис махнул в сторону огорода.

— Сам накопаешь.

Пруд выглядел живописно, не хуже какого-нибудь швейцарского озера. Окруженная зеленым камышом и кустарником поверхность воды была зеркально спокойна, и над ней кружились многочисленные стрекозы. На противоположной от Званцева стороне пруда два оранжево-красных трактора, неторопливо повинуясь программе, трансформировались в драгу, видимо, пруд собирались основательно почистить. Над деревней медленно проплыл огромный круглобокий, похожий на летающую тарелку дирижабль, под ним покачивались несколько мачт высоковольтной передачи — где-то неподалеку, Званцев знал это со слов брата, монтировалась станция преобразования и использования ионосферного электричества, которой предстояло обслуживать весь Центрально-Черноземный район страны.

Званцев неторопливо приготовил удочки, нанизал на крючки яростно извивающихся красно-фиолетовых червей и забросил поближе к камышам. Поплавки сразу встали красными головками вверх. Прямо перед Званцевым метрах в пятидесяти от берега зеленел небольшой островок из высоких камышей, покачивающих коричневыми шишечками соцветий. В камышах что-то тяжело плеснуло. Немедленно в человеке проснулся азарт, Званцев уже с нетерпением смотрел на поплавки, ожидая поклевки.

Поплавок на одной из удочек медленно дрогнул, покачался из стороны в сторону, лег набок и медленно поплыл на глубину. Званцев подхватил удилище, подсек и почувствовал на противоположном конце лески крупную и сильную рыбину. Вскоре на берегу трепыхалась первая добыча: крупный, килограмма на полтора белый амур. А поплавок второй удочки уже плясал на воде, привлекая внимание человека. Через полчаса нервотрепки Званцев сдался и принялся ловить рыбу одной удочкой. Следить за двумя он просто не успевал.

Очередная поклевка была необычной. Поплавок вяло дрогнул, покачался из стороны в сторону, оставляя на воде круги, и успокоился. Через некоторое время все повторилось. Когда поплавок закачался в третий раз, Званцев подсек и снова почувствовал, как на другом конце лески ходит крупная рыбина.

Подтащив ее к берегу, Званцев с отвращением и страхом увидел длинное змеевидное тело. Надо же! Вместо рыбы он вытащил из воды змею, польстившуюся на червя! Званцев подергал удочку, надеясь, что крючок освободится, но змея, как видно, заглотила добычу слишком глубоко и не желала с ней расстаться. Холодея от отвращения и мысли о своих дальнейших действиях, Званцев вытянул змею на берег. Теперь, когда она затрепыхалась на траве, стало видно, что это не змея, а необычная рыбина, извивающая свое длинное гибкое тело не хуже гадюки.

Званцев осмотрел пойманную рыбину. Несомненно, это был угорь, причем на крючок попался превосходный экземпляр. Никогда Званцев не слышал, чтобы угри обитали в прудах центральной части России. Но уже через некоторое время ему пришлось убедиться, что это не случайный экземпляр — в течение часа он поймал на удочку еще трех угрей, каждый из которых был крупнее первого.

В камышах что-то снова тяжело плеснуло.

Закидывая удочку в очередной раз, Званцев вдруг ощутил на себе посторонний взгляд. Кто-то наблюдал за ним из воды или камышей, и от взгляда этого человеку подсознательно становилось не по себе. Он забросил удочку и осторожно повел глазами по сторонам. Из воды на него смотрели желтоватые немигающие глаза. Вода была не слишком прозрачной, поэтому существа, которое наблюдало за Званцевым, не было видно, однако даже при такой видимости угадывалось большое сильное тело, которое достигало в длину метров пяти, а голова этого существа покоилась на длинной змееобразной шее. Существу было достаточно вытянуть шею, чтобы достать стоящего около воды человека. Но существо не торопилось нападать. Званцев присел, нащупывая комок глины. По спине сразу же побежали извилистые холодные струйки пота. Мысленно Званцев прикинул пути отступления. При бегстве ему предстояло очень быстро преодолеть довольно крутой склон, по которому он спускался к воде. Не успеть, ни за что не успеть!

Званцев выпрямился.

Охваченный неожиданной отвагой, он швырнул глиняный ком прямо в наглые желтоватые глаза. Существо шевельнулось, от движения его мощных плавников на спокойной поверхности воды появились пенистые водовороты. На миг загадочный обитатель пруда показал себя Званцеву во всей красе. Да, такому монстру сопротивляться было просто невозможно. Несомненно, это был допотопный ящер, каким-то чудом доживший до наших дней.

Рыбачить сразу расхотелось.

Званцев смотал удочки, подхватил садок и торопливо поднялся по глинистому склону наверх. Оказавшись наверху, он почувствовал себя в безопасности, однако не выдержал и оглянулся. Смутные очертания ящера проглядывались в зеленоватой воде. По волнению воды можно было догадаться, что ящер плывет к зеленому островку камышей, которые так понравились Званцеву, когда он спустился к воде.

Теперь зеленый островок казался Званцеву не таким уж живописным.

— Хороший улов, — похвалил Борис, когда Званцев вернулся. — Особенно сазанчик неплохой. Килограммов на восемь потянет. Уху вечером сварим. Ты где же рыбачил?

Званцев объяснил.

— Я же сказал — до последнего дома, — досадливо хмыкнул Борис. — Там маленький пруд есть, весь заросший, настоящий карась берет — медного цвета и горбатый. А тебя на экспериментальный пруд занесло. Как ты этого крокодила вытащил?

— Леска хорошая, — сказал Званцев. — Я думал, оборвется, когда его тащил. Ничего — выдержала.

— Оборвется? — Борис засмеялся. — Да эта леска, если хочешь знать, на разрыв до пятисот килограммов выдерживает! Я ее с бобины на катушку наматывал, а потом рубилом разрубал в мастерской Сельхозтехники. На лезвии зазубрины оставались!

— Японская? — вяло поинтересовался Званцев.

— Наша, клинская, — сказал брат. — Кремниево-вольфрамовый капрон. Он вообще-то на изготовление лески не идет. Его в качестве световодов на космических станциях используют. Но уникальная штука. Мне бобину инженер тамошний презентовал, когда я в командировку ездил. Теперь этой лесой полдеревни пользуется.

— Что же ты не сказал, что у вас угри водятся? — спросил Званцев, кивая на садок. — У меня поначалу все настроение пропало, когда я змеюку из воды потянул.

Борис захохотал.

— Напугался, вулканолог? Только почему — водится? Выращиваем. Деликатесная рыбка, мы ее в Англию поставляем, во Францию, да и итальянцы последнее время живой интерес проявляют.

— Кстати, насчет крокодилов… Монстров тоже выращиваете? — спросил Званцев. — Я сегодня одного видел. Можно сказать, в глаза друг другу посмотрели.

— Где? — удивился Борис. — Ах этот… Курсовая работа ребят из Воронежского института прикладной генетики. Попросили, чтобы у нас пожил. А нам что — жалко? Рыбы полно, не объест, правда, сети иногда рвет. И не монстр это никакой, самый настоящий ихтиозавр, копия того, что в прежние времена обитал.

— Это невозможно, — машинально возразил Званцев. — Ихтиозавры давно вымерли.

— Я тоже так думал, — согласился брат. — Понимаешь, Санька, они мне объяснили, что есть генетический закон: зародыш в какой-то мере повторяет развитие тех форм, из которых исторически сложился данный вид. И вот можно выделить гены, которые отвечают за ту или иную форму. А получить уже необходимый вид значительно проще. Между прочим, они утверждают, что мясо ихтиозавтра по вкусу не уступает осетровому и даже превосходит его. Предлагали промышленное разведение ихтиозавров. Мы отказались. Слишком много рыбы жрет. Одного-то еще пруд прокормит. Вот если бы где-нибудь в океане… — он мечтательно прищурился.

— Интересно, из какого современного вида они выделили необходимые гены?

— Не знаю, кажется, потомков ихтиозавров надо искать среди пресмыкающихся, — сказал Борис. — Вообще, это современная научная шпана. О них даже в центральной прессе материал был. Наверное, ты помнишь, фельетончик назывался «Крылья над Кремлем». Они тогда двух птеродактилей у кремлевских башен выпустили, две недели этих птичек ловили, и поймать не могли. А студенты заявили, что всего лишь хотели привлечь внимание к своей работе. Мы тут, значит, ерундой занимаемся, и только они делом. А мы, между прочим, тоже решаем важную задачу: обеспечить население качественным продуктом питания. Наших коровок половина Африки закупает. А как же — при минимальном рационе обеспечивается максимальный суточный привес.

Стены домика задрожали, послышались тяжелые шаги, и в окне появилась голова робота Митрошки.

— Званцев, — позвал Митрошка. — Званцев, ты здесь?

И, увидев человека, Митрошка радостно заявил:

— Все решено, Званцев, — иду в пастухи! И не отговаривай меня. Только представь: зеленый луг, на нем разноцветные коровы, солнышко, лягушки где-то квакают, стрекозы летают, подзарядка в течение всего дня, а ты предаешься размышлениям! А ведь мне, Званцев, есть о чем подумать. Мне надо многое переосмыслить. И вообще, я книгу решил писать!

— Странный запах, — сказал Званцев, ни к кому не обращаясь.

Митрошка опустил взгляд и некоторое время внимательно разглядывал нижние манипуляторы.

— Так это коровы! — радостно сказал он. — Они ведь не только едят. Где-то я не уберегся. Нет, Званцев, решено — в пастухи!

— Правильное решение, — сказал Званцев. — Буколики и Виргинии, так кажется? Вернемся к патриархальному быту. Ты-то здесь при чем? Ты деревни не знаешь, тебя на Звенигородском заводе техноморфов собирали. А позитронный мозг вообще из Казани. Ты коров как в стадо собирал сегодня? За хвосты стаскивал?

— Я сразу отказался от этого ошибочного решения, — быстро сказал Митрошка.

— Значит, первоначально стаскивал, — задумчиво сказал человек и неторопливо выпил стакан холодного молока. Разумеется, оно не шло ни в какое сравнение с заводским, пакетированным. Нет, в чем-то Митрошка был прав, в деревенской жизни были свои прелести.

— Сельскохозяйственной генетикой займусь, — сказал Митрошка. — Такие возможности открываются. Тому, кто вас, дармоедов, накормит, памятники на всех континентах поставят!

— Видишь, братишка, — наставительно сказал Борис. — Простая железка, и та больше тебя понимает!

— Он ведь и обидеться может, — тихо отозвался Званцев. — Это же не просто робот, это — техноморф. Ты уж мне поверь, свободное программирование мало чем отличается от воспитания ребенка.

— С вами, людьми, серьезно разговаривать невозможно, — заметил Митрошка. — Пойду с Домом радостью поделюсь.

Люди остались одни.

— Странно, — сказал Борис. — Это же все-таки машина. А ты разговариваешь с ним, как с человеком.

Званцев рассказал ему о свободном программировании, об опыте кодировки действительности в тех объемах, которые сам знал и понимал.

— Интересно, — сказал брат. — И вот с ними ты на Луне был, на Титане, так? На океанское дно спускался? Получается, что все это происходило с вами всеми? И это не программа, составленная каким-то жизнерадостным и любящим юмор программистом, а их естественное поведение?

— Именно, — сказал Званцев.

— Тогда это уже не механизмы, — задумчиво сказал Борис. — Это уже больше чем машины.

Они посидели еще немного, рассуждая о перспективах использования техноморфов, и согласились, что с ними цивилизация людей выходит на новый виток своего развития.

— Я не удивлюсь, если мы вообще всего лишь промежуточная ступень от биологического интеллекта к электронному, — мрачновато сказал Борис. — Помнишь, в детстве читали фантастические романы? Бунта машин, конечно, не будет, они просто тихо и незаметно заменят живых людей. И к звездам им легче полететь. Они никогда не устанут ждать конечной цели своего путешествия, как бы ни была долга дорога.

Солнце медленно садилось за горизонт.

Оно было огромным, багряным, оно медленно опускалось в голубоватую дымку на горизонте, а в зените — иллюстрацией к их разговору — уже высветились две робкие первые звезды. Где-то в луговом загоне протяжно мычали коровы. Медленно стихал стрекот кузнечиков в траве, слегка пожелтевшей от летнего жара.

Они сварили на костре ароматную уху, какой никогда не подадут в автоматизированных столовых. Неторопливо перекусили, выпив по две стопки холодной и вкусной водки.

— Ну что, будем спать? — спросил Борис. — Завтра рано встанем. Поведу тебя на пруд, где берут караси. Карась в сметане — это же объедение, точно тебе говорю. Таких карасей царям подавали в древности, а ты сам знаешь из истории, цари всегда были не дураки вкусно пожрать.

— Я еще немного посижу, — сказал Званцев. — Через неделю нам опять лететь на Луну. Когда еще придется вот так посидеть.

— Ну посиди, — зевнув, разрешил Борис.

Он ушел, а Званцев долго смотрел на багряную полоску горизонта, указывающую место, где село солнце. Ночное небо постепенно оживало. Помигивая бортовыми огнями, высоко в стратосфере прошел на восток многоместный космоплан. Не спеша, проплыла на запад звездочка Станции космического наблюдения, следом прочертили звездную черноту неба торопливые спутники связи. На востоке медленно всходила Луна. Желтый лунный диск повис над Землей, и трудно было представить, что где-то там, среди кратеров и цирков, голубыми куполами светятся поселения, люди делают все, чтобы спутник стал полезен своему хозяину. Они бурят скважины, добывают редкоземельные элементы и так необходимый атомной промышленности гелий-3. Они тянут линии передач от огромных гелиостанций. А в кратере Арзахель уже работает первая космоверфь, и планетолет первого класса «Радуга» уже обретает привычные очертания, обещая стать первым большим космическим кораблем, рожденным не на Земле. И вполне вероятно, что Борис прав, — некоторые из таких планетолетов поведут свободно программированные техноморфы. Сначала они станут изучать дальние планеты, потом потратят время на облако Оорта, а там, чем черт не шутит, поведут корабли к звездам. Жаль, что уже без людей. «Но, быть может, и людям найдется место у звезд?» — подумал Званцев, чья профессия до недавнего времени была чисто земной и не предполагала полетов к другим планетам, и уж тем более к звездам.

Митрошка не возвращался, видимо, остался в Доме.

А Званцев решил переночевать на веранде у брата, благо здесь стояла застеленная постель с большими мягкими подушками и было чем укрыться.

Он лег, глядя на таинственно сияющую Луну, и вдруг радостно подумал, что завтра приезжает Алена. Он уже соскучился по жене, его работа очень часто надолго отрывала Званцева от дома. А теперь им предстояло неделю провести в безделье, отдыхая и радуясь друг другу, занимаясь рыбалкой, а то и просто бродя по близлежащим лесам.

Митрошка и Дом еще ничего не знали, но Званцев уже представлял, как они обрадуются появлению в деревне Алены. Дом станет прихорашиваться, а Митрошка конечно же отправится на луг собирать для нее луговые цветы.

Об этом приятно было думать, и Званцев незаметно уснул.

А снилось ему странное: Митрошка и Дом, распустив манипуляторы на всю длину, тянули по озеру огромный бредень, сплетенный из кремниево-вольфрамовых световодов.

— Сейчас мы его ущучим! — кричал Митрошка. — Званцев, ты никогда не пробовал ихтиозаврятины? Лучше карасей в сметане, клянусь проездным билетом до Альфы Центавра!

А по берегу шла босая Алена в легком платье и с венком из желтых цветков одуванчика.

И такой это был хороший сон, что просыпаться не хотелось.

О друзьях-товарищах

Не зря Митрошка так не хотел ехать для модернизации на этот завод.

— Сволочи! — сказала Аленка. — Дураки!

Подбородок ее задрожал, и она выскочила из ангара, чтобы не заплакать при посторонних.

Званцев сам чувствовал, что его охватывает бешенство. И было от чего! На завод отправился жизнерадостный и полный любопытства техноморф, а обратно приехал обычный робот серии ТМ, способный на многое, но абсолютно ничем не отличающийся от своих собратьев. И как сказать об этом Дому?

Нашелся на заводе идиот, который очистил мозг робота от ненужного, как ему казалось, хлама, а в результате Митрошка утратил свою индивидуальность.

— Митрошка! — позвал Званцев, надеясь на чудо.

— Я — робот ТМ три тысячи шестьсот двадцать восемь, — без выражения, неживым механическим голосом сказал техноморф. — Слушаю вас, человек.

Ничего он не помнил. Ничего!

Даже о спутнике Сатурна Титане у него сохранились сухие, ничего не говорящие данные:

— Титан, спутник планеты Сатурн, открыт в 1655 году Гюйгенсом, расстояние от Сатурна 1 221 860 километров, диаметр 5150 километров, сидерический период обращения 15 суток 23 часа 15 минут. Первая высадка на Титане произведена экипажем планетолета «Рапид» в 2048 году, командир корабля Антуан Сен-Клер. Первые комплексные исследования Титана проведены в 2058 году экспедицией Хлумова. Атмосфера малой планеты состоит из азота и различных углеводородов. Разумная жизнь на Титане открыта в 2066 году вулканологом А. Званцевым с командой техноморфов.

— Ты хоть помнишь, что был одним из этих техноморфов? — вздохнул Званцев.

— Вопрос непринципиальный, модель техноморфа не имеет значения, так как техноморфы лишены индивидуальности.

— То-то и оно железный ящик! — сплюнул человек. — Тебе до Митрошки как до Москвы, если пятиться раком!

— Данный способ передвижения неизвестен, — сообщил техно-морф. — Раки в воде действительно движутся задом вперед, используя реактивный принцип движения. Оказавшись на суше, передвигаются обычным способом, используя все конечности.

Званцев сидел в ангаре и вспоминал, как они с Митрошкой удирали от человекообразных обезьян, внезапно решивших двинуться по пути эволюции, как парили в темной океанской бездне рядом с величественным храмом древней цивилизации, о которой не было ничего известно. Он вспоминал, каким хитроумным способом Митрошка отыскал затерянный в лунной пыли луноход, а еще вспоминалось, как Митрошка разрисовывал себя незабудками к приезду Алены, как искал на дне Черного моря амфору с драгоценным многовековым вином, как стаскивал деревенских коров за хвосты в единое стадо.

Слезы сами наворачивались на глаза.

«Башку ему оторвать!» — с ненавистью подумал Званцев о неизвестном программисте, который хотел, чтобы было как лучше и тем самым совершил хладнокровное убийство свободного и веселого робота.

— Митрошка, а ты помнишь, как мы удирали от вулканических бомб в отпочковавшемся кратере марсианского Олимпа? — спросил он.

— Извержение на Олимпе имело место 11 октября 2062 года, — сказал техноморф. — Предполагаемый объем выброшенного пепла и лавы составляет…

— Заткнись! — в бешенстве приказал Званцев.

Техноморф послушно умолк.

Нет, к прежнему Мирошке возврата не было. Званцев понимал это, но никак не мог избавиться от раздражения и злости. Он уже представлял себе, что скажет руководству завода. Впрочем, в чем-то он сам был виноват. Надо было отдельно указать на недопустимость каких-либо изменений в программах Митрошки. Ощущение вины рождало тоску.

Вечер прошел напряженно.

Они с Аленой не разговаривали о Митрошке, словно оба боялись затронуть эту тему, от которой становилось плохо. Оба чувствовали себя так, словно потеряли близкого человека. Никогда раньше Званцев не думал, что может так привязаться к машине. Впрочем, был ли Митрошка машиной? Званцев ловил себя на мысли, что всегда относился к роботу как к младшему товарищу — покровительственно и с некоторой долей насмешливости. И от этого тоже было нехорошо. Словно он кого-то обидел и теперь не имеет возможности измениться.

В постели Алена прижалась к Званцеву, и он чувствовал, как тихо и неровно бьется ее сердце, как она неровно сопит, пытаясь сдержать волнение.

— И ничего нельзя сделать? — тихо спросила Алена. — Это ужасно, Саня. Это ужасно.

Потом она тихо уснула, а Званцев долго смотрел в темный проем окна, в который с высоты заглядывали звезды, думал о стоящем в ангаре техноморфе, и ему опять было нехорошо. Он вспомнил, как они еще в самом начале свободного программирования разглядывали в зоопарке диких зверей и Митрошка озабоченно спрашивал:

— А пять лап у медведя бывает? А почему? Это же незаконченная симметрия. Для полной симметрии надо шесть конечностей: пять лап и голова.

— А хвост? — возражал Званцев.

— Ну какой у него хвост? — не соглашался Митрошка. — Шесть сантиметров — это разве можно назвать конечностью?

А теперь вместо Митрошки в ангаре стоял железный придурок, с которым и поговорить не о чем.

Утром Званцев был мрачнее тучи.

— Званцев, — спросил Дом. — Митрошка не приехал?

— Нет больше Митрошки, — с трудом выдавил человек. — Есть техноморф серии ТМ порядковый номер 3628. Угробили нашего Митрошку на заводе.

— Не понял? — встревожился Дом. — Его что, на переплав пустили?

— Память ему стерли, — в сердцах вскричал Званцев. — Память, понимаешь? Превратили в железный чурбачок с энциклопедическими познаниями.

— И где он сейчас? — спокойно поинтересовался Дом.

— Где-где, — начал раздражаться Званцев. — В ангаре стоит!

— Схожу посмотрю, — сказал Дом, но никуда не пошел, а просто бросил из себя тоненький световод и тот белесым червяком, извиваясь, пополз, вытягиваясь в сторону ангара.

— А чего ты так психуешь, Званцев? — удивился Дом. — Переживаешь, будто что-то очень нужное потерял.

— Может, и потерял, — угрюмо сказал человек.

— Настырный он был, — сказал Дом. — Сколько он тебя донимал?

— Да, — со счастливой улыбкой сказал Званцев. — Сколько он меня донимал!

— А уж спорил — по каждому поводу.

— И без повода, — улыбаясь воспоминаниям, уточнил человек.

— И все равно ты печалишься по нему? — удивился Дом.

— Не то слово, Дом, не то слово, — согласился Званцев.

— Да не переживай ты, — Дом на секунду замолчал. — Все будет нормально.

— Ты думаешь? — не поверил Званцев.

— Человек предполагает, а робот располагает, — непонятно сказал Дом.

Из ангара медленно выплыл ТМ-3628, оглядывая мир огромными фасеточными глазами. Заметив человека, робот закричал:

— Званцев, а где цветы? Вообще-то я к ним равнодушен, но этикет встречи требует обязательных цветов. Мог бы хотя бы одуванчиков у дороги собрать.

— Митрошка! — выдохнул Званцев.

— А ты думал! — довольно сказал Дом. — Мы еще только когда повестка на модернизацию пришла, подумали, что найдутся идиоты, которые в мозгах захотят полазить. Думаешь, зачем я у тебя блоки дополнительной памяти требовал? Мне и своей хватает. Митрошку хотел сохранить. Это у вас, людей, все по-другому, а у нас первичную запись на новую наложил, и привет от старых друзей и товарищей. Думаешь, на фига я световод выбрасывал? Для перезаписи. Званцев, ты доволен?

Прежде чем человек ответил, из дома выскочила Алена и повисла на одном из верхних манипуляторов робота.

— Митрошка, ты вернулся! Теперь с тобой все нормально?

И, повернув к мужу смущенное зардевшееся лицо, потребовала:

— Званцев, отвернись. Я Митрошку поцеловать хочу!

— Выдумаешь тоже — робота целовать! — сказал Званцев, послушно отворачиваясь.

Хорошо, что люди и роботы не умеют читать мысли, иначе бы Званцев сильнее жены покраснел. Такое облегчение и счастье он испытывал в этот момент, вам никогда его не понять. Впрочем, вполне может быть, что в этом случае я ошибаюсь.

Возвращение

От клипера, чье серебристое стремительное тело распласталось на сером пространстве посадочной полосы, к зданию космопорта медленно двигалась платформа. Издалека было трудно разобрать и даже посчитать фигурки на ней, но Званцеву казалось, что он узнает Митрошку. Дома не было видно, и это пугало, но Званцев успокаивал себя тем, что Дом техноморф особенный и на платформе ему делать было просто нечего.

Справа от Званцева расположилась группа киношников, и диктор говорил в пространство перед собой:

— Мы с вами наблюдаем посадку клипера, на котором вернулся на Землю экипаж Второй звездной. Как вы знаете, этот экипаж состоял из техноморфов, наиболее совершенных машин того времени, логика которых и способность принимать самостоятельные решения приближались к человеческим. Сейчас мы увидим первых обитателей Земли, покоривших межзвездное пространство, вблизи. Наша компания надеется, что группе удастся взять интервью у одного из техноморфов, входивших в состав экспедиции…

Платформа приблизилась, и теперь было видно, что на ней находится три техноморфа, один походил на Митрошку, если бы не странный горб на его спине.

— А Митрошки не видно, — растерянно сказала Алена. — И Дома не видно.

Платформа опустилась на бетон, и техноморфы сошли с нее.

Их сразу же окружили работники космопорта и ученые, встречавшие экспедицию.

— Званцев, ты же можешь пройти? У тебя есть такое право? — спросила жена.

— Подожди, — нетерпеливо дернул плечом Званцев.

Из толпы людей и машин на взлетной полосе выбрался техноморф со странным горбом на спине.

Он оглядел площадки, на которых толпились люди, и двинулся вперед.

Оказавшись перед Званцевым, техноморф остановился.

— Званцев, ты что, не узнаешь? — спросил техноморф. — Я смотрю, без цветов, без плакатов с поздравлениями… Здравствуй, Аленка!

Голос у техноморфа был каким-то дрожащим, плывущим.

Только теперь Званцев увидел то, что сразу не бросалось в глаза. Левая сторона корпуса техноморфа была словно изъедена странной коростой. Так мог бы выглядеть рафинад, если бы его на мгновение окунули в горячую воду. Сегменты левого верхнего манипулятора были оплавлены, а светился всего один зеленоватый глаз.

— Я же говорил, что вернемся, — сказал Митрошка. — Одиннадцать лет туда, одиннадцать лет обратно… Только вот в системе немного задержались. Званцев, чего молчишь? Ты что, не рад?

Киношники уважительно смотрели на их встречу со стороны. Званцев не сомневался, что они все снимают.

— Досталось вам там, — сказал он. — Что у тебя с голосом, Митрошка?

— Ерунда, — сказал робот. — Помнишь, я в твою честь планету назвать обещался? Так есть там планета Александрия, Званцев. Красивая, только очень уж неприветливая. Понимаешь, там в атмосфере блуждающие плазменные поля. Ну, не убереглись.

— А где Дом? Он что, остался на орбите? — спросил Званцев, не решаясь как-то проявить обуревающие его чувства. Ему хотелось обнять Митрошку, но он стеснялся окружающих их людей.

— Зачем на орбите? — сказал Митрошка. — Со мной он, со мной. Представляешь, Званцев, почти двенадцать лет его на себе таскаю, — он похлопал себя по нелепому горбу. — Раньше он нас катал, а теперь на мне полностью отыгрался. — И пояснил специально для Званцева: — Понимаешь, корпус уж больно неприглядно выглядел и никакой реставрации не подлежал. А переписать его к себе у меня места не хватало. Да и он воспротивился. Хочу, говорит, хоть малой частью своей домой вернуться. Два дня его мозги демонтировал и еще сутки на себе крепил. А ему понравилось! — он шлепнул себя по горбу и спросил: — Дом, ты признайся, понравилось тебе ездить на мне?

— Привет, Званцев, — сказал Дом. — Здравствуй, Алена. Вы этого придурка не слушайте, он и за двадцать лет ни капельки не изменился. Ты же помнишь, Званцев, как я корпус любил. Я ведь такие трансформации мог, другим и не снилось.

Без динамиков голос Дома казался совсем слабым.

— Мы тебе коллекцию камней привезли, — сказал Митрошка. — Твоя коллекция рядом с ними вообще смотреться не будет. И еще мы привезли фильм о планете. Званцев, ты будешь потрясен! Ты когда-нибудь видел коллоидную лаву? А обратные извержения?

— Я больше вам рад, — возразил человек.

— А тебе, Аленка, мы коллекцию бабочек привезли, — сказал Митрошка. — Если ее, конечно, эти умники из Академии наук не отберут.

— Черт с ней с коллекцией, — горячо сказал Званцев. — Как я рад, что вы вернулись, ребята! Если бы вы знали, как я рад!

Митрошка полуобнял гибким манипулятором за плечи Алену.

— Нет, Званцев, — сказал он, — больше я с Земли ни ногой, пусть даже не уговаривают. Пойду в пастухи. Помнишь, я все хотел к твоему брату в пастухи наняться? Вот теперь я это окончательно решил. Кстати, как там ихтиозавр поживает? Рыбачки его еще не выловили?

— Он сам кого хочешь выловит, — сказал Званцев. — Вам уже определили программу на ближайшие дни?

— Мы сами ее определили, — сказал Митрошка. — Как-никак герои космоса, покорившие ледяное межзвездное пространство. А программа, Званцев, проста: Дому надо новое тело дать, хватит ему на мне ерзать, надоел уже за одиннадцать лет. Мне ремонтно-восстановительные работы провести надо. Понимаешь, Званцев, у нас техотдел при приземлении накрылся, под плазменный поток попал. А тут еще мне не повезло, узел трансформаций навернулся. Пришлось работать в неудобной конфигурации.

— Не хнычь, звездный герой, — сказал Дом. — Другим еще больше досталось.

— Только не тебе, — парировал Митрошка. — Тебе инвалидность ничего кроме пользы не принесла, одиннадцать лет на чужих плечах просидел! Ладно, восстановимся, я на тебе покатаюсь!

— Мы просим извинить нас, — сказал молоденький диктор, — вы бы не могли сказать пару слов нашим зрителям? Мы представляем Первый канал, вас услышат миллионы людей, мы думаем, у вас есть что сказать им!

— Сказать? — Митрошка повернулся к диктору. — У нас есть что сказать зрителям, уж в этом можете не сомневаться.

— Митрошка, Митрошка, — предостерегающе пробормотал Званцев.

— Не бойся, Званцев, — успокоил человека робот. — Я пошутил. Дайте флэшку, я вам фильм об Александрии скатаю, зритель может увидеть все своими глазами.

— Какую флэшку, Митрошка? — сказал Званцев. — Ты что думаешь, технический прогресс двадцать два года топтался на месте?

— Ну, я не знаю, — сказал Митрошка.

Из горба выдвинулся тонкий, голубовато вспыхивающий световод.

— Дайте камеру, — попросил Дом. Ощупал ее световодом, пробормотал: — Ничего особенного, сейчас я вам скачаю, — и подсоединился к одному из входов камеры.

— Слушай, Званцев, — с ноткой тревоги спросил робот. — А мы не устарели? Сам говоришь, что прогресс на месте не стоял!

— Ну как вы можете устареть? — успокоил его человек. — Сам подумай, покоритель межзвездного пространства, это ваши тела могут устареть, так их и поменять недолго. Как существа, обладающие разумом, вы же практически бессмертны.

— А я что говорил? — ободрился Митрошка. — Так вот, Званцев, откладывай все дела на потом. Поможешь нам с Домом в реставрации, а потом — на отдых, в деревню.

— Пару слов для зрителей! — напомнил о своем существовании диктор.

— А что я могу сказать? — нахально спросил Митрошка. — Конечно, мы рады нашему возвращению. Мы вернулись и принесли сообществу людей и техноморфов новые знания о Вселенной. Кстати, Первая звездная уже вернулась?

— Нет, — сказал диктор.

— Значит, им не повезло, — сделал вывод Митрошка. — А нам повезло и мы этому безумно рады. Здравствуй, Земля!

И, уже не обращая ни на кого внимания, он приподнял Алену в воздух, изувеченным щупальцем подхватил Званцева под руку и поинтересовался:

— А что, Званцев, кафе для техноморфов на Земле уже открыли? Я бы не против пропустить рюмочку-другую за наше относительно благополучное возвращение домой.

Царицын,

18 марта 2006 года — 28 апреля 2007 года

Поезд в один конец

Откровенно хулиганское повествование о смысле жизни и дорогах, которые мы выбираем

Я чувствовал, что никогда

Не будет облика у бога,

И что у нас одна дорога…

А. Леонтьев

Глава первая

Таганцев и внутренний голос

Вот порою живешь и не знаешь, что в мире происходит. А все почему? Все потому, что уткнешься в кусок земли, именуемый малой родиной, и ничего тебя больше не волнует. Есть у меня знакомый писатель, так тот взял и на даче поселился. Что же вы думаете? Иногда полезно встряхнуться, плюнуть на все и поехать куда-нибудь развеяться — в море кости пополоскать или внести свою лепту в туристические хаджи, у пирамид или у Стены плача сфотографироваться. Удивительное дело — Таганцев семь последних лет сидел на одном месте и никуда ему не хотелось, а тут вдруг внутренний голос в душе ожил и скомандовал: «Ваня, хорош на стуле штаны протирать! Иди за билетом!»

— Это еще зачем? — попробовал спорить Таганцев.

— Мохом зарастаешь, — сообщил внутренний голос. — Посмотри на себя! Иди бери билет до Владивостока!

Во Владивостоке Таганцев никогда не был, ежедневная работа не отягощала его плечи непосильным грузом, да и к внутреннему голосу Таганцев прислушивался внимательно. Было ведь чего скрывать, когда перед свадьбой внутренний голос сказал предостерегающе: «Ванька, смотри!». Но Таганцев к нему не прислушался, он влюбленными глазами смотрел на свою будущую жену. И что в результате получилось? С женой он разошелся шесть лет назад по причине психологической несовместимости. Жене любила погуливать, а Таганцеву это не нравилось. Через некоторое время выяснилось, что бросать погуливать жена не собирается, а вот побои, которые ей мягко и ненавязчиво, как это и полагается интеллигентным людям, причинял Таганцев, ей ужасно не нравились. Собственно говоря, Таганцеву размахивать руками было тоже не по душе. А что прикажете делать, если меры воспитательно-психологического характера были использованы в полной мере, а положительного результата не дали? Сердце не камень, нервы тоже не стальные канаты.

Жена сказала, ну натура у меня такая, как ты не можешь понять? Таганцев вздохнул и сообщил, что он тоже иначе не может. Раз натура такая, то должна воспринимать меры физико-воспитательного характера как кару, если хотите, возмездие за блудливые похождения. На этом совместная жизнь, которая длилась почти тринадцать лет, закончилась, и Таганцев остался, как это говорят, при своих интересах. И жена осталась при своих интересах, но с дочерью и исполнительным листом.

После неудачного совета внутренний голос больше молчал, обиделся, наверное, на невнимательность Таганцева, если и говорил чего, так словно через губу сплевывал — мол, я сказал, а дальше твое дело.

А сегодня он вдруг сказал весело и энергично:

— А ну, дуй за билетом!

— Это куда я должен ехать? — удивился Таганцев.

— Во Владивосток, — сказал внутренний голос.

— И что мне там делать? — еще больше удивился Таганцев.

— Ванька, ты опять за свое? — прибавил жесткости голос.

И Таганцев поехал на вокзал покупать билет в совсем ненужный ему город Владивосток. Билеты были дорогие, да и дорога занимала больше недели, проще было бы смотаться в этот самый Владивосток на самолете, но внутренний голос настаивал:

— Только поездом!

Деньги у Таганцева были, он играл потихонечку на бирже. Одни акции скупил, другие продал, деньги не бог весть какие, но копеечка к центу и на черный день потихонечку набегало, да и на хлеб с маслом хватало, а если говорить честно, то еще и на любимый виски Таганцева оставалось. Не бедствовал Таганцев, бутылки не собирал, что и говорить.

— Ну и что дальше? — полюбопытствовал Таганцев, когда вышел из железнодорожного вокзала с билетом в руках.

— Как это что? — удивился внутренний голос. — Домой иди, вещи собирай!

Произошедшее было совсем не в характере Таганцева. По натуре он был домосед, его в Выборг было не вытянуть, к другу в Сосновый бор он шесть лет собирался, да так и не собрался, а тут — нате вам! — билет до Владивостока. И самое главное, Таганцев совершенно не представлял, зачем он туда едет и надолго ли.

Уже дома, собирая чемоданчик в дорогу, Таганцев спрашивал себя, не свалял ли он крупного дурака, поддавшись внутреннему голосу. Был ведь однажды случай с его приятелем Вадимом Сергеевым. Попал он в компанию, пить совершенно не хотел, ну, просто не лезли ему в горло ни водка, ни пиво. И тут внутренний голос сказал Сергееву: «Да что там, Вадик, с одной стопочки еще никогда и ничто ни с кем не случалось. Пригубь, а то ведь ребят обидишь!» Сергеев и пригубил. Пригубил раз, другой, а очнулся в вытрезвителе без бумажника, сотового телефона и с синяком в половину лица. Дежурный мент потом сказал, что так удариться нельзя, а вот ударить могли запросто, предположительно ногой, обутой в лыжный ботинок нестандартного размера. А штраф назначили такой, что даже внутренний голос сдавленно ахнул и мысленно обхватил руками голову.

Таганцев собирал чемодан, укладывал в него носки и нижнее белье, а память услужливо выбирала из воспоминаний и другие неприятные истории, связанные с внутренним голосом, в рвении своем даже до бесчисленных анекдотов добралась. Внутренний голос пытался ей возражать, но память внутренний голос не слушала, знай гнула свое! Вспомнила, как знакомый Таганцева Гена Зайчонок ногу сломал, прыгнув с балкона, когда его жена в квартире заперла. «Да тут невысоко, — ободрял его внутренний голос, — всего третий этаж». А взять эту некрасивую историю с сантехником Гаджикулаевым, который жил в том же подъезде, что и Таганцев, только на первом этаже? Поссорился он с клиентом, которому унитаз ремонтировал. Клиент орет, замахивается, слюной на Гаджикулаева брызжет. Тут Гаджикулаеву внутренний голос возьми и посоветуй: «А ты этого гада за задницу укуси!» Сантехник так и поступил. А чем дело закончилось? Двухнедельным пребыванием в психушке оно закончилось, и это еще очень хорошо, в народном суде за членовредительство отвечать не пришлось, и моральный ущерб этому хмырю возмещать тоже не пришлось — чего возьмешь с человека, который находился в невменяемом состоянии?

— Нюни не распускай! — посоветовал Таганцеву внутренний голос.

— Да я и не распускаю! — с некоторой горячностью отозвался Таганцев. — Понять не могу, за каким чертом я туда еду?

— Давно пора свою страну посмотреть, — сказал внутренний голос. — Вот ты когда-то в Финляндии был, в Швеции три раза, в Польшу два раза ездил, а где Чита или Новосибирск находятся, знаешь? Кедры когда-нибудь видел? В Тихом океане ноги мочил?

Кедры Таганцев никогда не видел, но особенно по этому поводу не расстраивался. А насчет того, чтобы в Тихом океане ноги намочить… Ну мочил их он, и неоднократно, в Балтийском море, трудно было надеяться, что эта процедура чем-то отличается от тихоокеанской.

— Людей интересных увидишь, — сказал внутренний голос. — В народной гуще побываешь. Ты ведь даже не представляешь, чем этот самый народ пахнет!

Чем народ пахнет, Таганцев прекрасно знал, поэтому в народную гущу лезть и пропитываться народным духом у Таганцева желания никогда не возникало.

«Ладно, — легкомысленно сказал он себе. — Можно и поехать. Посмотрю на людей, люди на меня посмотрят. С интересными попутчиками в дороге пообщаюсь. А быть может — чем черт не шутит! — может, и любовь новую встречу. Ведь сколько фильмов показывали, когда он или она встречали в дороге свою единственную или своего единственного». Таганцев фильм «Вокзал для двоих» очень уважал, он считал, что все в жизни бывает как в кино. Иначе откуда же сценаристы идеи берут?

— Какая любовь? — вздохнул внутренний голос. — Ты на себя в зеркало посмотри! Открою тебе тайну, Ваня, есть на земле определенные узлы, появление в которых меняет личные качества человека и определяет его судьбу. Когда в таком месте оказывается даровитый или наделенный талантом человек, он выигрывает безнадежное сражение, основывает династию, создает гениальную книгу или пишет не менее гениальную картину, ваяет, лепит, создает научные теории, делает открытия.

— А я что, династию буду основывать? Цзинь или Тан?

— Ванька, — сказал внутренний голос. — Молчи, не буди во мне зверя. Собирай чемодан.

Глава вторая

Отъезд Таганцева

Вопреки опасливым ожиданиям Таганцева, поезд оказался чистеньким, и пахло в нем хлоркой и стиральным порошком, но глаза не резало, и это внушало надежды. Обычно в наших поездах белье выдают серое и влажное, матрасы, на которых приходится спать, покрыты желтыми пятнами, навевающими нехорошие мысли об их происхождении. А тут можно было даже ожидать чая. И проводница была не прожженной мымрой, прошедшей Крым, рым и медные трубы, а довольно миловидной русоволосой девицей в сером костюмчике с мини-юбкой, белой сорочке и в черном галстучке. Туфли, правда, были на низком каблучке, так ведь понимать надо, сколько ей за сутки приходится гойдаться по вагону, на шпильках она быстро бы сомлела.

Проводница проверила у Таганцева билет, заглянула в паспорт и пропустила в вагон.

Вагон встретил нашего путешественника задорной песней известного барда Михаила Смотрова:

Пускай лежит себе и тлеет,

Пускай уходит глубже в наст —

Никто на свете не умеет

Лежать в могилах лучше нас…

Веселенькое начало!

В купе Таганцев вошел первым, остальные задерживались, а быть может, даже еще не купили билет. Таганцев распихал вещи под сиденье и порадовался тому, что у него нижнее место, а потом быстро помолился, чтобы верхние места не достались какому-нибудь старичку, а тем более дамочке. Старички просят поменяться местами по причине своей немощи, а дамочки хотят того же исключительно вследствие своей принадлежности к женскому полу. Поэтому хотелось, чтобы верхние места достались молодым людям, но не развязным, которые принимаются пить водку и дерзить старшим, едва оказавшись в вагоне, а воспитанным и интеллигентным ребятам, желательно в очках и с детства чурающимся физической культуры и уличных потасовок.

Шло время, но в купе никто не заходил. Таганцев уже нетерпеливо поглядывал на часы, до отхода оставалось пять минут, появилась возможность хоть часть пути проехать в гордом одиночестве, читая книгу или просто листая иллюстрированный журнал, заготовленный на поездку.

Но он не угадал.

Поезд уже тронулся, и за окном поплыли родные знакомые пейзажи, когда дверь в купе распахнулась и ввалился полный мужчина с большой дорожной сумкой и небольшим саквояжиком в одной руке и клетчатым носовым платком в другой.

— А вот и я! — возвестил мужчина, как это обычно делают цирковые клоуны.

— Рад за вас, — с некоторой сухостью в голосе сказал Таганцев. Ну не должен ведь он был бросаться незнакомцу на шею!

Мужчина поставил сумку рядом со столиком, сел, вытирая пот с лица платком.

— Будем знакомиться, — сказал он. — Иван Александрович.

— Иван Федорович, — представился Таганцев.

— Тезки, значит! — радостно вскричал попутчик. — Прекрасно, прекрасно… Далеко путь держите?

— Во Владивосток, — сказал Иван Федорович.

— Далеко, — посочувствовал Иван Александрович. — Я ближе. В командировку?

— По делам, — сухо сказал Таганцев.

Попутчик его был типичным пикником, как их описывают психологи. Полный, веселый, жизнерадостный, всегда готовый подхватить чужую шутку. Чувственные губы говорили о чревоугодии и определенной тяге к противоположному полу. Наметившееся брюшко свидетельствовало, что Иван Александрович ведет спокойный образ жизни, а работа у него преимущественно сидячая, обещающая в ближайшем будущем некоторое ожирение и обязательный геморрой. От таких людей, как правило, неприятностей не бывает, чего Таганцев втайне опасался.

Дверь в купе отодвинулась в сторону, вошла проводница, проверила и забрала билеты. «Чай будете пить?» — спросила она. «Попозже», — сказал Таганцев. «Белье брать будете?» — «А что, не берут?» — удивился Таганцев. «Разные люди бывают, — сказала проводница. — Тридцать два рублика за комплект и по шесть рублей за стакан чаю, если будете заказывать».

За окном уже проплывали окраины города, пошел лес, отгороженный от железной дороги низенькой железной оградой, у железнодорожного полотна несколько женщин в оранжевых куртках дорожных рабочих несли на могучих плечах рельсу. Суетливый мужичонка в такой же куртке показывал, куда надо рельсу отнести. С женщин, что ровным строем выступали, почти не сгибаясь под тяжестью рельсы, можно было рисовать картину. Это почувствовал и Иван Александрович.

— Каковы? — с ласковым изумлением и нежным восторгом, почти переходящим в экстаз, сказал он. — Коня на скаку остановят, в горящую избу войдут!

— Пьете уже?

В купе без стука вошел хмурый озабоченный милиционер. Из-за его широкой спины выглядывал второй — молоденький и робкий, судя по поведению — стажер.

— Что вы, товарищ милиционер, — сказал Иван Александрович, задвигая судорожным движением ноги сумку дальше под стол. — Женщинами любуемся.

Милиционер подозрительно глянул в окно, но процессия женщин, торжественно несущих рельсу к месту будущего ремонта, осталась далеко позади, а за окном расстилался чисто производственный пейзаж — бетонная площадка, на которой неравномерными кучами было насыпано что-то черное, напоминающее одновременно гумус и антрацит.

— Шутить изволите, — сухо выплюнул милиционер. — Документики попрошу предъявить.

Паспорта он разглядывал так, как этот делает неграмотный человек, впервые в жизни открывая букварь. Потом переписал данные в специальный блокнот, вернул паспорта пассажирам, отдал честь и с тоскливой подозрительностью посмотрел на пустой столик, еще раз козырнул и вышел. Слышно было, как он стучится в следующее купе.

За ним пришла проводница, принесла комплекты белья. Белье выглядело белоснежным и совершенно сухим, что порадовало Таганцева.

— А в самом деле, не принять ли нам по пятнадцать капелек молочка от бешеной коровки? — поинтересовался попутчик, вопрошающе поднимая брови и искусительно глядя на Таганцева. — За знакомство, так сказать, а?

Молока от бешеной коровки Таганцев никогда не пробовал, поэтому он только нерешительно пожал плечами. Оказалось, что бешеная коровка дает чистый самогон, от которого перехватывало дыхание. Самогон этот был налит у Ивана Александровича в объемистый термос, поэтому сохранял ледяную температуру и ломил зубы.

По вагону прошел слепой в черных очках, профессионально разбрасывая на столы реализуемую продукцию, оказавшуюся примитивной порнографией низкого качества. Следом прошла коробейница с иллюстрированными журналами, в которых эта же порнография присутствовала, но несравненно более высокого качества. В проходе стоял милиционер и неодобрительно смотрел на обоих. Но коробейница гордо прошла мимо, поскольку у нее все документы на торговлю были выправлены, а слепой, похожий неуловимо на кота Базилио, остановился, о чем-то беседуя со стражем закона, а потом незаметным движением вложил в расстегнутый карман рубашки милиционера купюру непонятного достоинства. Милиционер похлопал его по плечу, и слепой отправился дальше продвигать искусство обнаженной натуры в пассажирские массы.

Вслед за продавцами обнаженной натуры прошли двое странных бледных мужчин в глухих одеяниях с треугольными капюшонами, отчего одеяния были похожи на монашеские рясы.

— А не углубить ли нам наше знакомство? — лукаво поинтересовался Иван Александрович, похлопав рукой по гладкому боку объемистого термоса.

Таганцев показал глазами на выход.

Попутчик его понял.

— Пустое, — сказал он. — Не стоит волнений. Они сейчас в другой вагон уйдут.

И действительно, вскоре милиционеры перешли в соседний вагон, а знакомство было углублено. Поезд стучал колесами, увозя Таганцева в неведомую и опасную даль, и ему вдруг в голову пришла странная мысль. «А ведь он меня спаивает, — подумал Иван Федорович, глядя на попутчика, который, постелив на столике газету „Советский спорт“, трудолюбиво и любовно, словно выпиливал что-то, пластал на ней сырокопченую колбасу и пармезан. Он накладывал пластинки сыра и кружки колбасы на тоненькие ломтики турецкой булки, превращая мучное изделие в гастрономический деликатес. Копченое сало попутчик порезал отдельно. — Двести граммов за полчаса, а ведь еще Питер за горизонтом не скрылся!»

Внутренний голос укорил: «Мнительный ты, Сидор! Хороший человек, прекрасный собеседник… К чему такая гнусная подозрительность?»

— Футбол смотрите? — поинтересовался Иван Александрович и, не дожидаясь ответа, горячо заявил: — А я болельщик со стажем. «Зенит» в этом году, а? Ну разве так можно? Набрали варягов в команду, бешеные деньги им платят, а где игра? Нет ее, нет! «Спартак» их на прошлой неделе порвал, смотреть было стыдно!

Неизвестно, сколько бы он развивал футбольную тему, к которой Таганцев был совершенно равнодушен, но Ивана Александровича прервал стук в дверь.

На пороге стоял еще один попутчик.

Невысокий, смуглолицый, с легкой небритостью на щеках, он совершенно точно отвечал определению «лицо кавказской национальности». Его одновременно можно было посчитать армянином, грузином, дагестанцем, аварцем, осетином, ингушом и даже — упаси Боже! — чеченцем. В руке он с видимым напряжением держал огромную сумку.

— Добрый день! — с мягким акцентом и некоторой гортанностью пожелал он.

Кавказец закинул сумку наверх, едва не рухнув под ее тяжестью в проем между полками, разулся и торопливо залез наверх. Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок и по-покойницки скрестив руки на груди, потом, видимо закончив молиться, достал откуда-то карманного формата книжицу и принялся сосредоточенно ее изучать.

Иван Александрович подмигнул Таганцеву.

— Эй, друг, — позвал он. — Выпить хочешь?

Кавказец вздрогнул. Налитые ужасом глаза его уставились на Ивана Александровича.

— Не могу, — сказал сын гор. — Магомет не разрешает.

— Это ты брось, — строго возразил Иван Александрович и даже погрозил кавказцу указательным пальцем правой руки. — Коран виноградное вино пить запрещает. Где там хоть слово о хлебной водке? Тебя как зовут?

— Ахмед, — представился кавказец и отложил книжку.

— Слезай, Ахмед, знакомиться будем, — сказал Иван Александрович и хлебосольным жестом обвел стол.

Ахмед нерешительно спустился вниз, некоторое время с ужасом смотрел на колбасу, потом извинился и, зажав рот рукой, выбежал из купе.

— К Магомету побежал, — благодушно заметил Иван Александрович. — Разрешения спрашивать!

— В колбасе же свинина, — объяснил Таганцев. — А мусульмане свинину не принимают.

— Тоже Магомет запретил? — пошутил Иван Александрович и наполнил стаканчики.

— Пьете? — в купе озабоченно заглянул давешний милиционер.

Отпираться было бы глупо.

— Я бы тоже выпил, — признался милиционер, с достоинством принял стаканчик, медленно выцедил его и, уже не спрашивая разрешения, взял с газеты бутерброд с колбасой.

— И часто вы так ездите? — поинтересовался Иван Александрович, вновь наполняя стаканчик, но уже для себя.

— Часто, — сдавленно сказал милиционер, тщательно пережевывая бутерброд. — Начальство требует… Чтобы теракты не случились… Разные сволочи ездят, от них всего можно ожидать, — милиционер прожевал бутерброд, и голос его стал более внятным. — Про «Невский экспресс» слышали?

— Ясно, — качнул головой Иван Александрович. — Еще по одной?

— Не могу, — с сожалением в голосе и в глазах отказался милиционер. — Служба! Вы тут тоже поглядывайте. Если чего подозрительное заметите, только свистните, мы в соседнем вагоне базируемся.

И ушел, два раза оглянувшись.

Иван Александрович и Таганцев выпили еще по одной, но уже исключительно ради того, чтобы называть друг друга на «ты». Кавказца все не было. Иван Федорович встал, потянулся и взял с постели Ахмеда брошенную им книжку. Книжка была неинтересная, чисто техническая, называлась она «Справочник подрывника». «Надо же, — подумал Таганцев, возвращая книжку на место, — на вид невзрачный, а какую интересную специальность человек имеет».

Сутки первые

Повествования о путешествии надо измерять не в главах, а в сутках.

Долгое совместное пребывание в замкнутом пространстве способствует откровенности. Ранее незнакомые люди рассказывают порой друг другу такое, что никогда бы не рассказали даже родственникам и близким. И это понятно, родственники и близкие с тобой остаются и не преминут укорить тебя тем, что узнают в результате твоей собственной излишней болтливости, а незнакомый собеседник из числа попутчиков сегодня тебя слушает, а завтра слез с поезда и растворился на необъятных просторах родины, и никогда ты его больше не увидишь. А выговориться иной раз ой как хочется!

Именно это и происходило с нашими героями, чему в немалой степени способствовало распитие содержимого термоса.

Как водится, поговорили о политике. Иван Александрович поведение нового президента не одобрял, впрочем, ему и старые не нравились, начиная с Горбачева.

— Ну сам посуди, — горячо говорил он, сверкал глазами и хватал Таганцева за плечо. — Страну развалили? Факт! Цари собирали, Сталин собирал, а эти суки профукали не за ломаный грош!

— Это ты правильно говоришь, — соглашался Таганцев. — Не за ломаный грош!

— А я бы так с ними, — продолжал горячиться Иван Александрович. — Профукал страну — к стенке!

— Ну, это ты слишком круто берешь, — не соглашался Иван Федорович. — Зачем же сразу к стенке? Можно и на лесоповал!

— Футбол! — простонал попутчик. — Какой был футбол! Киевское «Динамо», тбилисская команда, «Спартачок» московский, «Пахтакор»! А игроки? Дасаев, Папаев, Мунтян, Гуцаев! Имена! Сгубили, гады, футбол, под корень вырезали! И что им за это? Ордена да медали дают!

Спохватившись, плеснул в стаканчики из термоса.

— Не-ет, мало им лесоповала! Вот стенка — в самый раз!

— Странные у тебя, Ваня, рассуждения, — удивился Таганцев. — Работаешь где?

Иван Александрович осекся. Долго и внимательно он разглядывал собеседника Таганцева, с сомнением пожевал губами и сказал:

— Мне бы не очень хотелось распространяться об этом, но ты мне внушаешь доверие. Истребителем вампиров я работаю, Ваня, истребителем вампиров! Как вышел на пенсию — так и избрал стезю.

Таганцев внимательно глянул на собеседника. Нет, на сумасшедшего он ни капельки не походил. Глаза спокойные, не блестят лихорадочно, лицо не дергается, спокойное лицо, полное достоинства и даже некоторой обиды на то, что собеседник не верит.

Истребитель вампиров легко поднялся.

— Не веришь? — с пьяной обидой спросил он. — И зря, между прочим, не веришь, Ваня!

Встав на постель, легко потянул сверху свой чемоданчик, поставил его на стол и открыл.

— Мой арсенал, — с гордостью сказал он. — Можно сказать, еду во всеоружии. Нет, ты смотри, смотри, это ведь крайне любопытно, такие вещи редко кто видит! Вот мой верный «Байкал», не волнуйся, разрешение на него у меня имеется, все оформлено по закону. А что пули серебряные, так это уже моя личная блажь, ну нравятся мне блестящие вещички. Видишь, каждая пуля, каждый патрон помечен крестиком. Освящены в саратовской церкви Трех Святителей отцом Константином. И это немаловажная деталь, особенно если учесть, что церковь эта благословенная находится аккурат близ Лысой горы, можно сказать, форпостом является. А здесь, — в голосе Ивана Александровича просквозила нескрываемая нежность, — здесь у меня колышки. Разные колышки — терновые, осиновые, из колючего боярышника. К ним прилагается молоток. О назначении сих предметов нетрудно догадаться. Догадался, правильно я говорю, Иван Федорович?

— Н-ну, пожалуй, — нерешительно согласился Таганцев, все еще не понимая, шутят с ним или все-таки говорят всерьез. Сказанное походило на изощренную шутку, но говорил попутчик вполне серьезно и даже немного торжественно.

— Ну, тут у меня разные мелочи, — сообщил Иван Александрович, — связочки чеснока, вампиры чеснок очень не любят, можно сказать, на дух не переносят! А это вот крестики для спасения тела и души…

Дверь отодвинулась, и в купе проскользнул Ахмед.

— Ну как Магомет? — поинтересовался истребитель вампиров, меняя тему. — Разрешил?

Ахмед неопределенно помотал головой, полез наверх и затих там. Слышно было, как он листает на своей полке «Справочник подрывника».

— Ну что, — поинтересовался Иван Александрович. — Поспим маленько? По сорок минут на каждый зуб?

Если учесть, что зубы у Таганцева были в относительной целостности, то поспать ему предлагалось достаточно долго — десять с половиной часов, если учитывать и то, что осталось от корня с левой стороны.

Но выпитая водка требовала немедленного отдыха.

Таганцев постелил себе и прилег на постель, закинув руки за голову. Уснуть он не мог, кавказец постоянно возился на полке, вжикал замком-молнией на своей сумке и каждые двадцать-тридцать минут выходил из купе. «Наверное, съел чего-нибудь, — лениво пожалел Таганцев Ахмеда. — А может, в вагоне-ресторане по ошибке свинину заказал и оскоромился. Ишь, как его выворачивает!»

Иван Александрович тоже ворочался, похоже, беспокойный кавказец достал и его.

— Слушай, Ваня, — не выдержал Таганцев. — Ты спишь?

— Уснешь здесь, как же! — злобно отозвался истребитель вампиров.

— И многих ты это? Ну, сам понимаешь…

— Ты знаешь, ни одного пока, — признался истребитель. — Стою, понимаешь, над пропастью во ржи. Нашему бы чурке колышек в задницу забить! — помечтал он. — И ходит, и ходит… Туда-сюда, туда-сюда…

— Может, в вагон-ресторан сходим? — предложил Таганцев.

— А зачем? — удивился истребитель вампиров и сел. — У нас еще есть!

— Он у тебя бездонный, что ли? — удивился Иван Федорович.

— Ты на размеры не гляди, — гордо сообщил Иван Александрович. — Ты думаешь, это термос? Нет, брат, это уникальный прибор. Он у меня устроен так, что алкогольные жидкости отбирает из окружающей среды.

— Это как? — вскинулся Таганцев.

— В любом помещении он сразу проводит разведку, и если где-то есть алкогольсодержащая жидкость, прибор этот сразу устанавливает с необходимой емкостью связь по закону сообщающихся сосудов. Но сообщается с этой емкостью так, что в емкости убывает, а в нашем приборе прибывает. А сегодня кто-то в вагоне самогон везет качественный.

— Так это вроде воровство получается, — после некоторого молчания сказал Таганцев.

— Ну, какое же это воровство? — засмеялся компанейский попутчик. — Это, Ваня, научное открытие, равное по своему значению сверхпроводимости! Погоди, когда о нем станет известно, изобретатель Нобелевскую премию получит. Жаль, что пока изобретение нельзя обнародовать.

— Пожалуй, — задумчиво признал Иван Федорович, моментально прикинувший печальные социальные последствия в случае запуска прибора в массовое производство.

Вернулся Ахмед. Посидел немного у себя наверху, опять повжикал «молниями» на сумке, спустился и вышел из купе.

— Шустрый, — неприязненно вздохнул Иван Александрович, глядя кавказцу вслед.

С верхней полки упал листок. Таганцев поймал его на лету. На листке виднелись какие-то расчеты, сделанные корявым почерком.

— Первый вагон, — вслух прочитал Таганцев, — шесть кусков, второй вагон — три куска, третий вагон — 4 куска…

— Что это? — спросил Иван Александрович.

— А, — беспечно махнул рукой Таганцев. — Наш попутчик мыло распределяет.

— Туалетное? — удивился истребитель вампиров.

— Хозяйственное, — вздохнул Таганцев. — И кому это барахло в дороге понадобилось?

— А он что, мылом в поезде заведует? — поинтересовался Иван Александрович.

— Да откуда я знаю? — с досадой сказал Таганцев. — Только мыла у него этого завались.

— А ты откуда знаешь? — опять удивился Иван Александрович.

— Да и я, честно говоря, позаимствовал у него кусочек, от копченого сала руки отмывал, — признался Таганцев.

В купе заглянула проводница.

— Чай будете? — поинтересовалась она.

— Попозже, — сказал Таганцев.

— Вот это правильно, — кивнул Иван Александрович. — Чай не водка, много не выпьешь.

— Это верно, — сказал нежданно подошедший милиционер и потер ру-ки. — Ну, посошок на сон грядущий? Меня, кстати, Спиридонычем кличут!

— Очень приятно, — светски сказал Иван Александрович и поинтересовался: — А второй где?

— Ему нельзя, — сказал милиционер Спиридоныч. — Организм еще молодой и неокрепший, да и службу надо кому-то нести.

Пить заказанный чай Таганцеву так и не пришлось. Зато ночью он не вставал, простатит свой не тешил и сновидений не видел. Кавказец Ахмед, который всю ночь шнырял по вагонам, его тоже не беспокоил.

Таганцев даже стука колес не слышал и покачивания вагона не чувствовал. Тот, кто часто ездит в поездах, знает, что это совсем неплохо. Сон, который ему снился в эту ночь, был странен и непонятен, словно авторское кино, которое так любят снимать начинающие режиссеры. Впрочем, сон этот не влияет на наше повествование, и потому мы его опустим.

Сутки вторые

Утреннее пробуждение находится в прямой зависимости от того, как ты провел предыдущий день, а главное — вечер. И совершенно неважно, где ты просыпаешься — дома, на даче, в палатке, в гостинице, вытрезвителе или поезде. Самочувствие остается неизменным, если ты перебрал, то, просыпаясь, чувствуешь гадкую сухость во рту, сердце учащенно бьется, руки и ноги плохо повинуются тебе, а в голове бьется одна-единственная мысль: неужели это и в самом деле было необходимо. И ты даешь себе клятвенное обещание покончить с одолевающим тебя пороком, но самое странное — веришь этим клятвам, вполне серьезно полагаешь, что справиться с тягой к зеленому змию легко, вот тебе уже совершенно не хочется и никогда не захочется впредь.

И все-таки в поезде просыпаться труднее.

В туалет стоит хмурая, переминающаяся с ноги на ногу очередь, слышны истерические возгласы: да что он там, спит? Зубы можно и позже почистить!

Таганцев пережил мучительно долгую очередь, привел себя в порядок, а когда вернулся в купе, там сидел озабоченный милиционер и рассказывал Николаю Александровичу:

— Понимаешь, чекушку купил, думал, мы утром похмелимся. Утром встаю — нате вам! — бутылка пустая. А главное, укупорка целая, даже не нарушена. Я на напарника: признавайся, волчара позорный, ты лекарство выхлебал? Он клянется-божится, что даже не прикасался. Но ведь я сам видел, полная она была!

— Бывает, — философски заметил истребитель вампиров. — Но ты не волнуйся, у нас тут чуток есть, — и приподнял термос.

— Блин! — восторженно сказал милиционер. — Он у тебя что, безразмерный?

После похмелки стало легче. Таганцев огляделся.

Кавказец Ахмед спал, выставив в проход волосатую спину. За окном проплывал пустой перрон какой-то неведомой станции. У здания вокзала высился памятник железнодорожнику, судя по антрацитовой черноте, поставлен он был паровозному кочегару. По поездному радио сквозь хрипы пробивался голос барда Михаила Смотрова:

В волны Амура, в волны Амура

Бросила лифчик какая-то дура…

Вот так, дуры в воду лифчики бросают, а с этого разгораются международные конфликты на границе! Небось, приплыл в свое время вот такой лифчик от острова Даманского к китайцам, те и озверели.

Таганцев решил перекурить и вышел в тамбур. Следом появился Иван Александрович, который оставил милиционера сторожить термос.

В тамбуре собрался курящий народ. Живо осуждались разные проблемы, причем у каждого из стоящих в тамбуре был на них собственный взгляд.

— Загадочное явление, — объявил мужчина из соседнего купе, которого Таганцев узнал по провисшим в коленях тренировочным брюкам, красной спортивной майке с надписью ЦСКА и обветренному лицу. — Вез в Саратов три литра самогону из морошки. Уж как я его берег, как уж берег! Даже с постели не вставал, чтобы вор какой не польстился. А все зря! Сегодня глянул, пустая банка. Испарился!

— Может, крышку неплотно прикрыл, — с ходу включился в беседу Иван Александрович, лукаво глядя на Таганцева и делая ему неопределенные знаки рукой. — А за ночь, значит, нагрел. Он и того…

— Вот горе-то, — озаботился мужчина.

— Бывает, — утешил его истребитель вампиров. — У меня тоже случай в жизни был, сосед вино поставил, аж двадцать литров, и что ты думаешь? Емкость с трещиной оказалась, так все в землю и ушло.

— Другое тут, — не согласился мужчина. — Если бы он испарился, вонь бы по вагону стояла, как в вытрезвителе после Первомайских праздников. А тут — ничего!

— Гад какой-нибудь инопланетный, — предположил паренек с томиком Саймака в руках. — Учуял и польстился.

— Да как он под меня-то залез? — возразил мужчина.

— А что мы о них знаем, — резонно заметил паренек. — Может, он и толщиной-то в тетрадочный лист!

— У нас в прошлом году на поле «летающая тарелочка» села, — вмешался в разговор остроносый мужичок с лихорадочным взглядом. — Натурально, посидела полдня и улетела. А эти самые «зелененькие человечки» даже не появились. От так! А когда тарелочка улетела, быстро выяснилось, что они у нас делали: у Ивана Охлобыстина облигации трехпроцентного займа исчезли, у Богдановых акции «Газпрома», ну и так, по мелочам, у кого чугунок притырили, у кого козу со двора увели.

— Врешь ты все, — не выдержал паренек с Саймаком. — Да на фига пришельцам твоя коза?

— Ну не скажи, — не согласился мужчина. — Дорога-то дальняя, а жрать всем хочется.

— Будут они твою козу свежевать! — презрительно сказал любитель фантастики. — У них на кораблях свои запасы.

— Ну, может, в научных целях, — примирительно заметил остроносый.

— Это могут, — согласился читатель Саймака. — Вон, в Америке они коров похищали и вырезали у них разные органы. Сотни случаев насчитываются.

— Это они для пробы, — сказал бывший обладатель качественного самогона. — Вырежут, попробуют, если понравится, всю корову упрут.

Двери в тамбур открылись и из соседнего вагона перешли двое странных бледных мужчин в одеяниях, похожих на монашеские. В руках у одного из них была коробка, склеенная из серебристой бумаги.

Разговоры о еде Таганцеву не понравились. Он сейчас к любому бутерброду отнесся бы, как кавказец Ахмед к свинине. Затушив сигарету в банке с окурками, Таганцев вернулся в купе. Иван Александрович уже сидел там и обсуждал с милиционером проблемы SETI.

Кавказца Ахмеда на полке не было, ушел куда-то по своим делам.

— Понимаешь, Спиридоныч, — говорил Иван Александрович, размахивая ломтиком хлеба, — не там ищем! Мы по космосу шарим, а они давно уже на Земле, сидят у нас в правительстве, гадят помаленьку. Вот ты скажи, нормальные люди могут поступать, как наши министры? Могут?

— Не могут, — вздыхал милиционер. — Я тебе так скажу, у нас начальник такой странный, я все думал, ну почему, почему ты такой? А оно вон как дело оборачивается! Может, он тоже, а?

— Запросто! — азартно соглашался Иван Александрович.

При виде Таганцева Спиридоныч почему-то вспомнил о службе.

— Хорошо у вас, — сказал он, с сожалением оглядывая купе. — А тут, блин, опять по вагонам ходи. Будут террористы в поезде ехать, который взорвать хотят! Как же, ждите, они что, дураки?

— Всякие бывают, — возразил Иван Александрович. — У нас такой случай был, мужик тещу свою отравить решил и подсыпал порошка в минеральную воду. А утром с бодуна сам же ее и выдул.

— И что? — с видимым интересом спросил милиционер.

— Моментум! — проявил познания в латыни истребитель вампиров. — Даже не чирикнул! А теща на похоронах, между прочим, рыдала!

— Ладно, пойду, — попрощался милиционер. — Вы тут не очень увлекайтесь.

Иван Александрович и Иван Федорович остались в купе одни. Некоторое время Иван Федорович вяло отказывался от предложений истребителя вампиров поправить здоровье, но через некоторое время малодушно согласился. И правда — после двух стопочек стало намного легче.

— Прибор у тебя, конечно, стоящий, — сказал Таганцев. — Если пустить в производство, большие деньги можно заработать. Ты мне другое скажи, как ты, Иван Александрович, в истребители вампиров попал?

— Долгая история, — отвечал Иван Александрович, закусывая консервированным лососем из банки, которую Таганцев купил перед самым отъездом.

— А что, нас кто-то торопит? — усмехнулся Таганцев.

Дорога располагает к различного рода историям, которые собеседники рассказывают друг другу в порыве внезапной откровенности. Благо торопиться и в самом деле некуда, а лишний житейский опыт, хотя бы полученный другими, еще никому и никогда не мешал.

Рассказ о том, как Иван Александрович стал истребителем вампиров

Я, Иван Федорович, перед пенсией книжки почитывать стал. Ну разное читал, не для души, а так, что под руки попадется или внук домой принесет. А потом разобрало, в три библиотеки записался — взрослую, юношескую и детскую. Там поначалу надо мною смеялись, мол, мужик, в детство впадаешь? Люди делом занимаются, а ты книжки читаешь. Проку-то в них! Я терплю, куда же деваться? И тут стали мне попадать книги об этих тварях. Причем чем дальше, тем больше. Лукьяненко там, Панов, Белянин, правда, тот все со смешочками пишет. А потом серьезные книги пошли — «История вампиров», «Граф Дракула», причем видно было, что люди вопрос хорошо знают и пишут о том, что изучили самым доскональным образом. Особенно Стокер, что тут сказать, большой специалист. Тут меня и забрало. Начал я разные источники читать, на кладбище захаживать стал, со сторожами разговаривать. Они мне, конечно не сразу, но очень многое рассказали. И про тени на могилах, и про дыры в земле. Есть там у них мужик один, Валя Аверин, он на жизнь зарабатывает тем, что могилки копает. Нелюдимый такой мужик, но силищи невероятной. Я с ним как-то разговорился, ну, сделал вид, что не верю во всю эту ерунду. Так он мне глянул в глаза, век его взгляда не забуду, и говорит: есть они, Ваня, зуб тебе даю, есть. Ну, я дальше линию гну, мол, с чего ты взял, ерунду порешь, это на тебя так кладбищенская обстановка действует. Тут он мне и выдает. Я, говорит, в прошлом году могилку учительнице начальных классов копал, Козявиной Елизавете Ивановне. Знаешь такую? Я ему в ответ: ну, как не знать. Она меня учила, сына моего учила, внуков вот не доучила в связи с преждевременной кончиной на девяносто третьем году жизни. Известная личность эта Козявина, ее все в райцентре знают. Так вот, продолжает Аверин, машу я лопатой, метра на полтора уже углубился, а заказ срочный, я за него уже в вечер взялся. Сумерки, потеть не приходится, обстановка благоприятствует, дело уже к концу идет. И вдруг на меня сверху кто-то как кинется! Аверин мужик здоровый, да бывший десантник, он нападавшего через себя перекинул и обомлел. Рожа синяя, глаза угольями горят, а клыки длинные, как мой указательный палец. Тут эта тварь на него опять кинулась. Аверин поймал его на прием и выбросил из могилки. А тут как раз солнышко в последний раз из-за тучки выглянуло. Тварь как заорет! А от нее дымок или пар идет. Кинулась она вниз, нашла какую-то дырку и ушла в нее. Аверин сидит весь в поту, еле дышит и слышит, как эта погань в соседней могилке скулит. «Что, больно?» — спрашивает ее Аверин. В ответ ни слова, только поскуливания одни, собака так скулит, если ее ногой в кирзовом сапоге пнуть. Вылез Аверин из могилки, глянул, кто лежит в соседней, а там директор маслосырбазы похоронен, уважаемый человек был в районе, только вот про него при жизни разные гадости рассказывали. Но не о них речь!

Аверин человек серьезный, я ему сразу поверил. Он врать никогда не умел, даже в школе, что его ни спросят, во всем признается. Помнится, учительница биологии его спросила, почему он домашнее задание не подготовил. Так он ей прямо ответил: в футбол, говорит, играл.

Потом я еще кое-что подчитал. И понял я, существуют эти твари на самом деле. А раз они есть, то должен кто-то с ними бороться? Согласен, дело опасное, но ведь без подготовки и лесину топором обтесывать опасно. Вот и решил я стать истребителем вампиров. Потихонечку справки навел, вывели меня на одного специалиста, он в соседней деревне жил. Серьезный старик, ветхий правда, на ладан уже дышит, только травками да настоями и держится. Он меня многому выучил, только вот до конца я у него обучение не прошел — пошел он на упыря, уложил его, да и сам не уберегся. У него берданка была, так она осечку дала, а осиновый кол вбить ему уже не под силу было. Может, все и обошлось бы, да он на опыт свой понадеялся и чесноком не запасся. Сам его хоронил, смотреть страшно было. Но под конец он все-таки свое дело сделал, чего я каждому желаю. Из последних сил, умирая, сунул упырю в пасть серебряный крестик. Сам понимаешь, от того почти ничего не осталось.

Вот езжу теперь, ищу кровососов. Только мало их, совсем мало осталось, в свое время Третье отделение прекрасно поработало. Если интересно, можешь Александра Бушкова почитать, он все это завлекательно описал.

* * *

— И как ты определяешь, что перед тобой именно вампир? — поинтересовался Таганцев.

— Света боится — раз, — сказал Иван Александрович, машинально загибая пальцы на руке. — С чеснока его воротит — два. Глаз мутный, с кровавинкой. Коготь на пальцах по забывчивости иной раз выпускает. А главное — ровно ореол вокруг него темный, сияющий.

— А клыки? — с интересом спросил Таганцев.

— Клыки? А что клыки? — Иван Александрович махнул рукой. — Они у него в последний момент лезут, когда шею надкусить требуется, свежей кровушки испить.

Посидел немного, крякнул и решительно наполнил стаканчики.

— Давай Тихоныча помянем. Отчаянный был человек!

Они выпили и вовремя, пришел кавказец Ахмед и сразу же нелюдимо полез на свою полку.

— Ахмед, — сказал Иван Александрович ласково. — Что ты, как неродной? Посидел бы с нами, поговорил, о родине своей рассказал бы нам, а? Люблю горы! Красотища такая, что дух захватывает.

Ахмед что-то пробурчал и зашелестел страницами своего пособия.

Таганцеву показалось, что кавказец сказал, что он с покойниками не разговаривает. Конечно же он просто ослышался. С чего бы человеку говорить такое?

— Отстань от него, — сказал Таганцев собеседнику. — Не видишь, человек к экзамену готовится? Давай отдохнем, а?

Они легли на постели.

Иван Александрович зашуршал журналом «Крокодил», Таганцев, поддавшись его настроению, начал листать иллюстрированный журнал.

Кавказец Ахмед снова вжикнул замками сумки и легко спрыгнул вниз.

— Туда-сюда, — сказал Таганцев, когда дверь за представителем южного края закрылась. — Интересно, куда он опять лыжи навострил?

— Бабу, наверное, красивую увидел, — сонно сказал Иван Александрович, отложил журнал «Крокодил» и размашисто перекрестил рот. — У кавказцев кровь горячая, как бабу красивую увидят, так у них все восстает…

Что именно восстает у кавказцев при виде красивой женщины, истребитель вампиров уточнять не стал, отвернулся к стенке и через несколько минут уже густо похрапывал, так густо, что, повертевшись на постели, Таганцев решил перекурить.

В тамбуре собрались уже знакомые лица. Похоже, они все еще продолжали утренний спор.

— По-моему, академик Шнапсман доказал, что белковая жизнь на Марсе невозможна, — горячился юнец, размахивая томиком Саймака.

— Шнапсман, Шнапсман, что вы мне тычете в нос этим Шнапсманом? Мы еще очень мало знаем о возможностях белковых систем. Недавно жизнь открыли на глубине одиннадцати тысяч метров, покажи этих червяков Шнапсману, он бы повесился прямо на кафедре.

— Но при таких температурах…

— Да о чем вы говорите? Когда-нибудь на Балтийском побережье жара в тридцать пять градусов наблюдалась? А на Волге она уже до пятидесяти доходит. В таких условиях жить можно? А мы живем!

— А по-моему, это инопланетяне климат похабят. Выжить нас хотят с матушки-Земли.

— Здрасьте! И куда именно?

— А им все равно, у них свои корыстные интересы. И вообще есть такая идея, что Земля была создана совсем для других существ, а человечество на ней просто накипь, ну вроде блох на собаке, поселились и паразитируем.

— Извините, но вы рассуждаете как человеконенавистник!

— А за что мне людей любить?

Шумные выкрики раздражали Таганцева, при таком шуме он не получал никакого удовольствия от курения. К тому же спор перерастал постепенно в плоскость, где главным аргументом становилась фраза: «Да ты кто такой?», а по мнению Таганцева, такие споры не отличались продуктивностью. Истина в них не рождалась. Обычно в финале таких споров составлялись протоколы.

Не приняв участия в споре, Таганцев вернулся в купе. Когда он шел по вагону, мимо с воем пронесся встречный поезд, и Таганцев почему-то испытал смутную тревогу.

В купе его ждал еще один сюрприз. От подобного сюрприза у людей с менее гибкой психикой случались нервные потрясения, но Таганцев даже не удивился. А чему удивляться, если сны начинают сбываться?

На постели Таганцева сидел кавказец Ахмед. Глаза его дьявольски сверкали.

— А-а, шайтан! — спокойно сказал Ахмед. — Заходи!

Напротив него сидел изумленный Иван Александрович.

— Ты знаешь, что этот сучок удумал? — спросил истребитель вампиров.

— Гореть вам в геенне! — лениво изрек Ахмед, но потом все-таки вспомнил, что он мусульманин, и торжественно провозгласил: — Аллах акбар!

С этими словами он нажал на кнопку дистанционного устройства наподобие телевизионного.

Все трое замолчали.

— Что это, а? — растерянно вскричал Ахмед. — Что, а? Я все сделал правильно!

Таганцев смущенно кашлянул.

— Ты тут, Ахмед, зря акбаришь, — остудил он пыл жителя гор. — Я так понял, ты поезд рвануть собрался? Я тебе так скажу, ты напрасно на дело с хозяйственным мылом пошел! Для того чтобы поезд рвануть, взрывчатка нужна. Гексоген, например, или на худой конец аммонал.

— Какое мыло? Какое мыло, гяур? — гневно крикнул Ахмед. — Тринитротолуол, сто кусков, я за него пятьдесят тысяч отдал!

— Рублей? — деловито поинтересовался истребитель вампиров Иван Александрович.

— Если бы! — Ахмед сел на нижнюю полку, закрыв лицо руками. — Ай, прапорщик! Пятьдесят тысяч долларов он с меня взял! Я его маму… Я папу его… Детей ото всех браков! Какой нечестный человек, а?! Нет, ну скажите, как земля таких носит?

— Он на тебе хорошо наварился, — согласился Иван Александрович.

В дверь постучали.

В купе вошел милиционер. В руках он держал сверток. Ахмед обреченно встал и протянул милиционеру руки, ожидая, что тот наденет на них наручники.

— Это ваше мыло, гражданин Героев? — строго спросил милиционер. — Что же вы мылом разбрасываетесь? Нехорошо!

Он положил сверток на столик и вышел.

— Бабушку, — простонал неудачливый террорист. — Дядю его!

— Тебе, дурачку, надо было проверить, — объяснил Таганцев. — Мыло мылится, а тол — нет. Пятьдесят тысяч баксов за сто кусков хозяйственного мыла! Да, хорошо он на тебе заработал!

— Всех племянников по отцовской и материнской линии, — всхлипнул Героев.

— Схожу к проводнице за валерьянкой, — сказал Таганцев. — Себя человек не понимает!

— Зачем нам валерьянка? — удивился Иван Александрович и потянулся за термосом.

Водку неудачливый террорист выпил, как воду. Посидел немного, закатил припадочно глаза и рухнул на постель Таганцева.

— И что с ним дальше делать? — растерянно поинтересовался Таганцев. — Ментам его сдать?

— Погоди ты, — с досадой отозвался Иван Александрович. — Ну оступился человек. Помоги мне его на полку забросить, пусть отдохнет.

После того как они выполнили задуманное, Иван Александрович разлил водку по стаканчикам, поднял свой.

— Ну вздрогнем? — спросил он. — Я его в ученики возьму. А чего? Парнишка целеустремленный, к своим ему показываться нельзя, не поймут. А у меня при деле будет.

И они выпили за ученика истребителя вампиров Ахмеда Героева, который даже не подозревал, что с этого дня судьба его круто и бесповоротно изменится.

Вечер прошел без особых событий.

Заглянул милиционер. Был он весел, потирал руки.

— Вот уж смех, — весело доложил он. — Мужики в вашем тамбуре подрались. И знаете из-за чего? В жизни не угадаете! Один утверждал, что жизнь на Земле уникальное явление, единичное, можно сказать, а второй твердил, что обитаемых планет во Вселенной — пруд пруди. Потом не выдержал и заехал оппоненту томиком Клиффорда Саймака по голове. Ну и оппонент не сдержался. Вот, блин, до чего чтение людей доводит!

— А вы как считаете, — спросил Таганцев, — есть инопланетяне или глупости все, болтовня?

— А чего мне считать, — милиционер принял от Ивана Александровича пластиковый стаканчик и поблагодарил его коротким кивком, — я сам одного на пятнадцать суток сажал!

Вечером Таганцев курил в тамбуре. Мимо него прошли двое уже не однажды встречавшихся людей в монашеском одеянии. «Ну и рожи», — печально подумал Таганцев.

В тамбур, лязгнув дверью, вошел знакомый милиционер.

— Здорово, Федорыч! — милиционер Спиридоныч крепко пожал руку Таганцева. — Как спалось?

— Н-ну… — Таганцев сделал неопределенный жест рукой.

— Я так и думал, — признался Спиридоныч. — Небось, народ храпел всю ночь?

— Типа того, — кивнул Таганцев. — Слушай, — спохватился он, — ты мне лучше скажи, что это за монахи по поезду бродят? Рожи у них какие-то странные…

Милиционер Спиридоныч засмеялся.

— Так это инопланетяне, — сказал он. — Откуда не скажу, откуда-то из центра. Они второй месяц на этой линии лазят, деньги на ремонт корабля собирают. Сибиряки народ щедрый, наверное, наберут скоро. А до них здесь четырехрукий Костя промышлял. Здоровый такой парнюга с плоской головой.

— Спиридоныч, — спросил Таганцев. — А тебе здесь странным ничего не кажется?

— Что именно? — не понял милиционер.

— Ну, все, — обвел рукой тамбур Иван Федорович. — Костя четырехрукий, сбор денег на ремонт космического корабля… Емкость, в которой спиртное не кончается…

— Не знаю, — пожал плечами милиционер. — Поначалу, может, и казалось, а теперь привык. Тут, если задумываться начнешь, службу нести некогда станет.

Он вытащил из пачки Таганцева сигарету, подождал, пока Иван Федорович поднесет к ней огонек зажигалки, жадно, но с достоинством затянулся.

— Этот рейс у нас спокойным считается. Даже вмазать, если с умом, можно. Я раньше поезда на Москву сопровождал, — сказал он. — Вот где насмотрелся! Иной раз такого страху натерпишься — водка не помогает!

— Ну что может случиться? — пожал плечами Таганцев, глядя, как за окном меняются пейзажи и тянется бесконечная линия проводов вдоль железнодорожного полотна. — Ну зарежут кого, ну бандиты нападут… Что еще-то может случиться?

Спиридоныч долго и внимательно смотрел Таганцеву в глаза, словно прикидывал, раскрывать ли тому известную лишь ему тайну, потом вздохнул, словно принял нелегкое решение, загасил сигарету и сказал:

— А пойдем-ка, Иван Федорович, в наше купе, я тебе кое-что расскажу. Сам понимаешь, не для посторонней огласки.

В купе, где расположились милиционеры, было уютно, на одной из нижних полок небрежно валялась резиновая палка, которую в народе любовно прозвали «демократизатором» или «ускорителем перестройки». Хотя на столе лежала половина палки копченой колбасы, желтели нарезанный батон и горбушка сыра, а из напитков стояли лишь бутылки минеральной воды «Тунгуска Подкаменная», в купе явственно пахло водкой. Минералку Таганцев знал, реклама утверждала, что в ней содержатся частицы инопланетного космического корабля, взорвавшегося в 1908 году над сибирской рекой.

Обе нижние полки были свободны, на одной из верхних спал в цветастых трусах и белой майке молодой напарник милиционера Спиридоныча.

Спиридоныч сел к окну, положив руки на стол, горько и грустно оглядел бутылки с минералкой, поднял глаза на Таганцева и повел неторопливый обстоятельный рассказ о загадочных и страшных событиях, имевших место в прошлом году на станции Бологое.

Рассказ милиционера о происшествии на станции Бологое

Прикинь, Федорыч, ночь, поезд стоит, морозец давит.

От вагонов пар, изо рта пар, где-то у вокзала серебряные тени стоят, время от времени голос слышится гулкий, а вот что говорит, разобрать невозможно. Я в шинельке пробежался по перрону, спрашиваю проводницу, сколько стоять будем. Она мне говорит, мол, ничего неизвестно, где-то впереди не то два локомотива столкнулись, не то рельсы разобраны, будем стоять, пока транспортные бригады порядок не наведут. Ясен корень, как они ночью работают! Пока бригаду соберут, пока кладовщика с материалами вытащат, пока начальники план ликвидации аварии составят и у вышестоящего руководства утвердят…

И спать не хочется.

Если бы я себя пересилил и спать пошел, ничего бы не случилось. Но тут такое дело — я с обеда прилег, думал, полчасика кемарну, а напарник меня пожалел, так я до девяти вечера хоря и продавил. Сам посуди, какой тут сон?

Попробовал к проводнице подкатиться, но та оказалась женщиной строгой, водки со мной выпила, на ласки облом вышел. Меня муж дома ждет! Как так, я же в глаза ему не смогу смотреть! Можно подумать, меня дома не ждут! И ведь нормально я своей половине в глаза гляжу, иной раз даже не моргаю.

Ну, выскочил на перрон, думаю, хоть воздухом подышу. Гляжу, а из тупика ко мне кто-то направляется. Ближе подходит, ближе, смотрю, слава Богу, незнакомый, но человек. Одет, правда, странно: кожаное пальто на нем, фуражка с синим околышем, галифе, и хромачи по выпавшему снежку поскрипывают.

Я ему на всякий случай: стой, мол, кто?

Он неприятно засмеялся, ну все равно как одновременно со смехом зубами скрипит, и мне:

— Кто, кто! Конь в кожаном пальто! Ты здесь порядок охраняешь?

Я ему сдуру и ответил: «Ну я. Чего надо?»

— Пойдем со мной, — говорит этот самый конь в пальто. — Начальство вызывает!

И ты понимаешь, Федорыч, такая властность в его голосе была, что я покорно за ним поплелся. Вроде не я четвертак Родине отдал за две маленькие звездочки и смешные льготы в неопределенном будущем.

Приходим мы с этим мужиком в тупик. Там стоят два пассажирских вагона, вокруг охрана в дубленках и шлем-масках, пар изо рта валит, ну, сам понимаешь, важные люди в вагонах сидят, потому их и охраняют.

Ну, этот самый, в кожаном пальто, шасть в вагон. Слышу — докладывает, мол, товарищ генерал, ваше приказание выполнено.

Из вагона высовывается пузатый такой тип в генеральском мундире. «Мент? — спрашивает. — Залезай, падла, в вагон!»

В вагоне сумрачно, длинный такой стол, у стола стоит мужичонка в черной фуфайке, в шапке из собачьего меха и в лаптях. В креслах за столом сидят двое — один в пенсне, другой — усатый — ложечкой чай в стакане с подстаканником помешивает. Я глянул и обомлел: товарищ Сталин!

Он мне рукой этак машет. Успокойтесь, уважаемый, мы вас по делу пригласили. Встал и заходил по кабинету. Мягко ступает, неслышно. А глаз у него умный, тигриный — желтый от усталости, беспощадный и в то же время сочувствующий такой. Видно по нему, что за весь народ думает и душой болеет.

Поворачивается вождь, трубку изо рта вынимает и в грудь мужику — тык!

— Значит, Денис Григорьев, — говорит он мягко, — тебя сегодня застали за отвинчиванием гайки, коей рельсы прикрепляются к шпалам. Так это было?

— Знамо, — кивает мужик и шапку снимает вежливо. — Было.

— А для чего ты отвинчивал гайку? — спрашивает вождь.

Я рот открыл. Надо же, до чего государственный человек, в каждую мелочь лично вникает! Другой бы на его месте Кагановичу кивнул, Берии поручение сделал, а этот — сам! И тут до меня доходит, что пенсне за столом именно Берия поблескивает. Во мне все сразу сомлело.

— Кабы не нужна была, не отвинчивал бы, — между тем говорит мужик.

— Для чего же тебе понадобилась гайка? — еще ласковее спрашивает вождь.

— Гайки-то? Мы из гаек грузила делаем, — признается задержанный.

— А кто это — мы? — заглядывает ему в глаза вождь.

— Мы, народ… Климовские мужики то есть.

Тут Берия за столом пошевелился.

— Я же говорю, Коба, заговор. Однозначно заговор! Целая банда вредителей орудует! И эта морда при делах, я по глазам его хитрым вижу, — ткнул он в мою сторону. — Эти суки гайки откручивают, а он сторожит!

Мужик руки к груди прижал и говорит вождю:

— Нешто, Иосиф Виссарионович, можно без грузила-то? Ежели ты живца или выползка на крючок сажаешь, нешто он пойдет ко дну без грузила? Черт ли в нем, в живце, ежели он поверху плавать будет! Окунь, щука, налим завсегда на донную идет, а которая поверху плавает, то ту разве только шелешпер схватит, да и то редко…

— Да что ты, Коба, время свое государственное тратишь на этих выродков? — говорит Берия. — Дело ясное. Разреши, я Хрусталева с наганом позову?

— Погоди, Лаврентий, — мягко говорит вождь. — Надо во всем разобраться.

И — к мужику.

— Разве ты не понимаешь, глупая твоя голова, к чему ведет отвинчивание гаек? Недогляди сторож, так ведь поезд мог бы сойти с рельсов, людей бы убило! А в целом по стране? Гайки завинчивать, а не отвинчивать надо! Экое преступное недомыслие!

— Избави господи, товарищ Сталин! — отвечает ему мужик. — Зачем убивать? Нешто мы некрещеные или злодеи какие? Слава-те господи, при таком вожде, как вы, жизнь прожили, и не токмо что убивать, но и мыслей таких в голове не было… Спаси и помилуй нас Карл Макс и Фридрих Энгельс! Что вы!

— А отчего по-твоему происходят крушения поездов? — спрашивает вождь.

— Известное дело, — отвечает мужик. — Вредители из прежних на новую жизнь гадют!

— Вот! — вождь трубку в рот вложил, хлопнул себя обеими руками по ляжкам и — Берии: — Вот, Лаврентий, прикинь, сколько мы из-за этих мужиков грамотных специалистов постреляли! Вот откуда у нас на железной дороге крушения!

Тут уж Денис Григорьев засмеялся.

— Ну уж, крушения! Сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем, и хранил Господь, а тут крушение… людей убил… Ежели б я рельсу унес или, положим, бревно поперек ейного пути положил, тогда, пожалуй, своротили бы поезд, а то… тьфу! гайка!

— Ты тут нам своих вредительских методов не рассказывай, — строго сказал Берия. — Мы их и без тебя знаем, да!

— В прошлом году тут поезд сошел с рельсов, — сказал вождь. — Помнишь, Лаврентий, мы еще Кагановича хотели расстрелять. Теперь понятно почему…

— На то вы и вожди, чтобы понимать… Господь знал, кому понятие давать, — вздохнул Денис Григорьев. — Вы вот и рассудите, как и что, а то этот, — он показал рукой на Берию, — хватает за шиворот и тащит… Ты рассуди, а потом и тащи! Товарищ Сталин, он меня два раза по зубам ударил и по груди.

— Э, тебя на месте пристрелить надо было, как бешеного пса, — вскипел Берия и обмяк под жестким взглядом вождя.

— При обыске у тебя нашли еще одну гайку, — сказал вождь, меланхолично посасывая трубку. — Откуда она у тебя?

— Это вы про ту гайку, которая под красным сундучком лежала? — встрепенулся допрашиваемый.

— Не знаю, где она у тебя лежала, только нашли ее, — мягко сказал вождь.

— Ты еще скажи, что это я ее тебе подкинул! — возмутился от стола Берия.

— Напраслину не возведу, — с достоинством отозвался допрашиваемый. — Только я ее не отвинчивал, мне ее Игнашка, Семена кривого сын, дал. Это я про ту, что под сундучком, а ту, что на дворе в санях, мы ее с Митрофаном вывинтили.

— С каким еще Митрофаном? — едва не выронил трубку вождь.

— С Митрофаном Петровым. Нешто не слыхали, товарищ Сталин? Невода у нас делает, бредни и советским партийным работникам продает. Ему этих гаек много требуется. На каждый невод, почитай, штук десять…

— Я же говорил — заговор! — подпрыгнул за столом Берия. — Ты не части, мне каждого записать надо: и Игнашку, и Семена, и Митрофана Петрова… Кто у него невода и бредни покупал, знаешь, да?

Сталин пососал трубку.

— Послушай… Статья пятьдесят восьмая со значком прим пять говорит, что вредительство и умышленное повреждение государственного имущества наказывается исключительной мерой социальной защиты или длительным тюремным сроком…

— Вы лучше знаете, — вздохнул Денис. — Вы же сами законы пишите, а мы люди темные… нешто понимаем?

— Дураком прикидывается, — резко сказал Берия.

Наступило тяжелое молчание.

— Мне итить? — спросил Денис.

Берия вопросительно глянул на вождя. Вождь пососал трубку, прошелся по кабинету, заложив больную руку за борт френча.

— К стенке пойдешь, товарищ! — ласково сказал он.

— То есть как? — испугался Григорьев. — Мне некогда! Товарищ Сталин, мне надо на ярмарку: с Егора три рубля за сало получить…

Его не слушали.

Сталин о чем-то негромко разговаривал с Берией. «Может, к Бухарину и Зиновьеву его пристегнем?» — негромко спросил Берия. «Нет, — качнул головой вождь, — слишком мелкая в политическом плане фигура. — Он мягко и бесшумно прошелся по кабинету. — Вот что, — приняв решение, произнес он. — Запиши в протокол, что все это делалось с попустительства Кагановича и по прямому указанию Молотова. Пусть у нас и на них что-то будет». — «А этот?» — спросил Берия, и я понял, что он спрашивает обо мне. «Этот? — Сталин окинул меня тигриным взглядом. Желтые глаза его блеснули. — Сам виноват. Оказался не в то время и не в том месте. Значит — судьба!»

Берия присел к столу, торопливо дописал несколько строк в протокол.

— Распишись! — приказал он Григорьеву.

— Неграмотные мы, — сказал тот. — У нас еще даже ликбез не открыли.

— Ну тогда крестик поставь, — сказал Берия и, промакивая протокол массивным пресс-папье, приказал: — Хрусталев! Действуй!

— У депо? — спросил военный в кожаном пальто.

— Тебе виднее, — отрывисто бросил Берия. — Сам определяйся, не маленький!

— Ну, граждане вредители, — сказал Хрусталев, поворачиваясь к нам, — пожалуйте на выход!

Сталин махнул рукой и ушел в соседнее помещение.

Мы вышли из вагона. В лицо ударило порывом морозного ветра. Свежий воздух привел меня в чувство. Хрусталев и двое бойцов повели нас с Денисом Григорьевым по направлению к депо. Я уже не сомневался, чем закончится дело. Денис, идя рядом со мной, бормотал:

— Нас три брата: Кузьма Григорьев, стало быть, Егор Григорьев и я, Денис Григорьев… Брат за брата не ответчик, сам ведь говорил, что сын за отца не отвечает… А тут за брата! Кузьма налоги не платит, а ты, Денис, отвечай… Судьи! Помер покойник барин-генерал, царствие небесное, государь-инпиратор отрекся, а то показали бы они вам, судьям… Надо судить умеючи, не зря…. Хоть и высеки, и даже к стенке поставь, но за дело, по совести…

К этому времени я окончательно пришел в себя. Даже вспомнил, что меня никто не обыскивал, и табельный «макаров» болтается на поясе. Незаметно я расстегнул кобуру. Выхватить пистолет и выстрелить в охранников оказалось делом мгновения. Бойцы упали, Хрусталев закричал и, по-заячьи петляя, бросился к литерному составу. Куда делся Денис Григорьев, я уже не видел. Чувствуя себя загнанным зверем, я метнулся вдоль полотна, нырнул под товарный вагон и выскочил на пассажирский перрон.

Мой поезд уже тронулся с места. Расстегнув шинель, чтобы легче было бежать, я догнал состав, уцепился за поручни последнего вагона. Проводница узнала меня и подала руку. Некоторое время я стоял на площадке, боязливо глядя на удаляющуюся станцию. Однако погони не было.

* * *

— Вот такие дела, Федорыч, — заключил милиционер Спиридоныч и досадливо заглянул в пустой, залапанный стакан, зачем-то понюхал его и, морщась, плеснул в него «Тунгуски Подкаменной». Веришь ли, я после этого бессонницей мучался, все по ночам стука в дверь ждал. — Может, кино снимали? — задумчиво пробормотал Таганцев. И встретил саркастический взгляд собеседника.

Сутки третьи (продолжение)

— Ну, дальше уже лирика пошла, — поморщился милиционер, убирая листки с крокодильей исповедью в планшетку.

— Что-то мне эта история кажется знакомой, — сказал Таганцев. — Его случайно не Геной зовут?

— Фантасмагория, — вздохнул создатель Судаков. — Этому вашему крокодилу можно только посочувствовать.

— Ты еще Чикатило посочувствуй! — обиделся милиционер.

— Говорят, что в семье он был душевным и чувствительным человеком, — сказал создатель Судаков. — Трепетно относился к жене, можно сказать, боялся ее.

— Это-то все и объясняет, — сказал милиционер. — Дома жены боишься, устаешь от этого, вот и находишь способ самовыражения — режешь кого-нибудь. А гонял бы жену по дому, детей бы за провинности порол, глядишь, для чего-то предосудительного и времени бы не оставалось!

— Вы хотите сказать, что в истории этого маньяка фрейдистских мотивов не стоит и искать? — с прямотой солдата поинтересовался создатель Судаков.

— Мне кажется, к такому путанику, как Фрейд, не стоит относиться слишком серьезно, — заявил милиционер. — Нельзя сводить жизнь во всех ее проявлениях к фаллическим основаниям. В конце концов, подкорка, конечно, подкоркой, но мозги тебе для чего даны? Я понимаю — «Всякую тварь…» или, скажем, «Наше дело не рожать…» это народные истины, полные, так сказать, сермяги, но нельзя же все в нашем мире одним органом мерить!

— Маньяков вообще трудно понять, — задумчиво сказал создатель Судаков, разливая по стаканчикам остатки коньяка. — Маньяк по способу мышления близок к гению, не зря же все гении имели психические отклонения или неоспоримые душевные болезни. Даже глубоко уважаемый мной знаменитый писатель Джонатан Свифт, можно сказать, отец иронии и юмора, написавший «Путешествия Гулливера» был, оказывается, священником и одновременно писал антирелигиозные книги. А в конце концов сошел с ума. Подобное раздвоение личности до добра не доводит. И ведь что интересно: он свою судьбу предвидел. Гулял как-то Свифт с приятелем, увидел у дороги дерево, которое засыхало с вершины, и говорит: так же будет и со мной, я начну отмирать с головы. Так и получилось. На старости лет он сошел с ума. С головой непорядок получился.

— Ну, это дело обычное, — авторитетно заявил милиционер. — Психи вообще народ интересный. И отмирают чаще всего с головы.

— Вот видите, — сказал создатель Судаков. — Вы сами приходите к мысли о духовной непрочности мира. Все в нем взаимосвязано, если рушится что-то одно, рухнет и нечто другое. Человеческий разум нестоек и поддается влиянию среды, а она, как правило, разрушительна.

— Сложно, — милиционер махнул рукой. — Слишком сложно.

— Так ведь и жизнь непроста, — развел руками Судаков.

— Да уж, — согласился милиционер. — Это точно. Мы не сами зверьми становимся, жизнь нас такими делает.

— Надо жить по совести, — сказал Судаков. — Тогда и зверь в тебе просыпаться реже станет.

Милиционер совсем уже собрался возразить, но тут дверь купе поехала в сторону и в образовавшуюся щель просунулась голова его молодого напарника.

— Спиридоныч, — сообщил напарник, неодобрительно глядя на пустую бутылку. — Там в тамбуре опять потасовка.

— Опять о жизни во Вселенной спорят? — милиционер неохотно поднялся.

— Да нет, — отозвался напарник и показал свою начитанность и образованность. — Теперь они книгу Григория Климова обсуждают. Ну, того козла, который утверждает, что вся власть в мире принадлежит вырожденцам и гомосекам.

— А кому же она еще принадлежит? — удивился милиционер Спиридоныч. — Их вон и в поезде хватает, с хорошими людьми о жизни не дают поговорить!

Таганцев остался в купе наедине с создателем Судаковым.

— Странно, — сказал Судаков. — Варварский, но весьма увлекательный разговор, вы не находите, Иван Федорович?

— Устал я от этих разговорчивых, — признался Таганцев. — Тут до вас со мной истребитель вампиров ехал. Ну, очень разговорчивый товарищ! А еще с нами ехал чеченец, так тот хозяйственным мылом пытался состав взорвать. От всего этого можно с ума сойти!

— Мылом? — создатель Судаков подергал себя за бородку. — Хозяйственным? Смею заметить, у этого человека креативная фантазия.

— Она не у него креативная, — вздохнул Таганцев. — Она креативной оказалась у того прапорщика, который ему мыло под видом взрывчатки продал. С вашего разрешения, я немножечко отдохну.

— Ради Бога! — выставил ладошки вперед Судаков. — Не смею вас беспокоить, отдых в дороге первейшее дело! Я, например, в дороге кроссворды люблю разгадывать. Во-первых, тренируешь память, а во-вторых, поиск слов будит фантазию.

Посидел немного, глядя в окно, потом перевел тоскливый взгляд на Таганцева. Видно было, что не хочется ему кроссворды разгадывать, а хочется поговорить.

— А пастухи годаринские, — вздохнул попутчик, — встретившись с Христом и выслушав Его, сказали Учителю — уходи от нас прочь. Ты мешаешь нам пасти наших свиней…

Таганцев промолчал. Лень было рот открывать. Да и что он мог сказать человеку, которого созданные его воображением существа воображаемым коньячком угощают? Неплохим, кстати, коньячком, весьма неплохим. Как он сказал: Мультиверсум? Ничего необычного в этой идее не было. Нового, впрочем, тоже.

Но часах было около восьми часов вечера.

«Надо же!» — удивился Таганцев, время-то как незаметно пролетело!

Встречный поезд, прогрохотавший на стыках рельсов, вселил в него непонятную тревогу. Может быть, поэтому всю ночь ему снились кошмары. Впрочем, опустим приснившееся Таганцеву, в конце концов у каждого из нас имеется персональный скелет в шкафу.

Сутки четвертые

Утром следующего дня он проснулся от неторопливого и неспешного разговора. Открывать глаза не хотелось, смотреть на столик не хотелось вдвойне. Некоторое время Таганцев лежал, прислушиваясь к перестуку колес, и спрашивал себя: куда и зачем он едет? Внутренний голос молчал. Или еще не проснулся, или нытье Таганцева ему надоело.

В купе шел неторопливый разговор. Кстати, вы заметили, что тему для бесед обычно определяют предшествующие события? Поэтому, как вы понимаете, тема разговора милиционера Спиридоныча и создателя Судакова определялась вчерашней потасовкой пассажиров в тамбуре, а не болезненным интересом к предмету беседы.

— Вот ведь дурость, — милиционер Спиридоныч стукнул кулаком по столику, — была б моя воля, я таким книжки в руки не давал бы. Не умеешь читать, не читай.

— Вот тут, я полагаю, вы не правы, — зажурчал создатель Судаков. — Каждый человек вправе поднимать свой культурный и духовный уровень.

— Так поднимать! — резво отозвался Спиридоныч. — Поднимать, а не бить человека за то, что система сложившихся у него знаний не отвечает твоей!

— А из-за чего спор-то возник? — после небольшой паузы поинтересовался Судаков. Таганцев сразу догадался, чем эта пауза вызвана. После заданного вопроса вновь наступило небольшое молчание.

— Известно из-за чего, гетеросексуал с гомосексуалом взглядами не сошлись, — сдавленным голосом сказал милиционер. — Один считает, что слишком много пидорам воли дали, а другой либерал, считает, что человек вправе пользоваться личными свободами так, как ему хочется. Хочется мужика любить, ну и люби на здоровье.

— На здоровье, пожалуй, не получится, — осторожно заметил Судаков. — Вы ведь знаете, что СПИД большей частью поражает наркоманов и людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

— Вот-вот, — сказал Спиридоныч грубо. — Ориентация им нормальная не нравится. У меня и отец, и дед, и прадед, и пра-пра до любого колена женились, детей воспитали, так что же мне теперь — с жиру беситься и на мужиков кидаться? Ну не нравятся мне волосатые мужики! Я на себя-то голого в зеркало смотреть не могу. Лечить их надо, лечить. Воли им много дали. А ишачили бы в шахте или, скажем, на лесоповале, все дурные мысли из головы повылетали бы.

— Доброе утро! — сказал, поднимаясь с постели и свешивая ноги, Таганцев.

— О! — радостно сказал милиционер. — Николай Федорович проснулся! А мы Саратов проехали!

— К черту скоромные темы, — сказал Таганцев. — Давайте анекдоты рассказывать.

Вниманием быстро завладел Судаков. Анекдотов он знал великое множество и рассказывать их умел. В самый разгар соревнования, когда анекдоты перемежались с одобрительным мычанием и торопливыми выкриками внеочередного рассказчика, который торопился выплеснуть из себя что-то вдруг всплывшее в памяти, дверь в купе открылась.

«Ну вот…» — успел уныло подумать Таганцев.

Тесное пространство купе заполнили сумки, а потом показалась их обладательница — высокая хорошо сформированная женщина с крупными чертами лица. Разумеется, разговор сразу же увял, ну кто же будет при незнакомой женщине рассказывать скабрезные анекдоты?

Одна из сумок легла на колени милиционера, вторая неведомо как оказалась в руках Таганцева, под тяжестью еще одной жалобно пискнул Степан Сергеевич Судаков.

— Так, — сказала женщина. — Разумеется, обе нижние полки у мужиков. Ну, дорогие мужчины, кто хочет поменяться местами с дамой?

И, не уточняя добровольца, новая попутчица выбрала место Судакова.

— Здесь дует меньше, — объяснила она.

Милиционер засобирался. Новое соседство ему явно было не по душе.

Новоявленная попутчица распихала сумки по нишам, легко перебросила постель Судакова наверх и вышла, прихватив с собой полиэтиленовый пакет с изображением Пугачевой.

— Ну вот, — печально сказал Судаков.

Через несколько минут женщина вернулась обратно. Теперь она была в синем трико.

«Переодеваться ходила!» — запоздало догадался Таганцев.

— Ну, — женщина требовательно оглядела попутчиков. — Давайте знакомиться?

В трико она выглядела совсем уже мощной и плечистой. Пожалуй, так могла бы выглядеть метательница молота, особенно после окончания своей спортивной карьеры. Груди восьмого размера высокомерно таращились сосками в сторону мужчин, любовный захват бедер грозил верной смертью даже борцу, отдельного описания требовал зад, но делать этого мы не станем, чтобы кто-то из редакторов или читателей не обвинил нас в пропаганде порнографии, хотя мы-то здесь при чем, комплекция у человека такая! Короче, знойная женщина сидела перед Таганцевым и создателем Судаковым. Именно так бы ее охарактеризовал незабвенный Остап Бендер, а он в женщинах знал толк!

— Анфиса Ровная, — представилась женщина. — Модель.

Судаков подавился воздухом. Признаться, Таганцев был тоже несколько смущен. Модель он представлял себе женщиной высокой и худой до определенной костлявости, такой как Наоми Кемпбелл или Ирина Судомойкина. Сидящая перед ними женщина никак не вписывалась в эти устоявшиеся представления.

Вежливость и врожденная культура взяли свое.

Судаков и Таганцев представились.

Анфиса Ровная оказалась женщиной говорливой, не особо чинилась, поэтому стаканчик коньяка от Судакова приняла охотно и даже с некоторой радостью. Как каждой женщине, ей хотелось выговориться, а в Судакове с Таганцевым она нашла себе благодарных слушателей.

Вскоре им уже до мельчайших подробностей стала известна ее женская трагедия.

Рассказ модели Анфисы Ровной о женских радостях и несчастьях

Анфиса действительно была моделью и рекламировала ширпотреб.

Сами понимаете, такие цыпочки, как Кемпбелл и ей подобные, больше рекламируют себя, нежели надетые на них одежды. Мужики смотрят, иной раз откровенно пускают слюну, жадно выискивают в журналах размеры бюста, объем бедер и талии, да что там говорить, просто любуются красивым личиком! Так вот, Анфиса Ровная на самом деле рекламировала одежду. Сами понимаете, какие у нас в провинции женщины. Нет, речь идет не о молодых вертихвостках, у нас достаточно солидных женщин, располневших от семейной жизни, но все женщины хотят выглядеть хорошо.

Анфиса демонстрировала им наряды.

Наряды эти были рассчитаны не на сорокакилограммовую дурочку, которая полагает, что явилась украсить собой окружающий мир, напротив, наряды, которые демонстрировала Анфиса Ровная, были рассчитаны на женщин поживших, набравших килограммы и превратившихся из сдобной булочки в симпатичный пышный батон.

И надо сказать, что как модель она и в самом деле пользовалась популярностью.

Ей писали письма, ее приглашали замуж, ее звали пожить в доме, лишенном женской теплоты. Однако Анфиса ждала принца, а письма были несколько однообразны и лишены романтизма. «Дорогая Анфиса! — писал очередной кандидат в женихи, — я владею поместьем в Орловской области. У меня два гектара земли, молочная ферма, есть автомашина. Природа у нас благодатная, почва плодородная. Приезжайте, милая Анфиса, вдвоем мы с вами можем многое. Немного о себе: вдовец, люблю землю, в остальном я как все, к сожалению, ничего необыкновенного во мне нет. Но мне думается, что любовь к вам, незабвенная Анфиса, заставит меня сдвинуть горы с места, а если вы пожелаете, то и достать звезду с неба». Очень быстро Анфиса Ровная научилась читать то, что было скрыто между строк письма. Чаще всего автор письма действительно имел старый дом и двух коров. При этом он злоупотреблял алкоголем и в состоянии опьянения выражал свою любовь к земле громогласно и с непереводимыми оборотами речи. Анфиса же привлекала соискателя статностью и габаритами форм, он искренне полагал, что она будет доить коров, заготавливать сено, кормить кур и поросенка, в то время как сам он будет предаваться сладостному пороку.

Были и такие, кто хотел за счет брака и совместной жизни с Анфисой сэкономить на приобретении сельхозтехники. Комплекция модели внушала им надежды и веру в близкое счастливое будущее.

Некоторые проявляли настойчивость, добиваясь принудительного вступления в брак, но природные данные Анфисы позволяли ей отбиться от таких охотников.

Поскольку она не была сапером, Анфиса ошиблась уже четырежды.

Первый ее муж оказался бытовым пьяницей, целеустремленно достигающим уровня хронического алкоголика.

Второй был наркоманом, ловко притворяющимся философом-метафизиком.

Третий оказался импотентом, ловко притворяющимся нормальным мужчиной.

Четвертый муж был бизнесменом-хомячком, он постоянно набивал защечные мешки отборным зерном из имущества Анфисы, пока ей это не надоело.

После этого Анфиса Ровная испытала разочарование в мужчинах и закаменела сердцем.

И все-таки оказалось, что женское сердце совсем не камень.

Его растопил известный стриптизер из города Омска, который не только в совершенстве владел своим телом и мог без каких-либо справочников выполнить любой, даже самый сложный прием из «Камасутры», но к тому же имел подвешенный (во всех отношениях!) язык и сумел найти ключик к нежной душе Анфисы. Модель уже приготовилась к длительному семейному счастью, но после регистрации брака, сопровождавшейся венчанием в церкви, быстро выяснилось, что ее избранник охоч до чужого (и в первую очередь жениного) добра, является наркоманом с большим стажем, хроническим алкоголиком и, вопреки известной пословице о «рожденных пить», бабником высшей руки.

Он не вылезал из ночных клубов, приводил любовниц в дом, прятал их на даче, снимал им квартиры. Анфиса Ровная была вынуждена прибегнуть к помощи частных детективов, и вскоре уже трое таких сыщиков круглосуточно работали на модель. Казалось, стриптизер был вездесущ. Он выступал в ночном клубе «Пиранья» и одновременно отдыхал на квартире по улице Якиманская у несовершеннолетней любовницы, в то время как третий сыщик был твердо убежден в том, что муж Анфисы Ровной едет с новой знакомой в Одессу.

Этого не могло быть, тем не менее происходило.

Анфиса была на грани безумия, растроившийся супруг не давал покоя ее мятущейся и ревнующей душе. Иногда она начинала подозревать сыщиков в криминальном сговоре со своим супругом. В самом деле, ну, скажите на милость, как он мог одновременно обедать в ресторане «Пекин», кататься на прогулочном катере по реке и в то же самое время, если судить по фонограммам, представленным детективом, доводить до сексуального экстаза актрису МХАТа Рыськину в ее собственной гримерной? И это в то время, когда сама Анфиса была твердо убеждена, что ее супруг миролюбиво и беззатейливо копается на дачных грядках в зоне видимости супруги!

Наверное, она бы сошла с ума, но в это время один из частных детективов, уязвленный несправедливыми упреками заказчицы, провел собственное расследование, в результате чего выяснилась жуткая в своем невероятии картина — Анфиса Ровная находилась в одновременном браке с четырьмя братьями-близнецами!

Разъяренная женщина собрала близнецов вместе, заманив их во вновь открывшийся фитнес-клуб, где поговорила со всеми четверыми по душам. Отлежав положенный срок в больнице после воспитательной беседы, проведенной с ними супругой, близнецы некоторое время не отходили от нашей героини ни на шаг, сопровождая ее во всех поездках. Когда один из них грел постель для Анфисы, другой в это время готовил для нее легкий ужин, в то время как третий гладил белье, а четвертый наполнял ванну ароматическими шампунями. Ну, и во всем остальном дело обстояло не так уж и плохо, хорошей женщине надо много любви, от этого она расцветает.

Некоторые могут возразить: как же это так? Не может быть! По этому поводу можно сказать одно — любовь принимает самые различные формы и, если возможны семьи, в которых один супруг обихаживает шесть жен, то почему же не существовать таким, где одной супруге достаются ласки нескольких мужей?

Однако счастье Анфисы длилось недолго.

Близнецы — каждый, как сможет, — начали манкировать своими супружескими обязанностями, а в один прекрасный день покинули Анфису, скрывшись в неизвестных направлениях. То есть каждый из них выбрал направление, неизвестное Анфисе, но известное ему одному.

Сейчас одного из супругов нашли, и Анфиса ехала, чтобы вернуть бежавшего супруга на стезю семейной добродетели, а через него постепенно добраться и до остальных, по которым она очень скучала.

Сутки четвертые (продолжение)

Закончив дозволенные и недозволенные речи, Анфиса Ровная оглядела слушателей влажными от жалости к самой себе глазами и осталась довольна тем сострадательным воздействием, которое эти речи оказали.

Захватив с собой косметичку, она дрофой выпорхнула из купе.

Прислушиваясь к ее тяжелым шагам в коридоре, создатель Судаков покрутил головой.

— Лихо! — подытожил он услышанный рассказ. — Четыре брата-акробата!

— Антимусульманка, — кивнул своим мыслям Таганцев.

— Это как? — не понял Судаков.

— В мусульманских семьях на одного главу семьи приходится от одной до ста содержанок, — пояснил свою мысль Таганцев. — Здесь мы имеем дело с обратным процессом, при котором женщина при наличии благоприятных обстоятельств при нескольких мужьях может кататься как сыр в масле.

Судаков подумал.

— Возможно, — осторожно начал он, — построить такую модель Вселенной, где женщины имеют по нескольку мужей и пользуются в семье всей полнотой власти.

— Порочная модель, — возразил ему Иван Федорович. — Во-первых, в таком обществе мужчин должно рождаться значительно больше, чем женщин, в противном случае трудно будет удовлетворить женские запросы, а во-вторых, ни одна экономика этого не выдержит.

— Ну почему же? — удивленно вскинул бородку Судаков. Видно было, что мысль ему понравилась и отказаться от нее без возражений он просто не может.

— Посудите сами, — объяснил Таганцев. — В мусульманских семьях мужчина, являясь, так сказать, властелином гарема, является духовным и экономическим лидером состоящих с ним в браке женщин. Он ограничивает их материальные запросы и таким образом поддерживает экономику общества на плаву. Но если женщина станет таким лидером! Это же страшно подумать, Степан Сергеевич, ведь отсутствие запретов повлияет на нее исключительно негативно, вы хоть раз видели женщину, которая способна на отказ от удовлетворения своих потребностей?

— Вы правы, — согласился Судаков. — Вы совершенно правы, Иван Федорович! Но знаете, меня смущают именно четыре брата-близнеца. О близнецах я уже не раз слышал. Проблемами близнецов даже немцы интересовались.

— Как же, как же, — сказал Таганцев. — Парадокс братьев-близнецов. Одного запускают в космос на сверхсветовой ракете, другой остается на Земле. В силу теории относительности время для каждого из них идет своим образом, один остается молодым, а второй безнадежно стареет! Таким образом, они перестают фактически быть биологическими близнецами. Помнится, в Питере однажды интересная история случилась…

Рассказ Таганцева об одном теле, двум мужикам принадлежащем

Есть у меня один приятель, он в дурдоме…

Нет, не сидит, он там работает. Хороший специалист, к нему многие в свое время обращались. Такие люди, я вам скажу, помочь просили, что фамилии называть страшно. И вот обращается к нему профессор филологии из педагогического университета. Фамилию его я вам называть не буду, вам она ничего не скажет, а если запомните ненароком, очень неловко может получиться. Человек он еще молодой, книжки пишет, казачьи сказки придумывает, поэтому огласка ему только повредить может. Приходит, значит, этот профессор к моему знакомому, начинает жаловаться. Знаете, говорит, мне кажется, что у меня есть какая-то тайная жизнь, о которой я не подозреваю. А с чего вы взяли? — спрашивает мой знакомый психиатр. Ну, говорит профессор, прямых доказательств у меня нет, а вот косвенных — хоть отбавляй. На той неделе, говорит, просыпаюсь утром, все костяшки пальцев до крови сбиты, нос припух, под глазом синяк, а что со мной происходило, не помню. Или вчера — встал утром, на столе газета, на ней селедка резаная, горбушка черняшки, луковица и две бутылки из-под водочного суррогата, ну, вы сами знаете, какой водкой азербайджанцы торгуют. Видно, что пили у меня дома, но кто, с кем — туман, полный туман. Иной раз замечаю пренебрежительное отношение ко мне со стороны отдельных студентов, хотя я им к тому ни малейшего повода не давал. Два раза меня на кафедре разбирали, вроде я нецензурные выражения в общении со студентами использовал. В подворотнях, бывает, окликают, но как-то странно, меня Игорем Николаевичем зовут, а алкаши запросто кричат: Васек! Чего мимо-то проходишь? Я-то поначалу думал, что путают меня с кем-то. Нет, ко мне обращаются, пусть хамски, но уважительно. В морду иной раз дать хочется, хотя я даже в детстве никогда не дрался. Человек я законопослушный, не хочется мне жизнь в тюрьме заканчивать.

Приятель, конечно, заинтересовался, но тут такая закавыка получается: невозможно дополнительную информацию чисто научным путем получить. А дружок мой уже загорелся! И подключил он к этому делу частного сыщика. Как уж тот наблюдение вел, я гадать не стану, только через некоторое время он психиатру докладывает — живет наш профессор обычной жизнью, но раз в две недели отправляется в пивной бар, заказывает там «ерша», потом это дело усугубляет «бормотушкой». В состоянии опьянения такое выкаблучивает, чего ни один нормальный профессор филологии себе позволить не может. А в пивном баре его хорошо знают, как завсегдатая, даже кличка у него имеется «Вася-паровоз», и на уголовном поприще наш профессор иногда отличается, совершая грабежи и разбойные нападения на разных граждан, а вырученные деньги опять же в пивном баре тратит.

Сами понимаете, в таких случаях лучше самому изолироваться от общества, пока общество тебя не изолировало. Посадил психиатр этого самого профессора филологии в отдельную палату, а сам его родословную изучать стал. И докопался-таки до истины умной своей головой!

Оказалось, что родился наш профессор не один, а на пару с братом-близнецом. Но братцу Василию инфекцию занесли, и несколькими днями поздней он в этом самом роддоме помер. Вот и досталось выжившему братцу Игорю два канала связи с информационной средой. Один за себя, другой — за брата. Только братишке канал попался с негативной информацией. В детстве это не особенно проявлялось, ну там у матери пятерку из кошелька стырит, пирожок в столовке на халяву умнет, однокласснице грязный ботинок в косичку вплетет, петарду под учительский зад подложит. Ему многое прощалось, парень хоть и с придурью был, да в одаренных ходил. Кто знал, что в одном теле две личности живут! Но с началом самостоятельной жизни двойник его окончательно распоясался, Михаила Круга слушать стал, вести себя соответствующе. Первая жена от профессора почему ушла? Пока телом владел Игорек, все интеллигентно было, культурно, он девице полгода не решался сделать предложение, а потом с ней случайно встретился Василий. Тот был парень не промах, как сгреб… В общем, показал он ей, что такое настоящий мужик! Дурочка и замуж-то за него пошла, думала, что такие знойные ночи всю оставшуюся жизнь продолжаться будут. Но — хрен вам! На ее беду к руководству телом опять Игорек пришел. Сами понимаете, лишний раз к жене прикоснуться боялся, от постельных обязанностей по своей стеснительности увиливал, как только мог. Ну, развелись. Тонкая натура Игоря не выдержала, мужик выпивать стал, а Васек ему в этом крепко помогал. На пару они все каналы связи с информационной средой смешали, уже и не поймешь, кто и от какой линии питался. Тут уже и непорядки по педагогической линии пошли. Игорь лекцию читает, а Васек в любое время вмешаться может. По-своему, конечно: выскажется крепенько и опять из подсознания наблюдает, как его бойфренд из сложившейся ситуации выкручиваться станет. А другой раз и Игорек лепту внесет: выскажется в пивной профессорским языком и наблюдает из подсознания, как Васю метелят. И того дурни не поймут, во что все эти глупости их общему телу обходятся. Бывало, Вася перепьет, вены резать начинает, а горькие плоды попыток суицида Игорю достаются.

Товарищ мой вызвал Игоря-Васю на осмотр, вколол ему дозу чего-то такого, с чего оба-двое в одном теле проявились. Сидят они оба-двое перед ним в смирительной рубашке, орут на разные голоса. Один интеллигентными словами психиатра обкладывает, другой кроет его почем зря рыбацкими, воровскими и шахтерскими загибами.

Ну, мой товарищ им и говорит, заткнитесь оба, серу вам в задницу, укол сделаю — в два голоса рыдать станете. Прислушались. Тогда он им и предложил общий язык найти и прийти к полному духовному согласию и единению. И перспективы им обрисовал: либо в тюремной зоне по вине Василия париться, либо в дурдоме до конца дней своих из-за мягкотелости Игоря страдать, третий вариант и вообще рассматривать не хотелось по причине безвременной кончины тела, неосмотрительно изношенного двумя разумами. Игорь сразу усек, Василий покочевряжился, конечно, не буду, кричит, с ним общий язык искать, он от меня всегда деньги прячет! Приходится всякими способами добывать. А как же мне их не прятать? — возмущается Игорь, ну, профессор который, как мне их не прятать, если он мою профессорскую зарплату в два дня пропивает? А ты получай больше, — глумливо советует ему Васек. В общем, подрались бы они, наверняка подрались бы, если бы не в одном теле обитали.

Но теперь они живут дружно — профессор лекции читает студентам, а Васек отрывается в пивном баре по выходным дням. И жена домой вернулась, как они там общий язык нашли, я не знаю и знать не хочу. Знакомый мой на них докторскую диссертацию защитил, а мужики потихонечку общий язык находить стали. Стихи пишут, недавно сборник выпустили, называется «Противостояние». Я его полистал немного и вот что скажу: стихи эти сами за себя говорят. Ну, возьмем, к примеру, такие строки: «Я грозный царь, я шут и нищий плут», «Всю жизнь веду борьбу с самим собой», «Вот альтер эго мне стакан нальет»… Для посвященного достаточно, не правда ли?

* * *

— Бывает… — пробормотал Судаков. Они помолчали.

Мимо прогрохотал встречный поезд, оставив в душе Ивана Федоровича сосущую тревогу, причин которой он не мог понять.

Разговор остался незавершенным, потому что в купе вернулась Анфиса Ровная и между попутчиками завязалась непринужденная беседа о самых разнообразных вещах, которые когда-то происходили на свете. Как известно, общение людей способствует развитию индивидуума. Обмен мнениями — без этого человеческая жизнь была бы неполноценной.

Отсутствовал лишь уже ставший привычным в купе милиционер Спиридоныч.

За окном проплывали пейзажи и железнодорожные станции, изредка мимо проносились с гудением и воем встречные поезда. Они почему-то тревожили Таганцева, но он никак не мог сообразить причины своих волнений. Иногда у него возникали вопросы: куда и зачем он едет? Что погнало его в дорогу? Ответа на вопросы не было, но это и успокаивало Таганцева — каждый из живущих на земле людей знает конечную цель своего путешествия, однако не слишком радуется концу пути.

Между тем обстановка в купе становилась все более непринужденной, Анфиса Ровная весело и заразительно хохотала над бородатыми анекдотами, которые рассказывал Степан Сергеевич Судаков, лукаво поглядывая при этом на Таганцева, отчего тот с тревогой подумал, что нравится женщине.

Женщин Таганцев не то чтобы побаивался, но сторонился. Он с бывшей женой хлебнул любовных взаимоотношений полной чашей, познал с ней страсть, ревность и бои местного значения.

— А чего это ваш товарищ такой скучный? — задала Анфиса обычный женский вопрос Судакову. — Все молчит, молчит…

— Думает, — как обычно в таких случаях, ответил Судаков. — А вот скажите, Анфисочка, чем женская нога схожа с Эйфелевой башней? Вопрос был хоть и с подначкой, но новизной не блистал.

— Стройностью и прямотой, — ответствовала модель и в доказательство вытянула собственную ногу по направлению к Таманцеву. — А не покурить ли мне? — вопросил Таганцев и встал.

В тамбуре было немноголюдно, судя по всему, карательные меры в отношении нарушителей общественного порядка, предпринятые за последние дни работниками милиции, возымели свое действие. Любителя Саймака не было, отсутствовал его остроносый оппонент, но курили двое бородатых мужчин неопределенного возраста. Так обычно выглядят младшие научные сотрудники в научно-исследовательских институтах — джинсня, «Кент», поблескивание очочков и выставленные бородки.

— Прикинь, — тихо горячился один из собеседников, кидая на Таганцева настороженные взгляды, — он мне и говорит: тему для кандидатской я вам подберу и определенную помощь в ее подготовке окажу, но сами понимаете, — при этих словах рассказчик вплотную придвинулся к собеседнику и что-то горячо зашептал ему на ухо.

— Да ты что? — сказал тот, прожигая Таганцева взглядом. — Надо же!

— А я ему, — сказал рассказчик и снова принялся шептать товарищу на ухо.

— Ну ты даешь! — с заметной гордостью за собеседника сказал тот.

— И ты знаешь, какую тему он мне дал? — сказал рассказчик. — В жизни не догадаешься!

— Что-нибудь этакое? — собеседник сделал затейливое движение рукой.

— Именно, — кивнул рассказчик, — сексуальные извращения у шаманов малых народностей Крайнего Севера в условиях полярной ночи.

— Да где же по такой теме материал найдешь! — почти простонал товарищ. — Вот гад!

— Ну, я натурально в Ленинку кинулся — нет ничего, — продолжал повествование второй бородатый. — В Щукинку — тоже ни фига! Ну, думаю, что делать?

— Да таких исследований никто не проводил! — сказал его собеседник.

— Я тоже так думал, — блеснул очками собеседник и закурил новую сигарету. — Но ведь нашел!

— Не может быть! — ахнул приятель.

— В библиотеке МГУ обнаружил в отделе рукописей. Неопубликованная работа Богораза. Когда его за революционную деятельность сослали в Сибирь, он там со скуки этим вопросом и занялся. С выкладками работа, с хорошей статистикой…

— А научная ценность?

— Ну, это ты, брат, загнул! Ведь занимательная штука. Когда я защищался, люди из других городов на защиту приезжали, вот в чем штука, всем интересно было…

Беседующие в тамбуре люди еще раз подозрительно оглядели Таганцева и вышли. Таганцев остался один. Некоторое время он стоял в размышлениях, пуская кольца дыма в потолок. Надо же, какие научные темы встречаются у специалистов! Он попытался представить прикладную ценность кандидатской работы, о которой только что говорилось в тамбуре, пожал плечами, загасил окурок в повешенной на двери пепельнице и отправился к себе.

В купе горел ночник. По местному радио негромко, но настойчиво продолжал терзать души путешественников бард Михаил Смотров:

Лениво лежа на кровати,

Я думал, глядя в потолок,

О некой женщине некстати

И успокоиться не мог…

Судаков ворочался наверху.

Анфиса Ровная раскинулась на постели, выставив большое и круглое белое колено.

Иван Федорович покосился на нее и осторожно улегся на постель, глядя на огоньки, пробегающие по белому пластику потолка.

Поезд тормозил. Таганцев привстал и выглянул в окно. За окном плыл перрон, потом показалось красное кирпичное здание железнодорожной станции. Поезд заскрипел тормозами, посипел воздушными шлангами, вздохнул, словно и в самом деле был живой, и остановился.

По перрону пробежало несколько пассажиров с чемоданами, потом провели крокодила-частушечника. Его конвоировали двое милиционеров. Гармонь висела на покатом плече крокодила, он шел, уныло качая длинной мордой в такт шагам. На частушечнике была зеленая шляпа с белым пером. Одежда была традиционной, из натуральной крокодиловой кожи — белое брюхо, зеленая спина.

— Ветеринарную службу не забудьте оповестить! — послышался за окном голос Спиридоныча.

Таганцев тихо засмеялся и лег, умащиваясь головой на жесткую железнодорожную подушку.

В эту ночь ему ничего не снилось — день и без того был полон событий. Под утро, правда, приснился крокодил, распевавший песенки голосом Аллы Пугачевой.

Сутки пятые

Поезд стучал колесами, постепенно набирая ход.

В служебном купе, где располагались милиционеры, пахло колбасой и ружейной смазкой.

Молодой милиционер свесил ноги и слез, присаживаясь к столику. Он неторопливо соорудил себе бутерброд из сыра и колбасы, в один присест проглотил его и запил «Тунгуской Подкаменной».

— Пора вагоны обойти, — задумчиво сказал он.

— Заметь, не я это сказал! — отметил милиционер Спиридоныч. — Значит, Санек, тебе и карты в руки!

С воем с пассажирским составом разминулся встречный поезд, заставив Таганцева задрожать от неведомых предчувствий.

— Да что может в поезде произойти? — вслух подумал Таганцев, который пришел к Спиридонычу в гости. — Ну, украдут чего-нибудь… Может быть, подерутся…

Молодой милиционер Санек снова приложился к «Тунгуске Подкаменной».

— Вообще, на железной дороге много разных загадочных историй случается, — доверительно сообщил он Таганцеву. — Про пропавший поезд слышали?

— Откуда? — сказал Спиридоныч. — Северная столица. Что они там могут слышать, птенцы гнезда путинского… Давай, Санек, трави! Пусть человек знает…

Рассказ молодого милиционера об исчезнувшем поезде

В общем, случилось это в конце девятнадцатого века.

К одной из малоприметных европейских станций типа Страсбурга поздним вечером подошел поезд — паровоз, десятка два спальных вагонов, впереди, как полагается, почтовый вагон, сзади тюремный, с решетками на окнах.

Публика собралась, поглазеть, как люди будут садиться в вагон. Тогда это в диковинку было. Полицейский по перрону разгуливает, за общественным порядком, блин, следит. Ну, типа все как у нас…

Поезд взял пассажиров, кондуктор дал отмашку, и поезд ушел в ночь. А на следующую станцию не пришел. Натурально, железнодорожное начальство запаниковало, с них же спросят, начали депеши отбивать. Нет поезда!

Пропал поезд, словно его и не было. Как водится, стрелочников нашли, наказали их примерным образом, а через полгода — оба-на! — появляется этот затерявшийся поезд во Флоренции, потом в Германии, чуть ли не у Баден-Бадена, и пошло-поехало, в том смысле, что каждый год его видят, и все в новых местах. У нормального поезда давно должен уголь для паровозной топки закончиться, да что там говорить, пассажиры должны уже с голода кони двинуть, а этот, блин, пыхтит себе на перегонах, потом нырнет в туннель или в балочку, заполненную туманом, и — до следующего года!

Скандал еще из-за чего разразился? На этом поезде две европейские знаменитости ехали — доктор какой-то, чуть ли не сам Зигмунд Фрейд, и важный политический деятель, без которого война в Европе раньше положенного не разразилась.

Родственники пропавших, естественно, по начальству пошли, разобраться требуют, а чего здесь разбираться, сверхъестественное оно и есть сверхъестественное.

Был, говорят, в Киевском университете профессор математики Золтан-Брешковский, так тот вроде бы математически рассчитал, как этот поезд по пространственной ординате движется, и точно предсказал места, где он будет появляться ближайшие пять лет. У него папаша на этом поезде уехал, он из Страсбурга домой, на родной Крещатик возвращался, да так и не доехал.

И вот этот профессор предсказал, что ровно в двадцать часов одиннадцатого мая одна тысяча девятьсот седьмого года пропавший поезд пройдет киевское предместье Дарницу. Решил этот Золтан-Брешковский сам убедиться в правильности своих расчетов, журналистов позвал, и в указанный день к сроку они прибыли на железнодорожную станцию.

И представьте себе, ровно в указанный час поезд проходит станцию, не сбавляя хода. Натурально, дым из паровозной трубы идет, проводники с фонарями в тамбурах стоят. Вот этот Золтан-Брешковский вдруг как бросится за поездом, хвать за поручни, а сам кричит:

— Папа! Папа!

И тут, как утверждают свидетели, кто-то из глубины вагона ему отвечает:

— Свинячий хвост тебе папа, курицын сын!

И все.

Сгинул поезд в неведомом пространстве, а с ним и профессор пропал. Между прочим, троих детей после себя оставил сиротами.

А дальше мировая война началась, потом гражданская у нас, события такие, что про поезд и забывать стали. Говорят, в восемнадцатом году он на станции Гуляйполе объявился. Натурально, махновцы решили его грабануть. Несколько человек прыгнули на крышу последнего вагона, так даже папахи овчинной от них не осталось.

Батька Махно, на что уж материалист был, и тот сказал, что с нечистой силой не воюет. Ему из Кремля мандат на взятие поезда, а он в ответ кремлевским мечтателям: «Я на ваш мандат свою резолюцию кладу!» Говорят, Кремль этим поездом очень интересовался, уж больно удобно было с его помощью мировую революцию по Европам развозить! Только не вышло у большевиков ничего.

Потом он уже в тридцатые годы на Китайской Восточной железной дороге объявился, японцев напугал, они даже ноту советскому правительству прислали: мол, не в тему бродит по Востоку призрак коммунизма, под завязку набитый агентами Коминтерна!

Чуть позже в Советской России судебные процессы над железнодорожниками прошли. Но мало кто знает, одним пунктом обвинения им вменялось пособничество реакционной буржуазной публике, что, беспрепятственно пересекая границы, разъезжала по территории страны. Сталин тогда вроде сказал Кагановичу: буржуям подыгрываешь, морда жидовская, с сионистами заигрываешь? Ну, вякни мне что-нибудь на идиш! Он тогда над вопросами языкознания работал. Каганович сразу на полгода в больницу слег от греха подальше.

И в войну за этим поездом тоже охотились, и наши, и немцы: каждые подозревали, что противоположная сторона этот поезд к рукам прибрала и в разведывательно-диверсионных целях использует. Об этом факте даже знаменитый разведчик Судоплатов писал, ну типа того, что отряду Медведева дано было задание пустить этот поезд под откос под Львовом. Конечно, из этого ничего не получилось! А у немцев Скорцени организовал спецгруппу по захвату поезда. Но только и у немцев ничего не вышло, двое успели прыгнуть на подножки последнего вагона и сгинули в неизвестности. Вот так бывает!

Говорят, что американские мафиози огромные деньги потратили на поиск этого поезда, в сорок четвертом в Италию для этого сам главарь мафии Лаки Лучиано приезжал, только фиг у них чего выгорело! А ведь их понять можно, удобная штука, чтобы наркоту мимо полиции провозить в любую страну мира. Да и прятаться в поезде от полиции можно. Объявили тебя, скажем, в розыск, а ты сел на поезд и ту-ту!

Потом слухи постепенно угасли, только я подозреваю, это наших инициатива. Прибрали они все-таки поезд-невидимку к рукам, начали на нем стартовый комплекс баллистических ракет возить. Помните, все писали про поезд-невидимку, который может в любую минуту из самой неожиданной точки нанести ядерный удар возмездия по противнику? Так это, зуб даю, тот самый поезд и есть!

* * *

Помолчали.

— Слышь, философ, — урезонил напарника милиционер Спиридоныч. — Кто там про обход говорил?

Его молодой напарник покорно встал, залпом выпил «Тунгуску Подкаменную» и застегнул пуговицы на рубашке.

— Вы тут не очень увлекайтесь, — сказал он. — Я быстро вернусь. Их всего-то пятнадцать вагонов.

Глава третья

В поездах путешествуют самые разнообразные люди.

Те, кто побогаче, поселяются в отдельных купе, превращая их в маленькие и неприступные квартиры, над которыми впору подобно героям диснеевских мультфильмов вешать плакат с надписью «Дом, милый Дом!», менее зажиточные или особо экономные граждане едут в плацкартных вагонах, беднота и сверхэкономные люди покупают билеты в общий вагон. Но все равно вагоны движутся по одним и тем же рельсам, мимо окон вагона любого типа проносятся одни и те же станции и любоваться пассажирам всех типов приходится одними и теми же пейзажами.

Время путешествия каждого из пассажиров определяется расстоянием места посадки до конечной станции. Этим путешествие на поезде похоже на всю человеческую жизнь: залазишь в вагон, едешь с удобствами или без оных, общаешься с окружающими, питаешься чем Бог послал, споришь до хрипоты, порой играешь в азартные игры, но все это длится до момента, когда приходится вылезать на конечной станции своего назначения. Правда, иногда находятся люди, которые просто желают тебя ссадить задолго до намеченной станции.

Все мы путешественники из знакомого прошлого и познаваемое настоящее в совсем уже незнакомое нам будущее, которое запросто может и не наступить. И все мы рано или поздно задаем себе вопрос: а, собственно, зачем мы появились на этот свет? Для чего мы, черт нас возьми, живем?

Дети — ростки, обещающие великолепное будущее. Но вот мы все вырастаем и обнаруживаем, что живем на поле сорняков, да и у самих нас подозрительно мясистые и колючие стволы. Грустно. Воображали себя розой или тюльпаном, а обнаружили пустоцветом, и с ужасом ждем приближающегося взмаха косы, когда Бог заготавливает впрок сено для своих неведомых созданий.

Любое человеческое путешествие заключается во встречах и расставаниях, но больше — в мечтах, позволяющих не думать о себе как о пустоцвете и воображать, что ты не такой, как другие, и рожден если не для великих, то хотя бы важных всему миру дел.

Как пел Владимир Семенович Высоцкий:

Вот твой билет, вот твой вагон,

Все в лучшем виде одному тебе дано

В цветном раю увидеть сон —

Трехвековое непрерывное кино…

Единственное различие поезда с жизнью — доехав на поезде до конечной станции, можно купить билет в обратную сторону или куда-нибудь еще. С жизнью так не поступишь, она продает билеты только в один конец.

Сутки пятые (продолжение)

— Да, — сказал Спиридоныч. — Видишь, как оно бывает! И этот поезд везде ездил, где только железнодорожное полотно проложено. А если на него кто садился — пиши пропало, больше этого человека никто и никогда не видел. А поезд все-таки появляется. Говорят, его в Виннице видели и у нас под Ростовом. Я тут с одним мужиком ехал, он математик, в научно-исследовательском институте работает. Вот этот математик мне объяснил, что все дело в слишком сложной топономике железнодорожной сети. Система усложнилась настолько, что стали возможными любые явления. Я человек простой, у меня в детстве по математике больше тройки не было, да и ту учителя в качестве поощрения или сострадания выставляли. Вообще, на железной дороге много таинственных историй происходит. К примеру, на линии Москва — Батуми одно время полтергейст бушевал, стоп-краны рвал. Никто не верил, одно время начальство даже эксперимент провело — к каждому стоп-крану по милиционеру приставило. И что вы думаете? На подходе к станции Дебальцево полтергейст все стоп-краны одновременно рванул. Чудом никто не покалечился, только шесть милиционеров с сотрясениями головного мозга в больницу попали. Тогда и начальство поняло, что против чудес и диковин с дубинками не попрешь. Да что там говорить, у меня самого в жизни чудо произошло, иначе его и не назовешь.

— С тобой? — удивился Таганцев, легко переходя на «ты» с милиционером.

— Именно, — сказал Спиридоныч, мрачнея на глазах. — А чего ты удивляешься? У каждого свой скелет в шкафу.

Рассказ милиционера Спиридоныча о дамочке, которая хотела броситься под поезд

Я тогда еще на перроне Балтийского вокзала работал.

Ну знаешь, приходится поезда встречать, бдительность проявлять, чтобы не дай Бог несчастного случая не произошло, да и так приходится по сторонам поглядывать, ворюг на вокзале хватает, у любого зазевавшегося могут запросто угол отвернуть[2], а кому они нужны — неприятности по службе?

Дамочку эту я сразу заприметил, когда она вышла из вагона. Поведением своим она мне не понравилась. Другие пассажиры сразу в вокзал устремляются, про стоянку такси спрашивают, а эта стала и стоит. Лица не видно, вуалька старомодная ее прикрывает, длинная юбка, кофточка с длинными рукавами на ней, но фигурку никаким тряпьем не скроешь, если уж Господь дал, то все при тебе и останется.

Стоит она на перроне, красный мешочек, что висит у нее на запястье, теребит. Потом подошла к носильщику, чего-то у него спросила, тот ей записку подает. Дамочка записку прочла, потом резко так изорвала ее и на перрон бросила. Идет ровно слепая, пассажиры от нее шарахаются. Я на всякий случай поближе подгреб, одним глазом за перроном смотрю, другим дамочку караулю. Смотрю, креститься начала. А поезд тронулся, медленно ход набирает. Дамочка на колеса уставилась и нервно так мешочек с руки рвет, а он не подается. Наконец, сорвала она с руки мешочек, отбросила его в сторону, пригнулась, и тут мне ясно стало, что она задумала. «Ах, — думаю, — мать твою растак, только этого мне в дежурство не хватало!»

Слава Богу, успел я ее ухватить в последний момент.

Дрожит вся, трясет ее, из рук моих рвется и кричит:

— Зачем? Зачем вы это сделали?

Я ей:

— Успокойтесь, гражданочка! Все нормально будет, все будет хорошо…

А она рыдает, бьется у меня в руках.

— Ах, вы ничего не понимаете! Хорошо уже никогда не будет! Понимаете, что вы ничего не понимаете?

Ну что с ней дурой поделать? Она в таком состоянии, что ей только поддакивать.

— Понимаю, — говорю, — только не мог я вам позволить, гражданочка, грех на душу взять и под колеса поезда броситься.

— Ах, какой он негодяй! — говорит дамочка. — И я… Какая я подлая!

— Бывает, — говорю я ей. — А только зачем вы все это затеяли? Вы себе не представляете, как бы сейчас выглядели, не удержи я вас. Зарезало бы вас поездом, очень вы от этого некрасивый вид бы имели, это вы понимаете?

Тут она вуальку подняла, а взгляд у нее… Хорошо, что я толстошкурым родился, наповал бы она меня сразила своим взглядом. Прямо картечью лупанула. Но воображение у нее оказалось живым. Поезд к тому времени вход набрал, мимо колеса последнего вагона с грохотом проносятся, и тут до дамочки дошло, как бы она выглядела, не удержи я ее от опрометчивого поступка. Тут она глаза закатила и — хлоп в обморок!

Вот и представьте себе, я при исполнении, а у меня на руках дамочка в обмороке, а к ее мешочку, ну тому, который она отбросила, бомжара подкрадается.

Я ему говорю:

— Только слямзи, скотина, до конца дней своих будешь в аэропорту обитать!

Бомжара проникся, аэропорт никто из них не любил, пассажиров там куда меньше, да и они посолиднее железнодорожной публики будут, а кому охота хлебное место терять?

— Ошибочка, — говорит бомж, — я это исключительно для того, чтобы вы, Агафон Спиридонович, наклонами себя не утруждали. Да и руки у вас заняты.

Короче, помог он мне дамочку до пикета милиции доволочь, открыл я сумочку, а там записки какие-то, но я их читать не стал, совестно мне чужие записки читать. Солидная дама, а паспорта при себе не имела. Бывает же такое. Правда, в мешочке свидетельство о рождении оказалось, да и то, судя по датам, ее бабке принадлежало. Ну, оклемалась гражданочка малость, я ее и спрашиваю:

— Как вас зовут и где вы живете? А от себя вам одно скажу, если из-за каждой измены люди бы под поезд бросались, у нас бы страна обезлюдела.

Смотрю, у нее интерес в глазах появился.

— А вы бы жене измену простить смогли бы? — спрашивает она.

— Слава Богу, — говорю, — холостой я пока. Поэтому на вопрос ваш отвечать погожу, может, прощу, а может, самым неистовым Отеллой заделаюсь, это уж как судьба повернет. Живете вы где?

— А зовут меня Анной, — говорит гражданка и на щеках ее лихорадочный румянец играет. — Вы — городовой?

— Эх, гражданочка, — отвечаю я ей. — Городовых да приставов уже почитай полвека как нет. Затуманила вам мозги эта самая несчастная любовь, обо всем на свете забыли! Живете, еще раз спрашиваю, где?

— Нет у меня ни семьи, ни дома, — говорит дамочка, а сама на меня испытующе смотрит.

Ну, дежурство закончилось, один жил, привез я ее домой. А что делать? Не на перроне же эту дуру бросать? Чаем напоил, полстакана водки дал выпить. Самый надежный способ человека в себя привести и разговорчивым сделать…

Короче, выпила она, глаз у нее лукавым стал, смотрит она на меня со странной улыбкой, а потом вдруг спрашивает:

— А вы, Агафон Спиридонович, могли бы связать свою жизнь с падшей женщиной?

Сутки пятые (продолжение)

Спиридоныч махнул рукой и замолчал.

— Так ты о знакомстве с женой рассказывал? — догадался Таганцев.

— Пятнадцать лет мы с ней душа в душу живем, — с достоинством отозвался Спиридоныч. — Все мои грехи она мне прощает. Трое детворят народили. Да-а, пожили мы с моей Анютой пожили! А сколько я повозился, пока ей документы выправил? Приду в паспортный, а мне начальница тамошняя говорит:

— Это для вас она любимая женщина, для меня лично она пустое место. Где документ, свидетельствующий о том, что она именно то лицо, за которое вы ее выдаете? Да…

И милиционер глубоко задумался, глядя куда-то внутрь себя.

Таганцев не стал тревожить его задумчивость.

— Бывает… — сказал он и завозился, вставая. — Засиделся я у вас. Пойду погляжу, что в нашем купе делается.

Ничего особенного в купе не делалось, даже чай не пили, Судаков, правда, вяло ковырялся в коробочке с салатом, а Анфиса Ровная, приоткрыв рот, слушала нового обитателя купе — тридцатилетнего брюнета с легкой небритостью на щеках, одетого в синюю водолазку и слаксы.

— Вы и Бондарчука знаете? — спрашивала Анфиса.

— Федю? — брюнет хмыкнул. — Если бы, дорогая Анфисочка, знали, сколько мы с Федей выпили! Да и с папой его, Сергеем, бывало, хорошо гужевались. Я и с Кайдановским знаком… Кешу знаете? Кешу Смоктуновского? О, он мне не раз говорил, талант у тебя, Коленька, его беречь надо, не растрачивать себя по пустякам. Да… С Сокуровым в Каннах сиживали, о тенденциях в развитии нашего кинематографа до хрипоты спорили. К нам тогда еще Кустурица подошел, поздоровался и спрашивает: а кто это с тобой, Николай? Ну, я ему Сокурова представил, а Кустурица ему в лоб: вы меня режьте, господин Сокуров, но ваш «Молох» мне не понравился. Нет в нем европейского шарма, хоть вы фюрера в кустах оправляться усадили…

— А вот и Иван Федорович пришел, — радостно представила Таганцева Анфиса Ровная. — Где это вы гуляли, Иван Федорович?

— У знакомых посидели, — нехотя сказал Таганцев.

Новый попутчик оказался сценаристом. Недавно он закончил сценарий и теперь вез его для ознакомления в Омскую киностудию, которая, оправившись после восьмого дефолта, вновь приступила к созданию художественных полотен.

— Киевлянам повез, — сказал сценарист, — там мне откровенно сказали, что не осилят. Бортко обещал подумать, только ведь в Москве сейчас снобы сидят, эстеты занюханные, им если в фильме меньше десяти убийств, даже и не показывай…

— А о чем ваш сценарий? — вежливо поинтересовался Таганцев.

Не то что ему интересно было, но вежливость требовала поддержания разговора, только одного Иван Федорович не учел — сценарий у Триглавского-Суюнбекова, как была фамилия сценариста, оказался при себе.

— Если желание есть, — сказал Триглавский-Суюнбеков небрежно, — можете ознакомиться с синопсисом. Не скажу что гениальная вещь, но сделана добротно, не без иронии и с этаким философским подтекстом.

Синопис и в самом деле оказался безумно занятным.

Краткое содержание сценария Триглавского-Суюнбекова

Начало сценария чего-то экстраординарного не содержало. Обычная мыльная опера, рассчитанная занять народ на неделю. Содержание сценария кратким образом выглядело так:

Молодой человек из хорошей семьи провинциальных потомственных предпринимателей приезжает в областной центр одной из областей России, чтобы устроиться в отдел реализации ликероводочного комбината и сделать карьеру. Однако начальник отдела реализации комбината Травин вынужден огорчить молодого человека — мест в отделе нет, поэтому предлагает начать путь снизу — с грузчика. Грузчики народ веселый и хлопотливый, по дороге в отдел кадров наш герой, назовем его Таняновым, последовательно ссорится с тремя грузчиками — Раисовым, Покосовым и Аносовым, представляющими гордость местных разнорабочих, и обвиняет их в неумении пить.

Разумеется, всем им предстоит состязание в кафе «Петушок», где к разнообразным напиткам производства ликероводочного комбината продается закуска из продукции местной бройлерной фабрики.

Соперники собираются вечером. Надо видеть, как любовно они готовятся к соревнованию, как выбирают напитки и соответствующие им закуски. Вот-вот разразится сражение!

Но случай вмешивается в их спор.

Пришедшие в кафе работники охраны комбината задирают наших героев. Завязывается веселая и отчаянная потасовка, в которой трое грузчиков и их юный товарищ, который этим днем оформился на работу, одерживают убедительную победу.

Победители весело пьют, но уже не на спор, поскольку они стали друзьями, а для души. Постепенно хмель одерживает победу над нашими героями. Салаты надо менять! Самый опытный из них — старший грузчик Аносов — с сожалением глядит на товарищей.

«Да, — замечает он, внимательно разглядывая спящего лицом в салате Танянова. — Разучилась молодежь пить. А ведь этот еще из лучших!»

Между тем в верхах плетутся интриги.

Директор комбината Бурбонов влюблен в начальницу отдела сбыта. В знак своей любви он дарит ей бутылку экспериментальной жасминовой водки в оригинальной хрустальной упаковке.

Но та является любовницей директора самого крупного магазина города — чеченца Бека Гемова и в свою очередь отдает драгоценный напиток ему.

Начальник вневедомственной охраны Ришелев узнает об этом. Он тоже влюблен в начальницу сбыта, которая не отвечает ему взаимностью, поэтому Ришелев пытается погубить несбывшуюся возлюбленную.

Он коварно влияет на директора комбината. Тот приказывает начальнице отдела сбыта принести подаренную водку на корпоративную вечеринку, которая намечается по случаю юбилея акционирования комбината.

Женщина в панике.

Телефоны отключены, она не может связаться с любовником, не знает, что ей делать. Репутация погублена, придется уходить с высокооплачиваемой работы.

Однако мерцает луч надежды.

Танянов к тому времени безнадежно влюблен в Анастасию Бонасину, работницу отдела сбыта, у которой он снимает квартиру. Супруг Бонасиной, бывший партийный работник и коррупционер, отстранен от должности и влачит жалкое существование. Анастасии тесно в рамках опостылевшего брака, она всей душой тянется к молодому человеку, который выигрышно смотрится на фоне ее престарелого супруга.

Начальница отдела сбыта советуется со своей наперсницей и подчиненной Анастасией, а та решается доверить тайну Танянову.

— Этот мальчик может помочь, — обещает она воспрянувшей духом начальнице.

И действительно. Танянов сразу понимает, что это его шанс выбиться в люди.

Он и трое его друзей в рабочее время выбираются с комбината. Следует головокружительная погоня, в которой последовательно бьются «ауди», «пежо», БМВ и старенькие «жигули» соловой масти, на которых Тынянов приехал в город.

Но цель достигнута: Танянов, минуя охрану магазина и телохранителей директора, врывается к Гемову и рассказывает ему о случившемся.

Беков в отчаянии: вчера он выпил жасминовую водку с друзьями и проститутками в сауне «Каролина». Они с Таняновым едут туда, находят в остатках пиршества драгоценный хрусталь. Слава Богу, на донышке еще что-то есть!

Гамов едет к своему другу на винзавод и под угрозой сдать его милицейским оперативникам, заставляет изготовить аналогичный продукт. Органолептически исследуя остатки водки в бутылке, технологи решают сложнейшую задачу.

Танянов, хитроумно прорываясь через охрану ЛВК, передает продукт Анастасии.

Благодарная начальница отдела сбыта в знак своей признательности дарит Танянову бриллиантовый перстень с указательного пальца своей левой руки.

Честь начальницы отдела сбыта спасена — на корпоративной вечеринке начальник охраны комбината с кислой миной наблюдает, как счастливо щебечущие директор и начальница отдела сбыта в два стакана выпивают жасминовую водку, закусывая ее красавицей курицей-гриль.

Сутки пятые (продолжение)

Таганцев осторожно положил папку с рукописью на столик.

— Ну как? — победно глянул на Таганцева сценарист.

— Неплохо, — сказал тот. — Вы можете рассчитывать на успех, зрителю, особенно из глубинки, да и московской богеме это понравится. Но я рекомендовал бы вам добавить несколько штрихов.

— Каких именно? — сценарист с некоторым интересом глянул на собеседника.

— Приехав в город, Танянов отправляется в бар. Там происходит ссора, в ходе которой он получает бутылкой по голове. Его обидчиком оказывается сын Ришелева — испорченный мальчишка, пьяница и наркоман, работающий, разумеется, в органах внутренних дел. Это позволит в дальнейшем развить конфликт между ними, а заодно показать современные взаимоотношения отцов и детей. И, кроме того, правдиво и ненавязчиво рассказать о нравах, царящих в современной милиции, и показать звериную суть работающих там «оборотней в погонах».

Сценарист задумался.

— Еще было бы хорошо ввести в сценарий роковую женщину, которая находится всецело под негативным влиянием Ришелева. Разумеется, это глубоко порочный человек, отравивший своего мужа. В юности она приворовывала и соблазнила сына пресвитера баптистской секты. Затем вышла замуж за секретаря райкома партии, но тот оказался садистом и импотентом. Он привязал голую Милену за руки к дереву и оставил ее на ночь в самый разгар комариного вылета. Чудом выжившая и обиженная на мужчин, Милена мстит им самыми разнообразными способами, она, разумеется, наркоманка, на этом ее и держит Ришелев, давая наркотики за выполнение бесчестных заданий. Линия Милены даст вам возможность удлинить сериал на пять-шесть серий, согласитесь, что это немаловажный стимул!

— Интересно, интересно, — сценарист оттопырил губу.

— Милена пытается отравить героев, подсовывая в рабочий шкафчик Танянова бутылку «Хенесси», в которую одноразовым шприцем впрыснула сулему. Но здесь ее ждет неудача — ни Танянов, ни его друзья не употребляют «Хенесси», предпочитая водку местного комбината иноземному зелью. Бутылку «Хенесси» случайно обнаруживает в шкафчике Танянова один из охранников комбината, в результате чего дежурная смена охраны в полном составе попадает в морг. Подозрения, разумеется, падут на Танянова, и, чтобы от них очиститься, Танянов с друзьями отправится в экспедиционный цех, где они за рабочую смену должны загрузить шесть вагонов продукцией комбината.

Пытаясь все-таки насолить Танянову, Милена знакомится с Анастасией Бонасиной и склоняет ее к лесбийским играм. Как любовница Анастасия для Танянова будет потеряна, что, разумеется, заставит его страдать. А главное, побольше трюков, гэгов, и успех картине обеспечен.

— Интересно, — сказал сценарист. — Это надо обдумать.

— Мальчики, — кокетливо вмешалась в разговор Анфиса Ровная. — Хватит вам разговаривать. Разговаривают, разговаривают, а между прочим, уже четыре часа! Пойдем в вагон-ресторан. Посидим, на людей посмотрим, музыку послушаем… А вы, Коленька, нам про актеров расскажете. Вы Караченцева знаете?

— Тезку-то? — заулыбался сценарист. — Я же ему несколько раз слова для песен писал, он ведь попсовых композиторов терпеть не может. Только Рыбникова с Вознесенским и меня признает.

— Ой, как интересно! — Анфиса Ровная захлопала в ладоши. — А с ментами встречались? Ну, с теми, которые в сериале…

— И не только встречался, — подмигнул сценарист. — Сиживали, сиживали… Между прочим, хорошо пьют ребята, прямо как настоящие менты!

Таганцев в вагон-ресторан не пошел, сославшись на головную боль.

Анфиса Ровная послала ему выразительный и томный взгляд, вздохнула, подхватила под руку сценариста, и они отбыли.

— И я вам так скажу, дорогая Анфисочка, — послышался из коридора удаляющийся вкрадчивый голос. — Это раньше в кино набирали красоток с хорошими фигурками. Но разве такая сыграет характер? Никогда! Для того чтобы фильм стал событием, надо душу вложить в роль, пережить ее, как свою собственную судьбу. Вот, скажем, Никита…

— Это Михалков, что ли? — казалось, голос Анфисы Ровной не могло заглушить расстояние.

Хлопнула дверь тамбура.

— Шумная женщина, — сказал Судаков, не поднимая головы от салата. — Коммуникабельная.

— Странное дело, — сказал Таганцев, укладываясь на постель. — Вот мы едем куда-то, а куда, зачем? Этот Триглавский собирается кому-то впарить сценарий, а он слизан с романа Дюма. Вы ищете вдохновения для созидания чего-то невероятного. Иван Александрович, что до вас ехал, отправился на поиски каких-то мифических вампиров. Я не пойму, куда и зачем меня несет… И только вот эта женщина точно знает, куда и зачем она едет. За мужем она едем, и будьте уверены, она его вернет в лоно семьи, а потом и всех остальных мужей вернет, такой уж у нее целеустремленный характер.

— Я на следующей станции сойду, — утвердился в мысли Судаков.

— На дальней станции сойду? — глянул на него из-под руки Таганцев.

— Да нет, обратно поеду, — вздохнул Судаков. — В конце концов, мой бунт против серой действительности был немотивирован. Эвереттика — это научное направление, где все зависит исключительно от воображения. Если у человека серое воображение, ему уже ничего не поможет — ни дальняя дорога, ни провинция с ее каждодневными чудесами и диковинами. Понимаете, Иван Федорович, в нашем путешествии фантастический элемент оказался куда выше, чем в любом воображаемом мире, созданным когда-то. Жизнь опережает действительность. Тут, пока вы отсутствовали, по вагонам один человек ходил, предлагал души продать. Я поинтересовался. У него при себе договоры. Каждый договор составлен на русском языке, а ниже — перевод на украинском, татарском, башкирском и идиш. Что меня потрясло — печать, печать имеется. Представляете, скупка душ осуществляется от имени какого-то товарищества с ограниченной ответственностью, вместо крови — авторучка с красными чернилами, деньги можете получить немедленно, благо паспорт в дороге у каждого с собой.

А еще он осуществлял страхование от Судного дня. Недорого — пятьдесят рублей в год, и полная гарантия, что вам не придется восставать из могилы и куда-то тащиться — перед престолом Господним вас будут представлять адвокаты.

— Жулик, — сказал Таганцев просто для того, чтобы не молчать.

— А я ему поверил, — признался Судаков.

На следующей станции создатель и в самом деле сошел.

— Таганцев, — сердечно заметил он на прощание. — Я не знаю, куда и зачем вы едете, может, преследуются иные цели, о которых я ничего не знаю. Но мне кажется, что начата инициация. Вы — создатель, Таганцев, только пока еще не знаете этого. Ваше дело творить миры, а не проживать бесцельно серые будни. Может, мы сейчас находимся во Вселенной, рожденной вашим воображением, только ни вы, ни я об этом не подозреваем.

Поезд стоял недолго. Когда он тронулся, Судаков долго махал вагонам вслед, потом подхватил сумку с вещами и отправился в маленький провинциальный вокзал покупать обратный билет. Над входом в вокзал висел транспарант: «Ртищево приветствует участников первого мирового чемпионата по броскам хомячков в высоту!»

«Интересно, как они замеряют расстояние, на которое взлетает хомяк?» — уныло подумал Судаков.

Таганцев же вернулся в купе, лег на свою полку и стал думать о том, что было бы хорошо создать мир без каких-либо нравственных отклонений. Потом он начал размышлять об этих нравственных отклонениях и пришел к выводу, что построение такого мира просто невозможно, ведь очень часто то, что одни считают отклонением, другие считают нормой, и наоборот. Все упирается в мировоззрение. Воспитать правильное мировоззрение у людей еще не удавалось никому. Создаваемые вселенные всегда несут отпечаток своего создателя. Создаешь ведь по образу и подобию своему, другого просто не удавалось никогда, основа фантазии всегда окружающая тебя среда. И будущее не рождается само по себе, у него всегда твердая и незыблемая основа — прошлое.

Тяжела была доля создателя Судакова.

«А сам-то ты? — спросил он вдруг себя. — Едешь, едешь, а куда? Сорвался, бросил квартиру… Тебя-то что понесло во Владивосток? Вдруг Судаков прав, и идет твоя инициация, как создателя?»

Внутренний голос молчал, а сам Таганцев на этот вопрос дать ответа не мог. Постепенно и незаметно для себя он задремал.

Глава четвертая

В российской литературе сны имеют особое значение. Они являются как бы проекцией мечтаний и чаяний простого русского человека. Русский интеллигент всегда задавал себе вопросы, на которые не мог ответить сам: что делать? как жить? кому на Руси жить хорошо? кто виноват? В жизни на них ответа не найдешь, поэтому многие авторы пытались найти на него ответ во снах своих героев. Но решать свои проблемы во сне мог найти только великий русский химик Дмитрий Иванович Менделеев. Поэтому обозначенные вопросы актуальны и в наше время, возможно, они вечны и ответа на них просто не существует.

Еще русские писатели любили в тех же снах описывать светлое будущее человечества. Удивительно ли, что четвертый сон Ивана Федоровича Таганцева заглядывал в отдаленное будущее? Снилось Ивану Федоровичу, что он путешественник во времени, которого занесло в отдаленное будущее. Оказалось, что и в этом будущем задают все те же вопросы и волнуют людей привычные и вечные проблемы.

А все потому, что эволюция человека прекратилась сразу же после его происхождения от обезьяны. Не развиваемся мы — ни в биологическом смысле, ни в социальном. В сущности — мы все те же обезьяны, только научились говорить и встали на задние лапы, освободив передние для того, чтобы хватать. У нас по-прежнему культ вожака и силы, мы все так же жадно смотрим по сторонам, нам всего хочется, причем в безраздельное пользование, мы чревоугодничаем, вожделеем чужих самок, творим себе кумиров, нарушаем все заповеди, которыми обещались жить, но при этом мы себя успокаиваем мыслью, что наши недостатки есть продолжение наших достоинств.

Удивительное самомнение, вы не находите?

Четвертый сон Ивана Федоровича Таганцева

Деревня светлого будущего была нарядной и аккуратной.

Домики казались пряничными, так красиво и разноцветно они выглядывали из густой зелени садов. Дороги были асфальтированы и чисты.

— Ремонтники объезжают ее каждый день, — сказал Дар Светел, — каждую трещинку тут же замазывают. Реставрация позволяет содержать дороги в идеальном порядке. Шоссе мирового уровня, как вы сами видите. А вот, кстати, и сами ремонтники!

По дороге ехали несколько человек на маленьких электромобилях.

Дар Светел поспешил им навстречу.

— Привет Майн Квас, — приветствовал он товарища. — А где же ваш бригадир, мужики?

— На станцию синтеза силоса поехал, — сказал плечистый лобастый негр, выбираясь из маленькой машины. — Слушай, Дар, ультразвуковые насадки с Лобовского завода никуда не годятся, они делают покрытие слишком жестким. Эластичности не хватает!

— Ничего, — успокоил Дар Светел, — скоро мы их прижмем! Кейптаунский завод начал выпускать мировые насадки, мы лучше с ними договор заключим.

Рабочие поехали дальше, а Дар Светел повез Таганцева в деревню.

— Вот здесь у нас располагается лаборатория биосинтеза, — сказал он. — Работники ее создают умопомрачающие по своему составу вещества! Представляете, скоро нефть синтезировать смогут. Есть тут один самородок — не голова, а вычислительный центр. Конечно, — поторопился он, — другие ему мало в чем уступают, шесть специалистов лаборатории окончили Гарвард, один Московский химико-технологический институт, трое Дальневосточный университет органической химии. Давайте зайдем, я вас с руководителем лаборатории познакомлю.

К его удивлению, руководителя на рабочем месте не было.

— А он на станцию синтеза силоса поехал, — объяснили Дар Светелу ученые, с некоторым любопытством поглядывая на Таганцева. — Трое суток уже там!

— Похоже, на станции аврал, — как показалось Таганцеву, смущенно сказал Дар Светел. — Но продолжим нашу экскурсию по деревне светлого будущего. Здесь у нас пищевой узел. Главный гастроном — уникальная личность, может готовить все европейские кухни, китайскую, японскую… Мастер своего дела.

— А американскую? — спросил Таганцев.

— Ну какая же кухня у американцев, — с сомнением сказал Дар Светел, — наборы белков и углеводов не учитываются, питание ведет к ожирению.

Нет, наш специалист такого никогда не допустит. Между прочим, окончил Московский кулинарный техникум. Давайте зайдем, поговорим с главным кулинаром, может, он нас чем-нибудь вкусненьким угостит.

Белковые блинчики с белужьей икрой и в самом деле оказались вкусными, но поговорить с главным деревенским кулинаром не удалось.

— А он на станции синтеза силоса, — объяснили работники пищевого центра.

— Давно? — поинтересовался Дар Светел.

— Дня три, — сказали кулинары, и Таганцев заметил, что они странно переглядываются между собой.

— Ладно, — проворчал Дар Светел, — скажите, что мы к нему с товарищем из прошлого заезжали.

— Так вот это кто! — сказали работники пищевого узла почти хором. — То-то нам его лицо показалось знакомым!

Неподалеку от разноцветного куба Пищевого центра был пруд, в котором плавали странные существа, похожие одновременно на дельфинов и на крокодилов, но с такой зубастой пастью и такой длинной шеей, что даже боязно было подходить к воде.

— Ихтиозавры, — гордо сказал Дар Светел. — Выращены путем регулирования процессов в яйцах ящерицы зеленоголовой. Тут постарались наши специалисты из группы разработки новых видов. Я думаю, это благодатные эксперименты, пищевую базу надо разнообразить. Вообще, нашим профессионалам принадлежат многие перспективные разработки в сельском хозяйстве: самовыкапывающиеся морковь и картофель, например, сменношкурые бараны, коровообразные, которые дают по желанию потребителя вместо молока готовое масло и сметану…

Правда, молодежь здесь у нас трудится, пусть и талантливая, иногда им пошкодить хочется, вот и гибридизируют порой таких монстров, что вся деревня в ужасе. Представляете, в один прекрасный день на полях появились скорпионы размером с хорошего быка. Это наши ребятки, оказывается, проблему хитина решали! Мы им, конечно, холку намылили. Вы думаете, они успокоились? Ровно через полгода кентавров на поля выпустили. Существа получились сварливые, неуживчивые, пришлось решать вопросы радикально — все стадо под нож пустили!

Начальника группы разработки новых видов на месте не оказалось — уехал на станцию синтеза силоса. При этом известии Дар Светел заметно помрачнел.

В лаборатории у генетиков было спокойно, в огромной клетке молчаливо раскачивался на длинных желтых ногах странный уродец, покрытый редкими перьями и обрывками пуха. Задник клетки был покрыт многочисленными желтоватыми потеками, в углу клетки белели груды скорлупы.

— Манипулируете природой? — хмуро поинтересовался Дар Светел.

— Новый вид несушки, — гордо сказал инженер Эрг Мажор, заменяющий отсутствующего начальника группы РНВ, — представляете, уважаемый Дар, несет до шестидесяти минут яиц в минуту. Кальций для формирования оболочки приходится подавать под давлением. Правда, — он вздохнул, — никак мы не справимся со скоростью яйцекладки, из-за этого девяносто процентов яиц пока не удается сохранить. Но, кажется, и эту проблему мы скоро решим!

— Вот видите, — сказал Дар Светел, когда они покинули здание, — действительно, люди рождены, чтобы сказку сделать былью! Наши предки о таких достижениях могли только мечтать!

Проехав некоторое расстояние, он свернул к буйному зеленому оазису.

— Здесь работают ботаники, — сказал он. — Их успехи тоже впечатляют. Трехколосная пшеница, двухколосная рожь, медоносная гречиха… Видите вон ту рощицу?

Деревья в рощице были странными — на ветвях глянцево поблескивали странные наросты.

— Вы думаете, деревья больны? — заметив жалостливый взгляд Таганцева, быстро сказал Дар Светел. — Ничего подобного, просто нашим ученым удалось решить вопрос синтеза молока прямо деревьями, минуя, так сказать, корову. Каждое дерево дает до четырехсот килограммов молока в сутки, доярки не успевают сдаивать молоко. Будем поставлять саженцы в африканские страны, Индия уже заказы прислала, у них ведь корова считается священным животным…

Главного ботаника на работе не было — уехал на станцию синтеза силоса.

— Да что там стряслось? — встревожился Дар Светел.

Ботаники отмалчивались.

Таганцев и Дар Светел продолжили экскурсию по деревне светлого будущего.

Успехи деревни впечатляли.

— А вот и местный директор, — Дар Светел остановил встречный электромобиль, в котором сидел угрюмый и озабоченный мужчина лет сорока. — Приветствую вас, Кинг Конг! С чувством законной гордости объезжаете свои владения?

— Еду на станцию синтеза силоса, — ответил ему Кинг Конг.

— Да что там стряслось? — не выдержал Дар Светел. — Все основные специалисты там уже несколько дней. У вас чрезвычайное происшествие?

— Можно сказать и так, — согласился Кинг Конг. — Будь они неладны, эти дипломированные специалисты! Вы представляете, уважаемый Дар, техники со станции переоборудовали свою установку в самогонный аппарат. Силос забродил, аппарат его в спирт перегоняет. Теперь спирта у нас завались, можно утопиться, вот только кормов для зимовки для скота не осталось!

Кинг Конг посигналил прощально, и электоромобиль помчался в сторону околицы.

— Да, — уныло признался Дар Светел, — успехи нашей науки, конечно, впечатляют. А вот человек остался прежним. Никак мы не можем справиться с таким явлением, как бытовое пьянство среди сельских тружеников, ну просто никак! Пьют сволочи!

Он посмотрел вслед умчавшемуся электромобилю директора, потом нерешительно глянул на гостя из прошлого:

— А что, Иван Федорович, — сказал он, — может, и нам туда съездить? Раз уж все они там собрались. Посидим, по рюмочке выпьем, заодно и познакомитесь сразу со всеми нашими талантами!

Сутки пятые (окончание)

Посидеть со специалистами будущего Таганцеву не удалось.

Его разбудили.

— Ваня, вставайте! — Таганцев ощутил нечто похожее на землетрясение. Если его и трясли бесцеремонно, то явно не с целью разбудить, а пытались вытряхнуть из него душу. От злоумышленника пахло духами, коньяком, свежими огурцами и цыпленком табака. — Вставайте, Ваня! Это невежливо — храпеть, когда дама бодрствует! Ну, какой вы! Мне через две остановки сходить, а вы дрыхните! Вставайте, вам дама приказывает!

Светлый мир, снившийся Таганцеву, обратился в тусклую реальность железнодорожного вагона. Она и в самом деле была тусклой — не то генератор барахлил, не то железнодорожники всерьез рассчитывали получить премию за экономию электроэнергии.

Таганцев неохотно поднялся.

Нет, не настойчивое желание Анфисы Ровной заставило его принять вертикальное положение, подняло его осознание того, что спокойно лежать ему все равно не дадут.

— А где лысенький? — спросила Анфиса.

— Сошел, — сказал Таганцев.

— Забавный, забавный! — Анфиса плюхнулась за столик, на котором темнела бутылка коньяка. Вагон едва заметно вздрогнул. — Представляете, Ваня, Николай мне сейчас рассказывал, как на съемках фильма «Тарас Бульба» под известным актером Петром Зайченко из холостой пушки двух лошадей убило! А вы знаете актера Зайченко? Ой, у него такая внешность, прямо как у загулявшего казака. Я в него прямо влюблена была до своих замужеств. Даже фотографию его хранила, где Петенька с бородой. А в фильме их всех обрили наголо, только чубы на темечке оставили. Николай говорит, что чубы эти клеем приклеивали. Смешно, правда?

Она хихикнула.

Сценарист покачивался в проходе между полками, держась сразу за обе верхних. Он бессмысленно и радостно улыбался и кивал: мол, было, было!

— Ой, а вы знаете, Ванечка, мы сейчас из ресторана шли, а в тамбуре мужик стоит горбоносый такой, темнолицый и в белом плаще. Я только дверь открыла, а он ко мне шасть — мадам, разрешите взять у вас пробу крови? И в руках у него шприц. А Николай не растерялся — р-раз его по зубам! — Анфиса Ровная довольно наглядно показала, как сценарист Триглавский-Суюнбеков это сделал. — Раз! И мы дальше пошли…

Сценарист проявил признаки жизни.

— Упырь! — объяснил он. — Я их всегда бью!

Дверь в купе приоткрылась, и Таганцев увидел озабоченное лицо милиционера Спиридоныча. За ним в полутьме коридора виднелось ну очень горбоносое и смуглое лицо.

— Эти? — спросил милиционер и повернулся к Анфисе. — Ну что же вы, гражданочка! Это же форменное хулиганство. — Специально для Таганцева объяснил: — У нас при поездной бригаде медицинская экспресс-лаборатория работает, диагностику состояния организма любому желающему ставит. Ну, человек предложил этой гражданочке экспресс-диагностику пройти. И что же? Эта парочка изуродовала его по всем правилам, на ринге такого не сделают. И всего за каких-нибудь тридцать секунд.

— Так он же крови хотел! — возмутилась Анфиса.

— Ну правильно, — согласился милиционер. — Без анализа крови диагностирование вообще невозможно.

— Погодите, погодите, — сказала Анфиса. — Значит, мы его неправильно поняли!

— Зато он вас прекрасно понял, — мрачно заметил милиционер. — Медицинскому работнику два зуба высвистали, а вы, гражданочка, между прочим, его еще и коленом, — и Спиридоныч так сморщился, что без дальнейших объяснений было понятно, куда пришлось могучее колено Анфисы Ровной.

— Спиридоныч, — осторожно сказал Таганцев. — Ну не знаю… Ну нельзя так. Дайте я с потерпевшим переговорю, успокою его как-то…

— Это я его сейчас успокою! — пообещала Анфиса. — На всю оставшуюся жизнь.

Взгляд милиционера Спиридоныча остановился на бутылке коньяка, оставленной Таганцеву сошедшим создателем, холодное обещание безукоснительно следовать букве закона угасло в нем и уступило место способности к компромиссам.

— Я сам его успокою, — пообещал он. — Ну ошибся человек, не за тех вас принял. Вы мужика-то закиньте на полку, пусть не отсвечивает, ладно?

Вернулся он довольно быстро, сел ближе к столу.

— Эх, гражданочка, — сказал он, — С такой, как вы, опасно сталкиваться в темном переулке. Чем-то вы мне мою одноклассницу Анну Селиванову напоминаете. Шла она однажды по темному парку домой из кино, и покусился на ее юные прелести один подвыпивший мужичок. Народ, что по парку гулял, слышит из темноты отчаянный девичий крики: «Помогите! Помогите!» Ну, народ у нас сердобольный, кинулись на помощь. Когда прибежали, видят, Анна верхом на мужике сидит, обоими кулаками ему скулы рихтует и на помощь зовет. Один из спасателей посмотрел на насильника, у него ах челюсти свело от сочувствия. «Да чем же тебе, девочка, помочь? — спрашивает он. — Разве что насмерть его забить!»

Анфиса зарделась, бросила на Таганцева скользящий взгляд и потянулась к стоящей на столике бутылке.

— А давайте выпьем, мужики? — предложила она и умело вскрыла бутылку. — За женское счастье!

Милиционер Спиридоныч деликатно принял стаканчик, опрокинул его в себя, поставил стаканчик на столик и привычно занюхал выпитое согнутым указательным пальцем.

— Я вам так скажу, гражданочка, — вздохнул он. — Женское счастье — штука весьма неопределенная. Было у меня однажды на Привокзальной площади… Две подружки засиделись за интимными беседами о женском счастье за полночь. Ну, натурально, одна прошла другую провожать. Вдруг из — за киосков, как водится в такое время, выскакивает жадный до женских прелестей насильник. Хвать одну из гражданок и поволок по одному ему известному делу. Вторая, конечно, кричать! И так она кричала, что негодяй перепугался и сбежал. «Вот видишь, — гордо говорит крикунья подружке, — я твою честь, можно сказать, спасла, ну если не всю, так ее сохранившуюся часть. Если бы я не кричала»… — и даже глаза закатила, представив, что бы случилось, не подними она шума. Ну почти потерпевшая ей и говорит: «Подружка, ты хоть помнишь, что ты кричала?» — «Откуда! — говорит та. — Сама себя от страха не помнила!» — «Да ты кричала, — говорит та девица, которую обесчестить пытались, — очень даже громко кричала. Ура! ура! — ты вопила!»

Анфиса Ровная задорно посмеялась.

— А что это вы меня: гражданочка да гражданочка? — сказала она. — Меня, между прочим, Анфисой зовут. А давайте мы с вами выпьем на брудершафт, чтобы сразу и на «ты» и по имени. Вас как зовут?

Милиционер Спиридоныч кивнул:

— Это можно, — сказал он. — А зовут меня, Анфисочка, просто — Агафон. Для друзей и хороших знакомых — просто Фошей.

— Славное имя, — сказала Анфиса Ровная. — О Древней Руси заставляет вспомнить. — И пожаловалась: — Моих-то без фантазии родители ихние назвали: Александр, Алексей, Антон и Андрей. И все на букву «А». Помнится, я долго к этому привыкала!

Выпила, потянулась могучим крепким телом, распространяя по купе терпкий мускусный запах, и сказала прочувствованно:

— Соскучилась я по моим мальчикам!

— Я вас понимаю, — поддержал разговор милиционер Агафон Спиридоныч. — При четырех мужьях хозяйство крепкое, ежели мужики подобрались непьющие да работящие. А главное — любовников искать без нужды.

— Это почему же? — задорно возразила Анфиса Ровная.

Они сидели и мирно вели беседы на разнообразные темы. При этом все трое были необычайно откровенны, как это всегда случается в длинной и нудной дороге, когда попутчики вызывают доверие. Разговор с игривых тем перешел на загадочные и таинственные случаи, кои имеют место в жизни почти каждого человека, за исключением людей пресных и не блещущих фантазией и красноречием.

Рассказ Агафона Спиридоновича о пассажирском проклятии

Было это давно, в то время, сейчас уже этого никто не помнит, ходил поезд Ленинград — Симферополь. И ходила на нем в рейсы одна разбитная бабенка, звали ее Ксеней, а фамилию я сейчас точно не помню, или Култыгина, или Кувакина, что-то похожее, впрочем, фамилия особой роли не играет. Не о фамилии речь идет.

Бабец она была из тех, кому палец в рот не клади: прирожденная железнодорожница — безбилетников провозила, водочкой приторговывала. Тогда, если помните, Горбач с пьянством борьбу повел, в вагонах-ресторанах даже пива не продавали, только лимонад да минеральную воду. Ксеня и приладилась. Ну, навар, конечно, шел, что там говорить, на жизненные удобства вроде хлеба с маслом и икрой хватало, потому Ксюша и мирилась с тяготами железнодорожной работы, где, сами понимаете, треть жизни на колесах.

И вот отправляется она в очередной рейс.

И, представьте себе, в одном купе ее вагона едет единственный пассажир. Сухонький такой старичок, сорок пять кило с кепкой да со штанами. И никого больше. Представляете? Это в самый сезон, когда люди на юг рвутся, ноги помочить в морских волнах мечтают!

Сами понимаете, не могла она такими благоприятными для повышения личного жизненного уровня условиями не воспользоваться. И взяла она на одной станции двух кавказцев в кепках-аэродромах, была такая мода у горских народов, фуражки носили — нимбы у святых меньше были!

Ну, а куда их девать? Ксюша и вселила их к старичку в купе. Все равно ведь пустует!

Старичок возмутился, трясется весь. «Я, — говорит, — за все четыре места деньги уплатил, потому хочу в гордом одиночестве ехать».

А Ксюша, я уже говорил, баба с норовом. Она ему и врезала: «Не барин, — говорит, — ты свои буржуйские замашки брось, не где-нибудь живешь, а в стране победившего пролетариата. А будешь выделываться — с поезда ссажу, как дебошира, и добирайся пешком до своей Шепетовки». Старичок тот до Шепетовки ехал. Ну, он опять в крик: «Я жаловаться буду!» А Ксюша ему гордо: «Это пожалуйста! Это хоть сто порций! У нас от жалоб еще никто не умирал!» И адрес ему диктует: Москва, мол, Министерство путей сообщения. Так запомнишь, гриб трухлявый, или записать?

Ну дальше что? Кавказцы — мужики хлебосольные и общительные, у Ксюхи в служебке два ящика водки стоит, кавказцы ее берут, не торгуясь и в любое время суток. В общем, не купе там, а дом разврата на колесах: карты, выпивка, девочки откуда-то взялись, визжат… Нервная обстановка, не для старичков.

Старичок в Шепетовке сошел, глянул на проводницу и говорит:

— Не будет тебе достатка, бессовестная женщина! Два месяца тебе жить на колесах, только и метра не проехать!

Ну Ксюха ему:

— Плыви, плыви, носок нафталиновый! Привет Николаю Островскому! А мы поедем, мы помчимся в край магнолий и жасминов…

Старичок плюнул, погрозил тросточкой вагону и ушел.

И что же вы думаете?

В вагоне большая неисправность обнаружилась. Отцепили вагон, поставили в тупичок, и Ксюше против всех правил:

— Охраняй, девонька!

Ровно два месяца она в этом вагоне прожила. Водку сама выпила, от тоски и одиночества ею спасалась, питаться бегала в вокзальный буфет, пока язву желудка не заработала, да ко всему этому у нее на нервной почве экзема какая-то появилась, типа псориаза. Ночами спать не могла, ходила на вокзал, пассажиров, ожидающих поезда, приглашала. В общем, когда вагон в Питер отогнали, она уже ненавидела железную дорогу лютой ненавистью, сразу уволилась и пошла в валютные проститутки, финнов и шведов обслуживать.

Вот они какие бывают — проклятия. Выходит, не простой тот был старичок, если жизнь бабе изломал несколькими словами. Очень непростой.

* * *

— Мне бы этого старичка, — устало зевая, сказала Анфиса. — Он бы у меня оставшуюся жизнь хуже Николая Островского прожил.

— Вообще на железной дороге много темных историй, — осторожно сказал милиционер Спиридоныч. — Про «чертов паровоз» слышали? Его многие видели. Представляете? Ночь, тишина, на станции ни души, вдруг подходит черный паровоз, машиниста не видно, только станционные служащие уже знают, что надо делать. Безропотно берут ведра и начинают заливать куда надо воду. А попробуй не залей? Тут такие несчастья на станции начнутся, что крестное знамение не поможет, даже такая вещь, как изгнание злых духов и освящение здания, не помогает.

— Любите вы, мужчины, бедных женщин пугать, — вздохнула Анфиса и приклонила голову к подушке. — Можно подумать, что в иных местах загадочных случаев не происходит. У меня тоже случалось, когда я в торговле работала.

Рассказ Анфисы Ровной о таинственном покупателе

Было это, когда я в магазине «Торгпред» работала. Я тогда молоденькая была, всего семьдесят килограммов весила, и только приступила к изучению торговых наук. А вы не смейтесь, в гастрономическом отделе есть свои сложности, которые надо учитывать при продаже сыров и колбас потребителю. Если отпускать все честно и пупочки у колбас срезать, то рано или поздно у тебя образуется недостача. А кому хочется недостачу платить? Продавец, как любой нормальный человек, хочет жить в холе и довольстве, поэтому я быстро научилась разным нехитрым приемам: магнитик граммов на пятьдесят снизу к чашке весов прикреплять, весы отрегулировать, чтобы стрелочка с походом показывала, ну и так граммов на пятнадцать-двадцать каждого покупателя обвешивать. Тут уже ловкость рук применяешь: шмяк товар на весы и снимаешь его, пока стрелка не устоялась. И главное при этом — включать свое женское обаяние. Чарующую улыбку мужику пошлешь, мол, эх, как бы мы с тобой, ежели бы я не за прилавком стояла — и все, можешь смело ему граммов семьдесят недовешивать. А если еще невзначай голое бедро из халата выглянет, бери такого мужика голыми руками, он больше на твое бедро пялиться будет, чем на стрелку весов. Бывали случаи, когда мужик вообще о товаре забывал, деньги платил и уходил со счастливой улыбкой и жаждущим взглядом.

Со старушками своя метода: тут нужно участие проявлять, подробно рассказывать о продуктах, их калорийности, вкусе — пусть пофантазирует мымра седая, все равно возьмет двести граммов российского сыра и триста колбасы «Докторской». И обманывать таких надо на немножко, исключительно для того, чтобы навык не потерять.

Нет, конечно, бывают счастливые дни, когда приходят мужики с шальными деньгами. Эти вообще готовые платить с запроса. Таким можно одновременно недовесить товар, завысить на него цену и при окончательном подсчете увеличить стоимость товара раза в полтора.

Тут надо зорко смотреть по сторонам. Всякое может случиться, проверяющих по магазинам много ходит. Тут тебе и отдел по борьбе с экономическими преступлениями, и госторгинспекция, и комитет по защите прав потребителя. Названия у них разные, а цель одна — ущучить бедную продавщицу и затянуть ее еще глубже в бездны обмана. А как же иначе? Ну найдут они у тебя нарушения, что же ты им из своего кармана оплачивать станешь? Покупатель ответит за все! В том числе и за зверства, чинимые проверяющими.

И вот стал в магазин захаживать мужичок. На вид лет тридцати пяти, лицо такое умненькое, жилка лоб пересекает. Весь из себя вежливый, обходительный. На дискотеку я с таким бы не пошла, такого на дискотеке обязательно обидят, и тебя вместе с ним.

И вот стала я замечать, что не могу этого мужичка обидеть. Не могу, и все! Товар я ему всегда с походом отпускала, лишнее завешивала. Сердце кровью обливается, душа кричит, а руки свое гнут. Я уже в себе жалость давила, возможную нежность гнала, к старушке-знахарке сходила, чтобы та меня закодировала нужным образом. Ничего не помогает! Он придет, я расплывусь в дурацкой улыбке и лишку ему завешиваю, лишку!

Кинулась к ребятам с мясного отдела, да вразумите вы этого умника, чтобы он улицу, на которой наш магазин стоит, забыл! А они мне говорят: «Фисочка, золотце, мы сами его боимся. Как он мясо берет, ни один из наших приемов не прокатывает. Мясо со спецразрубом, когда снаружи чистое мясо, а внутри внушительная сахарная косточка скрывается, из рук валится, говядину с душком при его появлении в подсобке прячем, веришь, Анфисочка, кусочек косточки граммов в сто на весы боимся доложить, про все прочие художества давно уже забыли».

Вот так.

Отпущу мужику товар, сама в подсобку бегу и плачу. Кляну себя последними словами, обещаю себе, что подобное никогда не повторится, а толку-то? Пошла я к специалистам.

Мне один из паранормальщиков и говорит: есть такие люди, Анфисочка, что обмануть их невозможно. На каждую тысячу лохов приходится один такой антилох. Говорят, в древности даже страна такая существовала — Антилохия, где подобные типы жили. Радуйся, что не в этой стране живешь! А потому забудь ты о нем, пусть себе покупает, чего пожелает, а ты свое на других покупателях доберешь, из тех, кто в остальные девятьсот девяносто девять входят. И зря ты, Анфиса, сердце свое рвешь, зря способы новые выдумываешь, все равно у тебя ничего не получится. У этого мужика аура такая особая, антиобманка называется. Я, говорит, когда такого среди клиентов увижу, сразу на дно ложусь, практиковать перестаю, пока непонятки не исчезнут и смута не уляжется. И тебе советую так же поступить!

Только я с таким поворотом согласная не была. Ладно, думаю, ты по-своему, и я по-своему. Стала я к этому покупателю внимания больше проявлять, подмигну иной раз особо, ножку из халатика выставлю, показываю, что не совсем к нему равнодушна. Месяца не прошло, как мы с ним переспали. В постели он оказался не особо усердным, на троечку с трудом бы вытянул, но не в этом главное. Я ему намекать стала, что, если по совести, обязан он вступить со мной в законный брак. А он убежденным холостяком оказался, брачными узами себя связывать не захотел.

Ну, в общем, исчез он из моей жизни, и из жизни магазина тоже исчез. Мясники мне на радостях сервиз из богемского стекла подарили, директриса премию выписала, девчонки из других отделов мелкими подарками задарили, и опять же не в этом главное.

Главное, что мне больше, пока я в торговле работала, эти самые антилохи не попадались. Может, они и в самом деле редкость большая, только я думаю, что своим решительным поступком себе что-то вроде прививки сделала. Не действуют на меня теперь чары таких людей…

* * *

Анфиса Ровная посмотрела на часы. — Батюшки, — сказала она. — Да мы уже подъезжаем! И повернулась к собеседникам.

— Так, мужики, — сказала она. — Сумочки мне на выход поднесите. Не будет ведь женщина тяжестями себя уродовать!

Глянула на сценариста Триглавского-Суюнбекова, который бессознательно спал на верхней полке.

— Ишь, суслик, разоспался, — вздохнула Анфиса. — Жалко будить. А ведь как заманивал, роль в своем новом фильме обещал!

Пристанционный пейзаж заметно изменился. Железнодорожный вокзальчик был неказист, вокруг возвышались кедры и ели, где-то в стороне в наступающих сумерках обнаженно белели стволами березы.

Анфиса Ровная поцеловала в щеку Таганцева, повернулась к милиционеру Спиридонычу и крепко по-мужски пожала ему руку.

— В вагон, в вагон! — позвала проводница. — Спиридоныч, поспешай, ты же знаешь, что здесь мы долго не стоим!

— В самом деле, — сказал милиционер. — Долгие проводы — долгие слезы.

— Может, увидимся еще, — сказала Анфиса обнадеживающе. — Земля круглая. Легко подхватив сумки, она пошла к зданию вокзала.

— Надо же в какую глушь мужики от нее забились! — сказал Спиридоныч, провожаю Анфису Ровную взглядом. — Ишь, попрятались! Были, наверное, причины. Ну что, Федорыч, пойдем к нам, посидим, раз в поезде все спокойно? — Устал я чего-то, — отказался Таганцев. — Лягу сейчас и отрублюсь.

— Сон дело полезное, — согласился милиционер. — Дай Бог, чтобы тебя сновидения не мучили.

Мимо прогрохотал встречный поезд. Отчего-то по спине Николая Федоровича Таганцева поползли мурашки. Но Агафон Спиридоныч как нагадал — сновидения Таганцева не мучили.

Сутки шестые

Когда Таганцев проснулся, сценариста на верхней полке не было.

На освободившейся нижней полке сидели три богатыря — узкоглазые, плосколицые и улыбающиеся, отчего они все трое чем-то напоминали смазанные маслом блины.

— Иван Лиевич, — на русский лад представился один из них.

— Иван Сиевич, — представился второй.

— Ван Ху, — представился третий.

— А почему не Иван? — удивился Таганцев и тут же устыдился. В самом деле! А то не ясно!

Китайские богатыри возвращались в родную провинцию после сельскохозяйственных работ за Уральским хребтом.

О российских просторах все трое говорили с восторгом, используя самые превосходные эпитеты. «Земли у вас много, — говорил Иван Лиевич, — порядка только нет». — «Да, — вторил ему Иван Сиевич, — порядка, конечно, нет, а земли очень много!»

Ван Ху отмалчивался. Или он русским языком владел хуже своих товарищей, или во всем с ними соглашался. В самом деле, чего попусту языком трепать? В том, что земли у нас много, убедиться не трудно. Как и в том, что порядка у нас действительно нет.

— У нас в Китае земли мало, — сказал печально Иван Сиевич.

— Да, — также печально сказал Иван Лиевич, — а китайцев очень много.

— Как кильки в океане, — после некоторых размышлений бухнул Ван Ху, который одно время работал на рыболовецком траулере.

— А у вас, — сказал Иван Сиевич, — выйдешь поле полоть, идешь, идешь, идешь, идешь, идешь, идешь, — словом не с кем перекинуться.

— Знакомого не встретишь, — объяснил Иван Сиевич, — или того, кто китайский язык понимает.

— Да, — сказал Ван Ху. — Как в океане. Мало у вас китайцев живет.

— У нас не Китай, — возразил Таганцев.

— Не Китай, — эхом подтвердили трое богатырей.

Переглянувшись, они подсели к столу и достали из сумок продукты.

У Ивана Лиевича в пластмассовой коробке был кальмар с зеленым перцем и черным бобовым соусом. Как известно, чтобы очистить кальмара нужно срезать у него чуть ниже глаза щупальца, извлечь из кальмара роговую пластинку, снять и выбросить мантию, а только потом разрезать кальмара на куски и слегка посечь его внутреннюю часть ножом. Морока конечно, но блюдо — пальчики оближешь! Бланшированные куски кальмара смешивают с обжаренным зеленым перцем, добавляют чеснок, имбирь, зеленый лук, через несколько минут в вок вливают бобовый соус, рисовое вино, и все это сбрызгивается кунжутным маслом. Для посвященного более чем достаточно.

У Ивана Сиевича было густое говяжье кэрри в сладком арахисовом соусе. Собственно, никаких особых хитростей в этом блюде нет, сложность его приготовления заключается в приобретении таких компонентов, как листья кафрского лайма или тайского базилика, пальмового сахара и лимонной травы, но, как говорится, о гастрономических пристрастиях не спорят, верно?

Ван Ху перещеголял товарищей.

Он достал коробочку с тун жеу син танн, или, говоря по-русски, яйца, фаршированные мясом. Сложность приготовления этого блюда заключается в том, чтобы сделать в яйце отверстие, удалить белок и отдельно желток, мелко нарубленное мясо смешать с желтком вином, луком, имбирем и солью, наполнить этим фаршем скорлупу и, заклеив отверстия тонкой бумагой, варить мясо на пару над кастрюлей с рисом. Но дело того стоит!

Нерешительно посмотрев на Таганцева, Ван Ху достал из сумки объемистую бутылку, в которой, впитывая в себя алкоголь, плавал маленький огнедышащий дракон с перепончатыми крыльями. На голове дракончика желтела золотая корона.

Очень кстати захрипели динамики, и неугомонный бард Михаил Смотров игриво и с тем очень мужественно пропел:

Решительно взявшись за ручку нагана,

Продолжил беседу старик-партизан:

«Оно не мешало бы выпить нарзана,

Полезная штука, конечно, нарзан!»

— Не хочет ли русский товарищ примерить корону императорского дракона? — вежливо поинтересовался Ван Ху.

Между нами говоря, вся китайская водка — сущая дрянь. А если в ней еще какая-то живность заспиртована, можно смело выливать эту водку и даже не пытаться ее отдегустировать. Но Иван Федорович был человеком вежливым, в ксенофобах себя не числил, поэтому протянул руку и взял стаканчик. Как он ошибался! Как ошибался! В стаканчике у него был чистый спирт.

— Тай-тай! — сказал Иван Сиевич.

— На здравие, — тут же перевел Иван Лиевич.

— Водой надо запить, — здравомысляще сообщил Ван Ху и протянул Таганцеву бутылку «Тунгуски Подкаменной». Частицы инопланетного корабля погасили жар в желудке.

— Ну, товарищи китайцы! — укоризненно сказал милиционер Спиридоныч, открывая дверь в купе. — Разве так можно? Без представителя закона… Контрабандой увлекаетесь?

Дружба народов удалась на славу.

Вполголоса, чтобы не привлекать внимания остальных пассажиров, спели «Алеет восток», потом вспомнили «Вечерний звон». Дракончик с желтой короной на голове смотрел из-за стекла черными бусинками глаз. Глаза были расширенными от удивления, и дракончика можно было понять: одно дело плавать в слабенькой китайской рисовой водке маотай, совсем другое в чистом спирте!

Пришедший после некоторого отсутствия сценарист это оценил.

Оставив китайцев в купе на попечение сценариста, Таганцев и Спиридоныч вышли покурить.

В тамбуре стоял одинокий любитель Саймака и нервно курил, глядя на тайгу, тянущуюся вдоль железнодорожного полотна. При виде милиционера он торопливо затушил окурок в пепельнице и ушел в вагон.

— Хорошие люди китайцы, — сказал Спиридоныч. — И поют душевно!

Мимо прогрохотал встречный поезд. Видимо, что-то изменилось в лице Таганцева, Спиридоныч замолчал, жадно затягиваясь «Дукатом».

— Слушай, Спирдоныч, — спросил его Таганцев. — А что тут за мужик по вагонам ходит и души скупает?

— Знаю такого, — сказал милиционер. — Мы у него документы проверяли, даже в Москву срочный запрос делали. У него все документы в порядке, лицензия оформлена, а что касается страхования от Судного дня, так здесь он от «Росстраха» работает, тоже ни за что не уцепишься.

Он достал из нагрудного кармана небольшой блокнотик, полистал его.

— Мефистов того мужика фамилия, — сказал он. — А зовут его Ваал Фаустович. Женат, двое детей, постоянно проживает город Сосновый Бор. И условия у него выгодные, я сам договор смотрел… Вот в прошлом году у нас по вагонам и в самом деле настоящий мошенник ходил, нам с Саньком за его задержание медали «За выплату долга Родине» вручили. Он людей в легион вербовал, случалось, люди прямо из поезда пропадали! Деталей не знаю, но его даже судила Коллегия по уголовным делам Верховного суда, а Страсбургский суд приговор подтвердил.

— В иностранный легион? — уточняя, переспросил Таганцев. — Это во французский?

— Федорыч! — милиционер улыбнулся. — Ты о чем, Ваня? Скажешь то-же — во французский! Выше бери, в тот самый, который в день Армагеддона должен сам знаешь на чьей стороне воевать. И я тебе так скажу, я только договор в руки взял, сразу понял, что это не подделка. Меня аж в пот кинуло!

— По роду деятельности пришлось изучить?

— Зачем, — удивился милиционер. — Я в штатском был, ну в трико значит, а он мне предложение сделал, подполковника обещал. Не знаю точно, говорит, где вы работаете, но вас начальство не ценит, а организаторские способности у вас — о какие! — милиционер показал большой палец с желтоватым ногтем. — Вы, говорит, при наличии разумного руководства горы свернуть можете! Честно говоря, могу, конечно, только вот на фиг их сворачивать, а? Был у нас один, все на работе горел, и чего? Язву желудка и инфаркт заработал, на пенсию инвалидом второй группы пошел, только долго на этой пенсии не засиделся. А с другой стороны, я иной раз думаю — может, и его в легион призвали?

— А может, в небесное воинство?

Милиционер Спиридоныч усмехнулся.

— Нет, Федорыч, ты его при жизни не знал, такой человек, его через два дня из райских кущ погонят, он их всех доконает. Ангелу моральную нечистоплотность пришлет, херувиму черные помыслы припишет. У него, знаешь, какой девиз был: безгрешных людей не бывает.

Покурив, они вернулись в купе.

В купе растерянно и непонятно — на своем же языке! — волновались китайцы.

— Случилось что? — строго спросил милиционер Спиридоныч, вспоминая, что должен блюсти общественный порядок.

— Случилось волшебство, — сказал Ван Ху. — Смотри, милиционер, бутылка целая?

— Целая, — подтвердил Спиридоныч.

Нельзя же отрицать очевидное!

— А дракончика нет, — сказал Ван Ху.

— Нет, — подтвердил Спиридоныч.

Иван Лиевич опять что-то залопотал по-китайски.

— Ну, я его съел, — признался сценарист. — Противный гад, но на закусь пойдет.

— Как ты его из бутылки достал? — удивился Спиридоныч.

— Пальцами, — признался сценарист.

— Дракончика есть вредно, — сказал Иван Сиевич, — он сделан из ядовитой летучей мыши и может оказаться вредным для русского здоровья. Надо… — он щелкнул пальцами, — очиститься, так?

— Промывание желудка надо срочно делать, — озаботился милиционер. — Срочно! По полной программе!

— Лучше умереть, — сдавленно запротестовал сценарист.

Постепенно как-то все утряслось. Сценарист Триглавский забрался на верхнюю полку, повернулся лицом к стене и стал тревожно прислушиваться к своему организму. Китайцы сели играть в кости, смотреть на азартных китайцев было забавно, но скоро наскучило. Спиридоныч ушел по своим милицейским делам, и поговорить не с кем было. Таганцеву почему-то было не по себе.

Иван Федорович лег на постель, положив подушку к выходу, чтобы не мешать играющим, раскрыл взятый в дорогу детектив и попытался читать. Разговор трех китайцев за столиком напоминал негромкое журчание ручья, когда струя, проделывающая путь в твердой земле, лепечет и притворяется несмышленышем, едва освоившим человеческую речь. Вместе с тем присутствовала в ней мягкая и совершенно не режущая ухо нецензурность, словно отдельные слова умело выговаривал опытный боцман или еще не понимающий сказанного ребенок. Речи китайцев убаюкивали, наводили сонливость, и Таганцев, отложив журнал, задремал.

А разбудил его разгоревшийся за столиком спор.

— А чего ж вам дома не сидится? — решительно наседал вновь появившийся в купе Спиридоныч. — Сидели бы себе дома, маотай пресноводными креветками закусывали, рисовую кашу с лаймом наворачивали. Так нет, вы все в Россию стремитесь, мало того, на наших бабах женитесь!

— Ты, Спиридоныч, не кипятись, — мягко увещевал милиционера один из китайцев, судя по голосу, Иван Сиевич. — Потому и едем, что нет спокойствия и пространства в Поднебесной. Про площадь Тяньаньмынь слышал? А про печальные события, имевшие на ней место? Это у вас великий эксперимент закончился, у нас он еще продолжается, у нас он вглубь и вширь пошел. Как говорил председатель Мао, пусть ему смирно в мавзолее лежится, «наша стратегия состоит в том, чтобы одному биться против десяти, наша тактика — в том, чтобы десяти биться против одного. Это — один из основных законов, обеспечивающих нам победу над врагом».

— Вот-вот, — саркастически сказал Спиридоныч. — Оттяпаете у нас Сибирь. По принципу — десять против одного. Вас только пусти, опомниться не успеешь, как все вокруг пожелтеет. И так уже песню в Сибири да на Дальнем Востоке поют: «Лица желтые над городом кружатся…»

— Ты, Спиридоныч, зря говоришь. Председатель Мао указывал, что всякий, кто стремится поживиться на чужой счет, обязательно кончает плохо!

— Если бы… Если бы вы плохо кончали! — засмеялся Спиридоныч. — Сколько вас уже? Полтора миллиарда? И как говаривал ваш председатель, это еще не предел!

— А у вас в центре России земли брошенные лежат! — бухнул Ван Ху. — Хорошие земли, змей, кузнечиков, ящериц столько, десяти миллионам есть не переесть! Пустили бы к себе несколько миллионов наших. Мы ведь трудолюбивые, мы Россию накормим. Накормим и сбережем! Половина будет в вашей армии служить, у вас ведь уже и служить в армии некому, а мы защищать будем страну от врага внешнего и внутреннего.

— Прежде всего, от внутреннего, — деловито сказал Иван Лиевич. — Самое неприятное, когда строительству светлого будущего мешает внутренний враг. Китайцы со своими внутренними врагами справились, справятся и с вашими. А если русские и пожелтеют немного, то беды от того не будет, сами же говорите, что цвет кожи на способности человека не влияет.

Таганцев сел.

— Видал агрессоров? — обратился к нему Спиридоныч. — Ласковые слова говорят, улыбаются, а сами ползучей экспансией занимаются. Острова Даманского им мало! Нет, хорошо все-таки, что у нас бомба атомная есть, с ней защищенность свою чувствуешь!

— Председатель Мао сказал, что атомная бомба — это бумажный тигр, которым реакционеры запугивают людей, — возразил Иван Сиевич, — с виду он кажется страшным, а на самом деле вовсе не страшен. Конечно, атомная бомба — это оружие массового истребления, однако исход войны решает народ.

— Когда народ массово истребят, он уже ничего не сможет решать, — заметил милиционер Спиридоныч. — А твой Мао не сам это придумал, он про роль народа в истории у нашего Льва Толстого слизал.

— Толстого у нас любят, — сообщил Ван Ху, — я сам «Воскресение» читал и плакал. До того Катюшу жалко! Я бы на ней женился.

— На русских женщинах все жениться хотят. Дело до того дойдет, что нам самим из других стран невест выписывать придется, — вздохнул Спиридоныч.

— Возьмите китайских женщин, — предложил Иван Сиевич. — Вам сколько надо? Десять миллионов? Пятнадцать? Китайская женщина работящая, даже после долгой и тяжелой работы в поле она не теряет природной веселости и сексуальной тяги. Любой муж будет доволен. И детей китайская женщина любит.

— Что тяги она не теряет, это ты верно подметил, — согласился Спиридоныч. — А что касаемо детей, так мне кажется, вы больше сам процесс любите, дети у вас все-таки на втором плане. А у русского человека своя гордость. Спирт еще остался? Так наливай, а то от споров с вами совсем в горле пересохло!

Воспользовавшись паузой в разговоре, Таганцев вышел в коридор. За окнами проносились леса. Они казались бесконечными. Березы и осины уступали место лиственницам и кедрам, ели подступали к железной дороге, в сосняках весело прыгали белки. Поезд прогрохотал по мосту. Внизу открылась огромная водная гладь. Река медленно текла в бесконечность. На спокойной воде расходились круги от играющей рыбы. «Россия будет прирастать Сибирью», — вспомнил Иван Федорович гениальное предсказание величайшего русского ученого Михайлы Ломоносова. Вот только не знал Михайло Васильевич, что Китай в скором времени начнет прирастать Россией. От этой мысли настроение у Таганцева снова испортилось, даже сигарета показалась горьковатой.

«Куда я еду? — в который раз подумал Таганцев. — Зачем? Сдался мне этот Владивосток, у меня ведь даже родственников там нет, из всех знакомых у меня там лишь проспект мичмана Шефнера, да и тот мне знаком лишь потому, что потомок Шефнера стал гениальным поэтом, проживающим на берегах Невы».

— Ну куда меня несет? — спросил он внутренний голос.

Внутренний голос отмолчался.

Он вернулись в купе, где продолжался разговор. Говорил один из китайцев. Трудно сказать, был ли это Иван Сиевич или Иван Лиевич, но вполне возможно, что свое неторопливое повествование вел Ван Ху. Спиридоныч несогласно крутил головой.

Для Таганцева, как и для всякого уважающего себя европейца, все трое были братьями-близнецами. Как китайская коммунистическая партия и ее бессменный председатель Мао.

Китаец порицал русских за пьянство.

— Пургу гонишь, — сказал милиционер Спиридоныч. — Тебя послушать, так русские деревни только и делают, что спиваются. А наши мужики, между прочим, кузнечиков на харч не ловят, муравьев в масле не жарят, они мясом привыкли питаться. На крайняк, рыбу ловят. И вообще, наши деревни — это ячейки общества будущего, понял! А ваш Китай — отсталая страна.

— Плохо не знать истории, — заметил Ван Ху. — Все передовое всегда исходит из Поднебесной. Бумагу придумали мы, порох придумали мы, колесо…

— Ну, ну, — предостерег Иван Лиевич. — Не гони, Ван Ху, не на партийном съезде выступаешь!

В соседнем купе вдруг закричали. Кричала женщина.

— Смотрите! Смотрите! Да на нашу сторону смотрите!

Таганцев глянул в окно.

К земле косо шла огромная летающая тарелка. Вот она зависла над землей, замигала огоньками по окружности. С земли поднялись вихри пыли, которые ярко светились в огнях летающей тарелки и казались рубиново-красными.

Поезд дернулся, заскрежетал тормозами, всех бросило на стены.

Ван Ху ловко поймал бутылку и радостно заулыбался.

— Мать твою! — прохрипел Иван Сиевич по-китайски, но понятно.

— Ах, волки! — вскочил и бросился на выход из купе милиционер Спиридоныч. — Ах, волки! Стоп-кран сорвали!

В окно Таганцев видел, как от поезда к зависшей летающей тарелке шустро бежали двое в монашеских одеяниях, за ними, придерживая фуражку, бежал милиционер Спиридоныч. Служебное рвение позволило милиционеру остановить неизвестных. Видно было, как сердито выговаривает он беглецам. Колпаки одеяний дружно кивали, рукава балахонов были протянуты к летающей тарелке. Милиционер Спиридоныч махнул рукой, присел и принялся на одном колене заполнять какую-то бумагу, видимо, протокол. Наконец, он встал, махнул рукой и пошел назад к поезду.

Незнакомцы в монашеских одеяниях снова заторопились к летающей тарелке. Встав под ней, они застыли. Из тарелки вытянулся длинный луч света, такой плотный, что казался твердым, фигурки взмахнули руками и по лучу втянулись в недра летательного аппарата.

Летающая тарелка еще раз мигнула бортовыми огнями и унеслась в высоту.

«Неужели починили?» — подумал Таганцев.

Поезд медленно тронулся.

В купе, благодушно отдуваясь, вошел Спиридоныч, сел на полку Таганцева и некоторое время обмахивался фуражкой.

— Вот поганцы! — сказал он. — Хуже террористов, честное слово! Ну, не ушли, я на них протокол составил! Отправим по месту жительства, пусть там их взгреют!

— А откуда они? — поинтересовался Таганцев.

— С Антареса, — сообщил милиционер, заглянув в протокол, который хранил в фуражке.

— И как же ты туда им бумагу свою отправишь? — удивился Таганцев. — По почте, что ли?

Милиционер пожал плечами.

— Н-ну… Будет же какой-нибудь попутный транспорт, — неуверенно сказал он.

Постепенно людское потрясение, вызванное внезапной остановкой поезда, утряслось. По вагонам шли разговоры о летающей тарелке. О пришельцах говорили по-разному, но чаще неодобрительно, как обычно высказываются о людях, которые суются со своим уставом в чужой монастырь.

Милиционер Спиридоныч отправился объяснять ситуацию начальнику поезда, проводница бодро захлопотала по своим чайным делам, а в купе сценарист Триглавский-Суюнбеков полез на верхнюю полку, да и китайцы стали готовиться ко сну. Ван Ху тоже полез наверх, а Иван Сиевич и Иван Лиевич устроились на нижней полке, образовав нечто вроде иероглифа, в котором сливались два начала — Инь и Янь.

Вы когда-нибудь ехали в купе с храпящими мужчинами?

Страшное это дело! Врагу своему не пожелаешь.

Тоненько со свистом храпели китайцы. Сценарист Триглавский-Суюнбеков им вторил басовито и рычащее. Когда храпят трое китайцев и им вторит условно русский, уснуть невозможно. Таганцев поворочался на своей постели, попытался заткнуть уши, но от этого стало еще хуже, храп прорывался откуда-то изнутри и грозил взорвать голову. Помучившись с полчаса, Иван Федорович поплелся в соседний вагон.

Спиридоныч был уже на месте. Выслушав Таганцева, он не удивился, согласно кивнул головой.

— Жуткое дело, — сказал он. — Мы, когда я в средней школе милиции учился, тоже от храпунов мучились. Веришь ли, ничего не помогало — ни портянка несвежая, ни паста зубная! Кинешь сапогом, вроде затихнет. Так ведь на время!

Он постучал в перегородку.

В купе заглянула заспанная и недовольная проводница.

— Олечка, солнышко, — просительно обратился к ней милиционер, — организуй комплектик белья из моего НЗ, товарищу в купе храпуны попались.

Расположившись на верхней полке служебного купе, Таганцев ощутил, как его стремительно и неотвратимо засасывает водоворот сна.

И что-то ему снилось, точно снилось, что-то очень хорошее, только вот сна он не запомнил, измученный и задерганный невероятными событиями прошедшего дня.

Может, оно и к лучшему.

Сутки седьмые

— С добрым утром, — сказал молодой милиционер, отрываясь от чтения газеты «Астрологическая правда». — Как спалось?

— Спасибо, — сказал Таганцев, свешивая ноги. — Я не храпел?

— Храпели? — удивился милиционер. — Нет, что вы. Так, поскуливали немножко, а к утру тихо выли, словно песню спеть хотели, а слова и мотив забыли. Чай будете пить?

— Попозже, — сказал Таганцев, влез в полуботинки и устремился в коридор.

Навстречу шел улыбающийся Спиридоныч.

— Выспался, Федорыч? — вместо приветствия спросил он. — А мы, как тот поезд курьерский, ночью Омск проехали. Этот ваш сценарист чуть остановку не проспал, суетился, как на пожаре. Поезд уже тронулся, смотрю, он за вагоном бежит. Сценарий свой в купе забыл. Ну, я ему этот сценарий в окно выкинул, веришь, он чуть от радости не заплакал. Тебе привет передавал!

По радиосети пел бессмертный бард Михаил Смотров:

Когда мы кружились в объятиях вальса,

Слегка прогибая парке,

Я вдруг обнаружил отсутствие пальца

На вашей прекрасной руке.

Учтивее самого светского принца

Сказал я: «Простите, мадам,

Поскольку у вас не хватает мизинца,

Я очень сочувствую вам!»

Китайцы в купе были сонными и неторопливыми в движениях. Черные глаза их превратились в узкие опухшие щелки. Лица были опалены пламенем императорского дракончика и казались осунувшимися.

— Доброе утро! — хором поздоровались с попутчиком китайцы.

В том, что утро было действительно добрым, у всех обитателей купе были большие сомнения, но признаваться в этом никому не хотелось.

Китайцы, еще вчера желтые и веселые, сегодня казались унылыми. Они глотали какие-то таблетки, но легче им от этих таблеток не становилось.

Милиционер Спиридоныч, заглянувший в купе, заметил это, пробормотал что-то неодобрительное и ушел, а вернулся с полиэтиленовым пакетом в руках. Загадки в содержимом пакета не было и не могло быть.

— Ну что, любители женьшеневых корешков, — спросил милиционер, — лечиться будем?

Курс лечения был краток, но оказал на китайцев живительное воздействие. Зеленоватый оттенок с их лиц исчез, лица засветились жемчужными улыбками, а на месте припухших щелок вдруг высветились антрацитовые глаза, брызжущие задорной мыслью.

— Легче стало? — покровительственно спросил Спиридоныч.

— Я чувствую себя великим полководцем Ню Гао, — сказал Иван Лиевич, — который, выпив жбан рисового вина, мужественно и безрассудно бросился на чурдженей[3] и одержал над ними блистательную победу.

— Наверное, так себя чувствовал великий Конфуций, когда к нему в голову приходила блистательная мысль, — охарактеризовал свое состояние Иван Сиевич.

— Глубокоуважаемый Спиридоныч, — сказал Ван Ху, — ты снова зажег луч надежды в моем истерзанном дорогой сердце.

Воспрянувшие духом китайцы вновь принялись играть в кости и вести беседы на своем птичьем наречии. Потом Ван Ху бросил игру и достал из сумки книгу. Книга оказалась на китайском языке, на обложке был изображен китаец в буденовке со звездой, опираясь на костыли, он шел вдоль железнодорожного полотна к разгорающемуся на горизонте зареву. По бедру человека бил маузер в деревянной кобуре.

— Что читаете? — поинтересовался Таганцев.

— «Как закалялась сталь», — сказал Ван Ху. — Я всегда ее читаю, когда плохо. Очень мудрая книга, она повествует о мужественном человеке, на которого обрушились все невзгоды жизни, но они лишь закалили его. Когда я работал на рыболовецком траулере, после тяжелых смен я открывал эту книгу руками, изрезанными рыбьими плавниками, и говорил себе: «Ван Ху, посмотри, сколько мучений вынес этот мужественный человек, сколько несчастий обрушилось на его голову! Радуйся, Ван Ху, что тебе не досталась его доля!» — и мне становилось легче.

Поезд прогрохотал по железнодорожному мосту, за окном высветилась бесконечная гладь очередной сибирской реки, а потом вновь пошла тайга, почти вплотную подступающая к рельсам.

— Самые опасные места, — озабоченно сказал Спиридоныч, — Пойду к себе, вдруг переодеваться придется.

— Зачем?

— Увидишь, — загадочно сказал Спиридоныч. — Но лучше, если бы все обошлось!

Таганцев пошел вслед за ним.

По дороге Агафон Спиридоныч рассказал ему о своих тревогах и опасениях.

Рассказ Спиридоныча об опасностях железной дороги в Сибири

Все не так просто, Ваня.

Сибирь есть Сибирь, в ней порой случается такое, чего в жизни случиться не может. Расскажи об этом начальству, сразу отправят окружную военно-врачебную комиссию проходить. Никто не поверит, что на нашей железной дороге такое возможно.

А случаются здесь временные провалы. Ну вроде того, что на станции Бологое случился, я тебе ту историю уже рассказывал.

Так вот. Полгодика назад в ночь остановился наш поезд прямо посреди тайги. Вскочил, глянул в окно, ничего не пойму. Ночь. Луна. Тайга на хищного лохматого зверя похожа. Занюханная станция, люди бегают, странно одетые, на перроне казачки на лошадях, из окон вокзала пулеметы «максим» торчат.

Выяснилось, что остановили поезд подчиненные атамана Анненкова. Как начали они шерстить вагоны! Все каких-то агентов мирового большевизма искали. Никого, конечно, они не нашли, откуда агентам в вагонах взяться, и тогда, как водится, для острастки перепороли шомполами каждого второго пассажира с общих и плацкартных вагонов, а заодно и нас с напарником. Купейных, гады, не тронули. Едем дальше.

Я уже и дух перевел, что обошлось все. Задница, конечно, болит, спорить не буду, и на душе неприятный осадок, зато живыми остались! Я уже про себя решил, что докладывать никому не буду, да и другие промолчат, кому в дурку охота? Ну, народ в вагонах, прямо по Лермонтову, раны считать стал, мы с напарником решили полечиться немного, но не тут-то было!

Вдруг поезд опять по тормозам! Скрип стоит, словно ансамбль Спивакова инструменты настраивает.

Выглянул я в окно, а там станция, ночь, луна во весь рост светит, люди в кожаных куртках бегают, наглая матросня в бескозырках клешами метет, на перроне казачки на лошадях, из окон вокзала пулеметы «максим» торчат.

Большевички! Однозначно.

И пошли по вагонам чекисты — белогвардейскую контру выискивать и спекулянтов, что жируют на трудовых телах крестьянства и городского пролетариата. Никого, разумеется, не нашли, челноки сейчас самолетами любят летать, тогда они для острастки выпороли каждого пятого, только уже из купейных вагонов, а тех, кто в общем ехал или плацкартой воспользовался, не тронули. Состав, слава Богу, отпустили.

Ну, думаю, слава Богу, обошлось!

Народ раны считает, мы с напарником оскоромились, истерзанные души успокоили…

Только рано радовался я, Ваня!

Часа через три опять — скрип тормозов, за окном станция, ночь, тайга на состав хищными глазами глядит, с небес луна ухмыляется, люди в папахах бегают, духовой оркестр «На сопках Маньчжурии играет», из окон вокзала пулеметные рыла торчат. На этот раз бандиты наш поезд остановили. Эти, правда, никого не искали. Пробежались по купейным да плацкартным вагонам, ценности с народа собрали, баб симпатичных полапали — и в тайгу.

А самое интересное — прикинь, каждый раз одна и та же станция была! Словно мы по какому-то кольцу ехали и время остановилось.

Опасны, Иван Федорович, сибирские просторы. Непредсказуемы они!

* * *

— А в будущее поезда не попадали? — спросил Таганцев. Милиционер Спиридоныч покачал головой.

— Так, может, это инсценировка была? — высказал догадку Таганцев. — Сначала под белых закосили, потом под красных, чтобы вас окончательно запутать, а потом уже в качестве самих себя вас и грабанули. Может такое быть?

— Не пори ерунды, — буркнул Спиридоныч, выкладывая из сумки матросские клеши, бескозырку и тельняшку. Рядом он положил мундир каппелевского штабс-капитана и сел, задумчиво разглядывая оба наряда. Потом он потянулся за рацией. — Васильич, — спросил он. — Как там?

— Пока Бог миловал, — трескуче отозвалась рация. — Завалов на полотне нет. Но ты не радуйся, станция скоро! — Я не радуюсь, — сказал Спиридоныч. — Я молюсь! И отключился.

— Это так серьезно? — Таганцев постепенно проникался ситуацией. Милиционер слепо поглядел на него.

— А вот погуляют по твоей заднице шомпола, — пообещал он, — враз поймешь, насколько это серьезно! — Как станция называется? — поинтересовался Иван Федорович.

Не то чтобы ему очень интересно было, как называется станция, просто молчать не хотелось. И не верилось, что рассказанное могло и в самом деле иметь место.

Станция, где происходили загадочные и таинственные события, называлась Зима. — Ну что? — Спиридоныч снова взял в руки рацию. — Вокзал видно? — Ну! — отозвались по рации. — Знамя, знамя на вокзале имеется? — Да не видать пока.

— Может, обойдется? — раздумчиво вертя в руках рацию, сказал Спиридоныч. Вошел его напарник.

— Где ты шляешься? — обрушился на него Спиродныч. — К станции Зима подъезжаем!

— «Пахла станция Зима молоком и кедрами…» — бездумно сказал молодой милиционер. — Между прочим, это родина поэта Евтушенко.

— Толстошкурый ты! — хмуро сказал Спиридоныч. — Забыл, как нас здесь выпороли? — Е-мое! — вспомнил молодой милиционер и озаботился, засуетился.

— Проходим, проходим, — ожила рация. — Казачков и матросни не вижу, три мужика в кожаных куртках стоят у киосков. Но мне кажется, они из братков. Дань собирают.

— Дай-то Бог! — озабоченно помечтал Спиридоныч.

В окно показалось здание станции и перрон. Прямо на перроне стоял черный «форд-фокус» с затонированными до полной непрозрачности стек-лами. Трое молодых толстошеих людей стояли у киоска, торгующего продовольственной мелочью. Один стоял, засунув голову в окошечко, поэтому чем-то походил на дрессировщика, отважно сунувшего голову в пасть льву.

— Пулеметов не видать, — озабоченно прокомментировал происходящее Спиридоныч, — казачков на лошадях тоже не видно… Кажись, пронесло…

Поезд остановился, натруженно скрипя тормозами.

— Санек, — сказал Спиридоныч. — Ты бы сходил на разведку, а?

— А почему я? — резонно возразил молодой милиционер. — Сам сходи. Привык моей тушкой всякие дыры затыкать. А я, между прочим, женился недавно, у меня баба на сносях, мне себя поберечь надо!

— Я схожу, — вызвался Таганцев.

Он спустился на перрон, прошелся неторопливо, разминая ноги, подошел к киоску.

Парнишки в кожанках с ленивым и равнодушным любопытством смотрели на него. У одного на мощной шее отливала желтизной толстая цепь. Стрижены все трое были одинаково — под полубокс.

— Питерский? — спросил один из них.

— Чего? — не понял Таганцев.

— Поезд, говорю, питерский? — повторил вопрос молодчик.

— Петербург — Владивосток, — сказал Иван Федорович и наклонился к окошку. — Девушка, бутылочку минералки!

— Какую воду пить будете? — подала голос из киоска продавщица. — Я вам рекомендую «Тунгуску Подкаменную». Фантастическая вода, гражданин, и прекрасно утоляет жажду.

— Давайте «Тунгуску», — согласился Иван Федорович. — Газет у вас нет?

— Только желтая пресса, — сказала продавщица. — «Московский октябренок» возьмете?

— Давайте «Октябренка», — покорно согласился Таганцев.

Забрав бутылку минералки и газету, он повернулся к кожаным курткам.

— А что, ребятки, на станции спокойно?

— Как в доме отдыха, — сказал парнишка с цепью. — Не боись, дядя, где Хан — там порядок. Так даже в газетах пишут.

И все трое заржали, словно и в самом деле были запряженными в тройку жеребцами.

Провожаемый их взглядами, Таганцев вошел в вагон.

— Ничего особенного, — сказал он милиционерам, — так, шпана отирается на перроне. Я свежую газету взял.

— А кроссворд в ней есть? — радостно поинтересовался молодой милиционер.

— Повезло, — сказал Спиридоныч задумчиво. — Впрочем, сие пока неизвестно.

Они вернулись в купе.

На постели, прикрытой синим байковым одеялом, попискивала и помигивала огоньком рация. Таганцев поставил на стол бутылку минералки, и Спиридоныч грустно уставился на нее.

— «Тунгуска Подкаменная», — прочитал он. — Для лечения метеоризма…

— Мужики, — сказал милиционер Санек, уже посмотревший последнюю страницу газеты. — Чудовищное порождение Б. Стокера, шесть букв, предпоследняя «и».

— Вампир, — особо не задумываясь, сказал Таганцев.

— Подходит, — довольно сказал молодой милиционер.

Поезд плавно тронулся, за окном поплыл перрон, освещенный круглыми желтыми фонарями. На перроне стояла машина с открытыми дверцами, кожанок не было видно.

— Мужики, — снова воззвал из угла молодой милиционер, — священная война мусульман, вторая буква «ж»?

— Джихад, — автоматически отозвался Таганцев.

— Ридлейтер! — презрительно сказал Спиридоныч, отбирая у напарника газету и бросая ее на столик. — Ты лучше по вагону пройдись, за порядком посмотри!

В купе заглянула проводница Оля. Миленькое личико ее было серьезным.

— Агафон Спиридоныч, — сказала она. — Вы пацанов на перроне видели?

— Братва, — сказал Спиридоныч с улыбкой, которая свидетельствовала, что напряжение отпустило милиционера.

— Я к тому, что когда поезд пошел, их куда-то в тайгу повели, — сказала проводница. — Человек семь.

— Менты? — благодушно поинтересовался милиционер.

— Не похоже, — сказала проводница Оля. — Менты в английском обмундировании начала прошлого века не ходят.

— А как ты это определила? — недоверчиво поинтересовался милиционер.

— А я «Турецкий гамбит» смотрела, — сказала проводница.

— Вовремя мы ускреблись, — с видимым облегчением засмеялся милиционер.

Кабы не проблемы, ехалось бы Таганцеву в поезде легко и весело, благо и попутчики подобрались неплохие, и обслуживающий персонал оказался на высоте, да и в вагоне-ресторане кормили неплохо. Спиридоныч посидел немного, с огорчением разглядывая пустой столик, и засобирался в обход.

— Волка ноги кормят, — объяснил он.

Таганцев посидел немного в милицейском купе, одиночество угнетало. Поколебавшись, он потянул к себе газету. На первой странице… Он вгляделся внимательнее. Нет, ему не показалось. С фотографии, которая была помещена на первой странице, в статье под хлестким названием «Гробовых дел мастера. Чеченский след», на него смотрели Иван Александрович и его ученик Ахмед. Вернее, в объектив смотрел только Иван Александрович, а Ахмед смотрел в сторону. «…Ночью подельники пришли на кладбище и выкопали гроб, — читал Таганцев, — в котором мирно покоился бывший второй секретарь Саратовского обкома коммунистической партии Василий Николаевич Кукишмиров. Возможно, вандалы надеялись найти в гробу неправедные сокровища. Каково же было их удивление, когда они ничего не обнаружили, даже бренных останков. Вандалы ждут своей участи в областном СИЗО. Им грозит срок, если только назначенная психиатрическая экспертиза признает их вменяемыми».

Ах, Иван Александрович, Иван Александрович! Неосторожно действовал, очень неосторожно!

Вернулся Спиридоныч, поставил на столик бутылку водки «Демидофф».

— Будешь? — спросил он.

— Не хочется, — отказался Таганцев.

— И мне не хочется, — признался Спиридоныч. — Но пусть для интерьера постоит, глаз порадует…

Следом вернулся Санек, сухо доложил, что в вагонах все в порядке, сел и сразу потянулся за газетой, в которой имелся любимый его сердцу кроссворд.

— Мужики, — воззвал он из угла. — Коническое сооружение, восемь букв, в середине «м».

— Пирамида, — сказал Таганцев.

Чем ближе становился город Владивосток, тем большую неуверенность испытывал Иван Федорович. Неуверенность в правильности избранного пути и в целесообразности поездки, вновь овладели Таганцевым. Он с тревогой подумал, что создатель Судаков был прав и сейчас, помимо его воли и незаметно для глаза идет загадочная инициация призванная превратить его в человека, способного силой воображения создавать и изменять миры. «Ну, положим, поднатужусь я мозгами и создам такой мир, — уныло подумал Таганцев. — Мне-то с него что?»

Ввиду близости станции поезд шел медленно, так же медленно шел встречный пассажирский состав, на табличках вагонов даже можно было прочитать надпись Иркутск — Гуляйполе. В окнах вагонов виделись человеческие лица. Одно из них принадлежало прелестной блондинке с удивительно умным и несоответствующим типажу лицом. Девушка поймала взгляд Таганцева и неожиданно проявила себя — показала ему язык. А Ивана Федоровича, несмотря на безобидность ситуации, вдруг пробил озноб, и по спине его забегали мурашки.

Он поспешно отвернулся.

— Пойду посмотрю, что в родном купе делается, — сказал он в пространство.

В родном его вагоне было тепло, клокотал вскипевший кипятильник, в туалете кто-то распевал басом «Ехал на ярмарку ухарь-купец». Нашел, понимаете ли, консерваторию!

Проводница, встретив Таганцева, улыбнулась ему и растерянно сказала: «Вот, блин, а я думала, что вы уже сошли!»

В купе сидели все те же три китайца, а еще там сидел старичок глубоко запенсионного возраста, и Таганцев сразу же понял причину растерянности проводницы. Подсадила она этого старичка, ощутив временную жалость или прельстившись открывшимися финансовыми возможностями.

Старичок принимал самое активное участие в общественной жизни купе, он затеял диспут, в котором доставалось всем — и Ивану Лиевичу, и Ивану Сиевичу, да и Ван Ху тоже греб старческие упреки полной ложкой.

По вопросу высокой рождаемости китайцев у старичка было собственное мнение. Он полагал, что с проблемой легко справиться, распространив среди населения идеи скопчества и создав корабли «скопцов».

— Обеление, обеление и еще раз обеление, — говорил старичок, назидательно выставив перед собой сухонький указательный палец. — Тогда проблема снимется сама собой! И всего-то нужно — острый нож, и строгое соблюдение правил гигиенических правил. И плюсы тоже очевидны: скопец живет дольше обычного человека, мыслит шире, потому что мысль его не отягощена плотскими вожделениями, и работает он по той же причине куда лучше, чем обуреваемый похотью человек.

— Зачем же яйца резать? — возражал ему Ван Ху. — Лучше уж брать пример с даосских мудрецов, которые отличались примерным воздержанием. Уж лучше целибат, чем натуральное членовредительство.

— Надо этот вопрос решать на государственном уровне, — строго сказал старичок. — Вы народ законопослушный, чинопочитание у вас развито, поэтому государственный указ воспримите с должным вниманием. Поплачете, погорюете и вольетесь стройными рядами в мировое скопчество. Главное, резать надо идейно, когда поступаешься чем-то во имя идеи, не так обидно. Даже какую-то гордость чувствуешь! Все-таки за Отчизну пострадал.

— Ты, уважаемый дедушка, человек мудрый, где-то рядом с Конфуцием стоишь, а одного не понимаешь, после этого третья мировая война и начнется, — сказал Иван Лиевич. — Какая гордость? Тебе-то, с какой стороны ни глянь, уже все равно. А бедному китайцу? У большинства и так кроме красного цитатника Мао ничего нет. Вот проредим человечества, тогда вопрос перенаселения сам собой снимется.

Таганцеву принимать участие в разговоре было скучно.

Посидев немного, он взял свою сумку и возвратился в служебное купе милиционеров.

— Я к вам пришел навеки поселиться, — начал он с порога.

— Заходи, заходи, — сказал Спиридоныч. — Задолбали тебя китайцы? Ну, навеки не получится, а до Владика — пожалуйста. Оно и нам веселее, есть живая душа, с которой можно поговорить не только на служебные темы. Я правильно говорю, Санек?

Тот поднял невидящий взгляд от газеты.

— Помещение, в котором занимаются развратом и обитают самые низменные разбойники и бандиты, — сказал он.

— Это запросто, — засмеялся Спиридоныч. — Малина. Подходит?

— Первая буква «в», — возразил его напарник.

— Вертеп, — подсказал Таганцев.

— Годится, — согласился Санек.

Сутки восьмые

Милиционер Спиридоныч задумчиво сидел перед початой бутылкой водки. Наверное, вновь задумал поменять интерьер.

Молодого милиционера в купе не оказалось, он отправился исполнять свои непосредственные служебные обязанности.

— Проснулся, Иван Федорович? — обрадовался Агафон Спиридоныч. — Слезай, поговорим.

За окном свинцовым зеркалом темнела бесконечная водная гладь.

— Байкал-батюшка, — сказал Спиридоныч. — Главное водное хранилище страны. Погоди, мы еще впарим проклятым капиталистам его чистые воды по пятьдесят долларов за литр!

— А почему по пятьдесят? — лениво поинтересовался Таганцев, перебрасывая через плечо полотенце.

— Вода больно чистая, — вздохнул Спиридоныч. — Типа сам бы пил, да деньги очень нужны. Я где-то читал, что чистой воды на планете меньше, чем нераспаханной земли, скажем, в Нидерландах. А это значит, спрос будет! Поставит государство заводик, и закапает из него по пятьсот баксов в минуту.

— Хорошо, если государство, — пробормотал Таганцев, роясь в сумке, — а если частник какой? Куда я задевал свою бритву?

— Возьми мою, электрическую, — проявил душевную щедрость Агафоныч. — Я так, думаю, не допустят частника до такого изобилия, это же как «Газпром», из земли деньги качать можно!

Вернувшись в купе, Таганцев застал милиционера за расчетами.

— Деньги государственные считаешь? — усмехнулся Таганцев, садясь за столик напротив Спиридоныча.

— Прикидываю, на сколько лет Байкала хватит, — признался тот.

— На наш век хватит, — успокоил его Таганцев.

— Вот так мы и мерим, — мрачно сказал Спиридоныч. — На наш век. А про детей, про потомков наших и вспоминать не хотим. Ну продадим мы нефть, каменный уголь, газ, лес и воду. Дальше-то что? Хрен в рыночные отношения понесем?

— Ты за весь мир не думай — голову надорвешь, — посоветовал Таганев. — Ты мне лучше скажи, меня куда несет? Понять не могу, какого дьявола я сорвался в дорогу! Сейчас вот умываюсь, а сам думаю — что мне делать в этом самом Владивостоке?

— Чего ты плачешься? — милиционер бросил ручку, скомкал листок бумаги и потянулся к бутылке «Демидофф». — Всякое движение означает жизнь. Едешь — следовательно, живешь, парень! Радоваться надо!

— Тревожно мне, — вздохнув, признался Таганцев. — Разобраться бы в себе. И вообще, зачем живет человек? Вот скажи, Спиридоныч, зачем человек живет?

Милиционер пожал плечами и плеснул водку в стаканы.

— Знаешь, — сказал он, — я, когда помоложе был, тоже все голову ломал. Как так — живешь, чтобы помереть. И нет от тебя Вселенной никакой пользы. Ну, хорошо, пусть не весь ты умрешь, вольется твоя суть, именуемая душой, в информационную систему Вселенной. Тебе от этого легче?

— Понять бы еще, что это такое, — вздохнул Таганцев. — Хорошо, когда все своими руками пощупаешь.

— Мне вот так кажется, — милиционер зевнул и смущенно прикрыл рот ладонью. — Где-то я читал, что доказан такой факт: информация, которой пользуется человек, находится вне его сознания. Тогда понятно — прорыв в информационное поле, и мы имеем гения, если по ошибке подсоединилось два конкретных сознания, пожалуйста, имеем шизофреника, если тебе досталась не полностью заполненная информационная копия — получаем дебила или маньяка. Все просто. Вот ты сидишь и нудишь: зачем живем, зачем живем! А живем мы, милый мой, для того, чтобы набраться уникального и неповторимого житейского опыта и им обогатить информационную среду нашей вселенной. И только!

— Слушай, Спиридоныч, слишком ты умный для милиционера, — сказал Таганцев.

— А думаешь, я им родился? — Спиридоныч усмехнулся. — Я, мил друг, тоже думал, что рожден для парения духа. Не мечтал я лупить по заборам дубинкой, надеясь, что стук этот долетит до ближайших звезд. В школе ракеты делал, книги о космосе читал. Видящие суть вещей, там, Прогрессоры всякие, мать их за ногу и об землю! Думаешь, откуда ассенизаторы берутся? Ну не рождается же человек с мечтой говно из общественных уборных выкачивать. А проходит время, глядишь, едет человек на бочке в рабочей спецовке и дух от него специфичный, сразу понятно, какой трудовой деятельностью он занят. А ведь в школе и детском садике наверняка космонавтом мечтал стать или на подводной лодке плавать. Хотя, на мой взгляд, особой разницы нет, говно ты возишь или среди звезд над землею паришь. Это люди профессии общественное значение придают, а для человека профессия — прежде всего способ заработать на сносную жизнь. Решит общество, что говно возить престижнее, чем среди звезд кружиться, станет платить за это по высшей ставке, опасной эту профессию считать, и повалит народ, обязательно повалит. А пацаны себя с детства будут к этой профессии готовить. И девочки будут с восторгом смотреть: во, говновозом работает! Все дело в оценке твоего труда обществом.

— Ну не скажи! — не согласился Иван Федорович. — Слишком упрощенно у тебя получается.

— Упрощенно? — милиционер горько посмеялся. — Вот ты все мучишься, прикидываешь, в чем смысл жизни. И миллионер какой-нибудь тоже по ночам на своей вилле на Рублевке мучается, понять не может, зачем он живет, не из-за этих же говенных миллионов, которые с собой в могилу не унесешь. И инженеришка какой-нибудь тоже мучается, ну не для того он явился на свет, чтобы в цеху круглосуточно за сущие гроши париться, налаживая новую технологическую линию. О поэтах да писателях я уже не говорю, им на роду мучение да томление духа написано. А вот колхозник какой, тот не мучается. Живет себе, как трава в поле растет. Он отлично понимает, что пришел на свет, покосил поле, посадил дерево, дал жизнь новому потомству, выпил цистерну самогонки и тем исполнил свое предназначение на земле. А если и задумается, то быстро найдет, как эту дурь из головы выкинуть. Сомнения и метания возникают лишь у тех, кого гордыня обуяла, кому кажется, что он своим появлением осчастливил белый свет и должен ему истины открыть. Помнишь своего попутчика Судакова? Он себя тешит мыслью, что личным воображением миры создает. Ну и ты создавай, фантазия у тебя есть, создай себе уголок, в котором уютно будет, да и живи в полное свое удовольствие.

— Знать бы, как она, твоя мечта, выглядит, — уныло сказал Таганцев. — Вон Карл Маркс с дружком Фридрихом намечтали, до сих пор ихнего призрака по Европам гоняют.

— Ты светлую мечту не замай, — угрюмо отозвался Спиридоныч. — Она из поколения в поколение перетекает, ею люди еще до Христа болели, только не знали, с какого бока подступиться. Вот Карл и решил показать людям путь. Он виноват, что путь этот оказался кровавым? А мечта, брат, у каждого своя — один коммунизм для себя строит с домиком в Ницце, а потом телохранителями себя окружает, чтобы его мечту чужие руки не излапали. Другой в секту идет, чтобы чужую мечту на зубок попробовать, в рот проповеднику заглядывает, а того не соображает, что чужой мечтой счастливым никогда не станешь. Третий в чиновники подается, чтобы всеобщее счастье организовывать, но прежде себя при этом не забывать. И только немногие живут на разрыв души, для других живут, не для себя. Но таких в мире мало, очень мало. Вот когда их много будет…

— А ты сам? Ты сам, Спиридоныч, какой? — заинтересовался Таганцев.

— А что я? — ощетинился Спиридоныч. — Я в будущее не заглядываю, я настоящим живу. Меня национальный продукт испортил, не гожусь я для будущего. И мир я под себя давно организовал. Если мой начальник на халяву коньяк жрет, так я водочкой пробавляюсь. Он зеленью взятки берет, а мне и рубликов достаточно. У меня одна задача — семью прокормить, да трех спиногрызов на ноги поставить. Мне миры создавать некогда, в этом бы прожить и удержаться!

Он замолчал, посопел недовольно, потом решительно опрокинул водку в широкий рот.

— Проехали, Ваня, проехали. — Спиридоныч неожиданно сменил тему. — Ты знаешь, я вдруг вспомнил — есть человек, который тебе поможет разобраться в себе. Как это у меня из головы вылетело? Ты когда-нибудь на тепловозе ездил?

— Откуда? — отозвался Таганцев.

— Значит, тебе крупно повезло, — ухмыльнулся милиционер. — Вот будет остановка, мы с тобой на тепловоз перейдем. Встретишься с ридлейтором.

— Это еще что за фрукт?

— Вообще-то он машинистом работает, — сказал Спиридоныч, — но это так, больше для удовольствия. Любит человек по стране разъезжать. А серьезно, он занимается исследованием разных загадок. Интересный мужик, сам увидишь. Он и на Молебке следы инопланетян искал, и в тунгусской тайге бывал, полтергейт в квартире космонавта одного изучал, аномальную зону на Аральском море исследовал. Ему уважительные письма Ажажа пишет, Прийма результаты его исследований в книгах приводит и учителем называет. Британская ассоциация уфологов его за своего почитает. А для американцев он вообще авторитет по странам СНГ. Это они его почетным ридлейтером назвали, даже грамотку прислали. Красивая грамотка, одних печатей штук пятнадцать на ней и золотое тиснение.

— Что он может сказать? — вздохнул Таганцев. — Я сам себя не понимаю.

— А он поймет, — возразил милиционер. — Есть такие люди: глянут раз, и все сразу ясно. Я же говорю — ридлейтор! Исследователь загадок. Понял? Я про него такое знаю, рассказать кому, ахнут, а не поверят!

— А ты расскажи, — задумчиво предложил Таганцев.

Рассказ милиционера Спиридоныча о знакомом ридлейтере

Понимаешь, какое дело.

Некоторые всю жизнь проживут, а так и не понимают, зачем они на свет появились, и какая от них польза обществу будет. Хрущев однажды сказал, что человек — животное общественное, поэтому всегда надо прикидывать, какая от тебя людям польза. Как у Горького — что я сделаю для людей? И сердце из себя вон, чтобы путь по болоту согражданам осветить.

Виктор Васильевич, знакомый мой, сызмальства знал, какую пользу принесет. Другие в его годы в футбол гоняли, рыбалили на речке, а то и хулиганили да в общественных банях в женское отделение через окна от чрезмерного любопытства заглядывали. А Витек и в молодости человеком серьезным был. Шутка сказать, с семи лет в трех библиотеках записан был, Библиотеку всемирной литературы до последнего томика прочитал, но главное — любил он всякие загадочные историю. Книгу Игоря Акимушкина «Следы невиданных зверей», в которой о плезиозаврах и динозаврах, что и в наши дни в Африке живут, раз двадцать перечитывал, а потом и вовсе из библиотеки зачитал. Фантастику читал запоем, начал с Жюля Верна да Герберта Уэллса, а кончил Казанцевым и Стругацкими, но между ними ни Беляева, ни Адамова с Немцовым не потерял. Потом за газеты и журналы взялся.

Тогда много разных газет начало выходить — «НЛО», «Аномальная зона», «Тайны и загадки Вселенной», «Знаки Зодиака», и в каждой сенсация, на худой конец тайна невероятная. Можно стало все на свете писать, вот и кинулись нахальные да прыткие журналюги рассказывать народу, как наши космонавты в полете с семью ангелами встретились, как летающие тарелочки Белый дом атаковали, как инопланетяне Михаила Суслова из Кремля выкрасть пытались.

И решил Виктор Васильевич свою жизнь разгадке вселенских тайн посвятить. В восьмом классе все лето на комбайне работал, а на заработанные деньги телескоп себе купил, чтобы за Луной ночами наблюдать. Хотелось ему следы инопланетного разума на нашем естественном спутнике обнаружить. Может, и обнаружил бы, да в связи с тем, что ночами он мало спал, все Луну разглядывал, успеваемость его по всем предметам резко понизилась, об этом стало известно отцу, а тот в горячности не пожалел научно-техническое приспособление, шарахнул им по спине будущего ридлейтера так, что линзы в разные стороны раскатились.

В следующие каникулы Витя устроился в ученики к одному профессору белой и черной магии, который ходил по домам и мракобесов изгонял. Мракобесы ютились в темных уголках квартир и были невидимыми, но профессор этот, не стану фамилии его называть, итак человеку по полной программе от «Комсомольской правды» досталось, так вот, этот профессор носил с собой пульверизатор и обрызгивал мракобесов святой водой, отчего они начинали светиться в инфракрасном диапазоне и легко поддавались изгнанию. Но с профессором пути моего знакомого быстро разошлись — как только он понял, что этот самый профессор нахальным образом жульничает и мракобесов не выискивает, а с собой в исследуемую квартиру приносит.

Окончив школу, Виктор поступил в железнодорожный техникум, исключительно для того, чтобы быть подальше от родителей и получить таким образом свободу действий при исследовании феноменов, о которых продолжали говорить в средствах массовой информации.

Уже на втором курсе техникума Виктор опубликовал в «Аномальных ведомостях» две работы. Одна из них называлась «О значении криптографических фигур в исполнении охотничьих обрядов прананайцев», а вторая была посвящена проблемам поимки НЛО и называлась «Методика возможного отлова неопознанного летающего объекта ментально-суггестивным способом». Работы эти вызвали одобрение самого Ажажи, о них восторженно отозвался Прийма и благосклонно приняли зарубежные знатоки аномальных явлений. Это сразу же поставило Виктора Васильевича, а иначе его уже никто не называл, в передовой отряд исследователей загадок мира. Многие из зарубежных корреспондентов даже добавляли при письменных обращениях внушительно звучащую приставку «сэр».

По распределению Виктор Васильевич попал на новый тепловоз, приходилось ему водить поезда до Москвы и Киева, Вологды и Ростова, Новороссийска и Кемерово, и надо сказать, с работой он достойно справлялся. Отпуска же Виктор Васильевич старался проводить вдали от дома, на необъятных просторах Родины, исследуя многочисленные загадки, подкидываемые пытливому уму многообразной природой. Одно лето он исследовал аномальную зону в районе Молебки, в другое отправился на Памир в составе экспедиции, ищущей снежного человека. Интересы его были многогранны — Виктор Васильевич искал ихтиозавров в озерах Крайнего Севера, изучал эффект меряченья на Кольском полуострове, участвовал в подводной экспедиции по розыску греческих и римских кораблей, которые в давние времена приплывали в Танаис, расположенный в Ростовской области. Его видели близ ракетного полигона Капустин Яр, где Виктор Васильевич дотошно изучал трассы движения летающих тарелочек. Семьей он не обзавелся, поэтому все свободное время проводил в архивах, изучая пожелтевшие документы и летописи, написанные затейливым старорусским языком. Именно он опубликовал статью, в которой рассказывал об использовании в отдельных крестьянских хозяйствах Малороссии крокодилов для охраны жилищ и строений бытового назначения. Его перу принадлежал очерк «Лукоморский Голем — миф или реальность?», вызвавший большой шум в околонаучной среде и среди рядовых российских обывателей. Виктор Васильевич изучал с такими же фанатичными медицинскими работниками протекание беременностей у женщин, изнасилованных пришельцами. Он отправился в город Кыштым для изучения феномена инопланетного пришельца по имени Алешенька и встретился там с отставным милиционером Бендлиным, который вел несанкционированное расследование по факту обнаружения мумии пришельца в квартире гражданина Нуртдинова. И именно Виктор Васильевич опубликовал нашумевший очерк об «Алешеньке» в газете «Vita».

Вместе с тем основной работы своей Виктор Васильевич не бросал, водил составы по российским железным дорогам, слыл умелым специалистом и не раз поощрялся своим руководством за экономию топлива и умелое исполнение своих служебных и трудовых обязанностей.

Одно слово — высококультурный и много знающий человек, можно сказать, энциклопедист в полном смысле этого слова.

* * *

— И с этим человеком я тебя познакомлю, — пообещал Спиридоныч, — он как раз наш состав во Владивосток ведет. Между прочим, они с напарником бессменно взялись состав довести. Железные люди!

Сутки последние

В тепловозе было уютно.

Луч прожектора рвал вечернюю тьму, выхватывая из нее километровые столбики, блестящие рельсы, ведущие в бесконечную неизвестность, одинокие деревья и кустарники, похожие в сумерках на диковинных зверей, готовящихся к прыжку. Где-то в стороне слегка приглушенная светом прожектора сияла желтая луна, окруженная звездами.

Машиниста-ридлейтора звали Виктором Васильевичем, а фамилия у него была самая обыкновенная — Иванов. Он встретил милиционера Спиридоныча и пока еще неизвестного ему Таганцева без особого хлебосольства, но с дружелюбной приветливостью, хотя и не отрывал пристального взгляда от разворачивающегося перед ним пути.

— Сам понимаешь, дорога! — с уважительным пониманием сказал Таганцеву Спиридоныч. — Тут ухо востро надо держать, не дай Бог, на рельсы кого-нибудь вынесет! Белую женщину, например…

— Типун тебе на язык, — гневно отозвался машинист. — А лучше два и обязательно с обеих сторон языка, чтобы не болтал глупостей.

Милиционер Спиридоняч обиделся и отошел в сторону, с детским любопытством трогая разные интересные никелированные ручки и рычажки на черной панели.

Машинист выслушал Таганцева и заметно помрачнел. Было видно, что от происходящих на его глазах событий машинист-ридлейтор не в восторге, более того, они ему очень не нравятся.

— Ничего сверхъестественного, — сказал Виктор Васильевич. — Все на свете происходит в силу естественных причин и природных явлений, просто современная наука не может этого пока объяснить.

— А вот этот рычажок для чего? — спросил от пульта Спиридоныч.

Машинист глянул краем глаза и сурово прикрикнул:

— Грабки убери, свет в вагонах отключишь!

— О как! — удивленно и восторженно выдохнул Спиридоныч, но руку от панели отдернул.

— Так зачем вы поехали во Владивосток? — строго спросил машинист-ридлейтор.

— Не знаю, — признался Таганцев. — Внутренний голос позвал.

— Он вам ничего не объяснял? — продолжал допрос машинист, сосредоточенно глядя на железнодорожное полотно, бегущее под колеса локомотива.

— Нет, — вздохнул Таганцев. — Он сказал: поехали…

— И взмахнул рукой? — понимающе усмехнулся машинист.

— Да какая же рука у внутреннего голоса? — удивился Таганцев. — Если, конечно, иносказательно понимать, то типа того…

— А что вы ощущали, видя встречные поезда? — продолжал расспросы машинист.

— Тревогу, — признался Таганцев. — Знаете, иной раз прямо мурашки по спине и всего в озноб кидало! Девушка миленькая из встречного поезда языка показала, так меня, верите, в пот прошибло, ноги ослабли, думал от окна не смогу отойти!

— Я вам так скажу, — строго сказал машинист, поворачиваясь к Таганцеву, со странной жалостью и видимой тревогой разглядывая собеседника. — Об этом в научных кругах не говорят, просто не принято, но есть среди представителей человечества люди-антиподы. Они даже не подозревают о существовании друг друга. Однако в один прекрасный день что-то подталкивает их и заставляет собраться в дорогу. И вот они покидают родимый дом и отправляются в дальний путь, еще не представляя, что ждет их в самом конце.

— А что их там ждет? — жадно спросил Таганцев.

— Вы понимаете, — задумчиво сказал ридлейтор, — никто точно не знает, что именно произойдет. Во многих религиях говорится об антиподах, Фрезер довольно подробно классифицирует мифы об антиподах, но естественного объяснения им, конечно, не дает. Вы, наверное, знакомы с теориями антихриста? Так это одна из версий. Предполагают, что встреча антиподов приведет к катаклизмам на Земле. К грандиозным катаклизмам. Но все это ерунда. Математические расчеты, которыми я занимался долгие годы, показывают, что встреча антиподов грозит в первую очередь им самим. Ну, естественно, и окружающим ближнего ряда. При встрече антиподов происходит их взаимоуничтожение. Примером тому может служить башкирская трагедия, где антиподы оказались в непосредственной и опасной близости в двух пассажирских поездах. Вы помните, что тогда произошло?

— Жуткая трагедия, — сказал Таганцев и, углубившись в себя, тихо поинтересовался у внутреннего голоса: — Ты это знал?

«Это не я, — печально отозвался внутренний голос. — Сам понимаешь, программа!»

С минуту в кабине тепловоза стояла напряженная тишина.

— А ты не загибаешь? — с хрипотцой, обозначившей волнение, поинтересовался милиционер Спиридоныч.

— Если бы, — грустно вздохнул машинист-ридлейтер и продолжил: — Самое главное, никто не может объяснить, зачем природа создала человеческие антиподы, может, таким образом, предусматривается соблюдение закона единства и борьбы противоположностей? Чисто философски это можно понять, но очень трудно объяснить в плане биологическом…

Загадка природы! Заметьте, весьма опасная загадка, почти как ядерное излучение или телепатия вкупе с гипнозом.

Впереди блеснул стеклами встречный локомотив, за окном гукнуло, взвыло, и с воем понеслись пассажирские вагоны.

Таганцев, побледнев, смотрел на проносящийся за окнами состав. Машинист-ридлейтер был бледен. Губы его шевелились, словно он считал вагоны. Глядя на него, Иван Федорович понял, что хозяин локомотива не врет.

Встречный поезд благополучно унесся в бесконечные российские просторы.

«Пронесло!» — с тихим восторгом признался внутренний голос, вытирая воображаемый пот.

— Так выходит, что наш Федорыч опаснее любого террориста? — с восторгом и явным сожалением воскликнул милиционер Спиридоныч. — Эх, жаль вещественных доказательств нету, за его выявление можно было бы такую премию отхватить!

— Вот уж язык без костей у человека, — усмехнулся машинист. — Ты, Спиридоныч, думай, что говоришь! Мы теперь словно на дрезине на основной путь вышли, а расписания не знаем. В любую минуту встречный, и мы костей не соберем. Вот уж послал Бог пассажира!

Впереди высветился круглый желтый огонек, одноглазый циклоп стремительно приближался, еще миг, и загрохотали мимо локомотива встречные вагоны.

— Товарняк! — облегченно выдохнул машинист.

— Это что, мы теперь до Владика вздрагивать будем? — спросил милиционер.

— А у тебя другие предложения есть? — повернулся к нему машинист.

— Нам бы до станции добраться, — сказал Спиридоныч. — Ты, Ваня, не думай, я тебя, можно сказать, как брата люблю. Но и ты меня пойми, у меня старушка-мать на руках, семья, трое детей от Аньки и еще один внебрачный ребенок имеется. Да и пассажиров ты нешуточной угрозе подвергаешь. Помню я, что в Башкирии произошло, я там в сводном отряде неделю кантовался. Нагляделся!

— Так ты меня что, высадить хочешь? — удивился Таганцев.

— Нет, — сказал Спиридоныч, — я тебя как живую бомбу в купе держать буду, чтобы если что, так уж наверняка и не мучиться. У меня теперь при каждом встречном поезде руки дрожать будут, а левый глаз дергаться. А оно мне надо? Себя не жалеешь, людей, изверг, пожалей!

Он печально посмотрел на Таганцева, виновато пожал плечами.

— Да ты, Иван Федорыч, не грусти, до Владика всего триста верст осталось, попутной машиной доберешься. Если что и случится, все жертв меньше будет.

Вместо эпилога

Негромко рокотал океан.

Сейчас он и в самом деле казался тихим. Пахло свежими водорослями, винной пробкой, и воздух на вкус казался солоноватым. Таганцев уселся на камень, оглядывая открывшуюся вдруг водную ширь с вершины скалы, на которую он трудолюбиво и дерзко взобрался. Под спокойной водной гладью кипела жизнь: куда-то неслись косяки рыб, покачивались под действием прилива водоросли ламинарии, крался по своим неотложным рыбацким делам постоянно меняющий окраску осьминог, смирно лежали, выставив вверх колючки, морские «огурцы», из-за пустой, затейливо изогнутой раковины дрались на клешнях два рака-отшельника, мидии неторопливо цедили воду, собирая планктон. Все дышало обязательностью жизни и действий.

Встающее солнце осветило скалу и сидящего на камне Таганцева, уже осознавшего свое предназначение в мире. Мы приходим в него, чтобы создать свой мир, и именно от наших усилий зависит, каким он будет, воцарится ли в нем кантовская нравственность и порядок или восторжествуют несправедливость и анархия. От нас зависит Вселенная, ведь она каждый день ждет мастера, который исправит ее вечные недостатки и хотя бы на время приостановит движение к энтропии. Но сейчас Таганцев думал об этом меньше всего. Не выспался он и потому был злой.

— Вселенную вам создать? — сказал он вслух. — Я вам создам Вселенную! Здесь! На Земле! Я вам устрою веселую жизнь, мало не покажется. Да, устрою!

«Решайся, — приказал внутренний голос. — Давай же, действуй, создатель Таганцев, народ ждет! А главное, антиподов аннулируй! Мне еще пожить охота».

Что и говорить: лучший способ убежать от безумия мира — спрятаться в собственном безумии. Судаков был прав.

Вначале Он сотворил небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Его носился над водою.

И сказал Он: да будет свет. И стал свет.

И увидел Он свет, что он хорош; и отделил Он свет от тьмы.

И назвал Он свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Он: да будет твердь посредине воды, и да отделяет она воду от воды.

И создал Он твердь; и отделил воду, которая над твердью, от воды, которая под твердью. И стало тихо.

И назвал Он твердь небом. И был вечер, и было утро: день вторый.

И сказал Он: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.

И назвал Он сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Он, что это хорошо.

И сказал Он: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так.

И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя по роду его. И увидел Он, что это хорошо.

И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Он: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов.

И да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так.

И создал Он два светила великие: светило большое, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды.

И поставил их Он на тверди небесной, чтобы светить на землю.

И управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Он, что это хорошо.

И был вечер, и было утро: день четвертый.

И сказал Он: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной.

И сотворил Он рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И увидел Он, что это хорошо!

И благословил Он их, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в норах, и птицы да размножаются на земле.

И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал Он: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так.

И создал Он зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Он, что это хорошо.

И сказал Он: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися на земле.

И сотворил Он человека по образу своему, по образу Божьему сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Он, и сказал им Он: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся на земле.

И сказал Он: вот Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся на земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так.

И увидел он сделанное, и задумался: а хорошо ли это? И был вечер, и было утро: день шестый.

И совершил Он к седьмому дню дела Свои, которые Он делал…

Царицын,

25 августа 2007 года — 17 апреля 2009 года, 2012 год

Рыцарь лихолетья

А если у тебя хватит пороху быть самим собой, то расплачиваться за тебя будут другие.

Джон Апдайк

Глава первая

Звонки начались с утра.

Сначала позвонил Сашка Лукаш и спросил, буду ли я сегодня в «Москве»? Странный человек, куда же я без «Москвы»? Все-таки рабочее место, она меня в буквальном смысле этого слова кормит и поит. В том духе я и высказался самым недружелюбным тоном. А он что, хотел, чтобы я ему спросонья в любви объяснялся?

Только я решил продолжить прерванное бесцеремонным Сашкой дело, как мобильник зазвучал опять. На этот раз он проиграл мелодию «Мурки», и мне сразу стало понятно, что звонит оперативник из моего родного Пригородного отдела. Как же я это запамятовал, двадцатое же сегодня, у них день получки!

— Ну? — хмуро дохнул в трубку опер.

— Петрович, — как можно нежнее сказал я. — Через полчаса. Замотался я немного.

— Он замотался, — в свою очередь подобрел опер. — А тут через него с голоду подыхай!

И отключился.

«Как же, сдохнешь ты!» — подумал я и, не глядя, ткнул «мобилу» на тумбочку.

Спать уже не хотелось. Нет, можно было и пренебречь, плюнуть на все и завалиться в постель, но это пусть и не гестапо, а все-таки милиция, там шутить не любят, можешь заснуть дома, а проснуться в хате, рядом с парашей. Не стоило раздражать человека из-за пустяков, тем более что капусту ему я еще с вечера отсчитал и в конвертик положил — пусть жирует. «Крыша» из него никудышная, но за неимением лучшего и от этой отказываться не стоило. Все-таки пару раз он меня хорошо отмазал — когда меня с товаром взяли и второй раз, когда всю мою валюту, приготовленную для обмена, патрульные на Тверской отобрали. Нет, тогда он молодцом себя проявил. Лично приехал, бабульки мои из шуцманов вытряс и морды им набил для острастки. Правда, эта услуга мне обошлась в тридцать процентов от суммы, но мне не кажется, что я очень уж проиграл. С того дня шуцманы ко мне не вязались, с некоторыми у меня даже нормальные отношения сложились, насколько это возможно с лягавыми. Умылся я, дойчевской специальной пастой морду от щетины избавил, пару яиц сварил и позавтракал, пусть и без особого аппетита. Все-таки накануне мы здорово погудели, Киряк даже пожарную машину к кабаку вызвал, чтобы домой его доставили.

— Где горит? — выскочил старший наряда.

— Здесь, — говорит Киряк и на свой живот показывает. — Здесь болит, родимый! Трубы горят, спасу нет!

Ему себя так можно вести, у него фатер всей пожарной службой гауляйтерства заправляет. Его фамилия Везендорф, он из вестеров, которые после немецкой оккупации, случившейся до Лихолетья, по каким-то причинам на родину не подались, а задержались у нас. Таких довольно много было. Ничего, сжились, даже ответственные посты заняли. Фатер Киряка в пожарной службе заправлять стал. Поэтому пожарники немного поматерились, а Киряка домой повезли, чтобы в немилость к папашке не попасть. Фатер у Киряка мужик суровый, он своих подчиненных крепко держит в руках. Сам зарабатывает и сынку на жизнь кидает. А того не знает, что сынок его в десяток раз больше имеет. Киряк торгует наркотой из Туркмении. У него целая команда пушеров. Дельце выгодное, достаточно посмотреть, какие пачки денег у Киряка в бумажнике водятся, мне за такие пахать и пахать приходится, я ведь на перепродаже барахла всего пятнадцать процентов имею. Но поганое это дело, наркотой торговать, я бы не стал никогда этим заниматься. И не потому, что правильный такой, а потому, что дело это весьма и весьма опасное, никогда не знаешь, кто тебе гробик по мерке скроит.

А Элка тоже вчера на Киряка запала, как увидела, что он капустой направо и налево швыряется, так про нашу с ней любовь позабыла, все рядом с Киряком крутилась и добилась своего — вместе с ним на пожарной машине под завывания сирены уехала.

Ну хрен с ней, с Элкой. Не мне по ней плакать.

Добрался я до отдела, поднялся к Петровичу, отдал ему конвертик. Капитан какой-то хмурый, озабоченный был, но заглянул в конвертик и сразу приветливей стал.

— Молодец, — говорит.

— Служу родному гауляйтерству, — вытянулся я.

— Ты, Пурга, здесь не отирайся особо, — предупредил меня Петрович. — Запарка у нас здесь. Верхние должны нагрянуть, а от них, сам знаешь, хорошего ждать не приходится.

— Я в вашу контору только по нужде захожу, — с достоинством заявил я. И уточнил: — По большой нужде!

— Греби, нахал! — сказал Петрович. — Хорошо тебе, Пурга, капусту отслюнил и свободен, а тут…

И рукой безнадежно махнул, показывая, насколько все плохо.

Спустился я вниз и увидел у окошка дежурства двух боевых бесов. В черных бронированных доспехах, при светорубах, морды у обоих ленивые и внимательные. Один из них на меня посмотрел, даже лапу поднял, чтобы подозвать к себе, но тут ему из окошка чего-то сказали.

— Как это нету? — по-русски взревел боевой бес и сразу забыл обо мне.

Я выскользнул за дверь, чувствуя, что по спине моей холодные струйки текут. Нет, ребята, к этим на глаза лучше не попадаться. Хоть и редко они на землю спускаются, но лучше бы еще реже. С ними пообщаешься, идиотом станешь. И не в переносном смысле, а в самом прямом. Надо сказать, что одно время мне с ними пообщаться пришлось, даже языку их научился. Не очень он сложным, кстати, оказался. Главное в нем — интонацию выдержать, реветь и понаглее держаться. Тогда бесы если тебя не равным считают, хотя бы с уважением относятся. Но все равно, общаться с ними у меня не было желания. Что ни говори, захватчики они, оккупанты.

Вышел я на улицу, купил в киоске пачку сигарет с марихуаной и задумался, куда дальше ползти. В «Чужбину» заглядывать было еще рано, народ там раньше пяти не собирается, на работу появляться не стоило, там вся клиентура с девяти вечера, не раньше, а сейчас там пастись — только время терять. Можно, конечно, к Элке подгрести, но ее дома нет. Нет, ну гадюка все-таки. Поманили ее, и побежала!

Подумал я немного, покурил на скамейке в сквере и отправился к дяде Гоге. Про него хоть и говорят разное и не совсем хорошее, но мне с ним было интересно, он ведь еще время до оккупаций помнил, иногда такое рассказывал, что верилось с трудом. И покупателей он мне часто находил на мое барахло. А мне частенько покупатель нужен был не с улицы, а приводной, чтобы за процент определенный поддержать мог и авторитетно отрекомендовать: стоящий, мол, человечек, не фуфло с Тверской.

Странно было идти по почти пустому городу. Народ-то весь в подземке, день рабочий. У меня справка об инвалидности была, хорошая справка, потому и стоила мне так дорого, все данные были занесены в компьютерные учеты, и история болезни в медцентре имелась и пополнялась она регулярно необходимыми документами. Можно, конечно, документы о нетрудоспособности и подешевле сгондобить, только зачем деловому человеку лишние неприятности?

Дяди Гоги дома не оказалось, а заранее позвонить ему о приходе я не догадался. Поэтому я потоптался у запертой квартиры, поцеловал замок и вновь оказался во дворе. Прошелся немного по улице, поглазел на патрульный короб бесов, лениво громыхающий над сквериком. Меня бесы не заметили или дела у них были более важные, вот и не обратили внимания.

На перекрестке я немного потоптался в раздумьях. Но не домой же возвращаться! Махнул рукой и потопал в «Чужбину», там в отличие от улицы холодное баварское пиво подавали с солеными крендельками, сосисками и тушеной капустой.

В баре было пусто.

Бармен меня узнал, вскинул удивленно брови, потом махнул рукой и через пару минут притащил две кружки пива и тарелочку с крендельками. На всех столиках стояла табличка, которая на русском и немецком языке извещала посетителей, что разделывать вяленую и копченую рыбу, а тем более употреблять ее в баре категорически ферботен. И штраф указан такой, что любой здравомыслящий человек, если он с рыбой пришел, тут же выкинул бы ее в ближайшую урну. Во избежание неприятностей и провокаций.

— Ты чего по городу шляешься? — негромко поинтересовался бармен. — Сгребут ведь?

— Чего ради? — возразил я и с наслаждением сделал глоток. — У меня с документами нормально.

Холодное баварское пиво подействовало на организм чудотворно, все шлаки выпали в осадок, впервые за утро я почувствовал себя хорошо.

— Им на твои документы баллон положить, — хмыкнул бармен. — Ты что, еще ничего не слышал?

— А что именно?

— Два короба бесов утром взорвали, — оглядываясь, тихо сказал бармен. — Говорят, есть жертвы!

Я чуть пивом не подавился.

Жертвы среди бесов? Так они же чуть ли не бессмертными считаются! У них ведь, сам видел, раны за десять минут без следа затягиваются.

— Может, и затягиваются, — хмуро сказал бармен. — Говорят, разнесло на куски. Нечему затягиваться было.

Он отошел, а я некоторое время потягивал холодное пиво, раздумывая над его словами.

Надо же, как дела оборачиваются! Значит, правду люди говорили, что в последнее время появились беспредельщики, которые бесов ни в грош не ставят! Казалось бы, незыблемая иерархия за десятилетия сложилась, а вот гляди-ка, два короба, это, значит, двадцать бесов урыли, и концов не найдешь. Мне-то все это барахтанье по барабану, я же понимаю, что против лома нет приема, и сила силу ломит, но есть люди, которые с бесами смириться не могут. Сам я таких людей не видел, но сплетней о них хватало. Мне лично бесы не особенно мешали. Главное, на глаза им не попадаться и солнце им не застить, чтобы под светоруб не попасть. У них, бесов, своя большая жизнь, у нас своя, пусть и маленькая.

Бармен скучал.

От безделья он принялся протирать вафельным полотенцем и без того сверкающие стаканы. Дохнет в стакан и ну его натирать, потом посмотрит на свет, кивнет и снова натирает. Работка у него неплохая, и с каждой рюмки, что клиент выдует, бармену обязательно пфенниги падают, но я бы не смог вот так — каждый день и на одном месте, не смог бы, даже если бы втрое больше посулили.

Откуда бесы взялись, никто сказать не может. Началось все в сорок третьем году прошлого века, когда дойчи Европу за пищик взяли, а потом и Украину оккупировали. Только что-то у них дальше не пошло, застряли они в Сталинграде, именно в это время бесы на своих коробах и объявились. А что им можно было противопоставить? Да ничего! Говорят, тогда под Мюнхеном отборная дивизия СС выступила против десятка бесов со светорубами. Сам я того, что происходило, не видел, мал еще был, но рассказов наслушался. То еще месиво получилось! Боевые бесы дело знали, а пули из шмайссера их не брали, можно было попластать кинжалом, скорее всего из-за надписи «Gott mit uns» на нем, но ты еще до него, до беса, доберись с ножиком, когда он умело светорубом размахивает! На наш металлургический потом «пантеры» и «тигры» на переплавку привозили, я еще пацаном был, сам по машинам лазил, до сих пор помню оплавленные прорубы в броне.

И хваленые Штаты ничего противопоставить им не смогли.

Недели за две они весь мир под себя подмяли. Отец рассказывал, носились эти их короба по всем дорогам и динамики хрипло ревели: «Мир вам, жители Земли!». Нет, война и в самом деле прекратилась. Между собой воевать глупо, а с ними кулаками махать бесполезно. Между прочим, штаб-квартиру бесы в Берлине организовали. Вот тут уж и дойчи взвыли. Одно дело, когда ты себя культуртрегером чувствуешь и цивилизацию отсталым народам несешь, и совсем другое, когда тебя самого за дикаря считают. Ходили слухи, что во всем виноваты спецы из немецкой организации «Анненербе». Вроде бы они пытались демонов вызвать и себе подчинить. Но что-то у них не так пошло или демоны подчиняться не захотели, а в результате вся Земля оказалась у них под пятой.

Наступило время, которое все называли Лихолетьем.

Война естественным образом прекратилась, а оккупированная дойчами территория так и осталась ничейная. Как немцы поделили ее на гау, так оно все и осталось. И все организации, ими созданные, тоже остались — гестапо, крипо, магистраты, биржи труда. И колхозы — с еще довоенных времен.

Неожиданно все в зале задрожало, тарелочки на столе запрыгали, и мимо окон прополз голубовато-серый борт короба. Непонятно было, как такая махина держится в воздухе, ни колес, ни опор каких-нибудь под коробом не наблюдалось. Страх внушало это сооружение, один страх.

Мобила снова тоненько запищала: «А я для сердца твоего»…

И гадать не стоило — звонила Элка. Видно, у пожарного сына ей ничего не обломилось, и на всякий случай она захотела помириться со мной. Но у меня мириться никакого желания не было. Мне надоели ее закидоны. Если она каждому на гм… шею, скажем, кидаться станет, то мне таким круторогим ходить — любой бес позавидует!

О бесах никто ничего не знал.

Твердо было известно одно — не из космоса они к нам пожаловали, нет, скорее, из другого измерения. А я лично считаю, что из ада они к нам пришли. А война, которую немцы развязали, была тем самым Армагеддоном, о котором в Библии говорилось. Можно лишь удивляться живучести человеческого племени, мы ведь и в этой обстановке ухитрились выжить. И не просто выжили, еще и прижились, общий язык с бесами нашли.

Мобильник снова завел «А я для сердца твоего».

Ладно, поднес я его к уху.

— Что надо? — спрашиваю.

— Адичка, солнышко, — запищала Элка в трубку. — Ты сердишься, котик?

— На тебя? — злобно возразил я. — У меня дел невпроворот. Ты уж без нежностей, говори сразу, чего тебе надо.

— Тебя, — сказала Элка с томным вздохом.

— А что, Киряк плохо стругает? — злобно удивился я.

— Лучше тебя я плотника еще не встречала, — подыграла мне Элка. — И потом, я наглых не люблю, я лучше со всей пожарной командой трахнулась бы, чем с этим заморышем!

Ага, размечталась! Но злость у меня на нее уже прошла. Если не прошла, то очень сильно убавилась.

— Увидимся сегодня? — проворковала Элка.

— Не знаю, — сказал я. — Ты что, не видишь? На улицах такое творится!

— Ты про бесов? — осведомилась она. — Ну это у них день траура. Нам-то что? Впрочем. если хочешь, мы будем медленно и траурно, с выражением скорби и печали на лицах.

Нет, отмочить она иной раз может, поэтому меня к ней, наверное, и тянет. Ну и во всем остальном она мастерица первоклассная. И что удивительно — она пединститут заканчивает. Даже представить не могу, как она в классе детишкам нетленные истины вдалбливает после бурно проведенной ночи.

— Ладно, — говорю. — Ключ у тебя есть, подгребай к девяти вечера. Но хату мою не шмонай, руки повыдергиваю и для самообслуживания воткну.

— Адичка, за кого ты меня держишь? — обидчиво уже поинтересовалась Элка.

Поняла, что я на нее не сержусь, и сразу начала хвост поднимать. Это у нее в натуре.

Отключился я, постучал по тарелочке, показал два пальца бармену, чтобы добавил выпивки, но выпить так и не успел. Бармен еще не дошел до стола, как на улице рвануло. Так рвануло, что витрины и окна осколками в разные стороны плеснули. Меня отшвырнуло к стене, я затылком приложился к пластику, но сознания не потерял, просто на мгновение в глазах потемнело. Почти сразу же я открыл глаза. Бармен лежал на полу, но вот ведь профессионализм — стакан с пойлом он все-таки сохранил и даже не расплескал ничего.

— Слушай, — просипел он. — Что это было?

А хрен знает, что это было! Я через стены видеть не могу.

Вставать я поостерегся, подполз на карачках к бармену, взял из его дрожащей руки стакан и жадно глотнул. От смеси водки и джина мне сразу полегче стало. Даже смелость какая-то появилась.

— Ну что, — говорю бармену, — посмотрим, что там творится?

Он сел, щека стеклянными осколками посечена, белоснежная куртка в кровавых пятнах.

— Гляди сам, рисковый. А я лучше на полу отлежусь. Знаю я эти дела, выглянешь в окошко, тут тебя и огуляют.

В чем-то он прав был, но меня любопытство разобрало. Неужели, думаю, еще один короб рванули. Да еще прямо рядом с нами? Такое зрелище грех пропустить. Не зря же говорят, что хороший бес — это мертвый бес.

Я подобрался к окну и осторожно выглянул наружу.

Короб бесов был невредим, он стоял прямо на перекрестке, и раструб его плазмомета был задран в небеса, где в синеве небесной расплывались разноцветные пятна и плясала странная полупрозрачная и одновременно налитая огнем медуза, распустив многочисленные щупальца, с которых на город сыпались огненные капли.

Два беса стремительно пробежали по тротуару — только серые тени мелькнули.

Слышно было, как где-то рядом с коробом кто-то хрипло кричит, но не бес, а человек. Похоже, ему здорово попало по случайности. Крик бил по ушам, но сделать ничего нельзя было, кто же добровольно пойдет к бесам, особенно если они не в самом лучшем настроении? Впрочем, крик длился недолго — из короба выпрыгнул боевой бес, склонился над раненым, и крик сразу же прекратился.

И тут я увидел нечто совершенно непонятное — из боковой улицы к бесу побежало отчетливо видимое марево. Ну, такое обычно бывает жарким летом над асфальтом или над прогревшейся после дождя землей. Бес что-то заорал, а потом произошло неожиданное — он стал оседать и таять, как снежок, который положили на горящую сковородку.

— Ничего себе! — хрипло сказал бармен, который пересилил трусость и стал рядом со мной, разглядывая происходящее на улице. — Это что за хрень?

— Ложись! — крикнул я.

Бармен послушно плюхнулся на пол, я устроился рядом с ним, пряча лицо в ладонях. И тут это марево докатилось до бара. Ощущение было такое, словно меня окунули в кипяток. Раскаленная обжигающая волна прошла от головы до пяток. От страшной боли я заорал, и тут же рядом послышался пронзительный визг — бармена тоже накрыло.

Некоторое время мы приходили в себя.

Спину и ягодицы саднило, затылок был мокрым.

— Господи! Да что это такое? — запричитал бармен.

— Заткнись, — оборвал его я. — Сползай посмотри, выпивка есть?

Бармен на четвереньках пополз за стойку, а я попытался сесть. К моему удивлению, тело меня слушалось, видимо, я сварился не до конца.

Приполз обратно бармен, приволок бутылку «Народной водки».

— Кто платить будет? — сказал он. — Там стекла…

— Вот и спишется на форс-мажор, — приободрил его я. — Кто же знал, что тут такая войнушка начнется?

— Слушай, Пурга, — сказал бармен, и я даже не удивился, что он мою кличку знает. Но в барах меня обычно по имени зовут, а кличку среди своих используют, можно сказать, в весьма узком кругу, где я гешефтил понемножечку. — Это что, война? Кто-то на бесов выступает, причем очень конкретно.

— Тебе-то что? — я налил себе в стакан водки. — Пить будешь?

— Буду, — твердо сказал бармен.

Минут за десять мы с ним уговорили половину бутылки и пришли к выводу, что в любом случае, что бы на улицах ни происходило, надо держаться в стороне от этого. В революции играют романтики. А мы люди прагматичные, нам на происходящее лучше со стороны наблюдать.

Хоть я и побаивался, но все-таки выглянул наружу, тем более что оттуда донеслись торжествующие вопли бесов. Пока мы с барменом отлеживались на полу, бесам удалось запалить медузу, она косо пошла к земле, наливаясь красным, а через некоторое время из района Ливадийского моста донесся гул, и в небо взметнулись фонтаны разноцветных искр, а в зенит поплыли юркие струйки копотного дыма.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил бармен.

— Я понимаю одно, — сказал я. — У бесов оказались серьезные враги, с которыми они схлестнулись. И это, дружище, не просто хреново, это очень хреново, потому что в результате их столкновения мы, люди, оказались между молотом и наковальней.

Сказал и почувствовал, что сказанное мне очень нравится. Весомо было сказано!

У памятника Минину и Пожарскому стоял желтый санитарный короб, и в него укладывали бесов — не то очень тяжело раненных, не то погибших в недавнем столкновении. Я насчитал шесть бесов, которые покинули поле боя в этом коробе.

— Пурга, что дальше-то? — заскулил у меня за спиной бармен. — Дальше что?

— Домой иди, — сказал я. — Отзвонись хозяину, доложи, что произошло, и беги домой. И сиди там, пока все не закончится.

— А потом на меня все убытки свалят, — уныло возразил бармен. — Окон нет, дверь вышибло к чертовой матери… Растащат все!

Я оглянулся и увидел, что входная дверь действительно лежит на ступеньках, по которым спускаешься в бар.

— Тогда требуй, чтобы хозяин сам приехал и все просчитал. Только, думаю, хрен он приедет. Своя шкурка дороже. Лично я сматываюсь, пока опять что-нибудь не случилось!

После полумрака бара дневной свет резал глаза. Я, крадучись, прошмыгнул по улице и нырнул в двери станции подземки.

Пассажиров в вагонах было немного, и все разговоры, разумеется, были об одном и том же. Некоторые видели подобное столкновение в Петровском районе, другие говорили о Бекетовке, третьи клялись, что такая же медуза атаковала бесов в Сарепте. А из всех этих разговоров вытекало, что столкновение было не случайным, эти странные медузы атаковали бесов по всему городу.

Ладушки.

Холодильник у меня забит, на выходе из подземки еще что-нибудь прикуплю, засяду дома и буду ждать, когда все это закончится, сочувствовать медузам и ждать, когда они нас от бесов избавят. Жаль, что Элка побоится прийти, кошка драная, с ней бы и заточение не таким томительным было бы. Отсиделись бы, а точнее, отлежались.

С большим кульком продуктов я пробрался к себе во двор, по пути никого не встретил. И слава Богу, мне сейчас любые встречи не в масть были. Главное — не высовываться. Это я себе твердил для поднятия бодрости духа, пока пешком поднимался на шестой этаж, потому что лифт не работал.

Оказавшись дома, я почувствовал облегчение.

Выгрузил пакеты на стол, нашел в одном из пакетов бутылку водки, свинтил головку и прямо из горлышка сделал хороший глоток. Вот теперь можно было поваляться на диване и порассуждать о перспективах, которые ожидают мир в ближайшем будущем. Кстати, что там говорят об инциденте по телевизору? А по телевизору о случившемся ничего не говорили, телевизор вообще ничего не показывал. Я выглянул в окно, но там тоже не было ничего примечательного — двор дома выглядел привычно, кот сидел в беседке и пытался подкараулить голубя. Ему было все происходящее до лампочки, его интересовала лишь его добыча.

Я прошел на кухню, нарезал салями и сыр, несколько тоненьких кусочков черного хлеба, наложил в розетку горчицы, которую всегда делал сам, не терплю сладковатого дерьма, что продается в магазинах. Горчица должна быть острой. Захватив тарелочку с закуской и начатую бутылку водки, я вернулся в зал и обнаружил, что забыл захватить стопку. Хлебать водку из горла уже не хотелось, и я опять пошел на кухню.

Там меня и застал телефонный звонок Лукаша.

— Адик, ты в курсе? — спросил Лукаш.

— А то, — сказал я, — я же в «Чужбину» заглянул. Прямо на глазах у меня все и случилось. Блин, думал, там и останусь.

— А сейчас ты где? — живо поинтересовался Лукаш.

— У знакомых отсиживаюсь, — осторожно сказал я. — Страшно домой добираться.

— А-а-а, — разочарованно вздохнул Лукаш. — Значит, в «Москве» тебя сегодня не будет?

— А ты что, на работу собрался? — удивился я. — Напрасно, совсем напрасно, это я тебе как другу говорю. Лично мне не улыбается перспектива оказаться случайной жертвой чужой разборки. Я лучше дома посижу.

— Я бы тоже посидел, — вздохнул Лукаш. — Только придется идти. Мне Кот три штуки должен, обещал к девяти вечера поднести.

— Ты до девяти вечера еще доживи! — посоветовал я, морщась и осторожно выдыхая воздух. Горчичка у меня получилась с норовом, самое то, я даже пожалел, что в магазине кусочек копченого сала не прикупил — лучшей закуси к хорошей водке и не придумаешь.

— Уговорил, — сказал Лукаш. — Умеешь ты, Адик, человека добрым словом одобрить. Вчера чем дело кончилось?

— А чем оно могло кончиться? — удивился я. — Вмазали хорошо, а потом кто куда — одни по бабам, другие — по койкам.

— А что, есть разница?

— А то, — сказал я. — Понимаешь, когда ты с бабой — койка нужна, но не обязательна, можно в принципе обойтись и без нее. А когда ты принял на грудь больше нормы, койка тоже не обязательна, но нужна, ибо входит в минимальный набор комфортного похмелья. Просыпаться надо в своей постели и при изобильном холодильнике. И чтобы обязательно был ледяной рассол.

— Трепач, — грустно подвел итог разговору Лукаш и попрощался.

Окна вдруг задребезжали, за окном что-то полыхнуло.

Я подошел к окну, выходящему на проспект, поднял жалюзи и посмотрел. Чуть в стороне от моего дома на боку лежал короб бесов, над ним стоял чад, несколько бесов отмахивались светорубами от невидимого врага. Взглядом я обшарил небо. Медуз, подобных той, что я видел, когда сидел в баре, в небе не было. Бесы опять завопили, но на этот раз в их воплях было торжество. Я посмотрел в их сторону. Бесы уже спрятали светорубы, охватили друг друга руками за плечи и танцевали странный танец, высоко вскидывая задние лапы с лакированными копытами и сжав крылья в горбы, напоминающие туристические рюкзачки. Похоже, они своего невидимого врага одолели. Нет, я на них смотреть без содрогания не мог, это были настоящие исчадия ада, им не было места на Земле, но следовало отдать им должное — бесы относились к бойцам высочайшего класса и храбростью обладали невероятной. Похоже, что победа ими была одержана в борьбе с достойным противником, потому-то они так ликовали. Но мысль о том, что они встретились с врагами, бесам не уступающими, внушала надежду, что этому адскому засилью придет скорый конец. Только вот что дальше будет? Ну хорошо, бесы уйдут, кто сказал, что невидимые их противники обязательно станут нашими друзьями? Может, они такое правление на Земле введут — бесы ангелами покажутся!

Настроение у меня испортилось, я опустил жалюзи, прошел в зал, выпил стопочку и закусил салями.

Нет, ей-богу, Элка сейчас мне бы не помешала. Самое действенное средство, чтобы психологически разрядиться.

Я включил плеер, поставил диск с выбранной наугад голливудской мелодрамой и завалился на диван, щелкая дистанционкой. Раз по телевизору ничего не показывают и Элки нет, будем восстанавливать душевное равновесие другим способом. Только ничего из этого у меня не получилось. Вы когда-нибудь в раздраженном состоянии пробовали смотреть телевизор? Ну, когда вас все бесит? Вот-вот, только хуже становится. Я посидел немного и с великой скуки и тоски включил телевизор на автонастройку каналов, в глупой надежде, что хоть что-нибудь он у меня будет ловить.

Голоса, которые стали слышны в динамиках телевизора, я принял за начало какой-то программы, не сразу сообразил, что это не передача, а я слышу радиопереговоры бесов. О чем они говорили, судить было трудно, за все время я выучил несколько слов, да и те относились к ненормативным оборотам речи. Так вот, судя по густоте, с которой эти обороты сыпались, у боевых бесов что-то происходило, слышались выкрики, похожие на команды, дробная скороговорка, словно кто-то докладывал о тяжелом положении, ободряющие вопли, словно начальство приказывало рядовым бойцам стоять до последнего. Впрочем, вполне возможно, что я просто фантазировал, ведь психологию наших господ я знал плохо, еще хуже, чем их язык.

Звонок в дверь я воспринял, как избавление от одиночества, и радостно побежал открывать входную дверь, полагая, что это пришла Элка. Однако я здорово ошибался. Открыв дверь, я увидел боевого беса. Сердце ухнуло куда-то вниз, не скажу, что оно ушло в пятки, но уж точно было на половине пути к ним. Под ложечкой противно засосало.

— Пошли, — сказал бес и, чтобы я правильно понял его, добавил: — Со мной.

Голос у него был низкий, басовитый, так могла бы говорить водосточная труба, если бы могла.

«Ну вот, — обреченно подумал я, прикрывая за собой дверь и послушно следуя за развернувшимся и гулко затопавшим по ступеням бесом. — Вот так… Но почему? Почему именно я? Почему изо всех квартир в доме он выбрал именно мою?»

Эта загадка разрешилась сразу.

Мое окно было единственным окном, светящимся в доме. Остальные поосторожничали, и правильно сделали. Мое окно было единственным сияющим пятном на погруженном в сумрак доме.

Мы спустились во двор.

— Дальше, — не оборачиваясь, сказал бес.

Во дворе соседнего дома стоял короб.

Рядом со средним подъездом дома неподвижно лежало несколько темных фигур. Это были бесы в боевом облачении. Что здесь произошло, судить было трудно, да я и не собирался, я просто ожидал, когда все закончится. А как все должно закончиться, я ни капельки не сомневался.

— Грузить, — сказал бес, указывая на фигуры, и первым наклонился, подхватывая одного из бесов за плечи.

Я, разумеется, тут же схватился за ноги. Сказать, что бес в боевом облачении был тяжелым, значит, ничего не сказать. Он был неподъемным. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы удержать беса на весу. Пошатываясь, я помог моему нежданному гостю занести мертвеца (а в этом я не сомневался, живые существа такими тяжелыми не бывают) в короб.

— Дальше, — сказал бес.

После третьего покойника меня покачивало, на лбу выступила испарина, а ведь я не хилый пацанчик, постоянно в зал ходил до последнего времени, на тренажерах занимался.

Бес внимательно посмотрел на меня.

— Немного отдыхать, — сказал он.

Последнего покойника я уже еле тащил. Вернее, тащил его бес, а я только делал вид, что ему помогаю. И чем ближе был короб, тем сильнее меня охватывало чувство обреченности. Я не сомневался, что после всего бес со мной покончит. И вот почему — я не знаю, отчего погибли все эти отродья, с кем они схватились в этот смертельный для них вечер, но я отчетливо видел, что добивали их светорубом. Светорубом их убивали! И это значило, что я стал свидетелем чего-то жуткого, чего мне знать не полагалось. Я сел на скамеечку, лихорадочно прикидывая, не удастся ли мне сбежать. Домой после этого мне являться, конечно, нельзя будет, да черт с ним с домом, шкурка дороже. В конце концов, я и у Элки могу некоторое время перекантоваться, а дальше будет видно. Только вот как убежать? Во двор вел всего лишь один проход, до него было метров тридцать, а как бесы бегают, я не раз видел, надеяться, что тебе удастся от беса убежать, все равно, что уподобить себя черепахе, уверовавшей в то, что она быстрее гепарда. Но и умирать мне не хотелось. Я был слишком молод, чтобы умирать!

Пока я размышлял, короб задрожал, поднялся над землей и медленно двинулся в сторону арки. Мне казалось, что он в нее не пройдет, но я ошибался — короб выполз на улицу и исчез в сгустившейся темноте. И только тут я сообразил, что жив и что бес меня отпустил. Отпустил! Я так глубоко вздохнул, что едва не подавился свежим вечерним воздухом. Руки и ноги мои дрожали, тело вдруг расслабилось так, что я не мог себя заставить подняться со скамейки. Не получалось у меня ничего! Господи, пронесло!

Посидел я немного на скамеечке, поднялся, собираясь отправиться к себе домой, но споткнулся обо что-то твердое и округлое. Подняв предмет, я не поверил глазам — в руках у меня был светоруб!

Это была находка. Сумей я правильно продать эту штуку, до конца дней мог бы считать себя состоятельным человеком. Со страхом я огляделся по сторонам. Двор был пуст, и это меня немного приободрило. Торопливо я пошел прочь, каждую секунду ожидая характерного грохота короба и гневного окрика беса. Но пронесло. Я поднялся по лестнице, чувствуя, как высыхают на спине стремительные потеки пота. Светоруб оттягивал брюки вниз, идти было неудобно. Я подошел к квартире и удивился, я прикрывал дверь, но не закрывал ее на замок! Хорошо, что ключи были у меня в кармане. Открыв дверь, я вошел в квартиру, скользнул в ванную комнату и сунул индивидуальное боевое оружие беса под ванну. Посидел на краю ванны, разглядывая себя в зеркало. Лицо у меня было серое, на нем лихорадочно блестели глаза. А кто бы выглядел нормально, испытай он то, что пережил я?

Умывшись, я вышел в коридор, на ходу вытирая лицо полотенцем.

— Ты где пропадаешь, котенок? — встретила меня капризным голосом Элка. — Пригласил на ночь любовницу, а сам по соседкам пошел? И пьешь в одиночестве… Адик, у тебя кроме водки что-нибудь приличное для дамы имеется? Мне водка уже надоела. Пока тебя не было, я граммов двести выпила!

Ну не стерва?

Я сделал веселое лицо и пошел к дивану, с облегчением думая, что одиночество мне сегодня не грозит, хотя и к любовным упражнениям меня после случившегося совершенно не тянуло.

Глава вторая

Утром уже все было нормально, и электричество не отключили, и телевизор работал. Даже московская развлекательная программа шла с Аллой Колосиевич. Она бегала по сцене в черных колготах, и сразу бросалось, какой у нее большой зад, не для телевизионной звезды. На месте руководства канала я бы ее посадил недельки на две на хлеб и воду, чтобы теледива обрела соответствующую форму.

— Безрогих мужчин не бывает, — утверждала она, сияя искусственной улыбкой. — У некоторых они просто невидимы. Вот вы, — она обратилась к зрителю в первом ряду, — чувствуете их тяжесть? Мужчина что-то смущенно промямлил.

— Да вы просто бес! — кокетливо заявила теледива. — С вами опасно оставаться в одной комнате наедине!

Наше телевидение вообще любит шуточки ниже пояса. Тем самым оно Элке и нравится, она может такие передачи смотреть часами, восторженно повизгивая от скабрезностей и хихикая над тупыми шуточками. Особенно ей нравится «Камеди-клаб», где выступают бородатые пенсионеры от юмора. И еще ей нравится передача «Сладкий процесс», в котором несколько подобранных и сформированных телевидением пар соревнуется в том, кто из них скорее обзаведется ребенком. Поговаривали, что многие из них после рождения ребенка сдают их в детские дома, отказываясь от родительских обязанностей, но сам процесс ночное телевидение показывало достаточно ярко. И деньги по окончании программы они получали крутые. А Элке только дай это прокомментировать!

Вот и сейчас, она лежала на животе и ядовито оценивала фигуру Колосиевич. Ну, говоря откровенно, самой Элке, конечно, было чем похвастать. Наверное, именно поэтому мужики на нее западали. Мозгов у нее немногим больше, чем у курицы, она не просто напоминает блондинку из американских анекдотов, Элка таковой и является, несмотря на длинные ноги и классические пропорции фигуры. Хорошая фигура и красивая мордочка еще не означают, что ты будешь думать и жить, как француженка Мария Кюри.

Наступало время новостей, и я бесцеремонно переключил каналы.

— Адька, козел, — немедленно отреагировала Элка. — Дай досмотреть!

— Пойди пока зубки почисть, — посоветовал я. — И помни, твоя щетка с красной ручкой. Мою не трогай!

Элка обиженно забубнила, спустила ноги на пол, взвизгнула, когда ее подошвы коснулись холодного линолеума, и легко поднялась. Зрелище было восхитительное, но я на нее уже насмотрелся за время нашего знакомства. Ни к одной женщине меня так не тянуло, и вместе с тем ни одна из них так меня не раздражала, как Элка Зимонкайте.

— …последние события, — сказал диктор, появляясь на посветлевшем экране. — Нападения непонятных существ имели место практически по всему миру. Бесы понесли существенные потери, однако сумели отразить нападение. Нам пока ничего неизвестно о причинах этого нападения, мы не знаем, откуда эти странные существа явились и чего они хотят. Несомненно, что они являются естественными врагами бесов, но все попытки получить какие-то комментарии у руководства оккупационных войск бесов закончились неудачей. Сегодня мы пригласили в студию двух известных людей — политолога Ивана Целяковского и профессора Российской академии космической энергии Антуана Семирекова.

Политолог оказался плюгавеньким лысым мужичонкой, подбирающимся к пятидесятилетнему юбилею и уже начавшим лысеть, а вот профессор Российской академии космической энергии выглядел весьма колоритно — этакий могучий чернобородый мужик, таким, наверное, в молодости выглядел Карл Маркс. У него были толстые ручищи, живущие своей жизнью, обособленной от остального туловища. А на губах змеилась тонкая саркастическая улыбка. Словно он заранее знал вопросы, которые ему будут заданы, и смеялся над ними.

— Как скажутся последние события на положении в мире? — поинтересовался ведущий.

Политолог сразу принял вид профессионального политика, озабоченного судьбой человечества.

— Несомненно, это окажет свое влияние, — сказал он. — Нельзя было показывать свою слабость, а бесы ее, несомненно, показали. Вместе с тем следует ожидать дальнейшего нажима на человечество со стороны оккупантов. Они напуганы, они не уверены в завтрашнем дне, и в этом возможный залог успеха человеческого общества, стремящегося освободиться от чужого диктата.

Все время, пока он говорил, бородатый космоэнергетик нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Едва политолог сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, профессор неведомой академии захватил инициативу.

— И тут, надо сказать, обстановка вполне благоприятствует России, — значимо сказал он. — И положение звезд, и потоки энергии, которые в последнее время изливаются на Русь из созвездия Млечного Пути, все указывает на то, что именно России предстоит очнуться от вековой спячки и повести остальное человечество по пути духовного совершенствования, освободить ее от власти чуждого планете разума. Думается, все начнется где-то в Сибири, среди кедров и лиственниц, не зря же великий русский ученый Ломоносов предвидел великое будущее этого края. Россия произрастет Сибирью. Какой смысл вкладывал наш великий соотечественник в само понятие произрастания?

Он сделал эффектную паузу, и напрасно — инициатива сразу же перешла его визави.

— Таким образом, — зачастил политолог, опасливо поглядывая на набычившегося космоэнергетика, — с одной стороны, мы видим, что мир наш подошел к рубежу изменений. Как говорится, верхи не могут, да и низы не хотят, прошу прощения за каламбур, а с другой стороны — постороннее влияние, наличие у бесов внешних врагов, несомненно, играет человечеству на руку. Лучшим вариантом было бы стравить эти две силы, а самим остаться теми самыми обезьянами, которые наблюдают схватку двух тигров с горы…

— Энергия космоса! — звучно возгласил профессор академии космической энергии, которому надоело молчать. — Незаметно, исподволь, она вливается в человеческие души, укрепляя их на пути к истине. Космическая энергия — это та животворящая сила, та незримая пуповина, которая соединяет нас со всей мыслящей Вселенной.

Слушать этот бред было свыше моих сил, я переключил каналы и попал на музыкальную передачу.

Слева бесы, справа бесы,

Ад кромешный впереди.

Где ж ты, ангел мой небесный?

Помоги, не навреди! —

надрывался со сцены Иван Дозорченко, а вокруг него бесовски скакали упитанные балерины из балета «Крымский гарем». Счастье певца, что бесы не смотрят земных передач, в противном случае плохо бы хохлу пришлось. Но никто даже не знает, есть ли у бесов телевизоры. Да и к политикам нашим бесы относятся с видимым пренебрежением. Собственно, все рабство для человечества заключалось в том, что время от времени бесы набирали из числа ученых и рабочих мастеров необходимое количество бригад, которые отправлялись ими на остров Мадагаскар, где велось активное строительство чего-то грандиозного. Несмотря на усилия разведок разных стран, которые арбайтрачили там круглый год, никто на Земле не знал, что именно они там строят. Разведчики даже объединили свои усилия, создав в рамках ООН специальный разведывательный комитет. Бесы против этого не возражали, мне даже казалось, что им нравится наблюдать за бесплодными попытками что-то выяснить об этом строительстве. Надо сказать, что и рабством это назвать было нельзя, ведь бесы за работу платили, и, надо сказать, очень неплохо. В этом и заключался смысл оккупации Земли — все экономические и финансовые ресурсы планеты находились в их распоряжении и использовались по их усмотрению. Даже миллиардеры не могли свободно воспользоваться своими бабками. Да что там говорить, ходили слухи, что бесы международную мафию обложили оброком, а российских воров в законе собрали в Большом театре столицы и внятно объяснили что и к чему. И так убедительно это сделали, что с десяток воров в законе добровольно отправились в «Белый лебедь» замаливать свои многочисленные грехи перед обществом. А скорее, просто решили пересидеть там смутное время, тем более что сидеть им было привычно.

Из ванной вернулась накупанная и оттого томная Элка, села на диване и принялась расчесывать свои великолепные рыжие волосы.

— Песенки слушаешь? — удивилась она. — Вот не знала, котик, что ты такой поклонник сакральной попсы!

— Какая попса? — раздраженно буркнул я. — Понять хотел, что за хрень вчера случилась и можно ли на улицу выползать. Я вчера в «Чужбинке» все на своей шкуре ощутил.

— Да? — удивилась Элка. — И что там было?

Я рассказал ей о битве между бесами и медузой. Она слушала меня, открыв рот, и даже не моргала.

— Ни фига себе, — ожила она, едва я закончил рассказ. — И что, его прямо растворило, да?

И только она это сказала, как снаружи ухнуло, что-то пронзительно пропело, словно неподалеку от нашего дома кто-то порвал тетиву гигантского лука. Мы, не сговариваясь, бросились к окну и замерли, не в силах что-то сказать друг другу. Такого я еще никогда не видел: в небе правильными рядами двигались короба, их было много, даже посчитать их мне не пришло в голову. И все они двигались в одном направлении. Словно какой-то стратег из армии бесов выводил свои войска на боевые позиции.

— Куда это они? — странным голосом спросила Элка. Лицо ее стало каким-то строгим и сосредоточенным, трудно было даже поверить, что она из отъявленных блондинок.

— А я знаю? — пожал плечами я. — Что-то случилось, и очень серьезное, если они так всполошились. Лишь бы людей не трогали!

Элка хихикнула и сразу стала прежней.

— Я так понимаю, котик, — сказала она. — Будем отлеживаться, пока все не прояснится? Холодильник у тебя полный, я вчера в нем полазила, а занятие мы себе найдем, в крайнем случае, мы с тобой в «Сладкий процесс» поиграем. Правильно, котик?

— А то, — сказал я. — Кстати, схожу искупаюсь.

— Сходи, котик, сходи, — Элка пожмурилась мечтательно и за дистанционный пульт схватилась. Ей каналы переключать в радость, она кнопками пульта щелкает, пока на «Сладкий процесс» не наткнется или четыреста очередную серию «Жизнь манекенщицы».

Я заперся в ванной комнате и пал на четвереньки. Ничего мне не приснилось.

Светоруб был на месте — тяжелая и удобная рукоять с тремя кольцами наверху и двумя кнопками чуть выше. До этого времени я светоруб видел только издалека, а как он действует, вообще не знал. Три кольца были разного цвета — одно было из белого металла, другое — из желтого, а третье определенно отливало голубым. На кнопки нажимать я не решился, поэтому взялся именно за эти кольца. И едва не поплатился за это. Кольцо прокрутилось и из рукояти выпрыгнуло (другого слова подобрать не могу) голубое потрескивающее лезвие — метра на три. Лезвие едва не проткнуло мне подбородок, уперлось в потолок, и мне на голову посыпалась штукатурка. Некоторое время я сидел неподвижно, кляня себя последними словами. Исследователь гребаный! Еще немного, и лежал бы я на полу с разрубленной головой, а Элка бы истерично кудахтала, потому что в больницу звонить было бы уже поздно, а с милицией она связываться боится.

Осторожно я вернул кольцо на прежнее место. По крайней мере, назначение его мне стало ясно. Интересно, а на какую максимальную длину лезвие может выдвигаться? Выяснить это можно было лишь экспериментальным путем и, разумеется, не в квартире. Непонятно было, какой энергией светоруб подпитывается, оглядев его, я не обнаружил никаких отделений для батареек или аккумуляторов. Придя в себя, я осторожно тронул второе кольцо. Оно осталось неподвижным. Через некоторое время я сообразил, чтобы воспользоваться вторым кольцом, надо обязательно выдвинуть лезвие. Поколебавшись, я слегка тронул первое кольцо, выдвинул гудящее и ровно светящееся лезвие сантиметров на двадцать и взялся за второе кольцо. Все правильно — в зависимости от движения кольца пламенное лезвие меняло свою окраску от сине-фиолетового до красного, повторяя все цвета спектра. Ну, помните, старую считалочку: «каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Вот прямо по этой считалочке лезвие светоруба и меняло свой цвет. Назначение третьего кольца оставалось неясным, но я уже не сомневался, что и оно имеет отношение к лезвию. Еще более загадочным было назначение кнопок. С ними я торопиться не стал. Выключил светоруб, положил его на край ванны, включил воду и принялся раздеваться. Люблю лежать в горячей воде, дожидаясь, когда она наполнит ванну. При этом курить хорошую сигарету и читать что-нибудь увлекательное, типа «Криминальных игр» — с покойниками, тайнами следствия и щекочущими нервы подробностями и деталями.

Поколебавшись, я потянулся и снова взял тяжелую машинку для убийств в руки. Теперь было понятно, как боевые бесы справлялись с тяжелыми танками вермахта. Если лезвие могло выдвигаться достаточно далеко, у немцев, выступивших против бесов, вообще не было шансов на победу. Но каково все-таки назначение кнопок?

Дьявол любопытства подзуживал меня нажать одну из них, а ангел осторожности взывал к разуму и уговаривал этого не делать. Надо ли говорить, что дьявол одержал обязательную победу?

Раздался грохот, в глазах у меня потемнело, а когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу в воде облаченным в бронированные доспехи боевого беса. Удивительно, что ванна выдержала эти превращения и не распалась на куски.

Лежать в доспехах было неудобно и я, поколебавшись, нажал на вторую кнопку. На этот раз все было сделано правильно — доспехи исчезли, и тело снова ласково погрузилось в горячую воду. На полу ванной комнаты остались лишь лужи, явившиеся следствием моего непродуманного эксперимента. Заливать соседей мне не хотелось. Чертыхаясь и кляня себя, я принялся собирать воду тряпкой, отжимая ее в раковину. Минут за десять я добился относительного порядка, спрятал светоруб на прежнее место и вновь погрузился в воду.

На такую штуку покупателя найти легко, и заплатит он столько, что мне никогда другим путем не заработать, даже если я буду в «Милане» центральным нападающим играть. Но чем больше я думал об этом, тем меньше мне хотелось расставаться со светорубом. Он был не просто символом мощи и неуязвимости, светоруб был частицей тайны, к которой я неожиданно прикоснулся. Ведь никто не видел беса без боевого облачения и никто не знает, как они в действительности выглядят. А они могут оказаться простыми людьми, использующими секретные изобретения, но выдающими себя за потусторонние силы. Дьявол любопытства загнал ангела осторожности в самый темный уголок моего подсознания. У меня появилась возможность узнать истину.

По своей натуре я не особо смелый человек. Можно сказать, что я разумный трус, который не пренебрегает собственной выгодой и ставит ее значительно выше, чем интересы остального человечества. В герои я не гожусь. Но это не значит, что я лишен любопытства. Каждый человек в душе немного авантюрист, я не исключение.

Конечно же тогда я знал слишком мало, чтобы сделать какие-то выводы, поэтому, размышляя в ванной, я так ни к чему и не пришел. С этим и вернулся в комнату.

Томная Элка возлежала на свежих хрустящих простынях, которые я только что получил из прачечной. Пока я отсутствовал, она по своему разумению сервировала столик, в ее меню преобладали яблоки и мандарины, хотя я бы сейчас с удовольствием съел хороший кусок коричневого пахучего мяса, обиженного тем, что его сняли с огня недожаренным, и оттого шипящим и плюющимся жиром в разные стороны.

— Готов к труду и обороне? — задорным голосом ведущей молодежной телепередачи сказала Элка.

Не знаю, как к труду, но к обороне я уже мысленно приготовился.

Но покувыркаться с Элкой нам в эту ночь не пришлось.

Около одиннадцати вечера раздался звонок в дверь. Звонок был незнакомый. Кто-то нажал на кнопку звонка и не отпускал его, пока я не открыл дверь. На пороге стоял Саня Лукаш, но в каком виде! Передо мной стояло что-то безликое, с выпученными глазами и трясущимися щеками.

— Адик! — сказал Лукаш. — Как хорошо, что ты дома! Хана всем, Адик, хана!

И он начал лезть в квартиру, не обращая на меня внимания, словно перед ним пусто было. Я поймал его уже в коридоре, загнал на кухню. Не мог же я позволить ему в зал зайти, где Элка во всем своем великолепии разлеглась.

— Ты что, — спросил я, — совсем вальтанулся?

Похоже, именно это и произошло. Лукаш без разрешения залез в холодильник, зазвякал бутылками, достал не допитую в прошедший вечер бутылку «Смирновской» и высосал ее досуха. По мере того, как бутылка пустела, глаза Лукаша приобретали осмысленное выражение.

— Слушай, Пурга, — сказал он, — ты бы видел, что там творилось!

— Ты успокойся, — посоветовал я, — и излагай внятно, если хочешь, чтобы тебя нормальные люди поняли.

Лукаш допил водку, с сожалением поглядел ее на свет, хлопнул пустую бутылку на стол и, плюхнувшись на табуретку, принялся излагать.

Вчера он в «Москву» не пошел все-таки, поостерегся, и перенес свою встречу с Котом на сегодняшний вечер. «Но ты ведь, Пурга, знаешь, надо Кота стричь, пока он при бабках, иначе год будешь с него получать», — сказал Лукаш, и это было справедливо. Ну, послушал он телевизор, ни фига особенного не сообщили, поэтому Лукаш места себе не находил, пока до «Москвы» не добрался. Кот был на месте и при деньгах. Отдал он Лукашу долг, зашли они в бар, спрыснули это дело, а потом решили все-таки от греха подальше разойтись по домам. Вышли на улицу, а там…

А там двигалась огромная толпа людей, причем самых разнообразных возрастов. «И баб, Пурга, заметь! Там их тоже хватало! Чего этим мокрощелкам дома не сиделось?» И вооружены они были, кто чем, но вооружены — кто охотничьим ружьем, кто газовиками, у некоторых были карабины, а самые отмороженные с «калашами» шли и «абаканами». И палили они во все живое, что на их пути попадалось. Лукаш и Кот сразу сообразили, чем дело пахнет, и рванули назад, чтобы швейцара в «Москве» предупредить и самим в гостинице отсидеться. И они почти уже добежали до гостиницы, как посреди Мясницкой с грохотом опустилось два короба, и из них рванулись навстречу толпе боевые бесы. На Лукаша и Кота они внимания не обратили, но толпу встретили цепью, перегородив улицу. В другое время народ бы от них, конечно, сразу же драпанул, но тут на толпу что-то нашло, и она принялась в бесов стрелять, а некоторые даже бросились схватиться с ними врукопашную.

— Ты бы видел, Пурга, что там творилось! — плачущим дерганым голосом сказал Лукаш. — Как светорубы засверкали, я сразу понял, сейчас бойня будет, самая настоящая! Ну, в общем, бесы в толпу врубились, и началось! Минут за шесть они большую часть толпы вырезали. Пурга, ты не представляешь, по всей Мясницкой обрубки тел летали, кровищи было, на бойне столько не бывает! А люди, словно с ума посходили, с голыми руками на бесов кидаются, никто отступать не хочет. Там они все и полегли! Мы с Котом забежали в гостиницу, проскочили через черный ход, выбежали на Чернышевского и ходу! Не знаю, куда Кот делся, а я вспомнил, что ты недалеко живешь, вот и забежал к тебе. Пурга, у тебя выпить есть?

— Шура, — сказал я, выслушав гостя. — Тебе сейчас надо стакан валерьянки с пустырником хлопнуть, но, извини, этого не держу. Если хочешь, аптека напротив!

— Смеешься? — Лукаш судорожно вздохнул и снова ухватился за бутылку, которую только что дососал. — Нет, ты мне объясни, что происходит?

— Блин! Чего вы здесь разорались? — на кухню вплыла Элка в моей рубашке, которая ей была почти до колен. Очень даже пристойно она выглядела, в таком виде можно и на дискотеке подергаться. — Адик, котик, кто у тебя здесь?

Узнав Лукаша, она немедленно, как говорится в арабских сказках, прекратила дозволенные речи и перешла к недозволенным. Ай-яй-яй, Элла Степановна, где вы этому нахватались, в педагогическом институте таким оборотам речи не учат!

Лукаш принялся отбрехиваться, поэтому вопрос о дозе временно был снят. Когда же он начал рассказывать свою истерическую историю по второму кругу, Элка замолкла и принялась зачарованно слушать Шурика. Ее медом не корми, дай криминальную историю посмотреть по телевизору, и чтобы обязательно с людоедством, расчленением трупов, а главное — чтобы крови побольше было. А в рассказе Лукаша крови хватало! Она сидела на стуле, всплескивала руками, и каждый раз выражение ее лица менялось, так она сопереживала рассказу гостя.

Лукаш закончил рассказывать историю во второй раз и огляделся по сторонам.

— У вас выпить есть? — сипло спросил он.

Элка, добрая душа, полезла в холодильник.

— Пурга, — сказал Лукаш, — я у тебя переночую?

— Нет уж, нет уж, — запротестовала Элка, выпрямляясь от холодильника с бутылкой в руках. — Я на групповушку не записывалась!

— Ты посмотри на него, — посоветовал я. — У него сейчас одно желание — нажраться в уматину и заснуть, чтобы не помнить происходящего. Ладно, Шура, я тебе в моем кабинете постелю, там диван-малютка имеется, как-нибудь поместишься.

— Адик! — умильно сказал Лукаш. — Друг!

И, взяв у Элки бутылку, дрожащей рукой разлил водку по стаканам.

— Вот с ним и спи! — своенравно сказала Элка и, покачивая бедрами, удалилась с кухни.

— Давай, орел, — сказал я, — глотай дозу и сразу ложись спать. Блин, я уже вторую ночь не высыпаюсь! Беда бедой, а сон по расписанию. Завтра разберемся, где и что стряслось.

— Я боюсь, — сказал Лукаш. — Такого еще никогда не было. Они словно взбесились!

— Кто?

— И люди, и бесы, — сказал Лукаш. — Нормальные люди себя так не ведут.

— А нормальных бесов ты видел?

Я дал ему таблетку снотворного, заставил запить ее водой и отвел в комнату, где у меня находилась русская ПЭВМ «Сократ», занимавшая все пространство у глухой стены и где на полках стояли книги. Для важности я называл эту комнатку личным кабинетом. Быстро разобрав диван и бросив на нее надувную подушку и легкое одеяло, я сказал Лукашу:

— Спи. И, пожалуйста, не тревожь нас, даже если очень в сортир захочется. Ладушки?

Вернувшись в зал, я увидел, что Элка вылакала все шампанское и демонстративно улеглась лицом к стене. Ну и ладно, и не очень-то хотелось. События последних дней отвратили меня от праздных развлечений, дорогая Элла Степановна! Если вы думали, что я огорчусь, то глубоко ошибались.

Однако не спалось.

Рассказ Шурки Лукаша меня потряс. Я ему верил, все события последних дней указывали на приближения каких-то неприятных и страшных событий. Я легко мог представить, что стало с практически безоружной толпой, когда она попала под светорубы боевых бесов. Но ведь люди никогда так себя не вели. Что же такое должно было случиться, чтобы они выскочили толпой на улицу, спровоцировали беспорядки и напали на бесов, которых все боялись до дрожи в конечностях? Интересовало меня многое. Например, я хотел бы знать, что собой представляют полупрозрачные медузы, с которыми бесы воевали, кто положил боевых бесов во дворе соседнего дома, где я светоруб подобрал, а главное, кто из них и какие цели преследует. В свое время, прежде чем на вольные хлеба податься, я четыре курса МГИМО закончил, и не просто так занятия отсиживал, а истово занимался, пока не понял, что при любом раскладе мне ничего не светит. Серая кость в дипломаты не попадает, она всегда обслуживающим персоналом остается, а успехов в жизни добиваются те, у кого родители в богатеньких Буратино ходят или влиятельные посты занимает. Мой же фатер одно время по всем криминальным картотекам светился. Поэтому я великолепно понимал, что у всякого следствия обязательно имеются свои причины. Конечно же я хотел их знать. Только разъяснить что-либо про эти причины было некому. Не к бесам же за разъяснениями обращаться!

А еще в моих руках оказался светоруб.

Меня он тоже интересовал. В свое время я начитался старых рыцарских романов и пошел заниматься фехтованием в спортивную школу. Тренер не раз говаривал, что я подаю надежды и если бы не ленился пролить пот на тренировках, обязательно достиг бы больших и светлых спортивных вершин. А ему можно было верить, он дважды становился олимпийским чемпионом по сабле, правда, еще до наступления Лихолетья. Так вот, хотелось мне освежить в памяти приемчики, которым он меня когда-то учил, а заодно посмотреть, как я себя в доспехах боевого беса чувствовать буду. Про себя я уже решил, что если встать пораньше и спуститься в городской парк, то вполне можно там этому занятию предаться. Место пустынное, по утрам его никто не посещает, пусть и по разным причинам. Бесам там делать нечего, а люди, даже те, кто раньше бегом трусцой занимался, парк вниманием не жалуют — боятся бесов.

Лукаш в маленькой комнате застонал, замычал что-то невнятное, потом отчетливо захрипел:

— Они и нас порубят! Беги, Кот, беги! — и заворочался на своем скрипучем лежбище.

Надо сказать, что им с Котом и в самом деле повезло. Не оторвись они от толпы, обязательно попали бы под светорубы бесов. Я попытался представить себе, что происходило в этот вечер на Мясницкой, и меня замутило. Так замутило, что я сел, при свете звезд на ощупь нашел бутылку и сделал хороший глоток.

Элка заворочалась на постели, легла на спину, закинув руки за голову, и сказала в пространство перед собой:

— Вот так оно и случается. Сначала бытовое пьянство с загулами в барах, потом тихий алкоголизм с распитием спиртного в кровати, а там и женщины ни к чему. Следующий этап — психушка, котик!

— Спи, — посоветовал я.

— А ты? — хрипловато спросила подружка.

— Понимаешь, — признался я, — как представил себе рубку на Мясницкой, уснуть не могу.

Теплая рука коснулась моей шеи и потянула меня в постель.

— Бедненький, — страстным шепотом сказала Элка, наклоняясь надо мной. — Хочешь, я тебе сказку расскажу?

Глава третья

А на следующий день мне снова позвонил Петрович. Ну, мент, которому я деньги плачу за то, что живу на свободе и дышу полной грудью.

Встретились мы с ним у памятника Есенину, ну ни дать ни взять рыцари плаща и кинжала. Понятное дело, не хотелось мне из дома вылезать, пока все не прояснится, но Петрович настоял. «Не дрейфь, — говорит, — спокойно теперь в городе, ты уж поверь, я как мент знаю, что говорю». Выпроводил я Лукаша, который немножечко пришел в себя, оставил Элку дома и отправился на встречу.

Мент вышагивал у памятника сосредоточенный и серьезный.

— Слушай, Пурга, — сказал Петрович. — Давай без предысторий. Там у вас заварушка была. Прямо рядом с тобой. Ты не слышал?

— Тут эти заварушки по всему городу, — мрачно сказал я. — Может, сами мне расскажете, что вчера на Мясницкой случилось?

— Что случилось, что случилось, — морщась, отозвался мент. — Восстановление оккупационного порядка случилось.

— А если точнее?

— А если точнее, то вооруженная разными видами оружия толпа, подстрекаемая разными несознательными элементами, вырвалась на улицы города, учинила массовые беспорядки и была разогнана доблестными боевыми бесами, которые не только предотвратили кровавую вакханалию, но и способствовали восстановлению как оккупационного, так и конституционного порядка. Доволен?

— Много народу погибло?

— Да что ты! — фальшиво возмутился Петрович. — Ну, с кем-то покончили, конечно, два придурка магазины снарядили патронами с серебряными пулями, кто-то им сказал, что это действенное средство против бесов. Ну, а в целом…

— Петрович, не вешайте мне на уши лапшу, — сказал я. — Мой приятель вчера там был и все видел.

— А чего ж тогда спрашиваешь? — мрачно поинтересовался капитан. — Информация отнесена к разряду совершенно секретных. Газетам запрещено даже упоминать об инциденте на Мясницкой. Ты мне лучше скажи, у вас в микрорайоне слухи не ходят, что кто-то светоруб нашел?

Я помолчал, делая вид, что вопрос меня мало интересует.

— Ну? — поторопил меня опер.

— Петрович, — нежно сказал я. — Я ведь не информатор, я ваша дойная коровка. Сплетен и слухов не собираю, но если вы настаиваете, начну всем этим интересоваться. Почем сейчас на ментовском рынке такая информация?

Некоторое время опер разглядывал меня.

— Ты вроде с Киряком дружил? — спросил он.

— Ну и что?

— А то, — сказал мент. — Взяли его вчера. Гестапо взяло. За наркоту.

О-па! Выходит, вчера кто-то с воем по улицам бегал, а были и такие, что делом продолжал заниматься.

— Скажешь тоже — дружил, — неловко сказал я. — Бухали вместе в кабаках. У нас категории неравноценные. И потом, что значит, взяли? Выкрутится. Его фатер вытащит. Ты ведь в курсе, Петрович, кто у него фатер?

— В курсе, — кивнул мент. — Только папашке твоего Киряка сейчас самое время о себе подумать. У него в гараже почти сто килограммов геры нашли. Спекся главный пожарный.

— А вы на что намекаете? — насторожился я. — Вы ведь знаете, что я к наркоте никакого отношения не имею.

— Я-то знаю, — согласился Петрович. — Но кто я? Опер из криминалки, в гестапо другие люди работают, они-то могут и не знать.

Вот это он точно подметил. А как наше гестапо работает, я хорошо знал. У них принцип такой: лес рубят — щепки летят. А мне вовсе не улыбалось стать такой щепкой. Некоторые щепки далеко летят, даже в рабочий лагерь в Собиборе попадают.

— Петрович, но вы ведь словечко замолвите? — встревоженно поинтересовался я. — Вам ведь нет резонов меня терять. Я, конечно, понимаю, свято место пусто не бывает, но ведь пока вы замену найдете, поголодать придется.

— Я бы замолвил, — задумчиво сказал капитан. — Только ведь ты сам понимаешь, гестапо шутить не любит. Возьмут и решат, что я Киряка крышевал. А за это обломится по полной программе. Своя шкурка дороже. А у тебя грехи мелкие, но их много. Запросто можешь «соплей» пройти и на поселение отправиться.

«Сопля» — это простонародное название социально-опасного элемента, коими являются жулики согласно формулировке в Уголовном уложении. Проходить таковым по делу — себе дороже выйдет. Мне это совершенно не улыбалось.

— Да не знаю я ничего о заварушке, — уже взмолился я. — Я с Элкой дома кувыркался! Ну, побегаю немного, постараюсь узнать. Петрович, я зуб даю, не при делах я!

Капитан скупо улыбнулся.

— Так уже лучше, — подобревшим голосом сказал он. — Помни, я на тебя надеюсь… дойная коровка!

И тут я едва не рассказал ему всю правду. Не знаю, что меня от излишней откровенности удержало. Наверное, светоруб терять не хотелось. А может, подсознание уберегло. Кто знает, чем все это кончилось бы! Уж лучше дураком быть, чем покойником. Так мой папа постоянно говорил, он у меня одно время в картежных кругах гремел, значит, знал, что говорит.

В самых расстроенных чувствах я вернулся домой, а по пути все прикидывал, как мне лучше поступить: сдать капитану этот чертов светоруб и забыть о нем навсегда или прикопать где-нибудь до лучших времен, когда шумиха поутихнет? У каждого из этих вариантов были свои минусы.

Элка валялась на диване и смотрела свой любимый «Сладкий процесс».

— И что там нового? — спросил я, кивая на экран.

— У Старцевой с Маем ничего не выходит, — ввела меня в курс подружка. — Старцева решила подстраховаться и договорилась с Азизом, а Май их в лесопосадке застукал. Кошмар!

— Да я тебя не о них спрашиваю, — едва не сплюнул я. — Новости смотрела?

— А-а-а, — равнодушно сказала Элка. — Нет, не смотрела. По ЮСТ показывали «Голые и упрямые», а потом «Сладкий процесс» начался. Когда было смотреть? Котик, не мешай, сейчас разборки в гостиной начнутся!

Я смотрел на ее плавные ноги и, к моему удивлению, начал ощущать… гм… желание.

— Твоего любовничка гестапо взяло, — сообщил я.

Интересно мне стало, как Элка на арест Киряка отреагирует.

— У меня один любовник, — сказала Элка, не отрывая взгляда от телевизора. — Я тебе верная, котик, только ты этого никак не поймешь.

— Киряка арестовали, — с удовольствием сообщил я. — За геру. Говорят, в гараже у его отца почти центнер чистого героина изъяли!

— Нормально, — не сразу отозвалась Элка. — Это какие деньжищи, Адик?

Она оторвалась от телевизионного экрана и, расширив свои большие коровьи глаза, повторила:

— Это ж какие деньжищи!

Не думаю, что она в школе по математике пятерки имела, но я час назад тоже одурел, когда на машинке прибыль Киряка подсчитал. У него даже шнурки на трусах должны были быть золотыми! Вот козел, он ведь всегда к чужому столу подсаживался, ему надо было выпить на халяву, это уже потом он свои баксы демонстрировать присутствующим начинал, когда окончательно расслаблялся. Нет, жмотом он не был, выпив, баксами и оккупационными марками сорил, словно пипифакс в платном сортире разматывал. А мы пфенниги считали!

Отвлекать даму от созерцания любимой передачи я не стал, прошел в комнату, где накануне Лукаш ночевал. Включил компьютер и начал ждать, когда на экране картинка появится. Вместо того чтобы просто включиться, компьютер принялся проверять диски, как это обычно бывает, если его выключить, не дожидаясь завершения программ. Но я прекрасно помнил, что два дня к нему не прикасался, а выключал с соблюдением техники безопасности. Следовательно, пока меня не было, в компьютере кто-то лазил помимо меня. Таких кандидатур у меня было две — Элка и Лукаш. Элку я сразу отмел, она в технике ничего не соображала, для нее дистанционный пульт телевизора был вершиной научной мысли, она даже не понимала, как это на расстоянии программы переключаются.

«Вот сволочь, — подумал я о Лукаше. — Его приютили, ночлег дали, а он еще шпионить пытается. Встречу гаденыша — пасть порву!»

Но тут мои мысли вернулись к светорубу. Я вспомнил наш разговор с Петровичем и заскучал. Мне говорили, что оперативник он хороший, поэтому надо думать, он не зря меня подтянул. Хотя про светоруб ни одна живая душа не знала. И видеть меня в тот вечер никто не мог. Но дальше что? Не мог же я ему все время мозги пудрить, рано или поздно все равно где-то прокол будет. А с другой стороны, сдам я ему этот светоруб, и что? Он на белом коне и при деньгах, а я в дерьме и нищий. Такой вариант меня тоже не устраивал. Мне тоже хотелось на белого коня, хотелось слюнявить бумажки без счета, шампанское пить, которое в «Мадриде» по пять тысяч оккупационных марок за пузырь стоило.

Я прошел в ванную комнату, закрылся, включил воду и заглянул под ванну.

Светоруб был на месте. Внушительно он смотрелся, хотя сейчас видна была лишь массивная, со специальными впадинами под пальцы рукоять. Машинка для убийства. Черт! Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Может, я его и сдам ментам, но потом, когда узнаю все его возможности, когда наиграюсь досыта. Больше у меня такого шанса никогда не будет.

«Сладкий процесс» закончился. Началась рекламная двадцатиминутная пауза с демонстрацией разной ерунды, которую производители мечтали всучить потребителю, Элка загремела на кухне чашками, и я вернулся в комнату.

До новостей на родном канале оставалось еще пять минут, а пока и там шла реклама, но щелкать каналами я не стал.

— Котик, тебе бутерброд с колбасой сделать? — спросила с кухни Элка, демонстрируя свою заботу о любовнике.

Есть я не хотел, а вот от чая отказываться не стал.

Квартирка у меня уютная. Она мне от фатера осталась, когда тот по старости лет выжил из рассудка и повез в Дагомыс на ежегодные соревнования катал какого-то вундеркинда из Конотопа. Пацану, как и мне, было пятнадцать лет, но гениальность дается вне зависимости от возраста — пацан нес любого партнера, причем в любой азартной игре. Он и в Дагомысе всех взрослых дяденек уделал, вот и нашелся пожилой завистник, который мальчишечке в легковушечку полкило взрывчатки зарядил. Как на грех мой папашка в этой машине и ехал. Привезли его в закрытом гробу, даже посмотреть на то, что осталось, не дали. Оставил он нам с мамкой небольшое наследство и вот эту квартиру. Наследство мать, когда во второй раз замуж вышла, забрала проедать с новым мужем, а мне досталось двести штук зеленью и рейсхерами на обзаведение собственным делом и квартира со всей обстановкой. Мать, конечно, считала, что она меня облагодетельствовала, а я, оставшись один, не поленился всю квартиру простукать и обнаружил тайничок еще с одной папиной заначкой, пусть ему на том свете сладко живется. Но молодой был, глупенький, деньги утекли быстро, о чем я до сих пор жалею. Правда, кое-что я в акции «Рейнметалла» и Криворожской ГЭС вложил, так что время от времени мне оттуда неплохо капало.

Элка прикатила из кухни столик, на котором стояли заварник, вазочка с конфетами, тарелочка с бутербродами и фарфоровые чайные чашки из китайского сервиза. Папашка мой к приятным мелочам, украшающим человеческую жизнь, внимательно относился. Любил, чтобы все у него было высшего качества, и меня этому учил.

— Что у тебя там с занятиями? — поинтересовался я.

— Отменили, — сказала она. — Я звонила в деканат. Отменили на неопределенный срок. Ну и ладушки, а то я и так последнее время на лекциях спала. Знаешь, надо оформлять свободное расписание. А то получается, я в институте целыми днями пропадаю, ни на что времени не остается.

— Да, — с чувством сказал я. — Свободное расписание — это самое главное.

Элка хихикнула.

— Котик, — поинтересовалась она, — ты долго свои новости смотреть будешь? По шестому каналу сейчас сериал начнется. «Страсти по Гермогену».

— Перебьешься, — сказал я. — Его еще вечером повторять будут.

Конечно, она сразу губы обиженно надула.

— Слушай, Элка! — спросил я. — Неужели тебе неинтересно, что в мире происходит? А если завтра все накроется — и телевидение твое, и кабаки, и бутики с роскошными шмотками. Может, нас тоже не будет.

Она дернула плечиками.

— Если нас не будет, то и говорить не о чем. А если мы живы будем, как-нибудь наладим все — и бутики, и телевидение. Сами не сможем, из-за бугра привезут.

Хотел я ей возразить, что за бугром мы никому не нужны, но тут начались новости, и я переключил свое внимание на экран.

О странных медузах в сообщениях ничего не говорилось. Возможно, что они появились лишь в нашем городе, хотя это было маловероятно. Но вот толпы людей выходили на улицы и перли на бесов если не во всех населенных пунктах мира, то во многих крупных городах. Это был какой-то стихийный и бессмысленный бунт, везде бесы его подавили хладнокровно и кроваво. О количествах жертв ничего не говорилось, но, думаю, их было очень много. Похоже, счет шел на тысячи, если не на десятки тысяч. Ну, а дальше шли обращения государственных деятелей и Генерального секретаря Лиги наций Ханса Тойвивяхинена о необходимости взвешенно подходить к пребыванию бесов в нашем мире и призыв к отказу выступлений, подобных случившимся, поскольку бесы здесь находятся не навсегда и уйдут после решения задач, крайне важных как для них самих, так и для населения всего земного шара. Вот это меня заинтересовало. Похоже, государственные деятели знали больше, чем говорили. Это мы проживали в межгосударственном образовании, у нас этих правительств было понатыкано со времен немецкой оккупации больше, чем требовалось. Ни одно из них в Лиге наций представлено не было. А серьезные настоящие государства имели контакты между собой и с бесами, поэтому их верхушки информированы были больше. Но и они со своими народами делиться этой информированностью не торопились.

В раздражении я выключил телевизор.

— Ну, Адик! — возмущенно сказала Элка. — Я же просила!

И ухватилась за пульт.

А я допил уже остывший чай и решил прогуляться.

Сначала я зашел во двор, где мы с бесом грузили в короб его товарищей. Во дворе было пустынно, на скамеечках у подъездов никто не сидел, и никаких следов того, что здесь совсем недавно происходило что-то страшное и кровавое, не было, только в одном месте на асфальте темнело бурое пятно, похожее на высохшую кровь.

На Мясницкой тоже царила тишь да гладь. Недавно по улице прошли «поливалки» и асфальт казался темным от воды. Чистенько было на улице, я даже усомнился в рассказе Лукаша, что вчера здесь кучу народа в капусту изрубили. Я зашел в вестибюль гостиницы «Москва», и знакомый швейцар мне кивнул в знак приветствия. По роду работы мне с ними постоянно приходилось контактировать и даже отстегивать капусту за мелкие услуги, но близко я с ними никогда не знакомился. Все ведь знают, что среди швейцаров полно осведомителей гестапо и милиции. Но сейчас я своими правилами пренебрег, подошел, поздоровался, вежливо потряс швейцару руку. Он, конечно, вчера не дежурил и сам воочию ничего не видел, но сменщики ему, наверное, рассказывали о вчерашней мясорубке.

— Михалыч, — негромко спросил я. — Тут мне про вчера разные ужасы рассказывают. Ты в курсе?

— А ты вчера разве не был? — засомневался мой собеседник.

— Отлеживался, — вздохнул я. — Вечно самое интересное пропускаю.

— Ни хрена себе, нашел интересное кино, — сказал швейцар. — Мне Геннадий Петрович рассказал, как народ в капусту рубили. Ты радуйся, что тебя вчера здесь и близко не было, лежал бы сейчас в морге на Семи ветрах и ничем не интересовался.

— А про Киряка что говорят?

Швейцар остренько глянул на меня.

— Спекся твой Киряк, — сказал он. — Его с героином взяли. Он его в папином гараже хоронил. Подложил фатеру свинью. И всех, сука, сдал. Говорят, почти двадцать человек арестовали. Ты-то с ним не мазан?

— Западло ведь наркотой торговать, — открестился я. — Ну, за что боролся, на то и напоролся.

— Это верно, — хехекнул швейцар.

Помолчали.

— Тут один крутился, — сообщил швейцар. — Диплом ему нужен козырный.

Это была хорошая новость. Клиент, который идет через швейцаров, самый безопасный клиент. Про таких даже отъявленный стукач помалкивает, понимает, что сразу себя спалит.

— Михалыч, — сказал я. — Чисто случайно, есть у меня хорошие корочки, только фамилию вписать и потом по институту провести. Ты, если он еще на тебя выйдет, придержи его, а я тебя, сам знаешь, не обижу.

— Заметано, — сказал швейцар, и глазки его заблестели.

А чего же им не заблестеть, бабло все любят, особенно те, кто из всех кормушек пытается корм пробовать.

Я посидел в баре, выпил двойной виски, но сильно перегружать организм не стал. В баре было пустынно, в углу две путаны от скуки и отсутствия клиентов коктейль сосали, да Гена Бык из гостиничных вышибал с наушником в ухе скучал и в такт музыке широкими плечами покачивал. Постоянно его вижу с наушником и плеером, а вот даже представить себе не могу, от какой музыки он тащится, ну ведь не блатные романсы его привлекают, не песенки Михаила Кичманова?

Поразмыслив, я решил все-таки сходить к дяде Гоге. Некоторое время я звонил ему на домашний телефон, но постоянно было занято. Поэтому я к нему отправился, надеясь на собственное везение.

Дверь была опечатана.

Печать разглядывать я не стал, да в этом и нужды не было — на стальной двери были характерные следы ломика. Прямо напротив дверного замка. Или дверь вскрывали в отсутствие дяди Гоги, или он заперся в квартире и пытался отсидеться. Конечно, решение было глупое, особенно если пришли к нему из органов. А может, он просто не открыл им дверь, а сам попытался через балкон слинять, тем более что жил он на втором этаже, откуда до земли рукой подать. Но сам факт, что к дяде Гоге приходили, а тем паче что его могли взять, меня неприятно удивил. За время нашего знакомства мы с ним не один гешефт провернули, дядя Гога про меня мог многое рассказать тому, кто стал бы этим интересоваться. А в гестапо не церемонятся, укол в вену, а через две минуты информация из тебя льется. Только вопросы задавай и успевай ответы записывать. Об этом мне Лампада рассказывал, он три года в гестапо дознавателем работал. Я его, помнится, спросил, сильно ли в гестапо бьют, а он хитренько улыбнулся и ответил, мол, ты еще поинтересуйся, глубоко ли иголки под ногти вгоняют. Это прошлый день, теперь гестапо аккуратно работает, культурным стало, достижения науки использует. Есть такие хитрые укольчики, после них тебя и спрашивать не надо, ты сам все стараешься рассказать, и даже обижаешься, что тебя не слушают. Не стоило туда попадать. Вывернут, как варежку, сам сядешь на себя обвинительное заключение готовить, сам приговор вынесешь.

На дяде Гоге, как на полезной и деловой связи, можно было смело поставить большой жирный крест. Кажется, у меня начиналась черная полоса невезухи. Ладно, деньги у меня пока есть, не нищий. Об этом голова у меня не болела.

Я вернулся к своему дому, но сразу к себе не пошел, а спустился в подвал, благо замок на двери был давно сорван. В подвале было пусто, гулко и сухо. Я зажег зажигалку, при ее мерцающем свете нашел выключатель.

Под потолком вспыхнули тусклые запыленные лампочки, освещая переплетения труб вдоль стен. Подвал был обширен и вполне годился для моих замыслов. Просто удивительно, что его еще ни одна артель к рукам не прибрала, знали бы о пустом подвале деловые люди, здесь бы давно стрекотали швейные машинки или орудовали иглой и дратвой кавказские сапожники.

Да, здесь можно было неплохо потренироваться. И — что совсем уж было удачно — изнутри всегда можно было на железный засов запереться, чтобы тебя не потревожили. Уж не знаю, кто этот засов на дверь поставил и для каких целей, но получалось, что он для меня постарался.

Лифт, как всегда, не работал и в квартиру я поднялся пешком.

Элка открыла мне дверь. Она по-прежнему щеголяла в моей рубахе. Правда, колготки нацепила, значит, кто-то посторонний приходил. Обычно Элка обходится минимумом одежды, я подозреваю, будь ее воля, она бы голышом по квартире гуляла, чтобы тело, как она любила выражаться, дышало.

Открыв дверь, она сразу убежала в зал — к телевизору.

Каждый с ума по-своему сходит, а Элку одолевает любовь к говорящему ящику.

— Котик, — сказала она из зала. — Ты совсем пришел?

— Совсем, — сказал я, вешая куртку на крючок.

— Тогда подожди немного, сейчас «Криминальные территории» закончатся, я тебе поесть приготовлю, — пообещала она. — Кстати, к тебе мужик приходил.

— Кто? — насторожился я.

— Я его первый раз вижу, — сказала Элка. — Странный такой, здоровый блондинчик, морда розовая, тугая и глаза красные, как у кролика. Но плечи широкие и задница что надо — поджарая и даже на взгляд тугая. Тебе это что-нибудь говорит?

— Твое описание — нет, — вздохнул я. — Я мужские задницы не разглядываю, тем более на упругость не проверяю. Он себя называл?

— Нет, — припомнила подружка. — Сказал, что ему срочно Пурга нужен, но в квартиру я его не пустила. Вдруг он сексуальный маньяк или серийный убийца? Я ему сказала, что тебя в «Москве» можно найти. Я правильно сделала?

Вот в благоразумии Элке никак не откажешь. И в осторожности тоже. Интересно, кто меня мог искать? И при этом знал мою кличку и домашний адрес. Обычно те, кто знает меня по кличке, адреса не знают, за исключением некоторых приятелей, которых я знаю давно, но ни один из них под Элкино описание не подходил.

Я подошел и сел на диван рядом с Элкой.

По телевизору шла передача про банду Стецко, которая за полгода вырезала в межгосударственной зоне более двухсот семей. Входили с автоматами, а орудовали гуцульскими топориками. Их ловило гестапо, на них была замкнута вся милиция, а конец банде положил старый дед, который еще с сорок второго года в доме шмайссер хранил. Когда его семью начали убивать, он ухитрился добраться до оружия. Старый партизан, положил всех шестерых на месте, причем троих, включая самого Стецко, тяжело ранил.

— Ужас какой-то! — возмутилась Элка. — Ну разве можно живых людей топором?!

Я промолчал.

Можно, подружка. Если хочешь из живого человека мертвого сделать, его можно и топором рубить, и ножиком кухонным резать, да мало ли придумано способов отправить человека на тот свет! Ужас заключался в том, что после нападения банда Стецко не оставляла в живых никого, даже младенцев. Это у них неукоснительным правилом было, когда один из бандитов трехлетнюю девочку пожалел, а Стецко об этом из газет узнал, он для острастки жалостливого подельника бензином облил, поджег и отпустил на все четыре стороны. Такие у них в банде нравы были.

Телевизионщики не стеснялись, с экрана только что тухлятиной не несло, остальное они все показывали натуралистично и в деталях. Элка даже позеленела, глядя на все эти ужасы. А я продолжал ломать голову, кто ко мне приходил и по какому вопросу. Вообще-то, это вполне могла быть очередная подлянка Петровича. А может, дядя Гога напоследок клиента подогнал и дал ему мой адрес. Хотя на него это не похоже, дядя Гога всегда осторожным был и адресами своих партнеров не разбрасывался. А еще могло случиться так, что при допросах Киряка моя фамилия всплыла, вот в гестапо и решили меня на вшивость проверить. В любом случае при встрече с этим розовомордым мне следовало строить из себя добропорядочного и законопослушного гражданина: ах, ничего я не знаю, Уголовное уложение чту, что вы, что вы, как можно, я же все понимаю!

Протянув руку, я погладил гладкое бедро Элки.

— Руки мыл? — сверкнула она на меня глазищами. — И вообще, где ты отирался, от тебя подвалом воняет!

Нет, нюх у нее был, как у охотничьей собаки. Я в подвале минуты четыре был, не больше, а она все равно учуяла. Уныло поднявшись с дивана, я побрел в ванную комнату.

— Адик! — сказала мне в спину Элка. — А мне сегодня из деканата звонили.

— Занятия начались? — не удивился я. «Мир и спокойствие воцарились в городе. Мертвые были похоронены, живые вернулись к своим скучным повседневным делам…» Откуда это? У кого я это вычитал?

— Не занятия, — сказала Элка. — Приказали быть в рабочей одежде. Мне что, вечернее платье надевать? Какую рабочую одежду они имели в виду?

— Ватник, кирзовые сапоги и хлопчатобумажные штаны, — объяснил я.

Элка доверчиво всплеснула руками.

— Где я эту дрянь возьму? — и жалобно спросила: — Котик, можно я твой спортивный костюм надену и кеды?

— Они тебе большие будут.

Она чмокнула меня в щеку.

— А я их на шерстяной носок надену, по крайней мере, ноги будут в тепле!

— Погоди, — сказал я. — Иди на кухню, приготовь чего-нибудь пожрать. А к вечеру я до универмага добегу и все тебе куплю, только размеры мне запиши.

— Котик! — восторженно взвизгнула Элка. — Я всегда говорила, что ты настоящий мужчина! А можно я с тобой пойду и сама себе все выберу?

А чего другого от нее можно было ожидать?

Глава четвертая

Утром Элка ушла в свой институт.

Я спокойно попил кофе, посидел немного, оттягивая выполнение намеченного, собрался с духом и полез под ванну. Сверток был на месте. Я надел тренировочный костюм, сунул сверток со светорубом в хозяйственную сумку и спустился в подвал. Запершись изнутри, я принялся за эксперименты. Действовал я, впрочем, осторожно, чтобы не зацепить трубы. Не хватало еще по собственной дурости лишиться воды или канализации, а что еще страшнее, газовые трубы проходили здесь же, и страшно было представить, что будет, если лезвие светоруба коснется одной из них.

В длину светоруб вытягивался до противоположной стены подвала, что составляло метров пятнадцать-двадцать. Вполне вероятно, что он мог становиться еще длиннее, но дальнейшей проверки мешали стены. Верхнее кольцо на рукояти светоруба регулировало длину лезвия, среднее — его температуру. Назначение нижнего кольца оставалось неясным, пока я не попробовал вращать его против часовой стрелки. Кольцо легко сдвинулось, а по лезвию побежали сияющие сполохи, которые начали скапливаться на светорубе в виде небольших шариков. Ну, типа шаровых молний. Оказалось, что их можно стряхивать с лезвия в необходимом тебе направлении. Я и метнул по дурости своей и незнанию. Светящийся шарик угодил в железобетонный блок фундамента и расколол его надвое. Тут я, естественно, перепугался и оставил кольцо в покое, вернув его в исходное положение. Кнопки действовали, как и в прошлый раз. Нажав на верхнюю кнопку, я оказывался в бронированных рогатых доспехах, а нажав на нижнюю — освобождался от них. Доспехи оказались очень удобными, я минут двадцать прыгал в них и даже не вспотел. Со стороны это было, наверное, весьма забавное зрелище. Вместе с тем я сразу отметил уязвимые места доспехов — одно находилась на сочленении грудного панциря и шлема, а второе — в районе солнечного сплетения, где панцирь заканчивался и переходил в упругие пластинки, прикрывающие живот. Меня всегда поражала способность бесов сверкать глазами. Ничего неестественного в этом не было, просто глазные прорези шлема были устроены так, что позволяли смотреть на мир почти вкруговую, и достигалось это хитрой системой специальных линз. Инструкции по пользованию доспехами у меня не было, до всего приходилось доходить своим умом, но через час примерно я догадался, что и рога вполне функциональны. Они позволяли лоцировать пространство перед собой инфра- и ультразвуком, что в условиях густого тумана или полнейшей темноты было несомненным подспорьем для бойца, одетого в эти доспехи. Ко всем этим достоинствам вскоре добавилось еще одно, пожалуй, даже более важное. Доспехи делали человека более сильным. Как это происходило, я не знал, но, прыгнув при исполнении одного из фехтовальных приемов, я обнаружил, что преодолел расстояние, которое мне было непосильно в обычном состоянии.

Дальнейшие эксперименты в подвале пришлось прекратить, заниматься этим в окружении хозяйственных коммуникаций дома было просто безумием. Более подходящим для таких упражнений местом являлся городской парк.

За два с половиной часа я измотал себя так, что с трудом поднялся на свой этаж. Если бы кто-нибудь на меня полез, вряд ли я сумел оказать сопротивление.

Я, конечно, понимал, что держать светоруб в квартире — значит подвергать себя ненужному риску. Но и спрятать его, а потом целыми днями думать, что его кто-то отыскал, было свыше моих сил. А под ванной держать его постоянно тоже глупо, мало ли кто из моих знакомых может случайно что-то уронить на пол и в поисках утерянного сунуться под ванну!

Вот так я слонялся по квартире и все прикидывал, куда мне светоруб запрятать, да так, чтобы сразу его посторонний не нашел, а я мог воспользоваться в любое время. В конце концов, я спрятал его за холодильником. Убирает у меня раз в неделю соседка Мария Никитична. Я ей каждый раз по пять рейсхеров плачу, поэтому она в углы не заглядывает, да и убирается у меня на глазах, а рядом с движком холодильника светоруб вроде какой-то запчасти смотрелся и в глаза не бросался. Положил я его туда и остался доволен.

А к обеду прикатила Элка.

В спортивном костюмчике, кедах и красной курточке она смотрелась очень даже соблазнительно, глазки горели, щечки румяниться стали — что значит, день на природе провела. И аппетит разыгрался — сразу в холодильник полезла, кусмень докторской колбаски резанула такой, в другое время два дня его ела бы.

— Вас что, на картошку кидали? — поинтересовался я.

— С бесами работали, — сообщила она, задумчиво поглядывая на остаток колбасы.

Я едва в осадок не выпал!

— С кем?

— Не, Адик, я серьезно, — сказала Элка. — Даже на коробе прокатилась. А ничего там сиденья, удобные. Они нас в Пригородный район возили.

— И что вы там делали?

— А что сказали, то и делали, — сообщила подруга. — Ты не поверишь. Но они нас цепью расставили и сказали, что мы должны собирать красные шарики. А за нами вторая шеренга шла, подбирала то, что мы пропустили.

Она села на табуретку и принялась расшнуровывать кеды.

— Вот гадство, пальцы затекли, — жалобно сказала она.

— Да погоди ты с пальцами, — остановил я начинающиеся стенания. — Все равно сейчас в ванну полезешь. Ты лучше скажи, что за шарики?

— Ну ты, Адька, зануда, — вздохнула Элка, подошла к вешалке, пошарила в карманах и бросила мне маленький красный комочек. — Держи!

Я машинально поймал его.

Это и в самом деле был маленький красный шарик, на котором нечетко, но все-таки обозначено было деление на дольки. Более всего он напоминал какой-то фрукт или ягоду. Если бы только фрукты и ягоды могли быть такими тяжелыми. Шарик был тяжелее свинца, занимающего такой же объем.

— Знаешь, что это? — спросила Элка.

— Откуда? — я небрежно бросил шарик на подоконник.

— Два раза из-за этой дряни поле пропахали, — Элка принялась неторопливо раздеваться. — Ты бы видел, сколько народу понагнали! Завтра опять поедем. А ребят из политеха под Дубовку гоняли, представляешь? Слушай, котик, ты бы приготовил чего-нибудь, я с голоду умираю. Бесы давали нам какие-то пастилки, но я их есть не стала, кто знает, что это за дрянь.

В одних трусиках она направилась в ванную.

Зажурчала вода, Элка довольно заухала.

— Кайф! — сказала она из-за закрытой двери. — Слушай, Адька, а давай я у тебя немного поживу? В общежитии надоело, бабы пьют каждый день, в дверь разные мужики ломятся. Ты ведь хочешь, чтобы я тебе верность хранила?

Вот так нас и берут под уздцы. Сначала «давай я у тебя поживу», потом «давай мебель переставим», опомниться не успеешь, как тебя в ЗАГС, а то и в церковь поволокут скрепить две жизни узами священного брака.

— Ага, — сказал я. — Жить станешь у меня, а ночевать к другим будешь бегать!

— Ну ты дурак! — томно сказали за дверью. — Я на тебя даже не обижаюсь. Я ведь не сама, меня попросили… — и она сразу же заткнулась, сообразив, что сболтнула лишнее.

Мне бы в разведке служить. Другой сразу бы встрепенулся, стал из бабы подробности выпытывать, а я сделал вид, что пропустил все мимо ушей. Интересная оговорочка! Значит, к Киряку она не сама поехала, ее попросили. Это кто же так весомо ее попросил, что своевольная Элка послушно поехала? И зачем? Теперь, когда Киряка арестовали, каждая новая деталь обретала свой особый смысл. И Элка уже не казалась мне типичной блондинкой, я мысленно прокручивал прошлые события, вспоминал, как она иной раз необычно поглядывала и ушками при наших разговорах прядала, и все это мне здорово не нравилось. А вдруг мы новоявленную Мату Хари у себя под носом просмотрели? Знать бы, на кого она работала! При этой мысли у меня внутри все похолодело. А что, если она пашет на гестапо? Тогда получается, у них ко мне есть свой тайный интерес, возможно, я у них уже на крючке, а Элка меня освещает по всем направлениям. Но что она обо мне могла знать? То, чем мы в вестибюле гостиницы «Москва» занимались, в сферу интересов их никак не входило, мелочью они никогда не интересовались, за это орденов на грудь не вешают. Если они с взяточничеством в милиции собрались бороться, то Элка им в этом деле не помощница, о моих контактах с Петровичем она ничего не знала, деталями из этой своей жизни я ни с кем не делился. А собственно, почему она должна гешефтить с гестапо? Могли это быть конкуренты Киряка? Вполне. Конкуренты ее попросили кое-что выяснить, а потом с потрохами сдали Киряка гестапо. В этом случае все выходило логично. И Элка не особенно из образа выпадала. Поймали дуру на крючок, пообещали выставить из института, вот она и согласилась. Вот на днях со мной Петрович разговаривал. Как я сам крутился! Что я ему обещал? Чего ж тогда от Элки ждать, если за нее серьезные люди взялись?

— Мяу! — нежно сказали у меня над ухом, и Элка ловко скользнула мне на колени. Полотенце, в которое она куталось, сползло на пол, и в моих руках оказалось требовательно ждущее ласк женское тело. Причем восхитительное тело!

Короче, не до размышлений мне стало, а через некоторое время и подобия мыслей в моей голове не осталось.

Когда все кончилось, и Элка уснула, разметавшись на диване, я собрался с силами и подошел к окну. По небу сновали короба бесов, никогда их столько еще не было, похоже, у нас не только местный гарнизон активность проявлял, из других городов и поселков коллеги рогатые прилетели. Надо же, всю молодежь города подняли! Значит, вот эти красные шарики — я снова взял тяжелый шарик в руки — представляли для них какую-то угрозу, а если не угрозу, то несомненный интерес. Интересно, что это могло быть?

Я покрутил шарик в пальцах, и мне показалось, что он медленно, почти незаметно пульсирует. Не знаю почему, но я прошел на кухню, взял пустую стеклянную банку из-под тушенки и положил шарик туда, а банку снова поставил на подоконник.

Элка спала.

Я прикрыл ее простыней, прошел на кухню, достал из холодильника венгерскую курицу в паприке и сунул ее в духовку газовой плиты — еще одно достижение папашкиного картежного гения. У многих в домах были буржуйки и домашние печки, которые приходилось топить углем и торфом, а у нас стояла газовая плита, и газ мне привозили раз в неделю, в обмен на пустой баллон. Конечно, удовольствие было дорогим, но за удобства всегда приходится платить.

И все-таки. Ай да Элка!

Пока ее в компании чистокровной блондинкой считали, неспособной торт на три равных части разделить, она среди нас сидела, смотрела и запоминала. Знать бы, кому она все это докладывала! Я сел и попытался честно представить, что поганенького ей известно обо мне. Знала она, что мы с Бабаном и Лукашем ныряли на бывшие армейские склады в УРе, Сначала русские, отступая, вывезли оттуда довольно много разного имущества. Потом немцы, когда пришли, большую часть оставшегося выгребли, и все равно военного добра там оставалось столько, что можно было весь городок до зубов вооружить. А мы там нашли помещения, где хранились наганы и ТТ. Заработали мы тогда неплохо, хватило и на то, чтобы достойно погудеть в «Чужбине», и на свой счет я немого кинул, да и Элке купил два роскошных перстенька с самоцветами и рубиновое колье старинное. Мне его, помнится, дядя Гога подогнал, а ему какой-то эсэсовец из танковой бригады предложил, сказал, что в Киеве у кого-то его изъял. Но этот печальный эпизод из моей жизни случился довольно давно, и если бы Элка нас продала, нас обязательно взяли бы за задницу, прежде чем мы склад опустошили. Еще Элка знала про торговлю дипломами и различными бланками с печатями. Но это был мелкий грех, я сам его за особую провинность не считал. Была возможность подработать, именно мы это и сделали. В нашем районе эти документы использовать было нельзя, а за другие я не волновался, меня это не слишком интересовало и беспокоило. Оружие — да, оно могло попасть в руки как бандитов, так и патриотов, которые бесов ненавидели, а зло срывали на вестерах, оставшихся на нашей территории после естественным образом угаснувшей войны. Все остальное даже внимания милиции не заслуживало: подумаешь, десяток-другой аусвайсов толкнули. Но мне казалось, что Элка ко мне прислонялась не просто так, нравился я ей все же, хотя при иных обстоятельствах она предпочла бы, несомненно, более денежного Буратину.

Я еще раз посмотрел на постель, где безмятежно дрыхла Элка. Прогонять мне ее не хотелось. И причин было сразу две: во-первых, одно дело, когда ты знаешь, кто тебя пасет, всегда можно как-то предохраниться от возможных неприятных последствий, а во-вторых, чего уж врать-то самому себе, мне она нравилась, как женщина, а главное — полностью устраивала.

Ну что ж, неожиданно решил я для себя, время для откровенного разговора еще не подошло, а раз так, то если уж она за мною смотрит, то и я за ней присмотрю. Пусть и в самом деле у меня немного поживет, неприятных неожиданностей меньше будет.

И как всегда у меня бывает после принятия решения, сразу стало легче.

Пошел я на кухню, поставил на огонь чайник, заварку сделал хорошую, сижу, пью, думаю помаленечку о разных вещах. У делового человека всегда забот хватает, всегда есть о чем подумать. Киряк меня сдать не мог, он ничего особенного про меня не знал. Я в его дела тоже не лез, хотя пару раз он меня сам просил помочь, бабки хорошие сулил, только у меня к таким делам брезгливость, да и Киряка я терпеть не мог за его дела с малолетками. Он как поступал? Соплюшку симпатичную на иглу посадит, сам попользуется, а потом, когда она в его полной власти оказывается, продает ее какому-нибудь уроду. И рассказывает об этом со смехом, будто подвиг совершил и от слушателя ордена ждет. Если его в Собибор отправят, это будет самое малое, что он заслужил. А вот дядя Гога меня беспокоил. Через него не один десяток стволов прошел, иногда мне даже казалось, что он с подпольем связан. Дядя Гога, окажись он разговорчивым, мог мне серьезно репутацию подпортить. Правда, его слова еще доказать надо было, доказательств у него не было, но если Лампада про уколы правду говорил, то мне и доказывать ничего не станут. Вкатят хитрый укольчик и пачку бумаги дадут, чтобы сам все в подробностях описал. От этой мысли настроение у меня испортилось.

Элка спала. И правильно делала.

Дело близилось к вечеру. Надо было обязательно смотаться в «Москву», в «Чужбину» заглянуть, чтобы узнать последние новости о событиях в городе, о Киряке, дяде Гоге и прочих скорбных делах, которые на страницы газет попадают очень редко, а от них, между прочим, зависит свобода и здоровье многих и многих людей. Элку я с собой брать не хотел. Причин у меня для этого хватало.

Может, я так бы и ушел незаметно, только я уже почти собрался, когда в комнате послышалось шлепанье босых ног и на пороге показалась заспанная Элка.

— Котик, ты куда? — Она потерла щечки кулачками. — Только не говори, что у тебя дела. Я тоже пузыриков хочу.

Понятно, что уговорить ее остаться дома мне не удалось. Не помогли даже обещания сводить ее в Дом ужасов, построенный в начале Лихолетья.

В «Москве» все было как обычно, словно ничего за последние дни в нашем городе не произошло. Знакомый официант быстро нашел нам с Элкой столик, я присел и огляделся. Было интересно, кого из наших рядов жизнь безвременно вырвала за последние дни.

Лукаш сидел в компании с Бабаном. Заметив меня, он приветственно поднял стопку. Бабан тоже повернулся и помахал мне своей лапой, после чего вернулся к своей курочке. Он всегда любил пожрать.

Промелькнул, направляясь к лабухам, Лампада. С ним тоже все было ясно. Он когда выпьет, всегда заказывает одну и ту же песню. «Священную войну». Ага, ту самую, где ярость благородная вскипает, как волна. Издевается, гаденыш, над патриотами. А их сегодня в зале хватало — и Нил Семенко сидел в компании поэтов, и Авдей Сергеевич неторопливо расправлялся с жарким в горшочке, запивая горькой едва ли не каждый кусочек, и редактор «Ленинского пути» о чем-то шептался с коллегой из «Ост Фолькише Беобахтер». Народ отдыхал после трудов праведных.

Я заказал Элке бутылку шампанского, мороженое и шоколад.

— Я ненадолго, — предупредил я. — С ребятами парой слов перекинусь. Надеюсь, у тебя мозгов хватит ни с кем не танцевать?

— Иди, котик, — проворковала Элка, глядя, как официант наливает ей шампанское. — Я же говорила, что я тебе верная!

Я подсел к Лукашу и Бабану. Разумеется, они уже знали все новости, поэтому принялись в два голоса меня просвещать. Оказалось, что причина, по которой взялись за Киряка, проста и незамысловата, как сантиметр. Киряк посадил на иглу двенадцатилетнюю девчонку, свежатинки, падла, захотел, а она оказалась дочерью первого заместителя гауляйтера. Тому достаточно было топнуть ногой, все правоохранительные службы под ним лежали, вот и развернули работу по полной программе, никто и пикнуть не успел. Ходили слухи, что папашка Киряка был на приеме у гауляйтера, в ногах у него ползал, начищенные сапоги целовал, но это ему не помогло. А Киряк вывалил в гестапо все, что знал, поэтому параллельно его делу начали раскручиваться дела по фактам взяточничества в пожарном надзоре и по хищению бензина с Синдиката. И еще ходили слухи, что Киряк пытался два светоруба продать, переговоры с деловыми людьми вел. Но все разговоры, которые он вел у себя дома, оказались записанными на фоноскоп, и деловых тоже взяли, поэтому жить незадачливому продавцу оставалось ровно столько, сколько оставалось времени до перевода его в общую камеру, где его обязательно либо придушат ночью, либо на прогулке заточкой в сердце ширнут.

— Кончат его, — авторитетно сказал Бабан. — Слишком больших людей интересы затронуты, и из Одессы-мамы, и из Гомеля. Такое не прощается.

— Не мельтеши, — отозвался Лукаш. — Ты мне уже не раз говорил такое о других. И что? Все живы-здоровы!

— Только не в этот раз, — возразил Бабан. — Слишком многим мозоли отдавили.

— Говорят, недавно у бесов еще один светоруб пропал, — Лукаш разлил по рюмкам водку. — Я так скажу, тот, кто сумеет его загнать, при хороших деньгах будет. Говорят, этой штукой очень англичане интересуются, да и в Берлине есть люди, которые не поскупятся.

— Нет уж, — возразил Бабан. — Себе дороже с этим связываться. Знаешь, как менты и гестапо землю рыть станут? Подсунут прокладку, будешь в камере на Тимирязевке париться, а потом тебя бесам сдадут.

— Тебе-то что волноваться? — удивился я. — У тебя же светоруба нет!

— У кого-то ведь он есть, — загадочно сказал Бабан.

К столику пошла Элка.

— Ну, котик, — заныла она. — Мне там скучно одной. Ко мне уже один грузин подкатывался, обещал в шампанском каждый день купать. Между прочим, он хвастал, что на «хорьхе» прикатил! Привет, Вовик! — кивнула она Бабану.

На лице у того появилось восторженное выражение.

— Элка, — сказал он, — когда ты Адика бросишь, мне посвисти. Ванну шампанского не обещаю, но роскошные розы каждый день будешь нюхать!

— Я там сижу, сижу, — сказала Элка, — а вы тут секреты разводите.

— Какие секреты, — сказал Бабан. — Так, косточки знакомым перемываем.

Раньше я за Элкой никогда не наблюдал, а теперь заметил — как у нее ловко получается, вроде бы только подошла, а уже сидит в компании как своя и с девчонкой Лукаша болтает. Голову мог дать об заклад, что вот в таких с виду ничего не значащих разговорах она выуживает все интересующие ее детали, и при этом у нее вид глупенькой девочки, которой все наши дела до лампочки. А еще она успевает приложиться к фужеру с шампанским, которое ей кто-то уже галантно налил, укусить ровными своими зубками шоколадку, похихикать над шуткой, которую рассказали на другом конце стола, и обвести томным и вместе с тем внимательным взглядом зал. Нет, ребята, как я раньше всего этого не видел! Мужское превосходство мешало. Впрочем, и она неплохо прикидывалась дурочкой, у которой на уме лишь побрякушки разные, косметика и мужики.

А в «Чужбину» мы с ней не попали, нам сказали, что после того разгрома, при котором я сам присутствовал, она пока не открывалась. Жаль, конечно, там рыбу по-монастырски хорошо делали: сомятина нашпиговывалась раковыми шейками и запекалась под майонезом. Пальчики оближешь, это я как старый гурман говорю.

И вот что странно: только что кровавые события произошли, бесы с кем-то войну затеяли, народ не по делу восставать стал, а прошло несколько дней, и все успокоилось, никто даже не вспоминал о том, что на Мясницкой произошло, больше о странных выездах на природу разговаривали. Всех, конечно, эти странные красные шарики интересовали, а главное — прикидывал уже народ, можно на этой дряни как-то заработать, а если можно, то каким именно образом. Только никто не знал, что это за шарики и для чего они предназначаются.

Домой мы вернулись уже за полночь.

— Слушай, Адька, — сказала Элка, зевая. — А правда, что швейцар из «Москвы» когда-то на подводной лодке плавал?

— А я откуда знаю, — искренне удивился я.

— Плавал, — убежденно сказала Элка, — английские корабли в Северном море в сороковом топил. Ты с ним осторожнее себя веди, мне про него рассказывали, он с гестапо любовь крутит. Спать хочу, как собака, которая весь день на прохожих лаяла. Слушай, завари чай, а я пока в порядок себя приведу.

Зевнула, прикрываясь ладошкой.

— Если бы не институт, весь завтрашний день продрыхла бы!

— Занятия? — сочувственно спросил я.

— Если бы, — она наклонилась и почесала колено. — Говорят, опять куда-то поедем. Знаешь, Катька рассказывала, что на Мясницкой случилось. Она чуть со страха не умерла. Слушай. Адька, что происходит, а?

— Сам ничего не понимаю, — признался я.

Глава пятая

— Добей, — сказал бес.

Откинулся на спину, глядя в небо.

— Дурак ты, человек, — сказал вдруг он. — Ничего не понимаешь. Добей! Больно же!

— А регенерация? — спросил я.

Бес скрипнул зубами. От боли или от злости, а может, и от того и другого одновременно.

— Это же светоруб, — шипя, выдавил бес. — Ну, скорее! Не мучай!

Я столкнулся с ним ранним утром в парке, когда заканчивал очередную тренировку.

Серый сумрак еще лежал на парке, только на востоке, за рекой, вдоль которой расстелился город, медленно светлело. Я уже совсем освоился с доспехами, научился пользоваться светорубом, поэтому вспоминающиеся фехтовальные приемы исполнялись легко. Не зря говорят, что трудно забыть то, чем ты когда-то овладел в достаточной степени. Попрыгал я, размялся, атакуя деревья и срезая с них заранее намеченные ветки, остановился и кнопкой на рукояти светоруба освободился от доспехов. И тут злой рок притащил на аллею боевого беса. Пока я был в доспехах, он на меня не реагировал, — видимо, за одного из своих принимал. Мне бы, дураку, оглядеться, а я уже привык к безлюдности парка, поэтому сбросил доспехи и остался в тренировочном костюме и кедах. Тело сразу охватила утренняя прохлада.

— Стоять! — каркнул у меня за спиной бес. — Не двигаться!

Я повернулся.

Боевой бес осторожными мелкими шажками приближался ко мне, выставив перед собой светоруб, работающий на малом режиме. Лезвие отливало оранжевым светом.

— Кто? — сказал бес. — Откуда?

Я осторожно огляделся. Конечно, можно было рискнуть, нырнув в боковую аллею и попытаться сбежать от неожиданного противника. Но я уже не раз видел, как стремительно бесы перемещаются, и не был уверен, что сумею сделать нечто подобное.

— Меч! — потребовал бес, протягивая ко мне свободную лапу.

Как же! Сейчас! Без светоруба у меня вообще не было шансов, а с ним возможность уцелеть — пусть и дохленькая — оставалась.

— Меч! — повторил боевой бес, и я увидел, как гневно сверкнули его глаза в прорезь забрала.

Будет тебе меч! Я нажал на кнопку, и доспехи с лязгом сомкнулись вокруг меня, а светоруб выбросил в сторону врага голубовато сверкающее лезвие.

Трудно сказать, удивился этому бес или нет, но секунду спустя наши мечи с треском столкнулись, высекая друг из друга снопы искр. В воздухе остро и свежо запахло озоном.

Несколько выпадов и терций, и я уже представлял себе возможную силу противника. Особо умелым бойцом я бы его не назвал, но и недооценивать беса не стоило. Он попер на меня, осыпая хлесткими ударами, которые, несомненно, достигли бы цели, если бы не мои давние уроки фехтования. Довольно легко мне удавалось парировать эти настырный, но безыскусный натиск, одновременно я соображал, что делать дальше. Уйти мне бес конечно же не позволит. Для него само нахождение чужака в доспехах его братства казалось кощунственным. И сбежать я не мог. Оставалось одно — драться с бесом всерьез, кто-то из нас должен был остаться здесь, на влажной от утренней росы траве парка. Естественно, не хотелось, чтобы это был я.

Еще в самом начале, изучая доспехи, я обратил внимание на уязвимые места. Таких я обнаружил три — одно в районе солнечного сплетения, где жесткий цельный доспех смыкался с гибкой кольчугой, два других располагались под мышками, но они были относительно уязвимыми — чтобы поразить противника в эти места, надо было обязательно заставить его поднять лапу. Но вполне вероятно, бес тоже знал об уязвимости своих доспехов, поэтому вскидывать лапы вверх или открывать солнечное сплетение не спешил. Некоторое время мы с ним занимались тем, что обменивались ударами, бдительно отражая атаки. Два раза он чуть меня не достал, атакуя непривычно и неожиданно — в атаке удлинял лезвие светоруба, что в совокупности с выпадами беса оказалось весьма и весьма опасным. К тому же бес использовал свою большую физическую силу, когда я отражал атаку светоруба, его бронированный кулак устремлялся к моему корпусу, и дважды бесу удавалось опрокинуть меня на землю. Я уклонялся от последнего удара лишь благодаря яростному желанию выжить, которое заставляло меня проявлять чудеса ловкости. К этому времени я уже окончательно понял, что это серьезно, очень серьезно, и из парка уйдет только один из нас.

У беса было свистящее дыхание, в своем стремлении добиться победы он тратил сил больше, чем я, и уставать начал раньше. И тут я прибег к приему, жертвой которого едва не оказался сам: обозначив удар, я перехватил светоруб в другую руку, пальцем перчатки увеличив длину лезвия. Острие голубоватого пламени вонзилось в солнечное сплетение беса. Бес странно хакнул, словно примеривался разрубить меня напополам, вскинул лапу с мечом, на мгновение застыл и с хриплым стоном опустился на землю. Нижние лапы беса подломились.

И вот теперь он просил, и даже не просил, а требовал добить его, а я пятился, не находя в себе сил для завершающего удара. Страх возмездия овладел мной. Несомненно, за смерть беса я должен был ответить по полной программе.

— Будь воином! — прохрипел бес.

Пальцы его перчатки заскребли рукоять светоруба. Последним усилием бес избавился от доспехов.

Наверное, я был первым человеком на Земле, который увидел беса, лишенного доспехов. Я ожидал увидеть жутковатого монстра, но ничего подобного — передо мной на измятой влажной от росы траве лежало существо, весьма похожее на человека. Телосложение у беса было человеческое, у него была копна аккуратно постриженных светлых волос и пронзительные немигающие глаза с красноватым оттенком. Непохожим на человеческое было лишь лицо — кости носа и подбородка срослись, выдвигаясь вперед, широкие ноздри раздувались, рот был маленьким, все это заставляло лицо беса походить на лошадиную морду, не лишенную, впрочем, определенного обаяния и красоты.

— Добей! — жадно и зло потребовал бес.

— Нет, — я опять попятился от него, убирая лезвие светоруба.

— Ч-человек! — с отвращением сказал бес. — Садист. Животное. Магер! Абарт!

Когтистая рука поползла к светорубу, вспыхнуло лезвие. В последнем усилии бес направил светоруб в мою сторону, я машинально отбил удар и опустил лезвие своего светоруба на беззащитное тело. Убить машинально, поддавшись инстинкту, оказалось значительно легче, чем сделать это в соответствии с настойчивой просьбой беса. Некоторое время я растерянно смотрел на дернувшееся и замершее в мертвой неподвижности тело, потом попятился, с ужасом осознавая, что я натворил. Обратного пути у меня больше не осталось! Отныне я перешел в разряд смертельного врага любого беса. Первым побуждением было убежать с места схватки. В отчаянии я огляделся по сторонам и с облегчением убедился, что парк по-прежнему безлюден. Смотреть на труп беса мне не хотелось. Надо было сделать еще одно дело — я наклонился и поднял с земли его светоруб, погасил и убрал лезвие. Все это время мне казалось, что лежащая неподвижно фигура, которую я видел боковым зрением, сейчас шевельнется и жесткая рука схватит меня за горло. Но бес и в самом деле был мертв.

Схватив чужой светоруб, я бросился бежать, и лишь очутившись за равнодушными темными елями, осознал, что бегу по парку с неубранным лезвием своего. Остановившись, я погасил и второе лезвие, сунул светорубы в штанины трико и медленно пошел на выход из парка. Слава Богу, никто мне не встретился по дороге. Пусто было и рядом с домом. Стараясь не топать громко, я поднялся на свой этаж, проскользнул в квартиру и прижался спиной к двери, чувствуя, как по щекам, шее и груди текут извилистые холодные струйки пота.

Спрятав светорубы в тайнике, я прошел в ванную комнату, тонкой струйкой включил холодную воду, сбросил кеды, стянул с себя влажное трико и принялся смывать с себя пот. Только сейчас я почувствовал, как яростно бьется мое сердце, руки дрожали, а в ногах проявилась такая слабость, что хотелось сесть на пол. И еще хотелось завыть от отчаяния. Игры в солдатиков всегда заканчиваются кровью. В парке остался лежать мертвый бес, но это не спасало меня. Теперь я понимал, что меня будут искать все, кто заинтересован в равновесии. Рано или поздно меня найдут. Ну зачем, зачем я полез в эту совершенно ненужную мне игру? Почему я не отдал светоруб капитану, когда он завел со мной недавний разговор? И вообще — какого черта?

Элка еще спала.

Осторожно я скользнул в тепло постели, стараясь не разбудить ее. Сегодняшним утром ее присутствие в постели было просто необходимым для меня. И именно таким — чтобы она крепко спала и видела хорошие сны, чтобы потом, если возникнет такая необходимость, могла подтвердить, что я никуда не отлучался ночью, а безмятежно дрых, уткнувшись носом в ее грудь. Только бы она не играла и не делала вид, что спит!

Некоторое время я лежал на спине, согреваясь и постепенно проникаясь мыслью о неизбежности случившегося. Все равно я не в силах был что-то изменить. То, что меня никто не видел, играло на меня, как и то, что, вернувшись, я застал Элку спящей. Но теперь мне следовало вести себя осторожнее. Правильнее всего было бы отделаться от светорубов. Например, утопить их в реке или выбросить в канализацию. Петровичу я их сдать уже не мог, а продавать светорубы незнакомым лицам после того, как я прикончил беса, было бы верхом глупости. Но мне не хотелось расставаться с этим великолепным оружием.

То ли тепло постели меня согревало, то ли я постепенно успокаивался, но озноб постепенно прошел, все произошедшее стало казаться чем-то нереальным, словно я увидел жутковатый сон. Ну не было этого, не было! Не вставал я сегодня утром с постели, не выбегал в парк! И вместе с тем приятно было думать, что от моей руки пало могущественное существо, которого боялись все окружающие, которое считалось властелином и повелителем. Наверное, в старые времена такое сильное чувство испытывали лишь охотники на тигров или медведей.

Как ни крути, а я совершил преступление. И преступление тяжкое. Автоматически я становился злоумышленником, на которого устроят облаву все могущественные силы — начиная от бесов и кончая тайными службами не только гауляйтерства, но, возможно, и других стран, которые зависят от бесов и, следовательно, не откажут им в определенной услуге или просто захотят выслужиться. Это меня продолжало пугать. Следовало быть более осторожным, более внимательным, а главное — не дать возможность кому-то подумать обо мне плохо и заподозрить, что я как-то причастен к смерти беса.

Мысли путались, но уснуть я не мог. Наверное, из-за излишнего возбуждения. Интересно, нашелся бы такой толстокожий мужик, который спокойно бы уснул, случись с ним то, что произошло со мною?

Осторожно я встал и пошел на кухню, нашел в шкафу аптечку и некоторое время с сомнением рассматривал найденную упаковку «сонарола», потом все-таки решил, что хорошая выпивка подействует лучше любого снотворного. Вообще-то я не понимал мужиков, которые начинают глушить водку, еще не проснувшись окончательно. Но сегодня у меня был особый случай. Сегодня мне сам бог велел выпить граммов сто. Горькая холодная водка обожгла рот и горло, медленно обжигая пищевод, провалилась вниз. Я пососал подсохший и скукоженный ломтик лимона, случайно завалявшийся в холодильнике.

И тут в большой комнате что-то звонко щелкнуло, словно железной линейкой по стене ударили. Я вошел в комнату, огляделся, но ничего похожего и вообще такого, что могло послужить причиной такого щелчка, не нашел. Может, в плите перекрытия арматурина навернулась? Но сквозь бетон я видеть не мог.

То ли водка сделал свое дело, то ли организму надоело находиться в постоянном напряжении, но я вдруг успокоился. Даже на собственную судьбу мне стало наплевать. Я забрался в постель, прижался к теплой и мягкой спине Элки, нащупал мягкую расслабленную грудь и почти сразу погрузился в сон. Проснулся я оттого, что Элка чем-то гремела на кухне.

— Спи, — сказала она, появляясь в дверях. — Мне в институт ехать надо, сказали, что за неявку отчислять будут. А на фига я тогда четыре года потратила?

Она была в спортивном костюмчике и красной куртке, которые мы накануне купили в универмаге, а на голове у нее был кокетливый красный беретик, который делал Элку похожей на Красную Шапочку из мультфильма.

— Ты там с бесами не заигрывай, — сонным голосом отозвался я.

— А что? — кокетливо стрельнула она глазками. — Нормальные мальчики, только морды свои почему-то никому не показывают. Ну, я пошла. Не пей с утра, Адька, врачи не рекомендуют.

Она ушла, а я сел, свесив ноги с постели. Надо же, заметила, что уровень в бутылке понизился. Или я стакан не помыл? Впрочем, какой же стакан, я ведь из горла пил! Надо же, какая наблюдательная девушка! Интересно, на кого же она все-таки работает? На гестапо или на ментов?

Я подошел к окну и посмотрел вниз.

Стало уже совсем светло и происходящее на улице виделось хорошо. Эл-ка выскочила на улицу, поправила свой беретик и почти бегом устремилась на автобусную остановку. Некоторое время я смотрел ей вслед со смешанными чувствами, потом увидел на подоконнике стеклянную банку, в которую я накануне положил странный красный шарик, принесенный Элкой из своего путешествия за город. К моему удивлению, банка оказалась пустой, более того, когда я взял банку в руки, в ее боковине обнаружилось идеально ровное отверстие, без каких-либо лучевых трещинок вокруг. Словно стекло проплавил какой-то очень горячий предмет. Машинально я посмотрел на пол, но ничего на нем не обнаружил. Шарик исчез бесследно. Впрочем, какое мне было дело до него? Исчез и исчез, делов-то!

На улице послышался нарастающий грохот, и по улице промчался короб бесов, а за ним еще один. Чуть позже, светясь «мигалками», в том же направлении проехала милицейская машина, а еще через некоторое время — черный затонированный «хорьх» без номеров. Гестапо! И гадать не стоило, куда они все направились, похоже, какой-то случайный прохожий или собаковладелец, выгуливающий своего любимца, обнаружил убитого мной беса.

Теперь оставалось только ждать, таиться и надеяться, что я родился в сорочке и, как говорят американцы, с золотой ложкой во рту.

С этой мыслью я вернулся в постель, еще хранящую женское тепло, с этой мыслью и уснул.

Проснулся уже после полудня. Сон, который мне приснился, пугал. Я даже потряс головой, чтобы поскорее забыть его. Обычно ведь как бывает: видишь все, пока снится, а откроешь глаза, забываешь, что видел. А тут все было по-другому, сон никуда не уходил и виделся с такими реалистическими деталями, что в него верилось. И тут я все вспомнил. Не сон это был, совсем не сон. Бес был, и схватка на светорубах была, и просьба беса добить его тоже была, и мертвый он на земле лежал. Я, конечно, мог притворяться, что все мне приснилось, но глупо было прятаться от самого себя.

Я заглянул под холодильник и еще раз убедился, что ничего не придумал: рядом с движком холодильника два светоруба лежали. Два, а не один!

В комнате запел мобильник.

Звучала мелодия, которую я совсем не хотел услышать, она меня пугала, но не включить трубку я не мог. Звонил Петрович из уголовного розыска. Надо было поговорить с ним и валять в разговоре дурочку, прикидываться, что изо всех сил ищу самого себя, но, к сожалению, никак не могу найти.

— Спишь, свободный художник? — осведомился капитан.

— Ну вроде того, — признался я. — Типа того, как бы, Петрович. Ты не думай, я твою просьбу помню, всех знакомых на уши поставил, но нет пока ничего…

— Плохо ищешь, — буркнул Петрович. — Парк на Ермана знаешь?

— Так я же рядом живу, — сказал я, холодея.

Именно в этом парке мы с бесом померились силами. С чего это капитан о парке речь завел? Только усилием воли я продолжал вести беседу непринужденно и даже немного игриво.

— Сработала там та машинка, — сказал капитан. — Теперь не одну, а две искать надо. Слушай, Пурга, ты мне не нравишься. Неужели и в самом деле никто ничего не знает?

— Зуб даю, Петрович! — побожился я. — А ты откуда знаешь?

— О чем? — подозрительно спросил капитан.

— Ну, о парке этом, обо всем прочем…

— А я дежурный сегодня, — недовольным голосом объяснил капитан. — Сам выезжал. Боюсь, что запрягут меня по этому делу работать. А ты ни хрена не делаешь!

Ага, сейчас! Приду и сдамся, сам себя в наручники закую!

Но вслух я лишь пробормотал:

— Ну что я сделаю? Никто ничего не знает!

— Копай, Пурга, — сказал капитан. — Хорошо копай! Понял?

Нашел стукача! Не там роешь, капитан, совсем не там!

— Слушай, Петрович, — попытался сменить тему я. — Тут, говорят, бесы студентов запрягли какие-то шарики собирать. Не знаешь, что это за хрень?

— Она часом этих шариков домой не привезла? — я даже на расстоянии почувствовал, как мент напрягся.

— Да на кой они ей сдались? — успокоил я. — Мне просто интересно, что это за фигня.

— Это не фигня, — сказал капитан. — Это погибель наша. Я тебе, Пурга, одно скажу: если твоя б…шка что-то подобное в дом принесла, ты не вздумай эту гадость на улицу выбросить. В баночку положи и соляной кислотой залей, лучше концентрированной. А если кислоты у тебя под рукой нет, уксусную эссенцию используй. Ты понял меня?

— Понял, — вздохнул я. — Чего же не понять. Только мне поливать нечего, она мне просто рассказала, вот я и поинтересовался. А что это, Петрович?

— Дрянь, — с отвращением объяснил мой собеседник. — Пакость, по сравнению с которой бесы ангелами кажутся.

Сами понимаете, после этого разговора у меня всякий сон пропал.

Подошел я к подоконнику. Банка стояла на прежнем месте, и дырка в ней отчетливо видна была. Круглая дырка диаметром с грецкий орех. Мысленно я попытался проследить траекторию полета шарика, если эту дырку проделал он. Взгляд уперся в платяной шкаф. Я подошел к нему и принялся внимательно изучать его поверхность. Удача мне сопутствовала, почти сразу я обнаружил место, куда красный шарик вонзился. Самого шарика не было видно, но дырка оказалась на месте, а под ней на полу виднелась горка трухи — все, что осталось от фактуры доски, что пошла на изготовление дверцы.

— Вот гадость! — пробормотал я и присел на корточки.

Нет, ребята, хотите или нет, но я поклясться могу, что услышал странный шорох под шпоном, скрывающим доску. Словно мышка норку расширить пыталась. Почему-то происходящее меня не пугало, несмотря на слова капитана. Было интересно и немного не по себе, точно я опять бродил с пацанами по военным складам в поисках нужного помещения.

Я пошел на кухню, открыл дверь кладовки и нашел молоток.

Взяв его, я вернулся к платяному шкафу и осторожно постучал молотком по тому месту, где, по моим предположениям, находился шарик. Я надеялся, что шарик выпадет, но просчитался — из отверстия посыпалась труха и только. Раздосадованный неудачей, я стукнул молотком чуть посильнее. Дальнейшее превзошло все мои ожидания. Дверца окуталась желтоватой дымкой трухи и рассыпалась, обратившись в кучу опилок на полу. Среди опилок краснел странный шарик. Он стал больше по размерам, и разделение его на дольки стало отчетливее, а сам шарик окутался сеткой тоненьких жилок, напоминающих паутинки. Жилки, или, скорее, жгутики, беспорядочно шевелились. Вид у этой пакости был непривлекательный, особенно после того, как я наслушался рассказов Петровича. Поэтому взять шарик голыми руками я не решился, а пошел в кладовку, взял пассатижи и аккуратно ими зажал шарик. Ощущение было странным — словно по пассатижам пробегал слабый электрический ток. Памятуя наставления оперуполномоченного, я положил шарик в целую стеклянную банку и залил уксусной эссенцией. Жгутики почернели и опали, а вслед за ними почернел и сам шарик.

Надо же какую гадость Элка притащила в дом! Некоторое время я огорченно разглядывал шкаф с отсутствующей дверцей. Не было печали! Придется покупать новый шкаф. Я слишком привык к порядку в собственном доме, поэтому отсутствующая дверца портила мне настроение. Веником я замел в совок груду опилок и смыл их в унитаз. Потом взял банку с останками странного создания, накрыл ее резиновой крышкой, спустился вниз и выбросил банку в мусорный контейнер.

Вернувшись, я вспомнил о своем утреннем поединке, и настроение мое опять упало. От одного осознания факта, что я стал государственным преступником, не хотелось заглядывать в завтрашний день.

Ничего хорошего мне в нем не светило.

Глава шестая

Странная у меня настала жизнь.

Наверное, так зайцы живут — вечно оглядываются по сторонам в поисках возможного врага. Походы в парк пришлось оставить, время от времени меня тягал на встречи Петрович, я ему врал что-то несуразное и сам в это вранье почти верил. Элка у меня прижилась и неожиданно оказалась хорошей хозяйкой, я даже от услуг Марии Никитичны отказался, а чтобы она не обижалась, уплатил ей за пару месяцев вперед.

— Это чего же, бабенка у тебя будет жить? — поинтересовалась соседка, пряча деньги в кармашек передника. — Жена или полюбовница? — В магистрате не были, — сказал я, — и в церкви не венчались. — В грехе, значит, живешь? — сообразила соседка. — И надолго? — Пока не надоест.

— Кому? Тебе или ей? — понимающе кивнула Мария Никитична. — Да не красней, не красна девица. Помню я твоего батюшку, ходок был! Мать твоя потаскала его подружек за кудели! Кстати, как она поживает? — Далеко она, — вздохнул я. — Пишет редко. Но вроде живут ничего.

— А эта твоя лахудра ничего, — отметила соседка. — Складненькая, и на мордень привлекательная.

— Это и беспокоит, — снова вздохнул я. — Мария Никитична, тут, может, кто-нибудь мной интересоваться станет. Так не обессудьте, по дружбе старой скажите, если кто с расспросами полезет.

— Натворил чего? — поинтересовалась Мария Никитична. — Весь в папашку своего, тот тоже с подобными просьбами, пока живой был, обращался. А то не скажу? Скажу, конечно, ты ж все-таки сосед, Адька, хоть и имечко тебе поганое дали. Однако ж я от тебя только доброе и видела, чего ж не сказать, если с расспросами шнырять начнут. Скажу!

С воцарением Элки порядка в квартире больше не стало, разве что в ванной появилось множество пузырьков с шампунями, лосьонами да дезодорантами, да в кресле постоянно можно было наткнуться на брошенные капроновые чулки.

— Надоела общага, — доверительно сказала Элка. — Нет, ты просто представить себе не можешь, что такое женская общага!

— Ну почему же? — сказал я.

— Ты не можешь себе этого представить, — возразила она. — Ты — мужик.

— Почему же, я представляю, — вздохнул я.

— А у тебя хорошо, — Элка нашла музыкальный канал, прибавила звук.

Карриджо пел веселенькую песенку, которая заняла второе место на фестивале в Сан-Ремо, о том, как дуче Муссолини и мафиози Лучиано делили Италию. Итальянского я не знаю, но грамотные люди рассказывали, что облапошил Лучиано бедного дуче, что тот пошел жаловаться королю Витторио, но король на все его жалобы твердил одно: не спорь, азарт не украшает дуче.

— В Италию бы поехать! — возмечтала Элка.

— Ждут тебя там! — буркнул я с дивана.

Элка легла ко мне на грудь, некоторое время смотрела мне в глаза, щекочуще обводя пальцами мои губы.

— Может, и ждут! — загадочно шепнула она.

Всю неделю она вместе с другими студентами занималась однообразной работой — искала красные шарики. То есть это в Пригородном они были красные, а в Россошках — оранжевые, а в Солодках темно-коричневые. Местность, где приходилось искать шарики, оказалась очень обширной, впечатление было, что их с небес вываливали контейнерами. Знать бы для чего! В двух местах студенты даже к поиску приступить не успели. Бесы взволновались, студентов отправили в город, а в лесу такое творилось! Специальные машины пришли и принялись методически выжигать зеленый лес. Дело нехитрое, если использовать сгущенный бензин. Бесы как раз нечто подобное и использовали. Было интересно съездить и посмотреть, что там стало после активности бесов, но специально ехать в этот район значило искать на свой афедрон приключений. А у меня и без того забот поверх крыши было. Петрович меня дергал, дядя Гога пропал, работа в последнее время стояла на месте — ни одной сделки за последнюю неделю не случилось. Так, диплом через швейцара кинул и два аусвайса в закрытую военную зону.

В последнюю встречу мент меня спросил, живет ли в нашем микрорайоне какой-нибудь преподаватель фехтования. Я аж захолодел, уж очень близко капитан подобрался. Правда, Гаврилыч, который меня учил, на другом конце города жил. До него менты или гестапо наверняка уже добрались. А может, и спросили за учеников. Конечно, давно все это было, он мог меня и не вспомнить, или наоборот — вспомнил да не сказал, тренер всегда был порядочным человеком. Но и надеяться на это было бы совсем неосмотрительно. Если он обо мне ничего не сказал, то другие ученики вполне могли вспомнить. А если такие сведения к Петровичу попадут, он без труда все вместе сложит и до истины докопается. И тогда мне хана. Я ведь ничего ему о своих занятиях не сказал.

— О чем думаешь, котик? — спросила Элка, обольстительно улыбаясь.

Вот ведь гадюка — все дурные мысли у меня из головы сразу выветрились.

— Ты погоди, — сказала Элка, деловито убирая мою руку с упругого бедра. — Там ко мне мужик подходил. Я его раньше видела. Ну, помнишь, я рассказывала, он еще в квартиру ломился. Про тебя расспрашивал. И здесь, поздоровался, немного потрепался, а потом опять к тебе весь разговор свел. Представляешь?

— Ну? — сразу насторожился я.

— Да так, хрень разную выспрашивал, — сообщила Элка. — Спрашивал, занимался ли ты фехтованием когда-нибудь.

— А ты ему что сказала?

— А я ему сказала, — Элка сладко потянулась и закрыла глаза. — Я сказала, что у тебя два любимых вида спорта: литрбол и перетягивание одеяла с бабы на себя.

— Правильно, — я чмокнул Элку в щеку.

— Спрашиваешь! — гордо сказала Элка. — Адька, а ты правда занимался когда-нибудь фехтованием?

— А тебе-то чего? — покосился я на нее.

— Да так, мушкетеров вспомнила, — безмятежно отозвалась она. — Сударь, вызываю вас на дуэль! Моя шпага к вашим услугам, сударь! Ты, конечно, не Портос и даже не Атос. А вот на Д’Артаньяна вполне потянул бы.

Но настроение она мне сбила, конечно. Мысли сразу в прежнем направлении потекли, тревожные, между прочим. Неужели меня гестапо вычислило? Оторваться я от них пока мог, у меня была норка, о которой никто не знал, — однокомнатная квартирка на Степном поселке, я ее прикупил, когда жилищный бум начинался. Разумеется, брал я ее не на свое имя, на деда одного все было оформлено. Сам он жил безмятежно в деревне и ведать не ведал, что у него в городе однокомнатная квартирка завелась. Особо обставлять я ее не стал, но несколько ящиков консервов в кладовку бросил, супчики там разные, тушенку. Ящик водки завез, тахту и телевизор поставил, занавесочки развесил везде. Поменял сантехнику, на прежнюю смотреть-то отвратно было. Сами понимаете, каковы бытовые удобства в квартире, где жили алкаши. Про квартирку эту никто не знал, я туда никого не водил, как чуял, что однажды эта хата мне может пригодиться. И надо же — в самую точку угодил. При желании недельку-другую там можно было отсидеться. Если понадобится.

— Я тут про эти шарики разговор слышала, — сообщила Элка.

— Ну? — поднял я на нее глаза.

— Ну, не знаю, там разные слова умные говорили, — хихикнула она. — Я и повторить-то их, наверное, не сумею. Словом, не просто шарики это, про них разное говорили, ну главное, как я поняла, что это — информационная икра, — Элка забавно наморщила лобик. — Зародыши.

— Зародыши чего? — не понял я.

— Да я откуда знаю? — возмутилась Элка. — Говорят, зародыши, я и повторила.

А чего с нее взять? Что услышала, то и передала. Но, выходит, что-то очень опасное было в этих зародышах для бесов, вот они и суетились — угрозу устраняли. А может, это и для нас угрозу представляло. Нетрудно было сложить появление медуз в воздухе и необъяснимую ярость толпы, что бросалась на бесов, себя не жалеючи. И появление этой самой информационной икры — дикое сочетание, такое выражение я впервые в жизни слышал. Она ведь тоже откуда-то взялась, иначе и быть не могло. А всякая информация к чему-нибудь да ведет. Правда, меня сейчас это не особо занимало, больше волновали собственные проблемы, и главная из них — что за мужик мною интересовался и чего мне от него ждать — добра или худа? В добрых самаритян я давно не верил, привык уже к тому, что если тебя ищут, значит, наступает время неприятностей. Мужик этот интересовался, занимался ли я фехтованием. Это могло значить одно, он совершенно уверен, что светоруб у меня, и интересовало его, мог ли я самостоятельно замочить боевого беса или передал светоруб кому-то другому, более опытному. В таком случае до активных действий оставалось совсем немного. Как только они убедятся, что с Сопротивлением я не связан, заданий Сибирского Союза Социалистических Республик не выполняю, представителей Старого Света и в глаза не видел, они обязательно возьмутся за меня основательно. Думается, счет уже шел на дни, если не на часы. И от этого становилось совсем муторно.

— Мы куда-нибудь пойдем? — поинтересовалась Элка.

Нет, энергии в ней было, как в орле из германской рекламы. Ну, помните: летит несколько орлов, один отстает и падает. Потом другой, третий, и лишь немецкий аар, гордо посверкивая серебряными крылышками, продолжает полет в синем небе: только батарейки «Симменс-Виккерс» спасут вас от гибельного падения с небес!

— Пойдем, наверное, — сказал я.

— Тогда я розовое платье надену! — сразу заулыбалась Элка. — И туфельки, которые мы в прошлый раз купили!

Странно, совсем не помнил, чтобы мы при посещении магазина покупали ей туфельки. Впрочем, так уж не раз бывало, я уже и забыл, где мы были, а у нее то и дело обновы. И вот что интересно: то ли ухитряется включить в счет то, что ей нравится, то ли она это другим образом приобретает, а на меня и мой кошелек ссылается, чтобы я не обижался и ненужных вопросов не задавал.

Одно время я все пытался вспомнить, как я с ней познакомился. Получалось, что она все время в нашей компании была, а более точных деталей я вспомнить не мог, как только голову ни ломал.

Элка сразу упорхала в ванную комнату, и оттуда послышалось ее пение.

Немного же женщине надо, чтобы быть довольной жизнью.

Через полчаса у Элки уже была новая прическа — многочисленные кудряшки а-ля Матильда Пфайфер.

— Ну как? — гордо спросила она.

— Нормально, — оторвался я на мгновение от своих тревожных и невеселых размышлений.

Я еще не знал, что все уже началось, и дело в первую очередь касается не меня, но решение придется принимать именно мне. Отсидеться в сторонке я уже не мог. Все, что происходило, затрагивало и меня самого.

Элка подошла к окну, посмотрела вниз и сдавленно вскрикнула.

— Ты чего? — не поднимаясь с дивана, осведомился я.

Маленькое круглое личико Элки стало испуганным и несчастным.

— Это за мной! — сказала она. — Адик, прости поганку, но это за мной!

Я встал и выглянул в окно.

В скверике темными громадами застыли два грузовых «майбаха» с тентами на кузовах, и оттуда сноровисто и шустро выпрыгивали бойцы в защитной форме и касках, чем-то напоминающих рогатые шлемы бесов. Солдаты выпрыгивали и бежали занять заранее указанные им места, даже сомнений не было, что они оцепляли наш дом. Под деревом, справа от песочницы, стояли трое мужчин в черных плащах и внимательно смотрели на окна моей квартиры. Так мне, по крайней мере, показалось в этот момент. Я смотрел вниз из-за портьеры, можно было надеяться, что они меня не видели. Впрочем, еще оставалась мизерная надежда, что их интересует не моя квартира, а чья-то другая. И Элка — глупышка. Кому она сдалась, дурочка несчастная! Брать приехали именно меня. Но тогда было непонятно, почему бесы, зная, что я вооружен их собственным оружием, поручили это опасное занятие гестапо гауляйтерства. Они бы еще это ментам доверили!

— Сиди тихо, — сказал я Элке и пошел на кухню.

Светорубы были на месте.

Некоторое время я раздумывал, не дать ли второй светоруб Элке, потом все-таки решил, что в этой ситуации она будет мне только мешать. Светорубом она не владеет, к доспехам беса не привыкла, а объяснять ей, что к чему у меня времени не было.

Со светорубом в руках я вернулся в комнату.

Увидев, что у меня в руках, Элка снова тихо ахнула.

— Сиди тихо, — сказал я. — Может, это еще не к нам.

— К нам, Адичка, — сказала Элка. — К нам!

— С чего ты взяла? — прищурился я.

— Некогда рассказывать, — она быстро переодевалась. На ней уже был купленный для работ за городом тренировочный костюм, и она торопливо зашнуровывала кеды. На диване валялась большая черная сумка, куда она беспорядочно свалила свое барахло. Я даже поразился: за ней, как она сама считала, гестапо приехало, дом обложили так, что мышь не проскочит, а она все равно на что-то надеется, и не просто надеется, а вещички свои женские бросать не собирается, даже косметику не забыла.

Элка глянула на меня, блеснула белыми зубками.

— И что дальше?

А в подъезде уже слышался топот. Потом зазвонил звонок — резко, требовательно.

— Может, через соседей? — предположила Элка.

— Они нам на балкон даже высунуться не дадут, — тихо ответил я.

В дверь ударили кулаком, потом послышался резкий голос:

— Стацко, открывайте, мы знаем, что вы здесь?

Стацко? Я даже приободрился — может, все-таки ошибка, но Элка меня остудила:

— Я же говорила — за мной!

Не знаю, для чего она гестапо сдалась, но и добровольно отдавать ее я не собирался. Мой фатер постоянно твердил, что мужик должен быть мужиком, особенно если дело касается женщин. Что бы Элка ни натворила, она была моей женщиной, а это значило, что я должен был ее защищать даже в самой безвыходной ситуации. К тому же, забрав ее, они вряд ли оставили бы меня в покое. Лес рубят — щепки летят! А гестапо рубить умело, там качественные лесорубы подобрались, в тайгу бы их к товарищу Жданову, он бы их занял по полной программе.

— Что дальше? — одними губами спросила Элка, но я ее услышал.

— Подождем, — не глядя на нее, сказал я. — Пусть выламывают дверь.

Пусть они, гады, думают, что в квартире сидят затравленные и запуганные люди. Тем неожиданнее для них будет встретить боевого беса со светорубом. Беса со светорубом! В этом была определенная мысль, как же я об этом сразу не подумал. Не человека с шипящим клинком в руках они увидят, а именно беса. И откуда им знать, кто там скрывается под доспехами! Тут было два варианта: или они все тараканами разбегаются по щелям, или мне приходится прорываться на выход и порубать на куски всех: гестаповцев, бойцов из охранного батальона, «майбахи», на которых они к дому приехали… Додумать мысль я не успел, в дверь снова ударили и теперь уже отнюдь не кулаком, сверху посыпалась штукатурка, и я нажал на копку светоруба. Элка снова сдавленно вскрикнула — она впервые видела, как облачаются в бронированные доспехи, причем делал это близкий ей человек, на боевого беса совершенно не похожий. Дверь рухнула, и в образовавшийся проем рванулись профессионалы из группы захвата. Рванулись и застыли, с ужасом разглядывая вставшую перед ними фигуру.

И тут я выбросил клинки обоих светорубов. Зашипев, они голубовато замерцали в воздухе. Нервы у противника не выдержали. Они даже не пытались что-либо сделать, а просто элементарно наложили в штаны и бросились по лестнице вниз, не обращая внимания на карканье офицера в черном резиновом плаще. Впрочем, тот тоже особо не командовал. Сообразив, что остался в одиночестве, он тоже припустил вниз, путаясь в полах длинного плаща и едва не падая из-за этого. Я метнул ему вслед лезвие, но скорее для острастки, а не для того, чтобы догнать. Клинок высек из бетона сноп оранжевых искр, гестаповец дико завопил, заматерился по-украински и прямо покатился по лестнице.

Воевать мне не пришлось.

Прошло несколько минут, и во дворе тяжело заревели моторы. Можно было представить, как лихорадочно прыгают в крытые кузова солдаты охранного батальона. Под клинок беса попасть никому не хотелось.

— Здорово! — сказала Элка у меня за спиной. — А дальше-то что?

— А дальше будет кросс по пересеченной местности, — мрачно сказал я, освобождаясь от доспехов и бросая выключенные светорубы в сумку. — И прятаться придется ото всех, включая бывших друзей.

На улице было пустынно.

Мы торопливо пересекли улицу и спустились в подземку. Наверное, это было не лучшее решение, там нас могли запросто перехватить, Подземка могла оказаться мышеловкой, готовой в любое мгновение захлопнуться, но я надеялся на внезапность происходящего. Им еще очухаться надо и навести справки, убедиться, что никакого боевого беса в квартире не было и быть не могло. И тогда они выходили на меня.

Рассчитал я правильно, только одной малости не учел. Едва мы ввалились в квартирку, которую я берег, как тайную норку на всякий случай, в кармане у меня запищала «мобила», сообщая, что в мой адрес пришло сообщение. Прижавшись спиной к двери, я достал телефон и просмотрел сообщение.

Оно было коротким. «Purga, tebe pizdec!» — подвел итог нашим взаимоотношениям далекий Петрович.

Ну это он так считал. Я в свою очередь надеялся, что у меня есть некоторые шансы. Присев на корточки, я вскрыл «мобилу» и достал сим-карту. Теперь она была не нужна, более того — опасна.

Элка с интересом оглядела квартиру.

— Кто здесь живет?

— Мы, — сказал я и посоветовал: — Ты бы, подруга, не частила с расспросами. У меня к тебе их тоже целая куча. — Я встал, подтолкнул ее вперед. — Заходи, не стесняйся.

— Не дворец, — объявила Элка. — но жить можно.

На кухне я в первую очередь вскипятил чайник, залил свежую заварку и с наслаждением выпил две чашки — терпкого, очищающего мозги, без сахара, разумеется.

Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Элка уже расположилась там с максимально возможными удобствами — сумку свою распотрошила, разложила шмотки на тахте и сейчас деловито прикидывала, пойдет ли ей рыжий парик, и если пойдет, будет ли она в нем похожа на себя или изменится до неузнаваемости.

— Как? — поинтересовалась она.

— В «Москву» не пойдешь, — сказал я, — да и в «Чужбине» с такой маскировкой делать нечего. А на улицу — пожалуй. Ладно, подруга, хватит дяде пудрить мозги. Рассказывай.

Она посидела на полу, внимательно разглядывая свои шмотки, вздохнула, бросила рыжий парик поверх скомканного платья и сказала.

— Я из Европейского бюро. Слышал про такое?

У меня даже челюсть отвисла. Про Европейское бюро в наших компаниях много говорили, только мало кто чего знал. Больше трепа в рассказах было, чем конкретики и жизненной правды. Пугали, одним словом.

После того как бесы на своих коробах в Берлин въехали, все в мире спуталось, особенно в Старом Свете. Время наступило мутное, прямо для хищников от бизнеса. Вот тогда вроде европейские лидеры собрались, провозгласили Хартию Свободы, а заодно организовали Европейское бюро, которое должно было бороться с преступностью на континенте. Работали они хорошо, слов нет, если за что-то брались, подчищали так, что хвостов не оставалось. А главное, принцип был у них один: если преступник не подлежит перевоспитанию, он должен умереть. Поэтому, как рассказывали знающие люди, агенты бюро стреляли много и охотно, особой жалостью к подконтрольному элементу не отличались, границ в борьбе с преступностью не признавали. Потом-то политики спохватились, не раз пытались поставить бюро хотя бы под межгосударственный контроль, только у них это не очень-то получалось. Не хотели сотрудники бюро отдаваться чиновникам. И прикрыть лавочку уже никому не удавалось, даже финансирование нельзя было прекратить — сотрудники бюро могли это расценить как пособничество преступному миру со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Получилось какое-то тщательно законспирированное сообщество, которое противодействовало, и надо сказать успешно, преступному миру.

— Не гони, — неуверенно сказал я. — Чего бюрошнику у нас в гауляйтерстве делать? Да и кто бы тебя в бюро взял? Там такие зубры работают!

— Какие? — с вызовом спросила Элка.

А я откуда знаю? Только не вписывалась она в образ борца с преступностью, да еще из столь грозного ведомства. Я полагал, что там должны собираться крутые мальчики, вроде детектива из «Поминок по Рудольфу Гетцу». Помните громилу двухметрового роста, его еще какой-то немецкий спортсмен играл, чемпион мира по многоборью, фамилию вот только вспомнить не могу. А тут передо мной миленькая девочка сидела, с которой я сам не раз кувыркался в постели.

— Ладно, — согласился я. — Примем на веру. Что ты в гауляйтерстве делала?

Элка здесь работала по наркоте. Оказывается, в гау нашем был перевалочный пункт наркоты, которая шла из Турции и Южной Азии, правительство Чай Кан-Ши проводило политику под девизом «Белым — белую смерть!» и протоптало тропку в Европу именно через нас. Киряк и его папа были винтиками в этом механизме, но не самыми важными. Без представителей власти и участия служб безопасности организовать масштабные поставки было просто невозможно, а тут все измерялось тоннами. После того как голлисты разгромили лаборатории в Танжере, наш канал стал одним из основных. Киряк и вся веселая компания на этом деле имели такие бабки, что я и представить себе не мог. А Элка к ним через меня внедрилась. В тот вечер, когда Киряк ее увез, она ему спецтехникой всю квартиру нашпиговала. Работали представители бюро с имперской безопасностью, ведомство Шелленберга самых проверенных сотрудников выделило, поэтому утечки информации не произошло.

— Взяли многих, — сказала Элка. — Но кое-кто остался. Не знаю, зачем я им понадобилась, скорее всего, для того чтобы было чем торговаться с бюро. Сотрудники бюро редко светятся, а мне пришлось. Надеюсь, про явки и пароли спрашивать не будешь?

— Не буду, — сказал я.

Не нравилось мне что-то в этой истории. Как сказал бы Бабан, что-то в ней не срасталось. Но мысль — самая важная и нужная — ускользала от меня, а может, информацией в нужном объеме я не владел.

— Да и нет их — явок и паролей, — с неожиданным сожалением сказала Элка. — Ничего нет, кроме этого долбаного парика!

И я вдруг с запозданием подумал, что напрасно я толкнул через швейцара чистые бланки аусвайсов. Сейчас они нам самим бы здорово пригодились. Но, как говорил Бабан, поздно пить «Боржоми», если почки отваливаются!

— Обживайся, — сказал я подруге. — Теперь нам отсюда долго носа показать будет нельзя.

— У тебя запасы какие-нибудь есть? — спросила Элка.

— А то, — сказал я с гордым сожалением. — Даже выпить найдется.

Смахнув ее барахло на стул, я лег на диван.

Было о чем подумать.

— Адька, — Элка выглянула с кухни. — А откуда у тебя светорубы? Ты что, и в самом деле бесов ухлопал?

— Нет, — сказал я, не глядя в ее сторону, — они сами мне их принесли. В подарок на день рождения.

События вышли из-под контроля, это было бы ясно даже ежу, окажись он в нашей ситуации. Положение было ужасным. Беспокоило меня многообещающее заявление Петровича: обиженные менты так роют землю, что можно не сомневаться — рано или поздно он нас найдет. На эту квартиру я точно никого не таскал. Точно? Я начал перебирать время с того дня, как приобрел квартиру. По всему получалось, что ни один из моих знакомых на квартире не был. Это меня немного согрело. Ушли мы с Элкой лихо, думается, что в подземку за нами никто не последовал. В конце концов, у этих козлов из гестапо времени не было, чтобы подумать и предпринять какие-то шаги по наблюдению за домом. Ой ли? Ведь пасли дом, точно пасли, раз были уверены, что Элка дома. Сняли они наблюдение, когда оцепили дом? В этом я уверен не был. С другой стороны, если бы наблюдение за домом велось, нас бы уже и здесь достали. Временное затишье внушало надежду.

— Иди, — позвала с кухни Элка. — Блюдо, конечно, не ресторанное, но есть можно.

Глава седьмая

И потянулась у нас совсем непонятная жизнь.

Может, это кому-то и в кайф, но мне поперек горла безделье. Сидеть целыми днями дома, ничего не делать, лишь тупо смотреть телевизор. И терпеть, что тебе вешают лапшу на уши, что может быть хуже? Первое время мы с Элкой занимались любовью, потом и это надоело. Мы с ней лежали, смотрели телевизор и вели неторопливые разговоры. — Как ты в Европы-то попала? — поинтересовался я.

— А я из перемещенок, — сказала Элка. — В сорок третьем родителей в Германию угнали, там я и родилась. — Хреново там было?

— Ну как тебе сказать, — Элка задумчиво гладила мою грудь. — Пиво было. Папаша его вдоволь попил. Ну, и не голодали в общем. Но ведь сам понимаешь — не дома. Обидно было, что за человека тебя не считают. Но отец рассказывал, это недолго было — до бесов. Как вторжение началось, так немцам стало некогда свое превосходство демонстрировать. А потом и сам фюрер в одном из лагерей исчез, на его место папа Манштейн пришел, ну тогда вроде легче стало. Все развалилось, кое-где все довоенное восстановилось, в иных местах, как вот у вас, независимые зоны на месте оккупационных остались. — А в бюро ты как попала?

— Присмотрели, — сказала Элка. — Они людей заранее подбирают. А с десяти лет переводят в специальные детские дома, там сразу начинается воспитание и спецподготовка. — А если бы тебе не понравилось? Ну не захотела бы ты?

— Там такого не бывает, — строго сказала Элка. — И потом, что значит — не захотела? Борьба с преступностью есть святая обязанность каждого члена общества, избранный бюро посвящает этой борьбе всю свою жизнь — от избрания и до смерти.

— Чеканная формулировочка, — сказал я задумчиво. — Знаешь, я тебя даже подозревать не мог, так ты себя вела, ну просто блондиночка в чистом виде. Этому тоже учат?

— Дурой прикидываться? — улыбнулась Элка. — А ты думал?

— А что у вас насчет бесов базарят? Ну, откуда они на нашу голову свалились?

— Разное говорят, — наморщив чистый лобик, сказала Элка. — Ты что-нибудь об Эйшмюллере слышал? Видная шишка был в немецком «Аненербе». Так у них институт один назывался, который магией и вопросами крови и наследственности ведал. Вроде этот Эйшмюллер однажды теорию выдвинул о параллельных Вселенных. Ну, параллельные так параллельные, нам-то от этого не холодно и не жарко. Но он же дойч был, настойчивый, гад, как Кант, начал копать дальше. Доказал, что если параллельные Вселенные подчиняются законам, выведенным Лобачевским, они просто обязаны иметь точки пересечения. Эйшмюллер их назвал перекрестками. И начал он искать такой перекресток. Дуракам счастье — он этот перекресток прямо в Берлине нашел, в районе Тиргартена. Начал он регулировать движение на этом перекрестке. Вот бесы и пришли. Не из ада, конечно, из этого самого параллельного мира. Только теперь нам от этого то холодно, то жарко. Я еще совсем маленькая была, когда вторжение состоялось. Мало чего помню, но как танки на подступах к Берлину полыхали, я хорошо помню. И бесов, которые толпы пленных эсэсовцев гнали, тоже никогда не забуду. Мы тогда в Мюллендорфе жили, прямо под Берлином, родители на ферме батрачили.

— Как ты думаешь, надолго они к нам?

— Откуда я знаю? — удивилась Элка. — Я, Адик, всего лишь оперативник, к аналитике отношения не имею. Может, навсегда они у нас окопались.

Оперативник! Я едва не хмыкнул, но все-таки сдержался, вспомнив, как хладнокровно и спокойно она вела себя при бегстве от гестапо. Да любая баба пять раз с ума бы от происходящего сошла, а эта даже шмотки свои не забыла, косметику и ту в сумку бросила, да что там говорить, туалетные принадлежности не забыла! Да и в норке моей она себя спокойно ведет, не мельтешит, не порывается скорее из города уйти, понимает, что в норке спокойнее.

Кстати, о шмотках. Надо было что-то срочно покупать, что-то неброское, малозаметное, отличающееся от Элкиных вечерних туалетов. А для этого надо было обязательно рискнуть и выйти в город. Ждать, когда мы обрастем и внешний вид свой изменим хотя бы частично, у нас, скорее всего, времени не было. Городок у нас невеликий, и если задаться целью в нем кого-то найти, то обязательно все у тебя получится. А мы с подругой оказались в фокусе внимания сразу трех команд — гестапо, милиции и бесов, и встреча с каждой из них чревата для нас неприятностями. Особо про нас по телевизору не говорили, но в криминальных хрониках портреты уже показали и доложили общественности, что разыскиваются особо опасные преступники, поэтому в городе, особенно из числа наших знакомых, обязательно найдутся иуды, которые сдадут нас, не задумываясь, — вознаграждение, объявленное за нас, выглядело прилично даже для богатого человека. Вот тут я и пожалел немного, что вращался в таких компаниях, у которых в душе ничего святого нет. Не было у меня знакомых, на которых можно было опереться без боязни, что тебя тут же продадут. Подумав об этом, я сразу же вспомнил о Марии Никитичне. Соседка могла бы рассказать, что происходит у меня дома, наверняка с ней уже беседовали и менты и гестаповцы, но звонить из норки ей было нельзя, хотя старую сим-карту я все-таки сохранил. В свое время Петрович в целях повышения моего профессионального уровня рассказал, как можно вычислить по интенсивности радиосигнала и приближенности к передающей станции приблизительный район, откуда звонят. Теперь, наверное, локти себе кусает за излишнюю откровенность. А я понимаю, что должен рискнуть и выбраться подальше, чтобы позвонить соседке. И лучше это сделать в вечернее время.

Вспомнив о «мобилах», я тревожно повернулся к подруге.

— Элка, ты никому не звонила?

— Что я — дура? — спокойно сказала она, медленно и неохотно отрывая взгляд от телевизора, по которому показывали телесериал «Стальные жеребцы». — Я же понимаю, что по звонку нас с тобой могут вычислить.

А вот к этому я никак не мог привыкнуть: умная девочка продолжала сладостно смотреть дебильные телесериалы, о которых слова доброго сказать нельзя. В Европе на них, наверное, подсела. И ничто ее от этого отвлечь не могло, она бы на экран поглядывала, даже если бы сейчас в дверь ломиться стали. Посидел я немного, подумал и пошел в ванную, залег в горячую воду и раскрыл журнал «Мальва» с повестью Ивана Ботвинника. Люблю почитать, нежась в горячей воде. Да и заодно тайничок свой проверил, куда светорубы спрятал. Тайник был нехитрый, но надежный: я вытащил решетку, привязал к ней толстый кусок лески, а второй конец — к матерчатой сумке с изделиями бесов. Теперь решетка стояла, прижатая тяжестью опущенной в дымоход сумки, а снаружи ничего видно не было. Этому трюку меня в свое время покойный фатер научил. «И все абгемахт, сынок, — говаривал он. — Ни одна собака не сыщет». И впрямь, пару раз подобная ухоронка меня здорово выручала.

Может, повесть была не слишком интересной, может, тревожно было у меня на душе, только чтение не пошло и мысли сами вернулись к происходящему. Отсиживаться на квартире было глупо, рано или поздно, но кто-то из органов нас вычислит. Но и уходить пока было опасно. Лучше всего, если бы что-то случилось — террористы что-нибудь взорвали или банк гауляйтерства грабанули, тогда бы наши ориентировки быстро выветрились из памяти шуцманов и легавых. И внешность, конечно, следовало изменить. Ждать, когда у тебя волосы отрастут, было просто глупо, но и бриться наголо тоже не следовало. На бритых мальчиков всегда обращают внимание, подозревая, что они либо в армии служат, либо недавно из тюрьмы вышли. Хорошо бы усики наклеить, парик подходящий подобрать. Тут я уже пожалел, что в свое время этим не озаботился. Про норку укромную подумал, а про барахло и парики для смены внешности не сообразил. Но тут уж, как говорится, сам виноват. И еще мне заначку жалко было, приличные деньги у меня в ухоронке остались, жалко, если пропадут. И выручить меня в этом вопросе только соседка могла, но до нее еще дозвониться надо было.

Больше всего меня угнетала неопределенность будущего. В Европах мне ничего не светило, как бы Элка меня ни уговаривала. Европейскому бюро я был совершенно не нужен. Им светорубы нужны. И подполью они тоже нужны. Орлы из Сопротивления много бы дали, чтобы светорубами и доспехами боевых бесов обзавестись. Но тут уж наши цели разительно не совпадали. Они бы меня заставили стать одиноким мстителем или просто изъяли светорубы на нужды подполья. И в Сибирский Союз меня совершенно не тянуло. Нечего мне было делать у товарища Жданова. Папаша мне немного рассказывал о сибирских лагерях, он когда-то уже вместе со Щорсом на берегах реки Вилюй строил социализм, ему это совершенно не понравилось. И получалось, что податься мне некуда, разве что за океан, только ведь туда еще добраться надо, да и там, скорее всего, кисельные берега и молочные реки только по рассказам и существуют.

Но и здесь мне ничего не светило. С одной стороны ко мне гестапо подбиралось, с другой стороны мент Петрович указательным пальцем грозил, сзади дыхание бесов слышалось, а впереди была чистая, ничего не выражающая пустота.

Я добавил в ванную горячей воды и снова уткнулся в журнал. Повесть Ботвинника называлась «Соленые слезы» и повествовала о жизни неведомых мне итальянцев на далеком каменистом острове Сицилия. Может, уроженца тамошних мест рассказ бы и впечатлил, но я только хмыкнул — мне бы итальянские заботы, я бы их за счастье посчитал!

Уже вечером я решился.

— Сиди, телевизор смотри, — сказал я Элке. — Я скоро.

— Ты там не очень-то разгуливай, — сказала Элка с тахты. — А обратно пойдешь, смотри, чтобы за тобой не топали.

В подземке было пусто, но я на всякий случай сменил два вагона, чтобы быть спокойным и знать, что меня никто не пасет.

Мария Никитична была дома.

Впрочем, где еще старушке быть в беспокойное вечернее время?

— Да? — сказала она в трубку.

Узнав меня, она и голоса не изменила.

— Ой, Гошенька, — сказал она оживленно, я даже не сразу сообразил, почему она меня чужим именем называет, а когда понял, задохнулся от восхищения — бывают же на земле умные старушки, не зря их жизнь трепала за холку и обучала всячески, и невзгодами житейскими испытывала! — Тут у нас такое! Такое!

— Что случилось-то, бабань? — с хрипотцой поинтересовался я.

— Соседа моего помнишь? Ну Адьку, к которому бабы постоянно ходили! Отец его еще в картишки поигрывал. Вспомнил? Вот к нему на днях гестапо приходило, заарестовать Адьку с его шмарой хотели, только у них в гостях знакомый бес оказался. Как на пороге он появился, так все врассыпную и кинулись! Ага! А кому хоцца под ихнюю саблю огненную попасть! А потом два дня весь дом трясли, меня, старую, три раза на допрос вызывали, ихний следователь перед моим носом гуттаперчевой дубинкой тряс, все кричал: «Признавайся, старая! А нет, так гнуться станешь не хуже этой дубинки!» Да только в чем признаваться? Я как есть все и выложила: жила, говорю, девка одна у него, складненькая такая, Адька ее двоюродной сестрой называл, а как у них было, не знаю и не ведаю, со свечкой у кровати не стояла. Теперь полон дом шпиков разных, вон один из них у песочницы на скамеечке сидит, газеточку почитывает. Я два раза мимо проходила, гляжу, а он и газетку не меняет, как сидел с «Брехобахтером» за прошлый вторник, так и сейчас с ним сидит, хоть и новая неделя началась. Про Адьку этого говорят, что он с подпола. Ну с какого можно быть подпола? С того самого, которое прячется, а потом на бесов нападает да сберкассы с нашими пенсиями чистит!

— Ладно, бабаня, — прервал я словоохотливую старушку. — Что мне до твоего Адьки? Сама-то как?

— Да чего мне старой сделается? — радостно оживилась Мария Никитична. — Скриплю помаленьку. Оно ведь как, если утром проснешься и ничего не болит, так почитай уже в раю.

— А квартиру этого Адьки опечатали? — спросил я.

— Да кому она нужна, — хихикнула старая. — Гестапо все как есть подчистую вывезло, одни стены голые остались.

— А ты бы поглядела, — предложил я. — Сама говоришь, папаня картежником был, хозяин темными делишками занимался, может, где тайничок с заначкой остался.

— Да ты что, Гошенька, — сказала добрая старушка. — Там и стены простучали, при мне все было, меня же пригласили пристяжной поучаствовать.

— Кем? — не понял я.

— Ну пристяжной, — уже неуверенно повторила старушка. — Свидетелем, Гошенька, при котором обыск проводят, чтобы никто ничего из найденного не спер.

— Понятой? — сообразил я. — Ну это все равно. Одно другому не мешает.

— Да и боюсь я, Гошенька, — сказала старуха. — Загребут на старости лет. Да и где искать-то, я говорю тебе — пустые стены, и те простукали специальным молоточком.

— А ты сама зайди, — посоветовал я, — да старческим взглядом глянь и прикинь, куда сама заначку спрятала бы.

Говоря так, я точно указывал Марии Никитичне, где моя заначка лежит. Входная дверь у нее, как и у меня, филенкой была обита. А она свои сбережения как раз там и прятала, сама мне однажды показывала. Внушил я ей доверие к своей персоне. Значит, должна сообразить. Не захочет старая поделиться, ну и черт с ней, все равно приятно будет, если деньги хоть кому-то из знакомых достанутся.

— Боязно, Гошенька, — сказала старушка.

— Ну ладно, старая, — закруглил разговор я. — Рад, что жива-здорова, в конце недельки позвоню.

— Ты же знаешь, я всегда твой голос рада услышать, — подыграла старушка.

Короче, разыграли мы с ней сценку из семейной жизни: заботливый племянник или внучок интересуется здоровьем старенькой родственницы, а та ему по простоте душевной последние новости выкладывает. Я не особо верил, что телефоны соседей на прослушке стояли, дорогостоящее это мероприятие, да и гестапо с милицией могли весь дом опросить, никто бы не сказал, что у нас с Марией Никитичной какие-нибудь общие интересы имелись. И все-таки чувствовал я себя не очень хорошо и весь разговор держал, как говорится, ушки на макушке.

Потом я сделал короткий звонок Лукашу.

— О, Пурга! — слишком заинтересованно отозвался тот. — Ну, босо-та, насмешил ты народ! Тебя все ищут, бар «Москвы» на уши поставили, в «Чужбине» два раза облавы делали. Откуда звонишь?

— Да так, — неопределенно отозвался я, — есть одно местечко на Семеновке, отсиживаюсь пока. Извини, в гости не приглашаю.

— Да я понимаю, понимаю, — горячо отозвался Лукаш. — Поэтому и не уточняю, где ты корни бросил. Может, тебе деньги нужны?

— А ты мне их что, почтовым переводом перешлешь? — поинтересовался я.

Лукаш понял, что ляпнул лишнее.

— Да я понимаю, — сказал он. — Тебе сейчас нельзя по городу болтаться. Слушай, Пурга, это правду про тебя говорят?

— А что именно?

— Ну сам знаешь, — хмыкнул Лукаш. — Про бесов…

— Брехня, — сказал я. — Ну ты сам посуди, где я, а где бесы.

— А что же тогда тебя так ищут? — неуверенно спросил мой собеседник.

— Ментам в одном деле ноги оттоптал, — объяснил я. — Кстати, Элку увидишь, привет передавай. Скажи, мол, помню.

— Как? — почти каркнул Лукаш. — А разве она не с тобой?

— А чего девочке со мной делать? — как можно естественней удивился я. — Я теперь паленый, мне срок грозит, и то в лучшем случае. Ты лучше скажи, всех трясут или через одного?

— М-м-м, — заменжевался дружок мой прекрасный, и я понял, что воспитательную работу с ним уже провели, если случай подвернется, сдаст меня Лукаш за милую душу, еще и в щеку ласково поцелует. Нет, я на него обиды не таил, если тебя гестапо за жопу возьмет, не только дружка сдашь, про родных и близких все, что знаешь, расскажешь.

— Ладно, — сказал я. — Бывай. Позже еще позвоню.

Прежде чем я выключил телефон и вытащил сим-карту, в мой адрес пришло еще одно сообщение: «Purga! Prihodi sam, wse rawno priwedut!»

Подписи не было, но и гадать даже не стоило, это Петрович обо мне трогательную заботу проявлял.

Я присел на скамеечку в сквере и осторожно огляделся.

Ничего подозрительного вокруг не было, сыскари по кустам не болтались, пеленгаторы телефонные в желтых будках по улице тоже не разъезжали, поэтому я приободрился и даже набрался нахальства — зашел в магазин «Одежда», что располагался на углу этой улицы. Особо не размышляя, я прикупил себе дешевый серый костюмчик житомирского производства, пару клетчатых ковбоек и тупорылые ботинки из грубой кожи. Элке я покупать ничего не стал, достаточно того, что я в своем прикиде такие подозрительные покупки делал, а возьмись я перебирать женское барахло, кто-нибудь из продавцов обязательно вспомнил бы о телевизионной ориентировке и запросто мог брякнуть в соответствующую службу, чтобы проверили подозрительную личность. А так обошлось, однако по пути в свою новую квартиру я дважды проверялся, выбирая проходные подъезды, а еще в одном месте прошел через стройку, но ничего подозрительного у себя за спиной не обнаружил.

И все равно, войдя в подъезд, я сразу в квартиру не пошел, а некоторое время разглядывал двор через мутное исцарапанное стекло.

Тихо было во дворе.

Глава восьмая

Не зря говорят, что понедельник — день тяжелый. С утра по телевизору выступил какой-то начальник бесов, судя по всему в великих чинах. Уж больно доспехи его сверкали, и гравировки на них выделялись, даже рога на шлеме были инкрустированы какими-то камешками, насколько позволял судить черно-белый экран. Я даже пожалел, что пожадничал и цветной не купил. Впрочем, Элка меня за это каждый день шпыняла. Не нравилось ей смотреть свои дурацкие передачи в черно-белом варианте, цвета ей хотелось, хотя и этот аппарат был очень даже приличный, цейссовский, экран семьдесят два по диагонали. И вот какая интересная картина выяснилась.

Оказывается, эти самые разноцветные шарики, что Элка и студенты собирали, действительно являлись чем-то вроде своего рода икры. Это были зародыши странных созданий, похожих на полупрозрачных медуз. И создания эти имели целью не больше не меньше, как захватить наше измерение, то есть жизненное пространство, в котором обитают люди. А сами бесы — боже упаси! — никакие не агрессоры и явились в наш мир единственно для того, чтобы отразить агрессию медуз, которых они называли астрангрелами, после чего добровольно уйдут в свой мир. Все недоразумения случились оттого, что ихними психологами неправильно было определено отношение людей к появлению бесов в нашем мире. Дескать, мировая война бушевала, агрессор, которым являлась Германия, захватывал различные страны, поэтому появление иных существ было бы воспринято негативно в любом случае. Поэтому они, значит, и появились в нашем мире как захватчики, а заодно ликвидировали центр агрессии и прекратили тем самым боевые действия.

Противники бесов, эти самые астрангрелы, воздействовали на человеческую психику, заставляя людей неадекватно реагировать на те или иные ситуации. Одним из приемов воздействия на людей было многократное усиление «эффекта толпы». Сами знаете, человек в принципе ведет себя нормально, добровольно соблюдая принципы общественного общежития. Но вот стоит собраться группе людей, превратиться в неуправляемую и нерассуждающую толпу, как картина резко меняется и человек становится способен на дикие и безрассудные поступки, которых никогда бы не допустил, если бы не оказался в толпе. Толпа, если можно так выразиться, совершенно новый вариант психологического существования человека, это новый организм, поведение которого выходит за рамки установленной нравственности и морали, и нацелено, прежде всего, на разрушение. Астрангрелы это качество развивали, и в результате человеческое общество должно было само себя похоронить, если бы не вмешательство доблестных боевых бесов. Между прочим главный бес упомянул, что эксперименты такого рода астрангрелы в нашем измерении вели давно, мол, этим вызваны европейские и русские революции, да и образование агрессивной Германии.

В заключение он призвал всех соблюдать спокойствие. Довериться его народу, который имеет опыт борьбы с астрангрелами, а обо всех появлениях медуз и зародышей немедленно сообщать в ближайшие подразделения бесов или в органы территориального управления. Сразу стало ясно, что наши начальнички у бесов на содержании.

Вся эта история мне абсолютно не нравилась, был у нее привкус вранья, только в чем оно заключалось, я никак не мог понять. Для этого надо больше знать о происходящем, но откуда знаниям взяться, если мы из квартиры почти не вылезали.

Но что бы там ни говорили по телевизору, для нас с Элкой это ничего не меняло. Мы были изгоями, вынужденными отсиживаться в глубоком подполье, как бы это ни раздражало. Возможность для отдыха у нас была, однако от этого отдыха нервы расшатывались еще больше.

Через неделю жизни, полной безделья и праздности, я начал с ума сходить.

Нет, зря психологи говорят, что ежели человеку дать все, то он обязательно безделью предаваться станет. Хотел бы я посмотреть на дурака, высказавшего такую умную мысль. Всего в доме хватало, и развлечений достаточно, и еды вдоволь — Мария Никитична мне на блошином рынке передала деньги из найденного ей тайника. Придя домой, я убедился, что старушка была относительно честна — взяла ровно двадцать пять процентов, как бы ей магистрат отстегнул за обнаружение клада. А оставшегося вполне хватало, как пишут в старинных романах, для трат и увеселений.

— Задурил ты голову старухе, — сердито сказала при встрече соседка. — Того и гляди, посадят в камеру тараканов кормить. Что ж ты натворил, Адька, если про тебя каждый день в криминальных новостях говорят? Портрет вывесили… Надо же, парик нацепил, думал, я тебя не узнаю? Да я тебя еще от самого входа приметила. Уж больно новый он у тебя, волос таким не смотрится. Ты его промой хорошенько, расчеши и на солнце как следует просуши. Волос на солнце выгорает немного, тон меняет, тогда и получается самое то. А то ведь смотришься, как новенькая рейхсхерка среди старых банкнот.

Парик пылился на подоконнике.

А мы с Элкой сидели и на тахте и играли в подкидного дурака. Счет был достойный — я проигрывал с минимальным разрывом, тоскливо размышляя при этом, что делать дальше. Идти в народные мстители было глупо, я к такой жизни не привык, да и гауляйтерство наше на Родину с большой буквы не тянет, чтобы драться за него, не жалея живота своего. В Европах мне тоже нечего делать было, да, честно говоря, и побаивался я забугорья. Там деловым людям палец в рот не клади — отхватят вместе с рукой. Поэтому продать там светоруб проблематично, всегда найдется тот, кто захочет и светоруб поиметь, и не платить за него ни пфеннига. Пристукнут меня там в какой-нибудь заштатной гостинице и похороны поручат муниципальщикам, как это всегда бывает с безродными. За деньгами мне соваться сейчас не стоило, на счета мои наверняка уже наложили арест, а без денег ты в нашем безжалостном мире обыкновенная букашка, червячок, которого может склевать каждый более сильный. Но и в нашем захолустье сидеть тоже не стоило. Рано или поздно, но привыкнешь к грозящей опасности, перестаешь ходить вперед спиной, а когда окончательно теряешь осторожность, тогда-то все неприятное и случается. Уезжать нам надо было из полного опасностей города, хотя бы куда-нибудь в село. Впрочем, и этот вариант не обнадеживал. Где легче спрятаться листу? В лесу. А человеку? А человеку легче затеряться среди людей. А в деревне каждый человек, особенно приезжий, на виду. Звякнут в фельдполицию, и ты уже на крючке. С нынешними возможностями да при хорошей связи легко выяснить, кто именно на твоей территории появился. По сути дела, и этот незамысловатый вариант ничего доброго не сулил. Было отчего загрустить.

— Надоело! — я бросил карты и подошел к окну.

За окном была привычная, обыденная жизнь, даже представить трудно было, что волею случая я оказался в стороне от основного потока.

— Может, пора? — спросила Элка, обнимая меня за плечи. — Честно говоря, мне ваш городок тоже надоел.

Вот оказались мы в тяжелом положении, и вся ее стервозность куда-то подевалась. Милая девочка стояла у меня за спиной, ничем она не напоминала суперменшу из Европейского бюро. Кривить душой не буду, такой она мне нравилась больше.

— Куда уходить, котенок? — с горечью сказал я. — Обложили, суки, куда ни кинь, везде флажки. Ну положим, за пределы города мы выберемся, а дальше?

— Так что, мы так и будем твою постель до дыр протирать? — хмыкнула она. — У меня уже и таблетки кончаются.

— Какие таблетки? — обалдел я. Ну сами знаете, о каких таблетках я подумал. И ошибся.

— Те самые, — насмешливо сказала Элка. — Чтобы детей не было. Или ты думаешь, что самое время завести ребеночка?

— Значит, придется отказаться от этого занятия, — не слишком уверенно сказал я.

— Ты это серьезно? — она хихикнула и погладила меня по спине.

Никак я к ней привыкнуть не мог. Иногда мне казалось, что она и в самом деле меня любит, а иногда — наоборот, ни в грош меня не ставит и терпит потому, что мы случайно в одной лодке оказались и грести, разумеется, придется мне. Знать бы только, куда грести. Я бы сил не пожалел, мозоли кровавые набил бы, лишь бы выплыть.

А вместо этого приходилось предпринимать рискованные походы в магазины. Риск, что рано или поздно меня кто-нибудь узнает, рос с каждым днем, но и Элку отправлять в магазин у меня духу не хватало. Ее миленькая рожица запоминалась больше, поэтому шансов на то, что ее в магазине узнают, было больше, чем у меня. А ездить приходилось на другой конец города. Расчет был самый несложный: если меня там засекут, то искать станут в первую очередь в прилегающих микрорайонах. Никто ведь и не подумает, что я за харчами мотаюсь на другой конец города. А это в свою очередь давало определенную отсрочку.

Но все равно мне наше положение не нравилось. Слишком шатким оно было. Конечно, мы с Элкой могли обратиться к священникам, благо в городе было сразу две православные церкви и один костел. Священники бесов в силу естественных причин ненавидели, от милиции и государства они сами отделились, но вот беда — гестапо среди них бредень раскинуло, некоторые священники на них не на совесть, а в силу страха работали. Попробуй откажись! И риск нарваться именно на такого священника был неоправданно высок. Эх, был бы дома дядя Гоша! У него среди священников связи были крепкие, он сам, если рассказам верить, одно время в семинарии обучался, только не окончил в силу того, что заповеди нарушал. Но друзья у него остались. Некоторые на самые высокие церковные посты пробились, могли бы помочь. Особенно католики, у которых переписка с Ватиканом велась, а почта никакому досмотру не подлежала, согласно заключенным когда-то договоренностям. Но ведь не придешь в костел, не скажешь прямо: здравствуйте, это я, истребитель бесов?

Конечно, риск был велик, но и соблазн тоже. Поэтому, как я эту мысль от себя ни гнал, все равно то и дело к ней возвращался. Церковь и в самом деле давала шанс на спасение.

Я продолжал размышлять, Элка смотрела телевизор, а между программами трижды перекрасила волосы, пытаясь найти ту краску, которая бы ее внешность изменила до неузнаваемости. Как же, изменишь ее! В любой расцветке Элка была по-прежнему угадываема.

В свои рисковые походы я вновь стал таскать светоруб. А что делать? По крайней мере, с ним, если на ментов или гестапо нарвешься, оставался шанс уйти, а без него мне выходила полная хана. Ну, не Вайсмюллер я, с дикими криками Тарзана по деревьям не уйду, а на земле меня в один момент повяжут. Светоруб давал какую-то уверенность, хотя бы своей тяжестью на поясе. И под пиджаком его не было видно.

А как оно обычно бывает? Как говаривал какой-то писатель, если в первом акте пьесы на стене висит ружье, то в последнем акте оно обязательно выстрелит. Так и у меня получилось. Только наши славные бойцы невидимого фронта здесь были ни при чем, и бесы на меня не наткнулись. Хреново Петрович работал, если в городе завелись отморозки, способные отнять у жалкого беглеца сумку с продуктами. Вернее, они ее не отняли, они только попытались это сделать. Слава Богу, что вечер уже был, а еще больше я радовался, что от магазина не слишком далеко отошел. Выплыли два фасонистых паренька, уперли в бок финарь и без лишних разговоров предложили поделиться всем, что имею. Сунуть в сумку руку было минутным делом, и тут уже блатные романтики ошизели, когда перед ними вместо зачуханного интеллигента вдруг возник боевой бес в полном облачении и со светорубом. От изумления они даже не сразу смогли двинуться с места, ноги не слушались. В общем, неизвестно кто и кого ограбил, только денег у них было мало, а ножики ихние вместе с «парабеллумом» мне вообще были без нужды. Плохо было одно: не смог я их на месте положить, рука не поднялась. Я бы вообще такого себе не позволил, только при мне была крупная сумма, терять ее было жалко — не на хлеб же с водой нам с Элкой переходить! Вот и пришлось засветиться. А это означало, что теперь их сбивчивый и живой рассказа о мужике, который в беса обратился, поползет по городу и обязательно дойдет до нужных ушей.

Они и дошли.

А еще через три дня со мной случилась невероятная история, вспоминая которую я понимал, что был на волосок от гибели, а главное — хорошо осознавал, каким он был тоненьким, этот волосок.

Виновата в этом была появившаяся в городе медуза.

Она повисла над городом — эфемерная, расплывчатая, похожая на диковинный полупрозрачный цветок. Бесы конечно же засуетились. На площадь примчалось сразу несколько коробов, началась такая кутерьма, что добром она кончиться никак не могла. Пока одни бесы пытались достать медузу, несколько рогатых блюстителей порядка, которые были чем-то вроде патрулей, принялись проверять магазин, в котором я находился. Медленно я отошел в глубину зала, но это мне вряд ли помогло, а если и помогло, то, скорее всего, лишь на время. Рано или поздно мне бы пришлось предстать перед бесами, и было у меня предчувствие, что добром такая встреча не закончится. Не знаю, как они на опознание работают, но я уже не сомневался, что меня-то они не пропустят. И твердая уверенность в том подтолкнула меня к рискованному и весьма опрометчивому шагу. Я проскользнул в служебный туалет и достал светоруб. Уже в доспехах я выбрался в зал и сразу же столкнулся с бесом, который внимательно вгляделся в меня. Ага, как же, можно подумать, что через доспехи можно что-то увидеть!

— Все нормально, — прорычал я, копируя интонацию бесов, и направился к выходу.

Может, мне мой маневр и удался бы, но тут снаружи грохнуло, и асфальт словно осыпали сухим горохом. На улице яростно завопили. Бесы выскочили со мной вместе.

Медуза была совсем низко, один короб лежал на боку, над вторым курился дымок ядовитого желто-зеленого цвета. Медуза во все стороны хлестала своими щупальцами, два беса в боевых одеяниях неподвижно лежали на газоне перед памятником Тарасу Шевченко, а остальные пытались прорубиться сквозь серебристую кисею, которой медуза отгородилась от нападения. Получалось у них это плохо, вскоре еще один бес потерял светоруб и покатился по площади, попав под хлесткий удар щупальца. Нет, я не скажу что мне бесов жалко стало, но я вдруг ощутил какую-то сопричастность к драке, которую они вели. Неуязвимость медузы раздражала. Сам от себя того не ожидая, я вдруг покатился по площади, ныряя под кисею, и одновременно выбросил лезвие светоруба на максимум. Скорее всего, медуза не ожидала нападения с этой стороны и не предполагала, что противник может пойти на такой рискованный шаг, поэтому голубое светящееся лезвие метнулось вверх, отсекая одно из щупальцев, и вонзилось в полупрозрачный бок. В полупрозрачном теле медузы что-то полыхнуло, она задрожала, кренясь в сторону деревьев за памятником, налетела на ветви, и тут опять грохнуло так, что меня снова покатило по площади. Я даже на несколько секунд потерял сознание, а когда пришел в себя, бесы, не обращая на меня внимания, торопливо собирали в длинные круглые контейнеры уже знакомые мне шарики. Похоже, они не видели ничего героического в моем поступке. Была возможность поразить врага, вот я ею и воспользовался, все правильно, так и должно было быть в их понимании. А вот шарики эти странные с точки зрения бесов представляли особую опасность, их следовало немедленно собрать, даже раньше, чем оказать помощь пострадавшим товарищам. Но именно это и дало мне возможность уползти незамеченным, освободиться в тесном дворике магазина от доспехов и уйти с площади. И слава Богу, мы в герои не рвемся, нам бы шкуру целой сберечь! Понять не мог, что заставило меня броситься в драку с медузой, я ведь о ней ничего толком не знал, даже не догадывался, что она может выкинуть. Откровенно говоря, задним числом я прекрасно осознавал, что шансов уцелеть у меня было немного, скорее всего, таких шансов вообще не было. К запоздалому ужасу примешивалось чувство удовлетворения и довольства собой.

Но от этой эйфории я избавился, едва только подошел к дому, где мы с Элкой отсиживались. Во дворе судачил любознательный народ, разглядывая выбитые окна в квартире на третьем этаже. Но я-то сразу сообразил, какая это квартира, и сердце у меня заныло от нехороших предчувствий.

— Что случилось, бабань? — поинтересовался я у старушки, сидящей на скамеечке.

— Бандитов поймали, — сказала бабулька.

— Много?

— Сколько надо, столько и поймали, — сурово сказала старушка.

— Гестапо приезжало или кто другой? — не отставал я.

— Да рази гестапо бандитов лавит? — удивилась бабка. — Они все больше за хорошими людьми охотятся, которые против властей выступают. И правильно, что выступают! Нешто это власть? Все втридорога, ты глянь, сколько масло да мясо в магазинах стоит!

— А макароны? А рис? — поддакнул я.

— Была бы помоложе, сама бы бомбы бросать пошла, — вздохнула бабка и подобревшим голосом, поскольку признала меня за своего, добавила: — Нет, милок, тут не гестапо, тут милиция приезжала. Длинный такой все командовал. Сколько задержали, не знаю, я видела, как девку выводили. Этот длинный сам ее в машину и усадил. Самая, говорит, что ни на есть опасная бестия. А я, милок, гляжу, и сомнение меня взяло. Не похожа она была на бандитку, чистый ангел.

Предчувствия меня не обманули.

Менты добрались до Элки. Почему-то мне казалось, что этим самым длинным, который здесь командовал, был Петрович.

Вот и кончилось наше спокойное житье. Пока я на площади геройствовал, бесов своей тушкой защищал, Элку забрали в кутузку, а я остался бездомным со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Самое паршивое заключалось в том, что и болтаться во дворе дома было опасно, и уйти я не мог — судьба второго светоруба, лежащего в тайнике, меня очень волновала. Да и деньги тоже лежали в тайнике, а без них проживание на нелегальном положении было проблематичным.

Глава девятая

Темнело быстро.

Небеса выглядели странно, казалось, что в раскинувшемся над головой пространстве гуляют стремительные тени. Звезды проступали на небе, словно девчачьи веснушки по весне. Я отсиживался на чердаке и слушал, как ветер играет куском оторванного жестяного листа. Лист погромыхивал, и оттого создавалось впечатление, что по крыше кто-то ползет. Согласитесь, неприятное ощущение, особенно если на тебя открыта охота!

Поколебавшись, я вставил в телефон старую «симку».

Конечно же сообщения приходили.

Во-первых, звонил Лукаш. Что он от меня хотел, я так и не понял, а уточнять у него не собирался. Во-вторых, пришло сообщение от «Крайтерорг», что мне необходимо лично явиться в представительство компании, чтобы разрешить некоторые проблемы со связью. Это, конечно, было рассчитано на дурачков, за этим явно проглядывали уши гестапо или милиции. Что они, за дурака меня держат? Конечно же являться в представительство я не собирался, и связь меня не особо интересовала, тем более что некому мне было звонить в этом городишке, обложили меня.

Заслуживало внимание сообщение от Петровича.

«Purga, machnemsj?» — предлагал он открытым текстом.

Надо сказать, что сообщение меня озадачило и в чем-то обрадовало. Озадачило оно меня тем, что сообщение свидетельствовало: Петрович действует не от ментовки, а самостоятельно. Возможно, кто-то над ним был, но явно не ментовское начальство и не гестапо. Само предложение обмена свидетельствовало о том, что Элка находится не в камере Дома заключения, откуда мне ее никогда не достать, а где-то на конспиративной квартире милиции, и квартирка эта хорошо известна Петровичу. Выходит, наш Петрович не только меня доил, но и чем-то другим занимался, не менее противоправным. Ай да капитан! А обрадовало меня сообщение тем, что второй светоруб, который я оставил в тайнике, ментами найден не был, а Элка про него милиции ничего не сказала. Все-таки метод ухоронок моего фатера себя оправдал, руки коротки оказались у наших доблестных милиционеров и мозги бараньи, хрен им в обе руки!

А с другой стороны, мне вдруг в голову пришло, что это вполне могла оказаться милицейская подляна, чтобы заставить меня войти в разгромленную квартиру. Войду я туда, а меня уже ждут не дождутся и наручниками для выразительности позвякивают. От Петровича все можно ожидать.

Звонить я ему, конечно, не стал, время к тому не пришло, а вот желание пойти в наше с Элкой тайное гнездышко сильно убавилось. Некоторое время я внимательно вглядывался в пространство за выбитыми стеклами, но ничего подозрительного не увидел. Интересно, а зачем они стекла били? Элка им, скорее всего, сопротивления не оказывала, в квартиру они ворвались через дверь и без опаски, наверняка знали, что меня дома нет, иначе бы поостереглись двух светорубов, с которыми их пистолетики для меня были совершенно безопасны. Я немного подумал об этом и пришел к выводу, что стекла менты били по своей всегдашней привычке, когда они вламывались куда-нибудь, всегда оставляли после себя горы мусора и побитых для острастки людей.

Можно было, конечно, найти какого-нибудь паренька и попросить его заглянуть в квартиру. Но тут тоже было несколько возможных неприятных вариантов. Можно было наткнуться на переодетого мента или загодя оставленного стукачка, а главное — ну заглянул бы паренек в квартиру, а там милицейская засада. Ему бы такой инструктаж дали, что я бы и не понял ничего. Нет, в квартиру мне предстояло лезть самому, соблюдая все меры предосторожности.

А потом, выручив второй светоруб, я мог связаться с Петровичем, поторговаться с ним и попробовать выручить Элку. Не хотелось мне ее оставлять в чьих-то поганых руках. Честно говоря, за последние дни я к ней привык, даже больше чем привык, поэтому и тревожился, поэтому и гадал, что с ней и как ее вытащить. Мой фатер в этой ситуации конечно же взял бы руки в ноги и подался в бега. Он меня всегда учил: «Адик, запомни, покойник — это человек, не способный к дальнейшим активным действиям. Хочешь что-то сделать, постарайся остаться в живых. В любых кризисных ситуациях, как говаривал вождь мирового пролетариата, это архиважнейшая задача!» Не знаю, кто он такой, этот вождь мирового пролетариата, мне это до лампочки, но в чем-то папаня был прав. В жизни обычно выигрывает тот, кто переживает своего противника.

Второй светоруб мне не слишком был нужен, но и оставлять его в квартире не хотелось. Слишком красивая и мощная вещица, не хотелось ее бросать на произвол судьбы. Кто знает, в какие руки машинка может попасть, лучше уж мне, чем какому-нибудь психу, который со светорубом такого натворит, что потом не один день расхлебывать придется. Себя-то я считал человеком уравновешенным, способным удержаться от необдуманных поступков. Я так подумал и едва не вспыхнул от стыда. Как же, уравновешенный, а кто тогда кинулся сегодня на медузу и едва под ее щупальце не попал?

И тут же мои мысли переключились на бесов и медуз. Ясно было, что между ними идет яростная война, в которой обе стороны себя не жалеют. Но бесы-то хоть разумны, а вот что собой представляют медузы, я толком не знал. В детстве мне пришлось как-то прочитать одну книжонку, там на полюсах марсиане обосновались и готовились захватить Землю. Но тут и ежу было понятно, что бесы эти и медузы не с Марса к нам прилетели, проскользнули в какую-то щелку из другого измерения. А собственно, из чего я сделал такой вывод? Так мне говорили все это время? А где гарантии, что все сказанное правда? Может, на самом деле бесы именно с Марса, а медузы эти с Юпитера или Сатурна. Идет между ними война, а главный приз в ней — наша матушка-Земля.

Положа руку на штаны, бесы мне нравились больше. И на людей они чем-то походили. Ну подумаешь, кости носа и подбородка срослись, ну подумаешь, морды у них лошадиные. Зато они разговаривать могли, характер почти человеческий имели…

Тут я вспомнил, как бесы совсем недавно на Мясницкой толпу людей вырубали, и мне стало стыдно. Впрочем, медузы ничем не лучше были, вон они как с бесами расправлялись сегодня на площади, смотреть страшно было! «А с людьми? — спросил меня внутренний голос. — Ты хоть раз видел, как они расправляются с людьми?» Нет, этого я не видел, я вообще медуз два раза видел, один раз, когда в баре сидел, а второй раз, когда в этот дурацкий поединок с ней ввязался.

Тут я разозлился. Какое дело мне до бесов и медуз? И те, и другие — пришельцы, которых надо гнать к чертовой матери, пока они людей с лица земли не стерли. Наш это мир, а не их! Хотя что бы изменилось? Папашка рассказывал, что до Лихолетья у нас тоже оккупация была, только вестерами. Радостей мало, под Киевом, по рассказам, евреев расстреливали, пленных солдат из восточников голодом морили, а уж бомбили как — иной раз на весь город целого дома не оставалось. Оно и хорошо, что под Сталинградом вестерам по сопатке дали, а тут ее и вторжение бесов началось. Иначе и представить себе трудно, чем бы все закончилось! Фатер мой не раз говорил: «Адька, самый страшный хищник на Земле — человек. Ему никто в подметки не годится. Только он убивает из удовольствия, остальные это делают только по необходимости. Человек азартен — в этом самом азарте он вообще над собой контроль теряет, на кон в игре может поставить жену, семью, даже человеческую жизнь, чтобы отыграться. В таком состоянии с человеком общаться смертельно опасно, зарежет, даже не за две копейки, а за понюх табаку!» Все папашка правильно понимал, одного не сообразил, что за серьезные деньги взорвать могут. А может, и понимал, только увернуться не успел.

Пока я обо всем таком размышлял, на дворе стало совсем темно, люди потихонечку разошлись, и стало на дворе, как на кладбище, — спокойно и тихо. И чем спокойнее и тише становилось во дворе, тем меньше мне хотелось идти в квартиру. Покойный папа не раз мне говорил: «Сынок, делай то, что тебе хочется. Если душа противится — не делай, обязательно влипнешь в неприятность».

Я вглядывался в темные провалы окон и все жалел, что нет у меня бинокля. Бинокль бы мне здорово помог. Но не было у меня бинокля! А так, простым глазом, ничего особенного в квартире не было видно, никаких теней, никаких движений, одним словом, ничего, что свидетельствовало бы о возможной засаде.

Я спустился по лестнице, пересек пустынный двор и тронул дверь подъезда. Не иначе мне мой ангел-хранитель ворожил. Я уже готов был шагнуть в подъезд, когда небо над домом высветилось. Невольно я посмотрел наверх и замер от неожиданности — над квадратным периметром двора висела уже знакомая мне медуза с голубоватыми полупрозрачными щупальцами, по которым тягуче и ртутно падали во двор светящиеся капли. И звуки слышались, словно крупные капли дождя разбивались о землю. Оцепенение мое длилось недолго. Я быстро пришел в себя и юркнул в соседний подъезд. Вовремя я это сделал — из моего подъезда с воплями выскочили насколько бесов в боевом облачении со светорубами наготове. Они закружились по двору, пытаясь достать медузу, а я хладнокровно наблюдал за их схваткой и прикидывал, как мне лучше уйти. Несомненно, бесы ждали меня, но появление медузы спутало им все карты. Ну терпеть они медуз не могли! Эта их ненависть давала мне возможность уйти незамеченным, надо только было выбрать подходящий момент. И тут я сообразил, что у меня появилась возможность попасть в квартиру.

Держась стенки, я проскользнул в свой подъезд, стараясь не топать, поднялся по лестнице. Дверь в квартиру была широко распахнута, как ее только бесы с петель не сняли!

В квартире было темно, под ногами что-то противно похрустывало, но я и без света прекрасно обошелся. Встав на ванну, я потянул решетку на себя и почувствовал в руках приятную тяжесть сумки. Извлечь ее из вентиляционного отверстия было минутным делом. Первым делом я достал из сумки деньги и сунул их во внутренний карман сумки. Пухлая пачка денег сразу же придала мне уверенности в будущем. В боковой карман легла тяжелая рукоять светоруба.

Потом я прошел в зал, сунул в сумку пару байковых одеял, которые валялись на диване.

Можно было уходить.

Однако спускаться по лестнице я не стал. Наоборот, я пошел наверх. Зря я, что ли, квартирку себе присматривал? Я еще при первых осмотрах все изучил. Поднявшись на чердак, я прошелся по мягко пружинящему утеплителю до люка, который вел в крайний подъезд, спустился по лестнице и прильнул к грязному мутному стеклу. Бесам из засады пришла помощь — несколько коробов с тяжелым гудением кружили вокруг медузы. Медуза лихорадочно отбивалась щупальцами и испускала оранжевое свечение, которое облачно кружилось вокруг нее. Не знаю, что это было — излучение или газ, но один из коробов совершил неудачный маневр и врезался прямо в это облако. Последствия столкновения оказались для бесов печальными — короб покрылся трещинами и рухнул во двор. Вот теперь началась самая настоящая сумятица. Во дворе мелькали стремительные тени, кто-то зычно и хрипло выкрикивал слова команд, сверкали светорубы, слышались сдавленные стоны раненых и призывы о помощи. Первый раз я слышал, чтобы раненые бесы просили о помощи! Но вся эта суматоха была мне на руку. Вдоль стены я добрался до арки, которая вела со двора на улицу, огляделся и, не заметив ничего подозрительного или опасного для себя, пересек улицу, оказавшись в сквере, где меня выручали деревья и кустарники, которыми в свое время муниципалитет позаботился озеленить город.

Теперь можно было подумать и о ночлеге.

Но прежде следовало решить еще один вопрос. Поколебавшись, я вставил в телефон старую «симку» и набрал номер.

— А-а, Пурга, — словно и не удивившись моему звонку, сказал Петрович. — Сдаваться решил? Так не советую, сам знаешь, что с тобой бесы сделают. Про гестапо я уже и не говорю, для них ты враг номер один, злостный нарушитель государственности. Вывернут, как варежку.

— Элка где? — спросил я.

— Где-где, — Петрович говорил медленно, и я не сомневался, что сейчас он дает отмашку своим спецам, чтобы выяснили, где я и откуда звоню. Дурачок, быстро такие вещи не делаются, это мне специалисты из «Крайтерорг» на пальцах объясняли. Но поспешать, разумеется, стоило.

— У меня она, — признался Петрович. — В надежном месте, конечно. А у тебя, Пурга, губа не дура, цыпочка волнений стоит. Ты ее как — за деньги драл или по любви?

Конечно же я понимал, что он специально со мной так говорил, хотел из равновесия вывести. Чтобы я напылил, наговорил ответно разных обидных слов, а в горячке о времени забыл. Молодец капитан, но ведь и мы не пальцем деланы!

— Это хорошо, — сказал я. — Вы о ней заботиться должны, господин капитан, не дай бог с ее головы волос упадет, вы ведь за это очком своим ответите! Порву, как Тузик кошку!

— Да ну? — удивился Петрович. — Храбрым ты стал, Пурга, до невозможности. Но это даже хорошо, что ты за свой бабец так переживаешь, больше шансов, что мы с тобой полюбовно договоримся. Как? Договоримся?

— Жизнь покажет, — сказал я. — Вы, Петрович, своих технарей не напрягайте. Я вам потом еще позвоню, как время будет. Лады?

— Умный ты слишком, — злобно ухмыльнулся в трубку Петрович. — Только куда ты денешься, Пурга, лучше сам ко мне приходи, тогда и потолковать можно будет без лишних свидетелей. Нам ведь есть о чем поговорить, как ты считаешь?

— Пока, — сказал я и отключился.

Это ты, Петрович, правильно заметил, нам с тобой есть о чем поговорить. У нас с тобой не одна тема для разговоров. И откладывать этот разговор я не собирался. До восьми он на работе побудет, надо ему перед начальственным взором засветиться, чтобы все знали, как горит он на работе, здоровья своего не бережет. А потом он обязательно домой пойдет. А куда ему деваться, он человек семейный, его жена не поймет, если он домой приходить не станет. В свое время любопытно мне было, где мой дояр поживает, ведь никогда не знаешь, какая информация тебе в жизни пригодится, а какая пустышкой пройдет. Вот и прогулялся я за Петровичем, квартирку его вычислил, на жену посмотрел, ничего, справная у него жинка, не для капитана милиции. Тут у меня мысль одна мелькнула. А и в самом деле, чего проще — жену капитана забрать, вот и обменяемся — баба на бабу. Но эту мысль я тут же отбросил. Какой-нибудь уркаган на этой идее сразу бы застолбился, но мне противно в наши разборки посторонних людей втягивать. В конце концов, она же не виновата, что за этого красноперого козла замуж вышла!

На подземку я не решился, как, впрочем, и такси поостерегся брать, хотя от прежнего вида у меня давно ничего не осталось — парик мне какую-то старомодную интеллигентность придавал, да и одет я был соответствующе — курточка легкая, фуфаечка серая под горло, такие же летние брюки и легкие туфли фабрики братьев Кращенко, бывшей имени Петлюры, бывшей имени Смолича. И легкая бородка мою физиономию здорово меняла, из зеркала на меня абрек какой-то южный смотрел. Но ведь не зря говорят — береженого Бог бережет.

Времени у меня оставалось в обрез, только вещички на новом месте оставить, благо располагалось оно рядышком с домом моего любимого капитана.

Оглядевшись по сторонам, я направился на кладбище.

А чего вы хотели? Самое надежное место, там обычно в последнюю очередь начинают искать. Кто поверит, что вы в полном здравии и уме добровольно отправитесь на кладбище? А между тем там немало прекрасных уголков, где можно отсидеться. У нас довольно большая армянская колония до Лихолетья проживала. Когда немец напал, многие армяне подались на историческую родину, подальше от оккупантов, а могилы их предков остались. И какие могилы… Осталась куча склепов, обставленных мебелью, в некоторых даже винные погребки были, чтоб, значит, не тащить на кладбище лишнее. Пришел, присел и выпил. Вроде тебе покойник налил, чтобы выпил ты за его благополучное пребывание в загробном мире. С началом Лихолетья разная шушера погребки почистила, но для меня это не было главным, лишь бы переночевать без опаски. А на кладбище такая возможность имелась.

Кладбище было старым, густо поросло акациями и сиренью. В сумерках кресты выглядели загадочно и даже таинственно. Склеп купца первой гильдии Демиренчана был обширен, и в нем гуляло полузадушенное гранитными стенами эхо. Скамейки и стол были на месте, гроб самого Демиренчана был опущен на два метра ниже пола, поэтому в склепе даже запаха тлена не чувствовалась. Пылью пахло и землей.

Я осмотрелся и остался доволен. Главное, склеп изнутри закрывался на задвижку. На кой черт это родственникам понадобилось, не знаю, но меня лично существование засова вполне устраивало.

С разгромленной и покинутой квартиры я не забыл навесной замок, что лежал на столике в прихожей, поэтому, покинув место успокоения купеческого праха, аккуратно запер дверь на замок. Не для того, конечно, чтобы покойник не сбежал, а исключительно из опасения, что место за время моего отсутствия может кто-то занять.

К тому времени сумерки уже легли на улицы. Следовало спешить, чтобы не опоздать на любовное свидание с капитаном Петровичем. Целоваться мы с ним наверняка не станем, а вот поговорить и обсудить насущные проблемы, было просто необходимо. И в первую очередь меня интересовали два вопроса: кто же заставил капитана пойти на мирные переговоры со мной и — самое главное — где Элка?

Ответить на эти вопросы мог только капитан.

Глава десятая

Петрович выбрался из своей старенькой черной «эмки» и наклонился, чтобы закрыть дверь на ключ. При свете звезд мелькнули его погоны со звездочками. Тут я его и достал — шагнул вперед и ткнул рукоятью светоруба, не вынимая лезвия и установив заранее среднюю мощность.

Тряхнуло капитана здорово, он даже глаза закатил. Смотреть на вывернутые белки глаз было жутковато, но я пихнул капитана на сиденье и сам забрался на водительское место. У папашки моего было несколько машин, водить я начал едва ли не в грудном возрасте, поэтому я уверенно вывел «эмку» со двора, проехал до лесопарка, темнеющего неподалеку, погасил фары, включил внутренний свет и стал ждать, когда капитан очнется.

Ждать пришлось довольно долго, шок оказался изрядным.

Наконец ресницы капитана дрогнули, но открывать глаза Петрович не торопился. Профессионал! Решил сначала сообразить что к чему. Но я ему такой возможности не дал, тронул за плечо:

— Поговорим, Петрович?

Злости у него в глазах было на десятерых. Он бы меня голыми руками разорвал, представься ему такая возможность. Лицо его смутно белело при тусклом освещении, но глаза выделялись отчетливо, морщинки вокруг них стали резче, я почти отчетливо ощущал, как капитан шевелит мозгами, пытаясь выбрать линию поведения.

— Я это, Петрович, я.

— Пурга, собственной персоной! — сказал капитан. — Сдаваться пришел?

Он еще шутил, козел красноперый!

— Ага, — сказал я. — Уже и наручники на себя надел. Вы ведь наручники на работе забыли?

Он по мере сил постарался устроиться на сиденье удобнее.

— Чего тебе?

— Где Элка? — спросил я.

Петрович хмыкнул.

— Похоже, Пурга, ты на нее крепко запал.

Я чуть выдвинул лезвие светоруба.

— Петрович, вы со мной не шутите. Я ведь могу вас этой штукой на куски порубить прямо в машине. А потом позвоню в вашу дежурку и скажу, что так и было.

— Глупо, — кряхтя от боли, отозвался капитан. — Глупо и неумно. Чего ты этим добьешься?

— Душу отведу, — признался я.

И понял, что не соврал. Уж больно много он мне неприятностей доставил, а если еще учесть сумму, которую я ему за время нашего сотрудничества отстегнул…

— Понимаете, Петрович, — душевно сказал я, — времени у меня мало. Но вдумайтесь, я на крайние меры не пошел, а мог бы вашу жену из дома вытащить. У вас вроде ведь и спиногрыз есть уже?

Тут капитана проняло. Он заворочался на сиденье, ненавистно уставился на меня и глухо сказал:

— Только тронь, падла! Зубами рвать буду!

— Нервные вы, господин капитан, — отметил я. — А ведь это мне в таком состоянии пребывать надо. Я ваших не тронул, это вы у меня Элку увели и теперь собираетесь ее вроде разменной монеты в нашем торге пустить. А я торговаться не хочу. Короче, где она?

— Ага, как же, — пробормотал капитан. — Я тебе скажу, а ты меня тут же и кончишь.

— Стоило бы, — признался я. — И честно говоря, руки горят. Но ладно уж, живите. Я мараться не стану. Но вы не радуйтесь. Вам долго жить не дадут, когда-нибудь воры обязательно кончат.

— Это почему же? — напрягся Петрович.

— А они, понимаешь, честных ментов уважают. А вы вроде сразу по обе стороны баррикад встать хотите. В раскорячку долго не простоишь — или свои посадят, или чужие кончат. Впрочем, чего я с вами воспитательную беседу веду? Я ответа на вопрос жду.

— Одному тебе ее оттуда не достать, — после некоторой паузы сказал капитан. — Ты же не Илья Муромец, да и глаз у тебя на затылке нет.

— А с вами, значит, вытащу?

— Дурак ты, Пурга, — с явным сожалением в голосе сказал мент. — Если бы ты только понимал, во что ввязываешься. Ты хоть знаешь, кто она, эта твоя Элка?

— Не волнуйтесь, знаю, — успокоил я и неизвестно для чего похвастал: — Сама рассказала.

— Она? — удивился капитан. — Сама рассказала?

Он помолчал, а затем предложил:

— Знаешь, гаси-ка ты в машине свет, давай прогуляемся по аллее парка и поговорим. Вижу, что самое время для разговора у нас с тобой приспело.

— Надо мне с вами базары вести! — возразил я. — И место для прогулок вы выбрали удобное, шмыгнете в кусты, я вас по всему городу разыскивать буду?

— Ну зачем же по всему городу, — рассудительно сказал Петрович. — Достаточно будет к нам в отдел заглянуть, там и найдешь. Только ты не бойся, у меня резона нет от тебя бегать. Знаешь, я даже обрадовался, когда тебя увидел. Весь вечер голову ломал, как тебя выманить, и видишь — угадал. Крепко ты на девочку запал. Правда, я тебя по утряночке ждал, тут, признаюсь, крепко промахнулся.

Вот тут уже я задумался. Гулять с ним по темному парку у меня желания не было, а с другой стороны, капитан был прав — поговорить нам следовало, вопросов к нему у меня достаточно накопилось. Пока я размышлял да прикидывал, Петрович снова что-то надумал.

— Ладно, — покладисто сказал он. — Хочешь Элку свою? Я разве против? Поехали, заберешь ее.

Я завел машину.

— Петрович, — сказал я. — Вы только одно учтите, пальчик у меня на кнопочке будет лежать. Если что, мало никому не покажется. Порублю на салат.

Капитан погладил голову.

— Понял, не дурак, — мрачно сказал он. — Слушай, Пурга, а того беса в парке ты сам уделал или тебе помогал кто-то?

— Сам, — сказал я. А чего темнить? — В честном поединке.

— Не догадался я про тебя, — вздохнул мой собеседник. — Вернее, догадался, но не сразу.

— И фехтованием я два года занимался, — неизвестно зачем сказал я.

— И это я уже знаю, — кивнул капитан, глядя на дорогу перед собой. — Пурга, мне светорубы нужны. Мне они очень нужны.

— Это понятно, — кивнул я, держа милиционера краем глаза в поле зрения. — Кого представляете, Петрович? На кого работаете?

— На человечество, — глухо сказал капитан.

— Человечество большое, — возразил я. — Меня интересует, кто вам деньги платит?

— А ты не можешь представить, что я это делал не за деньги? — взъерошился капитан.

— Ага, — сказал я. — За машинками вы охотились бескорыстно, из любви к искусству, а жили на зарплату. И еще на то, что я вам платил и такие же, как я.

Краем глаз я видел лицо капитана, которое время от времени высвечивали редкие уличные фонари. По скулам Петровича гуляли желваки, глаза были прикрыты, он опять что-то прикидывал. Волчара! Такому доверять, только пальцы терять.

— Значит, не договоримся? — спросил он.

— Мне эти штуки самому нравятся, — отрезал я. — Вы ведь не говорите, для кого стараетесь. Может, мне эти люди неприятны, а? Может такое быть?

На перекрестке я тормознул.

— Куда дальше?

— На Грушевую балку, — сказал капитан. — Там покажу. — И без паузы добавил: — Ты вестеров любишь?

— Я же не извращенец!

— А о том, что у нас до немецкого вторжения было, знаешь? — спросил он.

Так-так-так, похоже, из интересов Петровича торчали уши товарища Жданова! Про Советскую Россию мне фатер много рассказывал, про репрессии довоенные, про товарища Сталина, который возражений не терпел, про лесоповалы в Сибири, про процессы троцкистов — папашка со многими из них сидел, нормальные люди, только видели все немного иначе, чем большинство. Сам я родился гораздо позднее, когда уже русские за Волгу отошли и там образовался Сибирский Союз Свободных Республик. Вот про него я ничего достоверного не знал, только то, что в газетах писали. Но разве нормальный человек может газетам верить? И все-таки… Ай да Петрович! Вот этого я от него не ожидал.

— Товарищу Жданову я тоже не верю, — сказал я.

— Дурак, — грустно сказал Петрович. — Засрали тебе мозги, живешь чужим багажом. Да ладно, что с тебя взять, время пройдет, сам все поймешь. Мы сейчас ничьи, понял? В Европе на нашу территорию рот раз-зевают, Бесы резвятся, теперь еще вот медузы появились. Вот и думай, на чьей стороне выступать. Бесы останутся — захватчики, от них ничего хорошего ждать не приходится, медузы верх возьмут — так они нам вообще чужие, люди их никогда не поймут и не примут. С запада волна прикатится, будем снова жить как при Гитлере. Ты этого не видел, а я так скажу — ничего хорошего от вестеров ждать не приходится. Вот и думай, какому Богу молиться.

— Но не Жданова же с цветами встречать, — возразил я. — От Сибирского Союза тоже ничего доброго ждать не приходится. Намерзлись они там, как придут, начнут потихоньку сюда переселяться, а мы на их место. По мне, они все на одну гребенку. Лично я за Свободные территории!

— Свободные от кого? — тихо спросил Петрович. — От людей? Ты же знаешь, что на Мясницкой творилось! А такое, ты уж мне верь, не только у нас происходит.

Он тяжело вздохнул, махнул рукой и сказал:

— Тормози вон у того дома. Приехали, господин Дон-Кихот!

Дом был обычный, одноэтажный и на два хозяина, но с одними воротами.

— Пойдем? — спросил Петрович.

Злости или напряженности я в его голосе не слышал, но идти в дом мне категорически не хотелось.

— Звони, — сказал я. — У вас ведь обязательно связь существует с теми, кто в доме. Пусть они Элку к машине выведут.

— Нет, — сказал Петрович. — Ты не Дон-Кихот, ты — Санчо Панса.

— Это почему же? — удивился я.

— Предусмотрительный очень, — объяснил мой невольный попутчик. — Не боишься, что в карман полезу?

Я сжал рукоять и коснулся кнопки. Бронированные доспехи сомкнулись вокруг моего тела. Превращение мелкого торгаша Пурги в боевого беса произвело на капитана впечатление. На мгновение он застыл, весь напрягся, лицо его заострилось, но тут же Петрович взял себя в руки и расслабился.

— Лихо, — сказал он. — Впечатляет. Выходит, ты бесов в натуре видел. Ну, без доспехов?

— Видел, — кивнул рогатой головой я.

Голос из-под забрала звучал глухо.

— И какие они? — жадно поинтересовался капитан. — На кого похожи?

— На нас с тобой, — прямо ответил я. — Только морды лошадиные!

— Ты доспехи-то сними, — посоветовал Петрович. — Ну сам прикинь, выведут мои люди твою девку, заглянут в машину, а там я с бесом сижу. Они же ее тут же кончат. А как же! Носительница государственных секретов. И меня в предатели запишут!

Жаль, что мне тогда было не до анализа его слов! От доспехов я освободился, но руку на кнопке продолжал держать.

— Звони!

Капитан полез в карман пиджака. Я, конечно, напрягся чуть, кто знает, какие фокусы может выкинуть человек, которого заставляют поступать помимо его воли! Но капитан достал телефон и принялся неторопливо набирать номер. Лицо у него было спокойным, я бы сказал — смирившимся. Понял человек, что вчистую проигрывает, вот и принял устраивающее его самого решение.

Петрович приложил телефон к уху, дождался ответа.

— Это Кум, — сказал он. — Я на улице, в машине. Девочку приведи!

Видимо, ему возразили, капитан раздраженно дернул щекой.

— Валет, — сказал он. — Это ведь совсем не твое дело. Твое дело выполнять, что тебе говорят. Разбуди! Нет, к машине провожать не надо, доведешь ее до ворот, покажешь машину, и все.

Услышав, что собеседника Петровича зовут Валетом, я немного насторожился. Знал я одного с такой кличкой, бывший доктор исторических наук и писатель из Харькова стал первоклассным каталой. Про него даже шутили, что Альбертик может Господа Бога до «котлов» опустить. Если учесть, что «котлами» на блатном жаргоне называют часы, шутка и в самом деле звучала неплохо. Такие люди дураками не бывают, поэтому я уже не сомневался, что капитан известным только ему способом проинформировал Валета, что приехал не один и не по своей воле. Эти соображения с некоторой ноткой соболезнования я и высказал Петровичу.

— Молодец, — неопределенно сказал он. — Быстро въезжаешь. Но ты не волнуйся, я же себе не враг, я еще сегодня домой вернуться хочу, ждут меня там.

На последних словах голос его едва дрогнул, и я понял, что капитан не врет. Он и в самом деле не хотел рисковать. Вот только товарищи его, что обитали в доме, поймут ли они Петровича или станут действовать на свой страх и риск? Этого я пока не знал.

Когда заскрипела калитка и в освещенном ее проеме показалась легкая фигурка Элки, у меня даже сердце зашлось. Я с радостью заметил, что она в спортивном костюме и кедах. Молодец девочка, по-походному оделась! Она постояла немного, привыкая к темноте на улице и внимательно выслушивая невидимого собеседника, дающего ей последние указания, потом посмотрела на машину и, кивнув головой, двинулась по направлению к «эмке». Заглянув в боковое стекло на дверце, она увидела меня, и на лице ее появилось выражение растерянности и радости. Меня она здесь и в это время увидеть не ожидала. Потом она заглянула чуть дальше, увидела капитана и, похоже, растерялась.

— Ну? — скрипучим неприятным голосом сказал капитан. — Лезь в машину. Не видишь, принц на белом коне приехал выручать.

Элка сдавленно ахнула и полезла в машину.

Едва она села, я тронул «эмку». Чем-то не нравилась мне вся эта ситуация. Какой-то фальшью от нее несло. Но думать и просчитывать ситуацию времени не хватало. Спешить следовало, спешить!

Добравшись до парка, я остановил машину и выбрался наружу. Было прохладно.

— Вылезай, — сказал я Элке. — Товарищу капитану некогда, его семья ждет.

— До свиданья, Пурга, — вежливо сказал Петрович. И немного нажал: — До скорого свиданья!

Это он меня попугал немного, чтобы жизнь сахаром не казалось. Только я на его слова внимания не обратил. Не до того мне было — едва темнота окутала нас, Элка повисла у меня на шее, покрыла лицо жаркими короткими поцелуями.

— Не бросил, — восторженно сказала она. — Адик! Все как в кино было! Я прямо обалдела. Как ты сумел? Слушай, ты прямо рыцарь!

Дался им этот самый рыцарь на белом коне!

— Пошли, — сказал я, с некоторым сожалением выдираясь из ее рук. — Нам еще на ночлег устроиться надо!

Слава Богу, замок оказался на месте. Пока я отпирал его, Элка поминутно ойкала, озиралась по сторонам, словом вела себя как обычная женщина, которую ночью приволокли на кладбище. Но ее к обычным женщинам было трудно отнести, у нее выучка Европейского бюро имелась, поэтому я понимал, что она переигрывает. Только понять не мог — для чего?

При свете фонарика она растерянно оглядела склеп, засохшие цветы в длинных высоких вазах, некоторое время вглядывалась в написанный маслом портрет купца, потом нерешительно повернулась ко мне.

— Слушай, мы что, ночевать здесь будем?

— А ты знаешь более спокойное место? — поинтересовался я.

— Нет, но все-таки… Блин, Адик, я никогда еще не спала рядом с покойниками. Я их боюсь!

Я посветил фонариком, и свет выхватил из тьмы белое пятно ее лица.

— А чего нас бояться? — нарочито прогнусил я.

Элка ойкнула и бросилась в мои объятия. Нет, она явно переигрывала, только я не мог понять — зачем? Вопрос этот точно заноза мучил меня. Вроде и не больно, а покоя не дает.

Неторопливо я постелил на столе захваченные из квартиры одеяла, снял куртку, свернул ее и положил в качестве подушки. Вытянулся на столе.

— Иди сюда, — сказал я.

Элка осторожно присела рядом. Обстановка ее явно угнетала. Меня тоже, но я старался не показывать виду. Главное — вести себя естественно, мол, подумаешь, на кладбище я никогда не спал. Однако мне было не по себе, казалось, что купец Демиренчан смотрит на меня со стены. Не портрет, а именно сам купец, которому не нравится неожиданное соседство.

— Рассказывай, — сказал я, чувствуя, как ее теплая щека касается моего плеча.

Ничего интересного она мне не рассказала. Почти ничего.

Где-то около двух в квартиру ворвался Петрович с двумя мордоворотами. Дверь Элка не открывала, ее просто снесли с петель. Для пущего эффекта бросили шумовую гранату. Чтобы зеваки на грохот собрались. Посадили Элку в машину, но еще отъехать не успели, как во дворе появился короб и бесы со светорубами наизготовку бросились в ту же квартиру. Петрович объясняться с бесами не стал, а просто приказал уезжать. Что там во дворе происходило, Элка не видела. Ее привезли на какую-то квартиру. Предварительно завязав глаза, обыскали довольно бесцеремонно, отобрали сумочку и посадили в зале «Хорошо, что телевизор работал, скучать не пришлось, — доверительно сказала подруга. — Но глаза у них, Адька! Я думала, что они меня прямо при капитане на полу разложат. Уж не знаю, что он им сказал, только они меня не трогали, даже немецким эрзац-кофе напоили. Пойло несусветное!»

Потом она улеглась на мою руку и задремала.

Ко мне сон не шел, я все пытался проанализировать произошедшее за день, но ничего не получалось. То ли я что-то упускал, то ли деталей не хватало, только головоломка не складывалась. Смущало то, что капитан слишком легко выпустил Элку из своих лап. С одной стороны, что ему еще оставалось делать? Я же ясно ему намекнул о своих возможностях. А с другой стороны, он приехал за ней перед бесами. Бесы могли получить информацию от гестапо, сами они разведкой среди людей не располагали. Но гестапо не торопилось на место происшествия. Следовательно, им заложили меня, а они не горели желанием попасть под удары светорубов. Тогда выходило, что Петрович получил информацию об Элке из собственных источников. И точно знал, что меня в квартире не будет. То, что он приехал перед бесами, было простой случайностью. Иначе он не рискнул бы нагрянуть в квартиру втроем. Из этого вытекало, что заложить меня мог только кто-то из жильцов дома. Вполне вероятен был такой вариант: капитану доложили о подозрительной квартирке, жильцы которой ни с кем не знакомятся, квартиру покидают лишь при необходимости и вообще ведут себя странно. Капитан все сложил вместе. Послал какого-то своего стукачка, а может, и лично проверил сигнал, засек меня, и дальше все было делом техники. А почему Элка вышла из дома и покорно пошла к машине? Могла ведь попытаться сбежать? Или испугалась? Скорее всего, она испугалась. И это понятно: ну куда бы она делась на пустой улице, если ее охраняли мордовороты, которым догнать ее раз плюнуть? И мне она обрадовалась искренне. Вот только на кладбище она немного переиграла, не слишком естественно себя вела. Вернее, слишком естественно для женщины, но не для специально обученного агента. А может, я все это напридумывал? Ах, Эллочка, Эллочка, кто ты? На кого ты работаешь?

В склепе пахло землей и чем-то еще, чему не было названия. Фонарик я погасил, поэтому ощущение было такое, что темнота вокруг стола шевелится, кто-то медленно проступает из темноты, готовый схватить меня за голову, и от этого было не по себе. Лишь усилием воли я заставлял себя дремать. Некому было нападать на нас здесь. Дверь я закрыл изнутри на засов, а покойники — существа бесплотные и смирные.

Я уже погружался в темноту, когда почувствовал, что кто-то тянет куртку у меня из-под головы. Я резко сел.

— Ты чего? — сонно спросила Элка и пожаловалась: — Весь затылок отлежала!

— А ты ко мне на грудь ложись, — посоветовал я. — Она мягкая.

— Твоими ребрами гвозди можно забивать, — все тем же сонным голосом сказала подруга. — Слушай, Адька, мы же не будем здесь долго жить? Я уже покойником провоняла, словно в гробу лежала.

— Не будем, — успокоил ее я.

И это было чистой правдой. В конце концов, не вурдалаки же мы, не упыри, долго нам на кладбище не продержаться. И приткнуться больше негде было. А это значило, что из города нам надо все-таки уходить.

Глава одиннадцатая

Выбраться из города оказалось неожиданно легко.

Мы уходили пешком, может, это и решило дело. По крайней мере, стационарный пост милиции мы обошли спокойно, как и короб с бесами, неутомимо пыливший по грейдеру. Карту области я купил в магазине Шлейфмана, только у него торговали подобной ерундой. Карта, разумеется, была довольно приблизительная, но нам и такая подходила. Долго выбирать направление не пришлось. Петрович, конечно, будет считать, что мы еще прячемся в городе, в крайнем случае направимся на запад, о моем отношении к Сибирскому Союзу он знал. Поэтому мы и двинулись в направлении Ростовской области. Я как рассуждал: на все поселки бесов не хватит, им бы города оседлать, поэтому встречи с ними я не особенно опасался. Гестапо в селах тоже не было, разве только редкие полицейские стационары. Крестьянство любую власть недолюбливало. Да и чего мне их бояться с моим-то снаряжением!

— Адька, ты садист, — ныла Элка. — Что, машину нельзя было раздобыть? На худой конец я на мотоцикл или велосипед согласна! И потом, куда мы идем? Ты сам-то знаешь?

Сам я этого пока еще не знал. У меня желание было убраться подальше от города. Трудно ведь жить в подвешенном состоянии, неопределенность угнетает. А движение рождало ощущение достижения цели. До деревни Липовка по карте было двенадцать километров, но мне показалось, все сорок. Когда появились среди зелени садов белые хатки, мы совсем уже языки повываливали от усталости. Проселочная дорога шла вокруг лесополосы. В ней мы и сделали остановку перед деревней, чтобы в себя прийти и отдышаться немного.

— Вся взопрела, — грустно сказала Элка, вытягивая ноги в кедах.

Хорошо, что она именно их напялила, когда ее из дома выводили. Словно чувствовала, что нам с ней предстоит дальняя дорога.

— Ну, и куда мы путь держим?

— Пока подальше от города, — сказал я. — Отойдем на безопасное расстояние и двинем на запад. Твои-то примут?

— Примут, — сказала она. — Только далеко это. И документов у нас нет. Сложно будет добираться.

Документы у меня были. Хорошая добротная липа, которая когда-то мне стоила сто пятьдесят рейсхеров, но говорить об этом Элке я почему-то не стал.

— Может, у тебя какие-то связи есть в других городах? — предположил я. — В книгах про шпионов что пишут? У них явки во всех городах. У вас что, все по-другому?

— Не знаю, что в книгах пишут, — уныло сказала Элка, — но у меня никаких явок нет. Чувствую я, загоняешь ты меня до кровавых мозолей, а толков не будет.

— А у тебя другие предложения есть? — поинтересовался я. — Можно обратно вернуться и сдаться. В конце концов, тюрьма не ад, можно и привыкнуть.

— Если бы тюрьма, — мечтательно вздохнула подруга. — Только нам с тобой другие статьи светят, с ними долго не проживешь, они быстро стенкой кончаются.

Хорошо было в лесополосе. Транспорт здесь давно не ездил, поэтому листва была свежая, незапыленная, чирикало что-то мелкое в ветвях, стрекотало в траве. Жизнь продолжалось, у обитателей лесополосы проблем не было. Кто-то на кого-то охотился, кто-то учил вчерашних птенцов летать — все шло своим чередом, заведенным тысячи лет назад.

— Слушай, Элка, — сказал я. — А ты все-таки кто: Зимонкайте или Стацко?

— Вообще-то я Склярова, — невозмутимо сказала подруга. — Зимонкайте я по легенде, а Стацко… ну, как тебе сказать…

— Боевой псевдоним? — догадался я. — Кличка шпионская?

— Клички у собак, — надула она губки. — А у меня кодовое имя.

— А откуда его гестапо узнало? — продолжал я расспросы.

— А черт их знает, — она вдруг нахмурилась. — А в самом деле, откуда?

— Стучит у вас кто-то в бюро, — подумал я вслух.

— Теперь это неважно, — сказала Элка, продолжая хмуриться.

Она сорвала длинную травину с мохнатой кисточкой соцветий и сосредоточенно жевала ее кончик, глядя прямо перед собой.

— Ну что, — я встал на ноги. — Двинем дальше?

Чем ближе мы приближались к деревне, тем больше я понимал, что в ней что-то не так. Собаки не лаяли. Дымков над трубами не было, хотя время приближалось к обеду, да и людей на улицах не было видно. Слава Богу, медуз или коробов тоже не наблюдалось.

Мы шли по безлюдным улицам, и меня не оставляло чувство тревоги. Не могли же люди бросить все нажитое и одновременно уйти из деревни! Старики бы остались, женщины с малыми детьми. Да и куда жителям деревни идти?

— Не нравится мне все это, — сказал я.

— Зато безопасно, — возразила Элка. — Смотри, какой симпатичный домик! Зайдем?

Во дворе стояла непривычная для нас тишина, слышалось жужжание мух у сортира. Едва хлопнула калитка, как в хлеву обиженно завизжала голодная свинья. «Выпустить надо, — безразлично подумал я. — Подохнет ведь с голоду!»

В доме никого не было, но вещи казались аккуратно расставленными, в углу горницы золотились иконы, а над обеденным столом чернел круг радио.

— Адька, посмотри! — радостно и возбужденно ахнула Элка.

На кровать, пухлую от перин, и в самом деле стоило посмотреть. Сверху на ней лежали стопкой пуховые подушки в белоснежных наволочках, стена над кроватью была украшена голубым ковриком с вышитыми на ней золотыми петушками.

— Высплюсь! — решительно сказала Элка.

— А хозяева вернутся?

— Пусть тогда делают что хотят. Господи, сейчас бы еще душ принять!

— Ладно, — сказал я. — Ты тут осмотрись, а я по деревне пройдусь.

Людей в деревне и в самом деле не оказалось. Словно в один прекрасный день (и совсем недавно) кто-то подогнал к нему грузовики, усадил всех и вывез в неизвестном направлении. Вот это казалось уже совсем загадочным. Ясное дело, бесам это было без нужды, медузы грузовиков не водят, вестерам сюда забираться не с руки. Получалось, что жителей вывезли остеры, то есть люди из Сибирского Союза. Но ведь и им сюда была не близкая дорога! Происходящее сбивало с толку, в нем было что-то иррациональное.

На соседней улице я обнаружил небольшой магазинчик. Дверь его пересекала железная полоса, которую запирал амбарный замок. Ключей у меня не было, но я в них и не нуждался. Светоруб сработал не хуже ключей.

В магазине пахло соленой рыбой, хлебом и какими-то пряностями. Магазин оказался смешанным: ну, знаете, когда в одном отделе торгуют продуктами, а в другом хозяйственными товарами. В хозяйственном отделе я нашел большую дерматиновую сумку и с ней направился в продовольственную подсобку.

В холодильнике оказались колбасный сыр и копченая колбаса, которая еще не начала портиться, и это обстоятельство указывало, что люди из села ушли недавно. Да что колбаса, хлеб в лотках не успел зачерстветь! В углу стояло несколько ящиков с вином и водкой. Я прекрасно представлял, что это за вино и какая это водка, тем не менее по бутылке и того и другого положил в сумку.

Затарившись, я вышел на улицу.

С небес слышался легкий гул.

Подняв голову, я увидел в синеве длинную колонну коробов, идущую на юг. Короба плыли над землей на большой высоте, на небольшом расстоянии друг от друга и оттого казались извилистой белесой ниточкой, плывущей в голубом пространстве. Гадать, куда и зачем они направляются, было бесполезным занятием, я вернулся в дом, где оставил Элку.

Первым делом я прошел к хлеву, где безостановочно и надрывно визжала свинья, встал на бревна и светорубом срезал дверь. Фатер когда-то рассказывал, что из домашних нет ничего опасней голодной свиньи. От голода она звереет, теряет всякую осторожность и может накинуться на хозяина, который не исполняет своих обязанностей. Ну, если свинья теряет осторожность, следовательно, ее следовало проявить мне.

И в самом деле, свинья из хлева выскочила с резвостью и яростью сторожевого пса, злобно посмотрела на меня круглыми красными глазами, метнулась по двору, загремела миской у пустой конуры, рядом с которой валялась цепь, потом проломила хилый забор и ушла на огороды. Стало слышно, как она там радостно и возбужденно визжит. Следовало надеяться, что там она найдет для себя много разного и полезного. Пусть собирает урожай, раз хозяевам это сделать не довелось!

Подхватив сумку, я вернулся в дом.

Элка разожгла керогаз и согрела на нем воду. Свой пропотевший костюмчик и белье она уже выстирала и повесила сушиться на веранде, поэтому по дому щеголяла в хозяйском халате, который обнаружила в одном из отделений старомодного пузатого комода.

На веранде, за хилой дверью имелся душ, сооруженный из носика лейки, вваренного в двухсотлитровую бочку из-под немецкого авиационного бензина. На бочке даже надписи сохранились.

— Снимай все, — приказала Элка. — Раз уж я затеяла постирушку, то и твое постираю.

— А мне в чем ходить? — поинтересовался я.

— Ходи голым, — преложила Элка. — Так ты меня больше возбуждать будешь. Мы с тобой уже три дня, да?

Нет, с ней не соскучишься! Меня занимали одни мысли, а ее…

Махнув рукой, я отправился в комнату, оставил сумку с продуктами у печи, нашел в комоде брюки и рубашку хозяина. И то и другое оказалось мне велико, ремня я не нашел, поэтому подпоясался женским пояском. Постель Элка уже заботливо разложила, она манила своей пышностью и уютом. Светорубы и свои документы я сунул под матрас, туда же положил бесполезный телефон и отправился принимать душ, сунув Элке свои вещи, предназначенные для стирки.

Господи, какое наслаждение поплескаться после странствий под горячей водой! Я чувствовал себя наркоманом, наконец-то добравшимся до иглы.

Пока я смывал с себя грязь и пот, Элка показала себя умелой и заботливой хозяйкой: нашла посуду, порезала сыр, колбасу и хлеб, вскипятила чайник, слазила в погреб при доме, где обнаружила соленья и какой-то компот, а главное — нажарила большую сковородку картошки.

— Пир плоти! — сказал я, садясь за стол и потирая руки.

— Кухня, конечно, не французская, но есть можно, — согласилась подруга.

Мы выпили. Водка оказалась с явственным привкусом сивухи, не иначе ее готовили на каком-то местном мини-спиртозаводе, а еще точнее — самогонном аппарате, умельцев у нас всегда хватало. Колбаса оказалась вполне приличная, сыр тоже, после выпивки и обильной закуси я почувствовал, что осоловел.

— Поел? — игриво спросила Элка. — Попил?

— Спать, — вяло сказал я.

Конечно же уснуть сразу мне не удалось, не на такую нарвался. Не скажу что это не доставило мне удовольствия, но сразу после случившегося меня потянуло в сон. Во сне я ничего не видел, просто погрузился в черную пустоту, а когда открыл глаза, увидел напряженное лицо Элки и почувствовал на глотке холодное лезвие ножа. Замерев, я смотрел в глаза подруги. А что еще можно было сделать в такой ситуации — засыпал рядом с любимой, а проснулся с убийцей, или как ее там женского рода назвать.

— Попрощаться хоть дашь? — сдавленно сказал я.

И тут она сломалась. По щекам ее побежали слезы, а потом она отшвырнула нож, уткнулась мне в грудь и в голос завыла.

Я отстранил ее и сел.

— Не надо было дожидаться, когда проснусь, — зло сказал я. — Сонного убивать легче, он на тебя не смотрит.

Она кулачками принялась бить по моей спине и все повторяла:

— Дурак! Дурак! Дурак!

А у меня в голове словно что-то щелкнуло. И сразу все стало ясным: и почему Петрович успел добраться до дома, где мы укрывались, раньше боевых бесов, и почему гестапо к операции не было подключено, и почему капитан мне ее так легко отдал. И постирушками она занялась, а это совсем не в европейском духе.

— Давно ты на Петровича работаешь? — поинтересовался я, трогая мягкое безвольное плечо.

Элка всхлипнула.

— Я не на него работаю, — шмыгнув носом, сказала она. — Я на страну свою работаю.

— На Сибирский Союз? — уточнил я.

— Ты же ничего, ничего не знаешь, — вспыхнув, сказала она. — Все равно я этого сделать бы не смогла. Понимаешь?

— Почему? — холодно сказал я. — Не открой я глазки…

— Дубина, — сказала она. — Я же тебя, дурака, люблю, — и снова несчастно всхлипнула.

— Если тебе эти цацки так нужны, — сказал я неуверенно, — почему не спросила? У меня их два. Мог бы и поделиться.

В ответ я услышал лишь всхлипывания.

Н-да, ситуация! И что прикажете делать, когда все таким неожиданным образом обернулось? Я-то думал, несчастную бабу из беды выручаю, а на самом деле глаза и уши ко мне приставлены были. Сказали девочке, чтобы завладела светорубами, вот она и старалась. Странно, что она это не попыталась сделать раньше, когда мы еще в городе были. Я вдруг отчетливо вспомнил нашу ночь в склепе и то, как у меня из-под головы тянули куртку, в карманах которой лежало оружие бесов. Нельзя сказать что она не пыталась, а вот убивать меня она точно не хотела. У нее таких возможностей много было, но ведь не воспользовалась!

— Ладно, — сказал я и снова тронул ее за плечо. — Проехали. Только ты сама подумай, ты ведь без меня не выберешься.

Элка села.

Лицо у нее было несчастным, но от этого она была еще красивее.

— Адька, — сказала она, — прости.

— Я же сказал, проехали.

Я попытался улыбнуться, только, по-моему, у меня это плохо получилось.

— Иди сюда, — сказала она. — Кажется, пришло время вывернуть душу.

Я уже все знал, разве что детали некоторые были мне неизвестны, только ведь они ничего не меняли. Жила-была девочка в одном из городов Сибири, училась хорошо, в союзе молодежи ходила, мечтала пользу стране принести. А поскольку училась она хорошо, смелая была, с парашютом прыгала и на лошади скакать умела, мотоцикл папин отчаянно водила, то после аттестата зрелости вызвали ее умные серьезные дяди, которые представляли не менее серьезную организацию, и предложили послужить Родине самым настоящим образом. Прошла девочка двухгодичную подготовку в спецшколе под Новосибирском, получила легенду и была заброшена на Ничейные территории (так мы там официально назывались). Петрович у нее был начальником, его сразу после вторжения бесов забросили, столько лет в разведке и не живут, а этот опроверг общее мнение. Операцию по пресечению героинового бизнеса они с Петровичем провели по указанию Центра, только что-то наперекосяк пошло, просочилась информация об спецагенте Европейского бюро Зимонкайте-Стацко, так что мое знакомство с ней весьма кстати пришлось. А тут еще у меня светоруб появился, Элка, разумеется, ничего не знала, пока за ней из гестапо не пришли. Доложила она о светорубах капитану Салахову, такая вот фамилия у Петровича была, тот брякнул в Центр, оттуда пришло указание: светорубами овладеть, меня по возможности нейтрализовать, если иные меры окажутся безрезультатными, убрать физически.

— Это какие еще иные меры? — хмуро поинтересовался я.

— Ты меня спрашиваешь? — всхлипнула Элка. — Дура я, дура!

Приятно, когда тебя нежно и обстоятельно целуют, ничего не скажешь.

— Он мне телефон для связи дал, — сказала Элка. — Ну такой, без номера. Просто на кнопку нажимаешь, тебя и соединяют с абонентом. Он там единственный.

Это меня насторожило. Знал я, у кого такие телефончики бывают. Однажды, когда Молчуна наружка гестаповская водила, его ребята по башке одному топтуну дали. Вот у него именно такой телефончик и был. Получалось, что Петрович был не так прост, как на первый взгляд казалось. А что мне, собственно, на первый взгляд казалось? Взяточник и вместе с тем правоверный мент, никогда никто не слышал, чтобы он с уголовника пфенниг снял, только барыг и щипал помаленьку. С бесами не якшался, как теперь выяснилось, на сибирскую разведку работал, а теперь еще выходило, что с гестапо неформальные контакты имел. Загадочный мужичок, ничего не скажешь.

— Ты ему звонила? — спросил я.

— А как же, — вздохнула Элка. — Два раза — когда из города выбрались, помнишь, ты меня в воронке у дороги оставил, а второй раз отсюда, когда ты ушел.

— Больше пока не звони, — сказал я.

— Не буду, — пообещала Элка и приподнялась на локте. Глаза у нее были сияющие и мокрые. — Адик, ты мне веришь?

Странный народ женщины, полчаса назад она меня едва не зарезала спящего, а теперь так истово начала доказывать свою любовь, что через некоторое время я был окончательно измочален, безразлично мне стало, что со мною будет и кому эти проклятые светорубы достанутся.

— Спи, спи, — шептала она, целуя меня в грудь.

И мне было едино — проснусь ли я или так во сне и останусь. Мне и самому, честно говоря, просыпаться не хотелось.

Глава двенадцатая

И все-таки проснулся я с явным ощущением опасности.

Элка мирно сопела рядом, судорожно вздыхала во сне, словно продолжала переживать все случившееся накануне. Я нащупал рукоять светоруба, на ощупь сунул босые ноги в туфли, осторожно приоткрыл дверь в коридор. Всего можно было ожидать, даже появления капитана Салахова. Ведь Элка четко ему указала, где мы остановились. И люди гестапо, если капитан с ними связан был, тоже могли попробовать захватить нас врасплох. Хотя конечно же я их больше интересовал. Однако было тихо, машин на улице не слышалось, а настроение у меня вдруг стало резко боевым, хотелось что-то выкинуть. Ну, к примеру, порубить на мусор дом на противоположной стороне улицы. Так, чтобы труха и кирпичные брызги в разные стороны разлетались!

Это и заставило меня взять себя в руки. Никогда в бакланах и чубаровцах не ходил, не свойственно мне было подобное состояние души.

Я открыл дверь веранды, выглянул на улицу и сразу же натолкнулся на пристальный чужой взгляд. Я даже не сразу сообразил, что это на меня смотрит вчерашняя свинья, которая натаскалась по огородам, набила пузо и вернулась спать в хлев. Свинья выжидающе смотрела на меня, воображая, что я сейчас вытащу огромный чан запаренного комбикорма. Убедившись, что руки мои по-прежнему пусты, свинья недовольно хрюкнула, закрыла глаза и положила рыло на планку входа.

Возбуждение медленно отпускало меня.

Возбуждение это легко было объяснить расшатанными нервами, но я уже научился доверять подсознанию. Не подводило оно меня последнее время.

Улица была пустынна, и за штакетником забора, огораживающего сад и огород, никто не прятался. С земли мне ничто не угрожало. А с воздуха? Я вспомнил вчерашнюю цепочку коробов в синем небе, и мне стало страшно. Торопливо я поднял голову. Вот оно!

В пока еще темном небе двигался клин.

Только не из птиц он состоял, а уже из знакомых мне голубовато-розовых медуз. Эти твари тоже медленно двигались на юг, опустив к земле щупальца, отчего казались похожими на полураскрытые парашюты. В стае было семь особей, одна двигалась во главе клина и казалась крупнее других, остальные образовывали два крыла по три медузы в каждом. Едва они миновали село, возбуждение, бурлившее во мне, стало стихать. Каким-то образом медузы действовали на меня, порождая гнев, раздражение и желание выкинуть какой-то отчаянный фортель. О том, что это на меня действуют медузы, я понял, едва показался новый клин. Утихнувшее возбуждение овладело мной с новой силой, приходилось сдерживаться, и давалось мне это с большим трудом.

Медленно я отступил в дом.

— Адька, ты что? — хриплым со сна, но остающимся нежным голосом спросила Элка. — Что там такое?

— Спи, — сказал я, чувствуя, что под крышей дома мне становится легче и возбуждение проходит. — Летают там разные твари…

— Медузы эти? — оживилась она и легко подбежала к окну. — Где? Никогда не видела?

— Назад! — рявкнул я и тут же, извиняясь за свой тон, обнял ее за плечи. — Нельзя, Элка, там такая ерунда, они как-то на психику воздействуют.

Некоторое время мы сидели за столом и молчали.

— Есть хочешь?

— Нет, — она нервно зевнула. — Слушай, откуда эта гадость взялась? У нас они тоже есть, только мало. Я о них только слышала.

— И как у вас с ними справляются?

— «Катюшами». Слышал про такие установки?

О «катюшах» я ничего не слышал.

— Гвардейские установки залпового огня, — пояснила Элка, словно эти слова мне что-то говорили. — У ракет термобарические головки, они сразу выжигают все. Правда, потом часто приходится лесные пожары тушить, они, говорят, в лесах любят появляться. Зато от них и следа не остается.

Это мне понравилось. Значит, они с медузами уже научились бороться. Вот бы еще и с бесами. Интересно, а что у них есть? Я вдруг подумал, что о мире, из которого пришла Элка, знаю только по рассказам отца и статьям в наших газетах.

— Я тут два вещмешка нашла, — деловито сказала Элка. — Запасливый в этом доме человек жил. Так я продукты собрала. Слушай, может, когда они улетят, мы еще в тот магазинчик заглянем?

— А ты куда собралась?

Она удивилась.

— Ну не будем же мы здесь до старости сидеть?

Сидеть в пустой деревне смысла не было. Но и с маршрутом я еще не определился. Элка-то, небось, уже вообразила себе, как мы добираемся до границ Сибирского Союза, ее там встречают как героиню, а дальше все, как в романах, — счастливый брак, поздравления друзей и все такое. Или наоборот — сдаст она меня там в местные органы. Там справочки наведут, выяснят, чем я раньше занимался, поблагодарят и с сожалением, да, да, с огромным сожалением отправят в трудовой лагерь перевоспитываться. Мне ни тот, ни другой вариант не нравился. Дали же ей указание меня ликвидировать? Следовательно, не такие они там добренькие, и вообще, интересы государства превыше всего. Пока я еще ничего не решил, планы наметил самые простые — добраться до Сталинграда, а там видно будет. Там можно было повернуть в сторону Москвы, говорят, заброшенная столица представляла собой грандиозное зрелище, поэтому мне все хотелось увидеть своими глазами. А там уже легче добраться до Прибалтики. Если получится туда добраться, считай, я уже в Европе. Я совсем не представлял, чем там буду заниматься, но у меня были знакомые, которые сейчас жили в Берлине, поэтому я полагал, что подходящее занятие на Западе все-таки найду. Сибирский Союз у меня доверия не вызывал, общественные системы меняются долго, а папашкиным рассказам я доверял, все знали, что в брехунах и балаболах он никогда не ходил.

К обеду медузы над деревней появляться перестали.

Возможно, это было временным явлением, но сидеть в деревне и ждать с моря погоды казалось глупым занятием. Мы затарились в магазине. Сели, выбирая по карте дальнейший маршрут, и двинулись дальше.

Погода была изумительная, трава зеленела, словно после дождя, и казалось, что нет впереди никакой опасности, это мы с Элкой на пикник собрались. Сейчас вот доберемся во-он до той рощи, постелем одеяло, разведем костер, пожарим на прутьях хлеб и колбасу, и все будет хорошо, так хорошо, как мы сами захотим.

Роща была маленькой, состоящей из нескольких деревьев, и показалась мне немного странной — словно ветром с ветвей всю листву сорвали.

Прежде чем мы до нее добрались, пришлось спуститься вслед за дорогой в балочку. На дне ее, встав передними колесами в ручей, замер большой военный грузовик, кузов которого был крыт тентом. В кабине никого не было, в кузове, впрочем, тоже. Я попробовал рукой капот, но не понял — солнцем его нагрело или двигатель недавно работал. У грузовика были номера гауляйтерства.

Судя по всему, машину бросили в спешке. Водитель даже ключи из замка зажигания не вытащил. Странным мне показалось, что мы не слышали звука мотора. И непонятно, как машина по дороге прошла, а в деревню не заезжала. Когда мы поднялись из балочки, странная роща оказалась неподалеку. Теперь было видно, что это не деревья, а странные конусные столбы, вкопанные в землю суженным концом вниз. Какой-то дурак покрасил их в розовый цвет. В розовый цвет…

— Элка, назад! — приказал я, еще не сообразив, что меня напугало.

Достать светоруб и облачиться в доспехи оказалось делом мгновения. Я сбросил с плеча вещевой мешок и только тогда сообразил, что именно заставило меня насторожиться. Не столбы это были, а свитые в жгуты медузы. И не в землю они своим нижним концом упирались, земля такой черной не бывает. Груда мертвых людей в черной униформе лежала на траве, а свернувшиеся в жгуты медузы жадно насыщались ими. Мною овладело бешенство, я вывел лезвие на максимальную мощность и трехметровую длину и ринулся на медуз. Уже потом я сообразил, что инстинктивно принял единственно верное решение: медузы насыщались и не сразу отреагировали на мое появление. Поднимись они в воздух… Но это я уже потом сообразил, а тогда я просто врубился в эту страшную рощу, разя светорубом направо и налево. Двух медуз я перерубил надвое, остальных крошил не целясь. Последняя медуза осознала опасность и начала разворачиваться, беспорядочно выбрасывая в стороны щупальца, но принять боевую форму я ей не дал. Врубился в нее, как голодная свинья в капусту на грядке. Клочья плоти летели в разные стороны, в мою сторону метнулось щупальце, но я успел его обрубить еще до того, как оно стало представлять опасность. Медуза успела развернуться наполовину, она истекала красной кровью, превращаясь под моими ударами в кучу бесформенных обрубков.

Некоторое время я еще беспорядочно махал светорубом, пока не сообразил, что живых противников у меня уже не осталось. Наверное, с точки зрения боевых бесов я сейчас совершил подвиг, но я даже не подумал об этом. Трава вокруг была залита кровью. Из черных лохмотьев выглядывали бело-голубые кости, плоть мертвецов растекалась густой клейкой массой, а на груде человеческих трупов бились и судорожно подергивались куски порубленных мною медуз.

Оглядываясь по сторонам, я подхватил брошенный мешок и отступил к грузовику.

Увидев меня, Элка ахнула и бросилась навстречу.

— Ты цел?

И на лице ее я увидел такую тревогу, что все сомнения прочь отбросил — не игра это, любит она меня, психовала, нервничала, когда я, дурак, на жирующих чудищ поперся со светорубом наперевес. А я в тот момент ни о чем не думал. Пусть это гестаповцы были и приехали сюда не с мирными целями, но люди, люди! Разве можно человеку просто пожелать такой страшный конец?

Я избавился от доспехов.

Элка убедилась, что я цел и невредим, легко взбежала на пригорок, долго смотрела на устроенное медузами и мною побоище, потом вернулась с выражением изумления на лице, низким голосом сказала:

— Ну ты даешь!

И вот что странно: в доспехах боевого беса на меня все эти вредные эманации медуз не действовали. А вот на гестаповцев они подействовали — те сами выбрались из машины, в которой ехали на какую-то карательную акцию, и добровольно стали обедом медуз. А машину оставили памятником себе. Им она была ни к чему, а нам с Элкой могла еще пригодиться. Для вящей безопасности следовало и Элку обрядить в доспехи и можно дальше двинуться на машине, если она, конечно, заведется. Заманчивым мне показалось использовать брошенную машину. Заманчивым и опасным. Но ведь кто не рискует, тот не спит с королевами! Вообще-то поговорка эта вроде звучала немного иначе, но в таком варианте она мне нравилась больше.

— Нет, Адька. — сказала подруга. — Ты все-таки дурак! А обо мне подумал? А если бы ты с ними не справился? Стать вот такой жирной кашей, как эти? Бр-р-р! — она выразительно поежилась.

— Поднимись они в воздух, — сказал я, заглядывая в пустую кабину грузовика, — и все… От такой стаи в одиночку не отобьешься. Нам повезло, что они отобедать решили.

— Нет, — она засмеялась. — Ты псих! Дон-Кихот, одним словом!

— А ты моя Санчо Панса, — хмыкнул я, забираясь на водительское сиденье.

Повернул ключ зажигания и с удовлетворением убедился — мотор работает, бензина еще более чем достаточно, а выскочить на бугор на первой скорости я с трудом, но смогу. Я же говорил, что водительский опыт у меня неплохой, с двенадцати лет тайком машины фатера водил, а в четырнадцать он даже сам мне позволял сесть за руль, чтобы отвезти его пьяненького из клуба домой.

Убедившись, что мы можем ехать, я распахнул дверь со стороны пассажира.

— Забирайся!

Едва Элка уселась, я сунул ей в руки второй светоруб и сказал:

— Если что, нажмешь вот эту кнопку. Поняла?

Она мелко и часто закивала, удивленными глазами глядя на меня.

Рыча и подвывая, грузовик выполз на косогор. Я не отказал себе в удовольствии проехать по порубленным мною медузам. Впрочем, гестаповцев я тоже ненавидел, но медуз все-таки больше. Если гестаповцы все-таки были людьми, пусть и крайне плохими, то медузы были порождением чужого мира и ничего кроме омерзения не вызывали. Это была нечисть, которой не место на нашей земле. Нечисть, с которой невозможно договориться, которую нельзя перевоспитать, убедить, да что там говорить, с ними нельзя договариваться, скорее, и невозможно, слишком разные мы с ними.

— Карту посмотри, — сказал я, не отрывая взгляда от дороги и неба впереди машины. — Куда дорога ведет?

— В Карповку, — сказала Элка, пошелестев бумагой. — Поселок городского типа. Слушай, Адька, а ведь это уже Ростовская область!

— Чему ты радуешься? — сквозь зубы сказал я. — Если они и дальше будут стаями летать, то мы с тобой до Сталинграда никогда не доберемся. А ведь еще и бесы могут встретиться…

— Я с тобой ничего не боюсь, — гордо сказала Элка.

Ну что ты с нее возьмешь, со шпиона в юбке? Она до сих пор пребывала в романтическом состоянии, ей до сих пор казалось, что она герой какого-то фантастического романа, написанного Уэллсом или Жюлем Верном, она, может, и понимала, как все это серьезно, только не хотела верить в безвыходность ситуации. А может, она просто меня подбодрить хотела.

Нет, все-таки лучше ехать, чем хорошо ходить! Все нам благоприятствовало, короба и медузы в небе не появлялись, встречных машин и неожиданных постов на дороге не оказалось. Поэтому шестьдесят километров мы проскочили за два часа, а пешком бы пришлось отмахивать сутки и до полного изнеможения.

В дороге Элка рассказывала мне о своем счастливом детстве, о каких-то пионерских лагерях, в которые на лето родители сдавали детей, про картошку, испеченную в костре, даже напевала какие-то песенки, но я слушал ее невнимательно, хотя и интересно было — рассказывала она о жизни мне совершенно незнакомой. Но надо было следить не только за дорогой, но и за происходящим вокруг. Из-за поворота мог неожиданно вылететь клин медуз, а вон из-за той рощи — боевой короб бесов. Короче, крутил я головой едва не на триста шестьдесят градусов.

— Адька, ты — гений! — восторженно сказала Элка, когда мы остановились вблизи окраины села. — Где ты машину научился водить?

— Разные были времена, — неопределенно ответил я.

Со стороны поселок казался довольно большим, оставалась надежда, что в нем можно было раздобыть горючее для машины. В баках еще плескалось достаточно бензина, но ведь и запас карман не трет? Только не нравилась мне тишина. Похоже, что и здесь уже не было людей. Господи, да что же такое происходит? Откуда эта чума на наши головы?

Поселок был рядом, он манил коробками серых двухэтажных домов, утопающих в зелени деревьев. А вот не хотелось мне туда идти, и все.

— Ну что ты? — нетерпеливо дернула меня Элка за руку. — Пошли!

Но я медлил.

И правильно сделал.

Из поселка вдруг донесся вой. Именно вой, так мы ЭТО услышали. Потом уже я сообразил, что страшные крики многочисленных напуганных людей сливаются в такой вой. Крик отчаяния и ужаса, вот что мы услышали, но не поняли этого.

— Сирена воет, — сказала Элка.

Не похоже это было на рев сирены. Совсем не похоже.

Мы выждали еще около часа. Я лежал на траве рядом с грузовиком, Элка сидела рядом и ныла, жаловалась на натертые ноги, а потом вдруг замолчала и с открытым ртом уставилась на поселок.

Я проследил ее взгляд.

В воздух над поселком поднимались боевые короба бесов. Их было несколько десятков, они выстраивались в походную колонну, покачиваясь в потоках воздуха, соблюдая дистанцию и высоту. Колонна неторопливо поплыла в южном направлении. Опять они почему-то летели на юг! Сердце у меня сжималось от нехороших предчувствий. Я уже давно понял, что от бесов и медуз добра ждать не приходится. Воплощенное зло — вот что они были.

Колонна коробов растаяла в белых облаках у горизонта.

— А теперь пошли, — сказал я, поднимаясь и подхватывая с земли мешок с харчами.

Машину я предусмотрительно решил оставить в лесополосе. На всякий случай.

Если бы я знал, что нам предстоит увидеть, я бы этот проклятый поселок Карповку объехал стороной и на таком расстоянии, чтобы дома не видны были! Я бы на десять километров к ней не подъехал! Впрочем, несмотря на весь ужас открывшейся нам картины, польза в этом была — увиденное нами кое-что открывало во взаимоотношениях бесов и медуз. И заодно мы поняли, чему служили те самые шарики, которые Элка и другие студенты собирали в Пригородном районе.

Глава тринадцатая

Поселок был пуст и безлюден, как и та деревня, что мы покинули несколько часов назад. Все это походило на грандиозную зачистку, только с территорий изгонялись огромные толпы народа. Но куда? Вопрос «зачем» я себе не задавал. Для того чтобы ответить на него, следовало понять психологию существ, с которыми люди не имели ничего общего. Это равносильно, скажем, если лагерная первоходка попытается понять бродягу, то есть вора со стажем и понятиями. Ничего из этого не получится, слишком они разные. Так это среди людей. А бесов людьми назвать было трудно. Они только имели человекоподобный вид, что у них было на душе и была ли эта самая душа вообще, ответить можно, лишь понаблюдав за ними относительно долгий срок, скажем, несколько десятков лет. Честно говоря, мне на наличие у них души плевать, они нас завоевывать пришли, и этим все сказано!

Мы прошлись по поселку.

Ничего, чистенький поселок, дороги дробленым шлаком усеяны — верный признак, что где-то неподалеку работал металлургический завод. На центральной площади все как у людей: постамент с гипсовыми ногами — до войны памятник стоял или Владимиру Ильичу, или Иосифу Виссарионовичу, потом пришли немцы и попытались жителей от памятника вместе с памятью избавить. Когда появились бесы, им на любые памятники плевать было, их человеческая память абсолютно не интересовала, как и вера, впрочем, можно было молиться любым богам и любым идолам.

Что интересно — магазины были открыты, от товаров полки ломились, а покупатели напрочь отсутствовали.

— Как в Липовке. — сказала Элка.

Мне почему-то казалось, что будет еще хуже. Совсем плохо будет. Не нравился мне вой, что мы слышали, приближаясь к поселку. Особенно, конечно, я себя ни к чему не готовил, и зря. Мы прошли площадь с гипсовыми ногами на постаменте, обогнули местный клуб, устроенный местными затейниками в бывшей церкви. А что, удобно — колокольню снесли, костяк здания заново перекрыли, вместо алтаря поставили трибуну, сзади экран для кинопередвижки, а в зале для прихожан поставили скамейки для зрителей. Готово, пользуйтесь, граждане, повышайте свой культурный досуг!

Вот за этим клубом, чуть дальше маленькой березовой рощи, нас и ожидало самое страшное.

Ров.

Шириной он был метров пятнадцать. В длину я его особо не определял, а глубиной он был метра полтора-два. Желтела глинистая земля, а на дне рва… Наверное, все они здесь и были. Все жители поселка — от детей до стариков. Элка сдавленно закричала, глядя на мешанину трупов, спряталась за мою спину, не отводя остановившегося безумного взгляда ото рва. Лицо ее стало неподвижным, глаза потухли, она закусила пальцы, словно от этого могло стать легче.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять истину. Так людей можно было покрошить только светорубами. Здесь действовали бесы, бойня, которую они устроили в поселке, не уступала случившейся на Мясницкой, скорее, она даже превосходила ее.

— Адя, — глухо сказала Элка. — Уйдем, Адя! Уведи меня отсюда!

Ее начало трясти.

Из груды трупов прорастали розовые побеги.

Я сразу догадался, что это такое, а присмотревшись, понял, что не ошибаюсь — людское крошево было посыпано уже виденными мною шариками. Они как две капли воды походили на привезенный Элкой с субботника — разделенный вдавленными линиями на сегментные дольки, они окутывались сеткой жилок, похожих на розовые паутинки. Паутинки беспорядочно шевелились, захватывая все новые и новые куски тел. Это были зародыши медуз. Медузы и бесы действовали сообща, они оказались из одного лагеря странных и непонятных захватчиков. Изрубленные человеческие тела были почвой, пищей, на которой предстояло произрасти медузам. Какого же черта в моем родном городке они устраивали схватки с этими монстрами? Хотели отвлечь внимание от истинного положения дел? А может, медузы были всего лишь страшным биологическим оружием бесов, время от времени некоторые особи бунтовали, и приходилось их усмирять с риском для жизни? Или, что еще вероятнее, требовалось накормить их перед рождением человеческой плотью, чтобы они при встрече выбирали именно людей и не обращали внимания на бесов, а для диких медуз именно бесы были смертельными врагами? Ответа, конечно, не было. Самое дикое заключалось в том, что студенты в пригородных районах собирали будущую смерть, если не свою, то уж точно своих близких.

Тоненькие розовые побеги страшно покачивались над грудой мертвых человеческих тел.

— Пойдем, — сказал я, с трудом заставляя скулы двигаться.

Рукой я охватил Элку за дрожащие плечи, мы повернулись к страшной яме спиной, хотя мне ужасно не хотелось этого делать, и пошли прочь. Элка безвольно и механически переставляла ноги. Кажется, за последние три дня она узнала о мире больше, чем за прожитую жизнь.

И тут сзади закричал ребенок.

Меня словно током ужалило.

Что касается Элки, то она тут же пришла в себя, лицо ее обрело решительное выражение, стиснув зубы, она ринулась назад, и я не смог ее удержать.

Когда я подбежал к краю ямы, она уже была во рву. Наклонившись, она выхватила из груды мертвецов маленькое трепещущее тельце. Оцепенев от ужаса, я видел, как она обрывала с него гибкие розовые нити.

— Помоги же! — сдавленно сказала она, протягивая ребенка мне.

Я подхватил ребенка, положил его на траву, протянул руку и рывком выдернул Элку из братской могилы жителей поселка. Воистину, женщины — странные создания. Оказавшись в безопасности, она сразу же склонилась к спасенному ребенку. Тот плакал, широко раззевая рот. На нем были короткие штанишки и желтая фуфайка под горло. На голых ногах были красные длинные вспухшие ссадины, словно мальчишку старательно отхлестали крапивой. На вид ему было около трех лет. Впрочем, я легко мог ошибиться, в таких вещах, как детский возраст, я не разбирался совершенно.

Мальчишка орал.

Я стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и повторял:

— Нелюди… нелюди… нелюди…

Что еще можно сказать о существах, бросивших живого ребенка на корм чудовищам? Но если бы они убили его, стали бы от этого лучше?

— Успокойся, маленький, — нежно сказала Элка, подхватывая ребенка на руки.

— Давай мне, — я потянулся к мальчишке.

— Ты лучше смотри по сторонам, — сказала Элка. — Мало ли что…

Дом мы не выбирали, вошли в первый попавшийся. Да и некого было бояться. К сожалению. Мальчишка продолжал хныкать, Элка успокаивала его, а меня удивляло то, как она умело обращается с малышом. Порывшись на кухне, она принесла йод и смазала ссадины на ногах малыша, отчего он стал похож на вождя краснокожих. Потом укутала его в одеяло. Мальчишка постепенно затихал. Если знать, что он сегодня пережил, можно было лишь удивляться, что он так быстро успокоился.

— Элла, нам пора! — сказал я мягко.

— Сейчас, сейчас, — она заметалась по комнате. — Только найду, во что одеть малыша.

— Мы не можем его взять с собой, — сказал я. — Дорога слишком опасна, а он будет ненужной обузой.

Она остановилась.

— Что? Ты хочешь сказать, что мы вытащили его изо рва для того, чтобы эти твари съели его позднее? — ноздри ее гневно раздулись. — Да ты понимаешь, что ты говоришь?

Мальчишка снова захныкал.

Его голос меня уже раздражал, хотя я понимал, что это неправильно.

— Ты! — с презрением сказала Элка. — Ты! Убирайся куда хочешь, а я мальчишку не брошу!

Горячность ее раздражала и забавляла одновременно.

Разве я мог бросить ее? Следовательно, не мог бросить и малыша. Первая мысль была глупой, в самом деле, мы его не для того спасали, чтобы оставить одного в мертвом поселке. Розовые побеги во рву росли слишком стремительно. Вспомнив об этом, я примирительно сказал:

— Ладно, ладно, только ты не очень располагайся. Сама видела, что делается!

Она моментально сменила гнев на милость, мимоходом чмокнула меня в щеку.

— Я сейчас, Адинька, я быстро!

И в самом деле, управилась она минут за пятнадцать. При этом ей пришлось сбегать в соседние дома, в том, где мы оказались, жила, судя по одежде, одинокая пара и ничего детского мы не нашли.

Дорога к оставленному в лесополосе грузовику тоже не заняла слишком много времени, и все-таки, когда Элка уселась на пассажирское сиденье, прижимая к себе спящего пацана, над поселком уже кружилась первая голубовато-розовая тварь, внушая отвращение и ужас. Враньем все оказалось, враньем. И астрангрелы эти, и легенды о врагах бесов — все оказалось придуманным для того, чтобы обмануть род человеческий. Впрочем, говорить и думать об этом не стоило. Для того чтобы делать выводы, надо располагать знаниями. Я был в положении Сократа: я знал лишь, что ничего не знаю. Сократ мог сделать из этого какие-то выводы. Но я же не Сократ!

Чтобы объехать поселок, пришлось сделать порядочный крюк, поэтому на ростовскую трассу мы выскочили ближе к вечеру. Деревянный мост через Северский Донец мы пересекли уже в сумерках. По левой стороне темнели терриконы, поросшие травой. В небе горели первые яркие звезды, и я вдруг с тоской подумал: неужели эти твари пришли к нам из этого серебряного великолепия? Гораздо легче было представить их выходцами из ада. Иного измерения я себе представить не мог, а потому не верил в него.

Остановились мы на ночевку у одного из терриконов. Элка сразу захлопотала, принялась кормить мальчишку, нарезав на мелкие кусочки колбасу и сыр. Мальчишка ел мало и неохотно, а потом вновь впал в какое-то оцепенение. Я с тревогой подумал, что прикосновения розовых жгутиков зародышей медуз могли отравить его. Его? Элка ведь тоже барахталась в этой кровавой каше! При свете фар я осмотрел ее. Никаких следов на ногах и лице у нее не было, только на левой руке краснел рубец. Опухоль, сопровождавшая его, явно спадала. Это меня немного успокоило. Рубцы и царапины на ногах мальчугана тоже стали бледнее, а может, мне это просто казалось при неровном и неярком свете.

Элка уложила мальчугана спать в кабине, и мы уселись у колеса грузовика, тесно прижавшись друг к другу.

Над нами сияли яркие звезды, они сплетались в невероятные созвездия, я смотрел на них и думал о том, что нужно было сделать человечеству, чтобы вызвать гнев небес, приславших на Землю жестоких и кровожадных монстров? За несколько дней я увидел столько жестокости, сколько не встречал за всю прожитую жизнь. Все уголовные разборки, в которых мне время от времени приходилось принимать участие, казались невинными детскими играми в сравнении с тем, что творили бесы и медузы. Я ненавидел их и готов был пристать к любой силе, которая решится с ними бороться. Пусть даже эта сила будет трижды несправедливой. Главное — побороть зло внешнее, потом разберемся с тем, что порождаем мы сами.

— Знаешь, — сказала Элка, — никогда не думала, что придется пройти через это.

— Я тоже, — уныло признался я.

— Представляешь, что испытал он? — Элка тесно прижалась ко мне, и я ее понял.

Мальчишке и в самом деле прошлось пройти через такой ужас, по сравнению с которым все наши переживания выглядели испытаниями подростка при вступлении в тайное общество. Мы смотрели на происходящее со стороны, оказавшись участниками, могли бороться с противником, мальчишке же пришлось пройти через смерть близких людей и свою неизбежную смерть жертвой, не способной даже побороться за жизнь. Ужас, который он испытал, не с чем было сравнить.

— Когда наши ученые разберутся в работе этих штук, — сказала Элка о светорубах, — появится оружие, которое поможет их выгнать навсегда. И потери станут меньше.

— Главное — чтобы их не обратили против людей, — вздохнул я.

— Тогда люди объединятся, — уверенно сказала она. — Люди соберутся вместе, когда поймут, что могут одержать победу.

Потрескивал маленький костер, который я развел просто так, чтобы душу успокаивал. Ночью человеческая душа требует костра, с ним кажется теплее.

— Знаешь, — доверительно сказала Элка, — мама меня очень любила. Каждое утро, когда надо было бежать в школу, она заплетала мне две косички. И постоянно покупала мне сказки.

Мне в детстве не покупали сказок. Отец и мать всегда считали, что ребенок с самого раннего детства должен быть готов ко всем трудностям, которые могут возникнуть на его жизненном пути. Соответственным образом и воспитывали.

— А еще мы ездили на Эльтон, — продолжала рассказывать Элка. — Представляешь, вода, в которой невозможно утонуть. А вокруг белые берега из соли.

— А почему нельзя утонуть? — спросил я.

— Насыщенный соляной раствор, — сказала Элка. — Плотность воды такова, что тебя просто выталкивает из воды. Только после каждого купания надо обязательно принимать душ, а то соль стянет кожу, и все тело будет чесаться. А потом мы ездили на степную речку, ели арбузы и раков, которых ловили местные рыбаки. Знаешь, как вкусно!

— К сожалению, у нас с тобой нет ничего, кроме колбасы и черствого хлеба, — вздохнул я.

— Зато ты рядом, — слабо улыбнулась она.

В этой тихой улыбке было столько нежности, что я поспешил спрятать лицо в ее волосах. Так, обнявшись и покачиваясь в объятиях друг друга, мы сидели довольно долго.

— Адик, — вдруг сказала Элка. — Пообещай мне одну вещь.

— Конечно, — тут же отозвался я.

— Я серьезно. Если со мной… — она шумно вздохнула, — если со мной что-то случится, пообещай, что ты не бросишь мальчишку.

— Глупости, — сказал я. — С тобой ничего не случится.

И с тоской подумал, что вру ей. Конечно же с любым из нас могло что-то случиться. Вполне вероятно, что смерть уже ожидает нас всех в завтрашнем дне. Но думать об этом не хотелось. Когда-то у водолазов был девиз: «Пока дышу — надеюсь!». Хотелось надеяться, что все закончится благополучно. Я не знал, как примут меня у нее дома, но я уже был согласен следовать за ней. Что и говорить, если мир воспитывает людей, не способных убить любимого ради торжества государства, если он воспитывает женщин, способных броситься в ров за обреченным мальчишкой, он не такой уж дрянной. Даже если в нем сажают за инакомыслие. Рано или поздно люди опомнятся и исправят все страшные перекосы, которые считают сегодня нормой.

— Слушай, Элка, а правда, что у вас людей сажают за мысли?

— Откуда? — удивилась она. — Сажают тех, кто выступает против государства и не верит в коммунизм. Сажают классовых врагов и вредителей.

— Но откуда столько вредителей? В газетах пишут…

— В ваших газетах? — пренебрежительно сказала она. — Товарищ Сталин говорил, что по мере построения социализма классовая борьба будет обостряться. А значит, и враги будут чаще проявлять себя.

— А если я не верю в этот ваш коммунизм? Меня тоже посадят?

— Тебя не посадят, — сказала она, словно именно ей было дано решать мою участь. — Ты просто ничего не знаешь. Тебе объяснят и покажут. Ты обязательно поверишь, ведь это так здорово — мир свободных людей, каждый из которых беспокоится о тебе так же, как ты беспокоишься о них.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказал я.

— Но ты обещаешь? — вернулась она к прерванному разговору.

— Конечно, — пообещал я. — Я сегодня глупость сказал, но в первую очередь я о тебе думал!

— Если мы будем думать только о себе, то кто же подумает о нем? — с нежным упреком сказала Элка и потянулась к моим губам.

Поцелуй оказался затяжным, он словно скреплял наши договоренности, но тут Элка оторвалась от меня, заглянула в глаза.

— Мне страшно, — тихо сказала она.

Ребенок заворочался в кабине, всхлипнул звонко и тихонько заныл. Элка оторвалась от меня и полезла успокаивать малыша. В кабине зажегся тусклый свет, слышно было, как она что-то ласково говорит пацану. Надо же, я от нее никогда такого не ожидал. Не знаю, что там у них происходило в Сибирском Союзе, как жили в нем люди, но, право же, было неплохо, если там так относились к детям. Я вдруг подумал, что мы даже не знаем до сих пор, как мальчика зовут. Конечно же я его не брошу, хотя мальчишка стал неожиданной и досадной помехой на нашем пути. Но стоило только вспомнить ров и груду тел среди глины, как все вскипало во мне и хотелось бежать, рубить, бить, только не быть равнодушным. Приступ ненависти оказался таким мощным, что я тревожно огляделся по сторонам — нет ли случайной медузы поблизости. Наверное, по ночам эти кошмарные твари спали.

Я встал, заглянул в кабину. Элка неудобно лежала на сиденьях, прижав пацана к себе. Ей тоже досталось за день, неудивительно, что она так быстро уснула.

Погасив в кабине свет, я снова вернулся к тлеющим углям костра.

Тьма сгустилась вокруг машины, стала осязаемой, она была похожа на хищника, игриво зажавшего машину в мохнатых лапах. Я не знал, что делать и как быть, но в одном я был уверен — взаимопонимания с бесами и медузами просто не может быть, как не может его быть между человеком и крысой, селедкой и акулой, между мышью и кошкой, черт бы их всех побрал! Ад следовал за ними. А может, это и была та самая смертельная битва, финал которой был назначен в местечке Армагеддон? Людские грехи переполнили чашу терпения Господа, вот все и случилось. Ангелы вострубили, а мы их не услышали. Они сорвали печати, а мы этого не увидели. Но это наша боль и беда. В неизбежной и обязательной драке у нас было два выхода — победить или уйти, оставив все нажитое человечеством пришедшим тварям. Мне было все равно, откуда они пришли, я просто не мог мириться с их присутствием. Думал ли я еще месяц назад, что приду к таким выводам? Я кружился возле гостиницы «Москва», приторговывая разным барахлом, мирился с бесами, искал общий язык с гестапо, платил милиции, и совсем не думал о подобных проблемах, все упиралось в желание заработать на кусок хлеба, обязательно с маслом и — что уж греха таить! — желательно с икрой. Неожиданно для самого себя я оказался выброшенным из привычного мира в неопределенность, я не знал, что случится завтра, угрожающие мне опасности неизмеримо возросли, на мне была ответственность за женщину и ребенка, а против опасностей всего мира у меня было лишь желание выжить во что бы то ни стало и два светоруба, обладание которыми обусловило жизненные перемены. Но странное дело — я совсем не жалел о том, что случилось со мной. Жизнь была пресной и ненужной, теперь в нее добавили жгучего перца, и она обрела смысл.

Глава четырнадцатая

Не знаю, кто нам ворожил, но степное открытое пространство от Морозовской до Дона мы проскочили, не встретив на своем пути ни бесов, ни медуз. Было несколько машин, слава Богу, не военных. Мальчишка молчал.

Утром он ел мало и неохотно, все время поглядывал на меня и на Элку, словно не мог понять, кто мы и почему он оказался в нашей компании. Он был лопоух и голубоглаз, найденная Элкой одежда оказалась немного велика ему, поэтому рубашка постоянно сползала с его плеча, открывая белую нежную кожу. За ночь опухоли на его ногах спали, остались лишь резкие красные рубцы, которые, впрочем, тоже постепенно бледнели. Элка допытывалась, как его зовут, мальчишка отворачивался и молчал.

В кабине он сразу сел, положив руки на колени, и уставился перед собой. Шок все еще не прошел, мальчишка переживал смерть своих близких и ужас бойни, на которой он оказался по милости бесов. Мне бы тоже не хотелось разговаривать, окажись я в подобной ситуации.

В районе деревни Мариновка мы пересекли железную дорогу по нависающему над ней горбатому железному мосту, выехали на грейдер, и в это время на приличной высоте в небе показался клин медуз, неторопливо плывущий с севера на юг. И тут с востока к ним стали приближаться три стремительные летательные машины. У нас я таких не видел. Из-под крыльев машин вырвались дымные белые полосы, устремляясь к медузам. Монстры заметили опасность, клин рассыпался, но было поздно — дымные стрелы ударили в двух медуз, на землю полетели какие-то клочья, а воздушные аппараты, проскочив дальше, развернулись и устремились в новую атаку.

— Наши, — возбужденно ахнула Элка. — Наши, Адька!

Последняя невредимая медуза неуклюже спланировала в сосновый лес, скрываясь среди ветвей. Летательные машины сделали круг над лесом, с неба донесся стук выстрелов. Поразили ли эти выстрелы медузу, я не знал, но машины развернулись, покачивая крыльями, и направились на восток, быстро превратившись в серебряные точки.

— Видишь, как они их? — торжествующе повернулась ко мне Элка.

Надо сказать, скоротечная схватка боевых машин с медузами мне понравилось. Монстры ничего не могли противопоставить летательным машинам, они были разгромлены молниеносно и беспощадно. «Значит, бороться с ними можно», — пронеслось у меня в голове. Интересно, в Европе с ними так же справляются? А можно ли вот так сбивать боевые короба бесов?

Мы остановились около небольшого озерца, густо обросшего камышом и похожим на глаз земли, пристально разглядывающий небеса.

— Сорок километров до Сталинграда, — удовлетворенно сказала Элка. — Нет, Адька, теперь я понимаю, почему сразу на тебя запала. Везучий ты, просто счастливчик какой-то.

Она вновь принялась заботливо кормить мальчишку. И опять он почти ничего не ел.

— Молока бы, — грустно сказала она.

— Где же я тебе молока найду? — без раздражения удивился я.

— Да я так, — махнула она рукой. — Что же я, не понимаю?

Бензина оставалось немного, я боялся, что нам не хватит его до города. Что будет, если мы до него доедем, я пока не загадывал. Казалось, что доберемся до Сталинграда и все будет хорошо. Он даже не представлялся мне населенным пунктом — просто разделительной чертой, у которой придется делать окончательный выбор. Но я уже понимал, что лукавлю. Выбора не было. Я устал от кровавых скитаний, я уже просто не смог бы заставить себя пересечь огромное пространство Свободных территорий, на каждом шагу сталкиваясь с жестокими тварями и людьми, которые совсем не уступали тварям в жестокости. Хотелось верить в сказку, в справедливый мир, в котором всего лишь надо научиться думать, как все. Теперь уже мне казалось, что это не так уж и сложно. В конце концов, думать я мог все что угодно, главное не показывать своих мыслей, не делиться ими с кем попало. И еще одно немаловажное обстоятельство мешало мне: не хотел я расставаться с Элкой. Я не знаю, что это случилось со мной, но иногда она мне казалась второй моей кожей, без которой я просто не смогу жить. Все фантасмагорические ее превращения последних дней — от шалавы до разведчицы, от нежной возлюбленной до колеблющегося убийцы, от перепуганной девчонки до женщины, способной с храбростью львицы защищать чужого ребенка, — делали ее ближе и роднее. Удивительно, но за дни путешествия мы стали друг другу ближе, чем когда днями не вылезали из постели. Никогда не думал, что так бывает. Оказалось — бывает.

Я зашел по колено в воду, наклонился, зачерпнул ладонью прохладную воду и плеснул ею в лицо. «Искупаться бы!» — подумал я с тоскливой безнадежностью.

И услышал крик.

Медуза! Та самая, уцелевшая.

Она отсиделась в сосняке и медленно переплыла к озерку. Метила он, конечно, в ребенка, он показался ей менее опасным. Элка увидела бросок в последний момент. Времени, чтобы достать светоруб и прикрыться доспехами у нее не осталось, но его вполне хватило, чтобы закрыть мальчишку собой. Щупальце пробило ее грудь чуть ниже плеча, остальные охватили ее тело безжалостно и жестко. Мальчишка заревел. Понимая, что я уже опоздал, и холодея от этой мысли, я рванулся вперед. Доспехи сомкнулись вокруг меня, лезвие светоруба с треском выдвинулось на три метра. Навстречу мне метнулось два розовых щупальца с голубыми прожилками в глубине, но я обрубил их одним движением меча, с размаху рубанул по щупальцу, пробившему тело Элки, и яростно врубился в студенистое дрожащее тело чудовища. Я рубил его, злобно выкрикивая что-то нечленораздельное, кажется, я матерился, меня трясло, даже когда уже медуза была мертва, я не мог остановиться, разбрасывая мечом в стороны обрубки студенистого тела.

И тут я вспомнил об Элке.

Напряжение уже оставило тело, я бросил светоруб, рухнул на колени рядом с девушкой, прижал ее голову к груди, услышал слабый стон и обрадовался, что она жива. В широко открытых глазах Элки жила боль.

— Видишь, — сказала она почти беззвучно. — Видишь… как все… получилось?

— Молчи, — кусая губы, сказал я. — Молчи!

Она попыталась улыбнуться, улыбка получилась кривой, в левом краешке рта появилась тоненькая струйка крови, похоже, щупальце медузы зацепила легкое.

— Ты его не бросай… — пересиливая боль, сказала она. — Слышишь, Адька? Маме… отвезешь… скажи… это… мой… три года… она поверит…

Нужно было везти ее в больницу. Но куда? Где она, эта больница? Я проклял мир, который был устроен так подло и несправедливо.

— Ты… хороший… — снова сказала она. — Жалко… Хотелось долго…

Я прижался лицом к ее щеке и только тут обнаружил, что я по-прежнему в доспехах. Наклонившись, я нажал кнопку на рукояти светоруба, а когда повернулся к Элке, она уже не дышала. Я взял ее лицо в руки и завыл, тихо и тоскливо, без слез, — иным способом я не мог избавиться от боли, которая вдруг заполнила меня. Господи, ну сколько бедствий и несчастий нужно перенести людям, чтобы они научились любить и беречь друг друга? У меня отняли крылья, когда я пытался взлететь. У меня отняли душу именно тогда, когда мне ее подарили…

Не знаю, долгой ли была моя истерика, но неожиданно я стал слышать происходящее вокруг. Мальчишка громко в голос заревел и заковылял прочь, путаясь в камыше. Я торопливо вскочил, догнал и почувствовал, как дрожит маленькое беззащитное тельце.

Я вернулся к месту, где лежала Элка, но сел в стороне, чтобы мальчишка не видел ее мертвого лица. Я гладил его по голове, шептал что-то успокаивающее, хотя даже не подозревал, что способен на подобные слова. Мальчишка успокаивался медленно, а я все думал, что Элка лежит мертвая около воды.

Потом я уложил ослабевшего от плача мальчишку в кабину грузовика, вернулся к Элке и сел рядом. Я не мог с ней расстаться, я не верил, что ее больше нет, я не знал, как мне жить дальше. Наклонившись, я тронул ее щеку губами. Щека была холодной.

Когда я выпрямился, боли не было. Была лишь холодная расчетливая ненависть, я знал, что, пока я жив, я буду мстить этим тварям, которые отняли у меня Элку — медузам, бесам и тем, кто стоит за ними, если и в самом деле за ними кто-то стоит. Пока я жив, я не опущу рук, я буду драться где угодно, в Африке и на Северном полюсе, на тихоокеанских островах, а если это потребуется — опущусь в морские глубины, чтобы выгнать этих чудовищ и оттуда. А если я не сумею этого сделать, дело продолжит мальчишка, всхлипывающий сейчас в кабине грузовика. И всякий, кто встанет на пути этих тварей, будет моим союзником. О разногласиях мы будем разговаривать потом, когда очистим планету от нечисти.

Выкопать в земле могилку, используя светоруб, оказалось просто: я вырезал контуры последнего жилища любимой, потом принялся срезать пласт за пластом, вытаскивая обломки руками. Пот заливал мне лицо, в ногти забивалась глина, но работа шла. Время от времени приходилось оглядываться по сторонам. Все было спокойно, но мне постоянно казалось, что кто-то хищно наблюдает за мной со стороны.

Закончив работу, я осторожно опустился в яму, взял Элку на руки и осторожно положил ее на дно могилы. Лицо у нее было спокойное, неподвижное. Хорошо, глаза были закрыты, а то я не смог бы сделать все то, что должен был сделать. Наклонившись, я застегнул молнию на ее капюшоне. Осторожно, словно я мог причинить ей боль, я укладывал поверх тела куски земли. Холмик получился маленьким, но мне и не нужен был большой, я знал, что в любое время года и суток найду это место даже с завязанными глазами.

Некоторое время я стоял у могилки, не в силах оторваться от нее.

Плохо мне было, так плохо, что передать не могу. Мыслей не было. В душе жили тоска и пустота.

Но надо было двигаться вперед.

Я вернулся к машине и попытался завести ее. Двигатель рычал, кашлял, всхлипывал, но не заводился. Я не сразу понял, что аккумулятор полностью разряжен, а когда сообразил это, ощутил покорность судьбе. Даже машина не хотела покидать этого места. Ей хотелось остаться рядом с Элкой.

Повесив на одно плечо вещмешок, я взял на руки спящего пацана.

Это было неудобно, это было опасно, это было безрассудно, но другого выхода не было.

Нельзя было оказаться на открытой местности, если я и сумею защитить себя, то пацана точно потеряю. А я дал слово, что доведу мальчишку и сдам с рук на руки матери Элки. Мне предстояло переправиться через Волгу, а затем идти через открытую степь, пока я не встречу людей. Обнадеживало одно: если летчики Сибирского Союза затевают схватки с монстрами на правом берегу Волги, то на левом берегу у них уже должен был быть какой-то контроль. Глупую игру затеял капитан Салахов. Ему бы отправиться с нами. Тогда, возможно, и Элка была бы жива. Но, быть может, перед капитаном стояли совсем другие задачи. Что я о его работе на Свободных территориях знал? Ровным счетом ничего. Я вдруг подумал, что капитан был прав — свободных территорий не бывает, если территория вдруг освобождается, то ее обязательно кто-то займет. Не люди, значит, нелюди.

Потянуло ветерком, небо стремительно закрывали грозовые облака, оно приобретало иссиня-серые оттенки, и это приободрило меня. Земное ненастье должно было выручить нас, во время грозы короба бесов были прикованы к земле, я не сомневался, что и медузы не любят грозовой погоды.

Когда упали первые капли дождя, я стянул с себя куртку, закутал в нее мальчишку, натянул капюшон на его стриженую головку. Он смотрел на меня серьезно и сосредоточенно, словно хотел понять, можно ли мне довериться. Ему трудно было понять, что происходит вокруг.

Где-то в стороне сухо и раскатисто прогрохотал гром. Начал моросить дождь, дорога сразу потемнела, стала скользкой, выбоины ее стали заполняться водой. Следовало все-таки подумать об укрытии, мальчишка мог простынуть, а это не входило в мои планы. Я никогда не заботился о детях, а если бы он заболел, я бы вообще не знал, что мне делать. Никаких строений поблизости не было, только в недавно скошенном поле желтел стог соломы.

Там оказалось тепло. Я выдернул несколько пучков соломы, и образовалось углубление, способное вместить нас двоих. Солома шуршала, слышалось стрекотание озабоченных ливнем кузнечиков. Мальчик постепенно согрелся, прижимаясь ко мне, он закрыл глаза, и вскоре до меня донеслось его спокойное посапывание. Он удивительно быстро адаптировался к любой обстановке. Наверное, из-за возраста. Он просто не мог понять, что происходит. У меня такое было, когда умерла бабка. Мне тогда четыре годика исполнилось, так мать рассказывала, что я бабку за подол из гроба тянул, чтобы она со мной поиграла. Детство не верит в смерть, она кажется ребенку нереальной и невозможной.

Снаружи моросил дождь.

В соломе шуршали мыши, перебирая остатки колосьев, они искали уцелевшие зерна, чтобы снести их в свои закрома. Было уютно и тепло, только солома лезла под рубашку и колола спину и руки. Я откинулся на спину, разглядывая соломенный свод убежища.

Мыслей у меня не было, только режущая боль в груди. Я все еще видел бледное неподвижное лицо Элки. Страшно было подумать, что она сейчас лежит в земле, мокрая, ледяная. Я вспомнил, как мы с ней первый раз встретились в вечернем клубе «Любава» на улице Коновальца. Я сразу заметил ее, Элку трудно было не заметить, пригласил на коктейль, а она раскрутила меня на дорогущий французский коньяк, а потом сбежала, когда я уже думал, что проведу с ней дивную ночь. Все это, как я теперь понимал, было игрой, она должна была со мной познакомиться, чтобы через меня выйти на Киряка. Сам я тогда их не слишком интересовал, это потом уже, когда у меня оказался светоруб, я стал для них объектом № 1. А Элке я понравился. За деньги я не держался, хамства себе не позволял, авторитет у меня был достаточный, чтобы к ней никто не лез, а сам я хамства не допускал. Я для нее был идеальной «крышей», так, кажется, у разведчиков называется оперативное прикрытие? Я лежал и вспоминал наши встречи, боль не уходила, но она становилась глуше, рядом с ней оживала тоска, я ведь прекрасно понимал, что это навсегда, что больше я никогда не увижу Элки, ведь у меня не осталось даже ее фотографии. Когда я дошел до воспоминаний о нашей ночевке в деревне, вспомнил то, как она держала нож у моего горла, а потом рыдала и просила прощения, я вдруг понял, что воспоминаниями этими прощаюсь с ней. Ничего у меня не осталось, кроме саднящей душу памяти. И так мне было плохо от происходящего, что я закрыл глаза, чувствуя влажность ресниц, и ощутил, как по щекам бегут не то слезы, не то дождинки.

Дождь кончился так же неожиданно, как и начался. В лужах на земле вздувались пузыри, небо оставалось хмурым, и это внушало надежду. Надо было двигаться дальше.

Будить мальчишку я не стал, положил его на свою куртку, которая подсохла от моего тела, пока мы пережидали ливень, поднял легкое тельце и двинулся к дороге. Ребенок, не просыпаясь, прижался к моей груди. От этого, помимо воли, я ощутил неожиданную нежность к несмышленышу, который не представлял, что с нами будет дальше. Впрочем, я сам очень плохо представлял свое будущее. Оно было где-то впереди и до него еще надо было дойти.

Я шел по грязи, чувствуя, как дорога жадно хватает меня своим вязким ртом. Расстояние до города оставалось невероятно большим. Я с досадой вспомнил, что оставил карту в машине. Она могла еще пригодиться.

Мальчишка судорожно всхлипнул и заворочался у меня на руках.

И в это время сзади послышался звук мотора, а потом квакающе подал голос клаксон.

Я шагнул на обочину. Черная «эмка» поравнялась со мной, остановилась, и знакомый голос поинтересовался:

— Пурга, тебя подвезти?

«Ну вот, — безразлично подумал я. — Вот и конец пути. Петрович не Элка, он меня жалеть не станет».

Глава пятнадцатая

— Склярова где? — спросил капитан, когда я сел рядом с ним. — Погибла, — безразлично сказал я. У капитана Салахова сузились глаза. — Твоя работа?

— Медуза, — не обращая внимания на вспышку его бешенства, объяснил я. — Километра два отсюда. Грузовик на дороге видели? — Видел, — сказал капитан. — Там и произошло.

— А ребенок? — кивнув на заднее сиденье, где спал пацан, поинтересовался капитан. — В Карповке подобрали. Там бесы бойню устроили. Чудом выжил. — Ясно, — кивнул Петрович. — Досталось вам?

Я кивнул, глядя на дорогу и ожидая, когда он заведет разговор о главном. Для него смерть Элки была непредвиденным обстоятельством, которое могло помешать делу. Для меня…

— Что ты решил? — спросил капитан, и его пальцы излишне сильно сомкнулись на баранке.

— Пока я с вами, — сказал я и, словно извиняясь за свое решение, кивнул на спящего мальчишку. — Она просила отвезти его своей матери. — Выполнимо, — сказал капитан.

Мне показалось, что он расслабился. Похоже, принятое мною решение его вполне устраивало. — Ты уже видел? Я понял, что он имеет в виду. — Да. Жестоко и страшно.

— Они освобождают территории, — сказал Петрович. — Люди им не нужны. Они хуже фашистов.

Я промолчал. А что я мог сказать? Про фашистов я только слышал, сам их зверств не видел, а те немцы, которые остались у нас в городе в начале Лихолетья, вели себя нормально, практически ничем не отличаясь от остального населения. Может, они и валили евреев во рвы, как бесы, но, повторяю, я этого не видел. А когда не видишь чего-то собственными глазами, всегда сомневаешься в истинности чужих рассказов, тем более если у тебя перед глазами примеры, которые противоречат рассказам. «Эмка» шла по дороге, расплескивая воду из луж. — Они идут на юг, — сообщил я. — Не пойму только почему.

— Что там не понять, — зло сказал капитан. — Там рождаемость выше и, стало быть, население больше. — И криво усмехнулся. — Харча, значит!

— Мы их остановим, — твердо сказал я.

— Только не в одиночку, — твердо отозвался Петрович. — Это можно сделать только сообща. Всеми людьми.

— Ну спасибо, капитан, ты мне прямо глаза открыл! — я впервые назвал Салахова на «ты» и при этом не испытал неловкости. — Прописные истины говоришь!

— Умнеешь, Пурга, — чуть насмешливо сказал капитан. — Пора бы понять и главное. Агитировать тебя не буду, сам все увидишь.

— Зачем ты давал команду меня убить? — неожиданно спросил я. — Из-за светорубов?

— Из-за глупости твоей, — откровенно признался Салахов. — Ты думаешь, эти штуки только тебе нужны? Никогда еще не появлялось возможности их заполучить. То, что они у тебя оказались, счастливая случайность. А если удастся понять принцип их работы? Это же оружие, хлопче! И оружие страшное! Как его можно было оставить в твоих руках? Но я сразу понял, что она не сможет. Так оно все и получилось. Да, Пурга, заставил ты меня понервничать!

— Насчет случайности ты ошибаешься, они мне кровью достались, — сказал я. — Хорошо, что не шкурой заплатил. Впрочем, это неважно. Спасибо, что откровенно сказал. Мог и глаза круглые сделать: мол, не знаю и не ведаю, это тебе в уши нажужжали. Как ты нас нашел?

— Склярова вышла на связь. Сказала, что предчувствия у нее. Я в предчувствия не верю, посчитал, что ты ей чем-то угрожаешь. Любовь, хлопче, любовью, но тут на карту слишком многое поставлено было, чтобы довериться любви.

Деловой человек! Ему позвонили, он сразу прикинул что к чему, встревожился за успех операции, бросил семью и поехал спасать ситуацию. Настоящий профессионал, любовь для него лишь способ добиться желаемого. Интересно, а семья у него настоящая или для легенды? От профессионала можно всего ожидать, даже жизни с чужой и нелюбимой женщиной.

И Элка хороша! Надо же — позвонила…

Впереди показались многоэтажные дома.

— Сталинград, — сказал капитан. — Смотри, Пурга, внимательно смотри!

— Адольфом Николаевичем меня зовут, — пробурчал я. — Запомни, капитан.

— Я же говорю, умнеешь! — ухмыльнулся Салахов.

Панорама города открылась перед нами. Точнее, это была панорама бывшего города.

Вместо домов взгляду открывались выщербленные развалины, их было невероятно много, зелень садов не могла скрыть их уродливого безобразия. Закопченные стены, зияющие впадинами бывших окон, проплывали за стеклами машины. Земля была черной, испещренной множеством мелких и больших воронок.

— Впечатляет? — спросил Петрович.

— Кто это сделал? — я был потрясен. — Бесы? Медузы?

— Люди, — Петрович казался невозмутимым. — Люди это сделали, Адольф Николаевич! В сорок втором! Немецкая армия бомбила.

Ай да вестеры! Почему-то я сразу поверил капитану. Красным, что ушли за Волгу, бомбить свой город было ни к чему, а о поведении бесов я знал по жизни на Свободных территориях. Помнится, у нас в городке затеялись строить церковь. Обнесли строительную площадку забором, поставили каркас. На заборе появилась надпись: «Осторожно! Злая собака!» На следующий день на другом заборе красовалось: «Да и поп не добрее!» Не удивляло, что бесы и медузы ополчились на людей, они для того и явились в наш мир, потрясало, что на поступки, достойные тварей, оказались способными и люди. Камня на камне от города не оставили!

Потрясенный, я разглядывал город, похожий на собственную тень.

Надо было выплеснуть много яда и злобы, чтобы сделать город таким.

Около одного из разрушенных домов стояла кучка людей в военной форме. Дорогу преграждал шлагбаум. Капитан остановился и протянул сунувшемуся в окошко солдату какие-то документы. Тот внимательно проверил их, вернул капитану и вытянулся, прикладывая руку к странному головному убору, немного похожему на вареник защитного цвета.

— Переправа работает? — спросил Салахов.

— Так точно, товарищ капитан, — отозвался тот. — Сопроводить?

— Не надо, я дорогу знаю, — отказался Петрович. — Вот так, — наставительно сказал он, когда машина тронулась. — Между прочим, в этих развалинах погибло около миллиона человек.

Меня эта цифра не впечатлила, мне хватало одной-единственной потери.

— Столько лет прошло, а ничего не восстановили! — все-таки пробормотал я.

— Потому и не восстановили, — сказал Петрович. — Лихолетье помешало.

Машина спустилась к тяжелой, отливающей свинцом реке.

Мост через Волгу казался бесконечным, «эмка» медленно шла через него, громыхая на стыках понтонов. В небе вновь появилось несколько непривычных летательных аппаратов. За все время, прожитые на Свободных территориях, я лишь однажды видел плывущий в небе дирижабль. Он походил на серебристый баллон, под которым вращались винты. Летательные аппараты, несущиеся над Волгой, больше походили на стремительных хищных ос.

— Истребители, — сказал Петрович. — Наше спасение.

Он еще что-то говорил, говорил, но я его не слушал.

Пустота была у меня в душе. Глухая непроницаемая стена отделяла меня от окружающего мира после смерти Элки. Зло царило в моем мире, всепоглощающее торжествующее зло. И чтобы не чувствовать себя обреченным и одиноким, предстояло сделать выбор, пусть даже этот выбор приходилось делать среди двух кучек дерьма. По крайней мере, обе принадлежали людям. Впрочем, выбирать сторону мне не приходилось, разумеется, я выбирал тех, кто пытался драться, пытался остановить черное содружество, плывущее над землей. Только победив одно зло, можно было приниматься за другое. Капитан был не прав, в нашем мире можно довериться только любви. Без любви не построишь мир. Можно даже не стараться.

Машина выбралась на крутой берег и покатила по грунтовой дороге.

С левой стороны у одноэтажного домика стояло два танка с удивительно длинными пушечными стволами. Медленно и неотвратимо я въезжал в новую, совершенно незнакомую мне жизнь. К ней еще предстояло привыкнуть, правда, я не знал, сумею ли это сделать.

Рабства я не боялся, за время путешествия я научился умирать, а еще Монтень говорил, что готовность умереть избавляет человека от всякого подчинения и рабства. Но новый мир меня немного пугал своей непредсказуемостью и новизной. Трудно встретиться с тем, что казалось тебе чужим и ненужным.

И все-таки был во всем этом один положительный момент.

Пока я старался быть собой, не терять лица, за меня расплачивались другие. Я сам хотел платить по своим счетам. Предстояло сделать добро из зла, в окружающем меня мире не было других вариантов.

Дорога шла через поля с луговой травой. Навстречу нам вдоль дороги шла корова. Даже на расстоянии я видел, как ей мешает вымя, полное молока.

— Капитан, — спросил я, — у тебя ведро есть?

— Есть, — сказал Салахов. — Какая же машина без ведра?

— Остановись, — попросил я.

— Зачем? — не понял Петрович.

— Подоить корову хочу, — сказал я, покосившись на ребенка, спящего на заднем сиденье.

Кто знает, сколько времени нам предстоит провести в дороге. Но дети не понимают трудностей, им нужно есть каждый день.

Царицын,

ноябрь 2006 года — апрель 2007 года

Реинкарнатор

Глава первая

Если у вас есть служебная машина черного цвета с тонированными стеклами, служебный кабинет и секретарша, если ваш возраст за пятьдесят и вместе с положением в обществе за годы вашей жизни вы приобрели солидное брюшко, которое старательно маскируете просторным пиджаком и не менее просторными брюками, тем более если вы ко всему этому имеете обширную лысину и носите очки в тонкой золотой оправе, а на груди вашей сине-бело-красными сполохами сверкает значок, значит, скорее всего, вы представитель областной администрации. А если к тому же при встречах с вами такие же холеные чиновники подобострастно улыбаются и гнутся в поклонах, то можно вполне предположить, что вы не менее как глава этой администрации.

Губернатор Царицынской области Иван Николаевич Жухрай, благоухая одеколоном, сосредоточенно прошел по коридору управы. На ходу он демократично и вполне доброжелательно отвечал на предупредительные благолепные улыбки короткими кивками, сам мимолетно улыбнулся секретарше, открыл дверь в свой кабинет и небрежно бросил на стол кожаную папку, которую, честно говоря, он таскал более для солидности. Не дурак ведь, чтобы документы домой таскать! Для работы существует специально отведенное время, дома надо семьей заниматься, внука воспитывать, с женой, ежели такая имеется, ругаться! Да мало ли чего можно было делать дома! А папка была просто необходима, чтобы видели люди — горит человек на работе, времени для семьи не остается. Нажав на кнопку селектора, Иван Николаевич поинтересовался: — Шурочка, Куретайло уже явился?

— У себя, — сказала секретарша, и Жухрай испытал легкое раздражение: ишь, барин, у себя он! Сам Жухрай до победы на губернаторских выборах ходил рядовым партийным функционером из корпуса «красных директоров», а именно был он до выборов директором Царицынского рыбозавода, но вместе с тем был ярым демократом по убеждениям. Так сказать, свой среди чужих и чужой среди своих. По натуре он был человеком осторожным, а потому, оказавшись в губернаторском кресле, партбилет свой публично, как некоторые недоумки, уничтожать не стал, а спрятал его в первый том Полного собрания сочинений товарища Сталина, который еще отцом Жухрая после ХХ съезда партии был задвинут во второй ряд книжных полок и заботливо укрыт от постороннего взгляда сочинениями Коптяевой и Анатолия Иванова. В работе своей Иван Николаевич Жухрай придерживался принципов демократического централизма и потому проявлений барства и бюрократического чванства терпеть не мог.

— Вызови его ко мне, — приказал он секретарше.

Его заместитель Игорь Дмитриевич Куретайло хищной щукой проскользнул в кабинет, демонстрируя губернатору свою готовность к продуктивной работе. В руках у него были блокнот и золотой «паркер». Сам Игорь Дмитриевич был высок, худ, старательно маскировал остатками когда-то черных волос обширную лысину, которая с каждым годом завоевывала на голове Куретайло все новые и новые высоты. Одет он был в хорошо сшитый костюм, не Карден, конечно, не Гуччи, но вполне смотрибельным был костюмчик, не иначе кто-то из предпринимателей с Куретайло этим костюмчиком расплатился, сам бы Игорь Дмитриевич никогда на подобную вещь не раскошелился. Прижимист был Куретайло, сколько Жухрай его помнил, даже когда в райкоме комсомола они вместе работали, Игорь Дмитриевич и там всегда норовил на «халяву» выпить. Потом, когда родимая партия по миру с протянутой рукой пошла, каждому пришлось свое место в жизни искать. Не к Зюганову же идти, там все, как дети, о социальной справедливости и равенстве нудятину несли, никак не могли прежней жизни и распределителей с почти бесплатной икрой забыть. А при мысли об анпиловцах и макашовцах любого номенклатурного работника вообще то в жар, то в холодный пот кидало. Поначалу Игорь Дмитриевич к «яблочникам» прибился, да промахнулся, Григорий Явлинский шибко умный оказался, и народ его не понял. Пятисот дней для построения светлого капиталистического будущего маловато оказалось. А критики «яблочники» на дух не принимали, критиковать они и сами могли, причем делали это с большим удовольствием и неосторожностью. Тогда Куретайло примкнул к Виктору Степановичу Черномырдину, но и тут не повезло. Не состоялась партия среднего класса. Да и Черномырдина сняли с занимаемых постов. Хотел человек, как лучше, а получилось у него, как всегда. Такая вот беда случилась! Где уж в таких условиях о карьере мечтать! Куретайло помыкался по Москве, сдружился одно время с Костиковым, но тут как раз его нового знакомого первый президент российский Борис Ельцин по пьянке с парохода современности сбросил, как футуристы Александра Сергеевича Пушкина. Костикову было хорошо, он еще журналистики не забыл, а потому с ходу куртуазный мемуар под игривым названием писать стал — «Роман с президентом». А Куретайло в то время не до романов было. Хлеб насущный с икрой в поте лица своего добывать приходилось. У Лужкова все хлебные места занятыми оказались, да и кто провинциала к чему-нибудь стоящему подпустит? А самому локтями народ расталкивать Куретайло опасался. В бизнесе такая инициатива зачастую смертельно наказуема. За ненужную инициативу вполне заказать могли. Жириновский некоторое время изучал новоявленного кандидата в либерально-демократическую партию, потом выпятил нижнюю губу и с хмурой надменностью изрек: «Слабоват. Однозначно, слабоват. И, пожалуй, слишком интеллигентен — рюмками кидается там, где бутылки метать надо!» Через некоторое время он подозвал Куретайло и показал ему фотографию человека, похожего на Григория Явлинского. Тогда это модно было. На всех фотографиях были люди похожи на кого-то, только не на себя. «Кто это?» — спросил сын юриста. Игорь Дмитриевич сказал, что это Явлинский, и не угадал. Оказалось, что, по мнению Жириновского, на фотографии изображен какой-то даун. И все родственники у этого с фотографии шли по собачьей линии, впору кинологов приглашать. Видя недовольство Владимира Вольфовича, Куретайло понял, что надо идти другой дорогой. Еще немного Игорь Дмитриевич без особого успеха помыкался в столице и, несолоно хлебавши, вернулся в родимый Царицын. Жухрая как раз губернатором выбрали, надо было свою команду набирать, вот и пригодился ему Куретайло. Жухрай его по прежней работе знал, а тут еще Игорь Дмитриевич в столицах пообтерся, с Бурбулисом вместе пил, с Коржаковым в сауне парился, Руцкого во время октябрьской заварушки в плен брал. Такие люди всегда сгодятся. По роду своей работы Куретайло в губернаторстве курировал средства массовой информации, культуру и народное образование, а в нагрузку ему Жухрай еще выделил религиозные и общественные объединения.

Сейчас, сидя у Жухрая в кабинете, Игорь Дмитриевич льстиво и вместе с тем независимо улыбался, только улыбочка у него выходила поганая — словно он превосходство свое показывал и презирал все, как гордый Демон из поэмы Михаила Юрьевича Лермонтова. Жухрай хмурым взглядом согнал улыбочку с лица заместителя, поинтересовался:

— Что нового в прессе?

— В целом все нормально, — часто закивал головкой Куретайло. — Но вот «Городская правда» опять подкачала. Статеечку в ней тиснули о реконструкции Егланского маслосырзавода. Намекают, что некоторые областные руководители полученные на то кредиты, так сказать, экспорприировали и за бугор перевели.

— Конкретные фамилии называют? — нахмурился губернатор.

— У них одна фамилия на уме, — пригорюнился Куретайло, и по внешнему виду его и гадать не приходилось, чья фамилия в «Городской правде» прозвучала. Газетенка эта была органом мэрии, поэтому сразу было ясно, чьих рук дело и против кого именно гнусная статейка направлена.

— Брюсова работа, — сказал губернатор с сиплой ненавистью. — Вот гнус! Спит и видит себя в моем кресле! Что предпринял?

— Предупреждение газетке выписали через комитет, — безмятежно улыбнулся Куретайло.

— Что ж так откровенно? — недобро прищурился Жухрай. — Теперь жалобы во все инстанции пойдут, мол, зажимаем критику, свободу печати душим!

— Да ей давно уже пора петлю на шею накинуть, — осклабился Куретайло. — Каждый квакает, что хочет и против кого хочет. Эра свободного кваканья, понимаешь! А насчет предупреждения, Иван Николаевич, вы не волнуйтесь. Я же не дурак, чтобы так откровенно и глупо подставляться. Они там фантастику братьев… этих… — Куретайло ловко заглянул в блокнот. — Стругацких перепечатали. «Жиды города Питера» называется фантастика. Вот за жидов мы газетке и врезали. Ишь, понимаешь, антисемитизм развели! Нет чтобы достойно национальность указать — евреи, мол, в крайнем случае — иудеи, нет, они самое оскорбительное словечко использовали! Отсюда и до погромов рукой подать! Мы их и предупредили, пусть теперь утираются. Я приказал в «Царицынской нови» фельетончик небольшой тиснуть. «Черная сотня мэрии» называться будет. В завтрашнем номерочке и поместим. Так сказать, наш ответ Чемберлену, Иван Николаевич!

Жухрай встал из-за стола, заложил руки за спину и, выпукло обозначив животик, подошел к окну. Из окна был виден сквер и скамеечки, на которых совещались пенсионеры, второй день пикетирующие областную администрацию. Плакаты грудой лежали на одной из скамей. Длинный худой мужчина, совсем не похожий на агитатора-главаря, что-то объяснял пикетчикам, размахивая руками. Настроение у губернатора испортилось еще больше.

— Брюсов… — он досадливо поморщился. — С ним надо что-то делать. Он нам все карты портит, этот гадёныш!

Валерий Яковлевич Брюсов был вечным соперником Жухрая. И в конце восьмидесятых их пути переплетались не раз. Однако в те времена партия была еще крепка, а мудрое партийное руководство до открытых конфликтов дело не доводило, улаживало все необходимыми назначениями еще в самой начальной стадии. Теперь же, с приходом демократии, прежняя война между Жухраем и Брюсовым вспыхнула с новой силой. Новые времена — новые веяния. Гасить конфликт никто даже и не пытался, а вот скандальных дровишек в разгорающийся костерчик вражды каждый по возможности подкладывал. Особенно в последнее время, когда встал вопрос об очередных выборах на пост губернатора Царицынской области. Естественно, что Жухраю на этом посту хотелось остаться, а Брюсов с такой же настойчивостью губернаторское кресло желал занять.

Идеологическая передовая располагалась в средствах массовой информации. Линией фронта были тиражи губернаторской «Царицынской нови» и «Городской правды», которая являлось рупором мэрии. Журналисты в обеих редакциях были истинными виртуозами и гиенами пера, закаленными в боях за построение развитого социалистического общества. С таким же усердием они сейчас поддерживали либерально-демократические реформы. Информационную войну журналисты обоих газет вели по всем правилам военного искусства. Происходили здесь свои битвы, случались обходные маневры, окружения, разведывательные операции и бомбежки. Иногда случались идеологические перемирия, которые, впрочем, никогда не доходили до братаний. В этой войне были свои герои, но также случались свои предатели и перебежчики. Чаще всего информационная война велась партизанскими методами — идеологические диверсии, к которым прибегали обе стороны, преследовали одну цель — пустить под откос бронепоезд соперника.

Кроме того, были у Жухрая и личные причины для вражды с мэром, но об этих причинах Иван Николаевич не стал бы говорить с посторонними людьми, а тем более с Куретайло.

— Брюсов, — с томной ненавистью повторил Жухрай. — О кредитовании, значит, вспомнил! Ладно! Ты, Игорь Дмитриевич, запускай информацию о реконструкции театра музкомедии. В самый раз! Сколько они там растратили?

— Два с половиной миллиарда, — с готовностью доложил Куретайло. — Семьсот тысяч — Брюсову, четыреста пятьдесят — его заместителю Кукушкину и двести пятьдесят — Сыренко, который реконструкцию театра курировал.

— Фамилии, пожалуй, упоминать не стоит, — задумался Жухрай. — Скажут, что счеты сводим.

Куретайло не согласился.

— Не счеты сводим, бабки подбиваем. Но я с вами согласен, Иван Николаевич, Брюсова и Кукушкина трогать пока не стоит, — сказал он. — Но только пока. А про Сыренко писать можно. Невелика птица. А потом, сами знаете, попробует оправдаться, крыльями махать начнет, всех вокруг себя перемажет.

— Ладно, — сказал Жухрай. — Делай как знаешь. Ты ведь мой Геббельс, сам знаешь, где и как соврать. Умного учить — только портить. У тебя все?

Куретайло заглянул в блокнот.

— Вчера из Союза писателей приходили, — сказал он. — У них там Владимир Маковецкий дуба дал.

— Денег на похороны просят? — догадался Жухрай.

— И на поминки тоже, — лицемерно вздохнул Куретайло. — Некролог в «Царицынской нови» мы уже поместили, а вот насчет денег, тут я с вами хотел посоветоваться. Они же еще и на книгу его просят. Посмертное творение гения, так сказать.

Жухрай, склонив голову к плечу, оценивающе оглядел заместителя.

— И сколько же они просят? — поинтересовался он.

— На похороны и на поминки шестьдесят тысяч, — доложил Куретайло, вновь осторожно заглядывая в блокнотик. — И на книгу стихов сто пятьдесят.

Губернатор подумал.

— Надо дать, — сказал он. — Все-таки инженеры человеческих душ. И потом, мы не дадим, они у Брюсова выцыганят. Тем более что фамилия у него соответствует. Надо дать. Во время следующей избирательной кампании каждому голосу будешь рад. Дать, но в обмен на поддержку.

— А где взять? — Куретайло исходу дела не удивился, заранее знал, сукин сын, чем дело кончится. — Сами знаете, у нас в бюджете кот наплакал!

— Найдешь! — Жухрай встал, снова пробежался по кабинету, остро глянул на заместителя. Куретайло поджался. Почувствовал, старый партийный волчара, что сейчас и начнется тот самый серьезный разговор, из-за которого Жухрай его с утра вызвал.

— Хреново ты работаешь, Игорек, — с проникновенной фамильярностью сказал губернатор. — Я тебе для чего под крыло попов и прочую лабуду отдал? Чтобы ты деньги, выделенные на реставрацию Свято-Владимировского монастыря, с отцом Филаретом делил? Нет, дорогой мой заместитель, я тебя на это место поставил, чтобы ты сам в курсе всех дел был и меня о них в известность ставил. А ты что делаешь?

Куретайло всей своей позой выразил покорность и непонимание ситуации. Хищная щука исчезла, на коряге стула вертелся хитрый и скользкий налим. Налим этот осторожно выглянул из коряги кресла.

— Не пойму, вы о чем, Иван Николаевич? — Куретайло развел руками. — Все вроде в порядке, с руководством церковным регулярно в баньке паримся, от них полная поддержка во всех начинаниях. Отец Филарет на прошлой неделе по телевизору выступал, мол, всякая власть от Бога, а уж ваша… — Куретайло улыбнулся. — А про дом я вам уже докладывал, как говорится, слава Богу, все в паях, даже менты не забыты… сам Филарет котлован и освятил.

Жухрай отвернулся к окну и посопел.

— Тебе о Борисе Романовиче Даосове что-нибудь известно? — спросил он, не поворачиваясь.

— Секта? — Куретайло проворно зашуршал листочками блокнота. — Даосов… Даосов… Даосов… — поднял на губернатора огорченные глаза. — Ничего нет, Иван Николаевич. Он кто? Предприниматель? Или из… — Куретайло неопределенно пошевелил пальцами.

Жухрай вернулся за стол.

— Из! — передразнил он. — Что у тебя по линии буддизма? C российским ламой общался?

Куретайло засмеялся.

— В прошлом году, — сообщил он. — В сауне парились у Филарета. Большой человек! Чуть еще в сауне не утонул.

Видя, что губернатор его веселья не разделяет, Куретайло оборвал смех и выжидательно уставился на хмурого начальника.

— Ты что-нибудь о реинкарнации слышал? — спросил Жухрай.

— Реинкарнация… — заместитель снова уткнулся в свою записную книжку. — Саравасвати… Сатанаил… Содомия… Рибоксин… Есть такое дело! Реинкарнация… Точно! Ну так это же больше к медицине отношение имеет, Иван Николаевич! А медицину у нас Санжапов курирует, это не ко мне претензии, это Санжапова надо за жабры брать! Я вас предупреждал…

— Выгоню я тебя, — перебивая Куретайло, вслух подумал губернатор. — Этот Даосов таким делом занимается, а ты, понимаешь, и ухом не ведешь. Про ТОО «Мистерия жизни» что-нибудь слышал?

— Ничего, — сразу став серьезным и озабоченным, признался Куретайло. — Ну, может, я что-нибудь и пропустил, Иван Николаевич. Недосмотрел, как говорится. Делов-то невпроворот. Но зачем же сразу оргвыводы делать? Исправлюсь, значит. Видите, записываю уже? ТОО «Мистерия жизни»… Даосов… Борис… Как там по папашке его?

— Романовичем его по папашке зовут, — утомленно сказал Жухрай. — Даосов Борис Романович. И сроку тебе, чтобы справку о нем и его, понимаешь, мистериях, я тебе, Игорь Дмитриевич, даю два дня. И не днем более. Хочешь сам по городу бегай, можешь милицию к этому делу подключить. Твое дело. Только через два дня я об этом человеке и обо всех его занятиях должен знать все.

— Будет сделано, — сказал Куретайло, который на глазах веселел и обретал прежнюю живность. — Можете даже не помнить, Иван Николаевич, сам напомню и доложу. Разрешите?

— Ну что у тебя еще? — недовольно поморщился Жухрай. — Только быстрее, мне через полчаса в аэропорт ехать надо, китайцев встречать.

— Из Союза писателей интересуются, — доложил Куретайло. — Вы на похоронах будете или пришлете кого?

Губернатор задумчиво поиграл нижней губой.

Особого желания произносить над гробом, а тем более выслушивать рядом с покойником прочувствованные и неискренние речи о нем Жухрай не испытывал. Да и на поминках пришлось бы чокаться со всеми собратьями покойного по поэтическому перу, и не только чокаться, но и пить, тем более что от желающих выпить с губернатором и попросить у него денег на издание нового произведения отбоя не будет. И ведь полезут, обязательно полезут, а здоровья и денег у губернатора не так уж и много. Порой даже не поймешь чего меньше.

— Сам поедешь, — сказал он Куретайло. — Выпьешь, скажешь, что, понимаешь, положено… Только ты там смотри, печень свою береги, все-таки творческий народ…

— Понял, — сказал Куретайло. — Веночек от вашего имени заказать?

— Как обычно, — согласился Жухрай. — Талантливому поэту — от администрации области.

— Это как водится, — сказал Куретайло. — А лично от вас веночек не сделать? Все-таки вы с Владимиром Дмитриевичем, можно сказать, довольно близки были. Помню, как вы у Сыроварова в откормсовхозе парились!

Жухрай хмыкнул.

— А ты забудь, коли помнишь. Венка не надо, — сказал он. — Заедешь в совхоз декоративных культур, корзинку живых цветов возьмешь. Не будем, понимаешь, афишировать банную дружбу.

Куретайло вышел из кабинета. Слышно было, как он отпускает игривые комплименты секретарше. Жухрай откинулся в кресле. До прилета китайской торговой делегации оставался еще час. Брюсов… Нет, с мэром надо было кончать. Больно смел сокол, высоко летать хочет. Надо бы ему крылышки малость укоротить. Да и язык не мешало бы. Впрочем, это был бы самый крайний вариант. Более всего губернатору Царицынской области Ивану Николаевичу Жухраю хотелось, чтобы все рассказанное ему о реинкарнаторе Борисе Романовиче Даосове оказалось чистой правдой. Именно такой человек был нужен губернатору. Именно такой!

А Куретайло меж тем вошел в свой кабинет и преобразился. Хищная щука бесследно исчезла, как, впрочем, и скользкий налим. Сом сидел в кресле, уверенный в себе сом, хозяин омута сидел под портретом первого российского президента и макетом двуглавого орла, похожего на корону. И вел себя Куретайло подобно самодержцу — казнил и миловал.

Но больше все-таки казнил.

Глава вторая

Поэтические сборники старейшего члена Царицынского отделения Союза писателей Владимира Дмитриевича Маковецкого продавались в любом магазине Царицына. В подарочных изданиях и в обычных, в бумажных мягких обложках. Обычного формата и малого. Иначе и быть не могло, кого же издавать местному издательству, как не того, кто рулил местным отделением Союза писателей добрый десяток лет? Не молодежь ли желторотую с ее идеологическими вывертами и душевными колебаниями? «Поэт в России больше, чем поэт…» С этим Владимир Дмитриевич полностью соглашался, он подписаться готов был под каждым словом Евгения Евтушенко. Все творчество Владимира Дмитриевича было направлено на то, чтобы утвердить в сознании граждан нетленные истины и уважение к властям предержащим. Поэт в России больше, чем поэт. Он — мессия, который несет в народные массы доброе, мудрое, вечное. Творчество — его крест, с которым поэт обречен брести на свою собственную Голгофу. Голгофа Владимира Дмитриевича Маковецкого находилась в баре ресторана «Маяк», расположенного неподалеку от Царицынского отделения Союза писателей. Маковецкий всходил на эту Голгофу ежемесячно. Сначала он выпивал стаканчик-другой, чтобы взбодриться после трудного рабочего дня. После этого ему начинали нравиться женщины — от рядовой официантки до случайной посетительницы. Владимир Дмитриевич начинал усаживать их за столик, принимался читать им свои сокровенные стихи, чтобы женщины ощутили и поняли его нежную ранимую душу. Некоторые женщины (а таких было подавляющее большинство) понимать Маковецкого не хотели и порывались уйти, порой даже допуская оскорбительные выпады в адрес заслуженного поэта, лауреата премии Шумахера и участника Больших Марковских чтений. Маковецкий с достоинством, но порой излишне горячо отвечал им, разгорался скандал, в котором продажная администрация ресторана занимала сторону оскорбительниц. И тогда появлялись вызванные администрацией римские легионеры в серых мундирах и с резиновыми мечами на поясе. Каждый раз все заканчивалось тривиальным вытрезвителем. Утром следующего дня заслуженный поэт извинялся перед администрацией ресторана и клялся, что подобного больше никогда не повторится. Стыдливо дыша в сторону, Маковецкий каялся перед работниками общественного питания, объяснял, что во всем виновата суровая, полная схимничества жизнь творца, и все успокаивалось до следующего раза.

Царицынский классик был невысок и дороден. Ходил он обычно в синей тройке и черном беретике, который залихватски сдвигал на ухо, тщательно следя, однако, за тем, чтобы плешь, уже занявшая на голове все основные высотки, не привлекала к себе особого внимания. На лацкане пиджака желтел постоянно лауреатский кругляш, в праздничные дни левую сторону пиджака занимали орденские планки, а в особо торжественных случаях — тяжело звенящая чешуя орденов и медалей. К наградам своим Маковецкий относился с пиететом и даже так писал о них в своих стихах:

Я получил медалей много —

Хотя о них и не мечтал!

На пиджаке сияет строго

Трудом заслуженный металл.

Я их обрел — не по наряду!

Не как вожди застойных лет…

Других медалей мне не надо,

Мне мил моих медалей свет![4]

Правда, находились злые языки, которые утверждали, что почетное место в иконостасе Маковецкого занимали медали «За сдачу пустой тары» и «За победу над зеленым змием». Маковецкий лишь презрительно топырил губы — известное дело, у каждого живого классика есть свои недоброжелатели. Александра Сергеевича Пушкина недруги при жизни вон как полоскали! И где они теперь, эти недруги? Зато Пушкину памятники по всему миру стоят, скоро двухсотлетие со дня рождения великого русского поэта отмечаться будет! А стихи Маковецкого, в которых житейский опыт и вдохновение переплавлялись в единый выверенный сплав, они печатались в различных издательствах, переводились на языки народов могучей страны, знакомство со стихами Маковецкого рождало у читателей душевную сопричастность к творчеству Владимира Дмитриевича и доставляло тем истинное удовольствие и радость для каждого читающего.

Ни в Москве, ни в Туле, ни в Рязани,

Ни в Сибири… счастья не найдешь,

Если женишься, как в наказанье,

Если в жены, не любя, пойдешь!

Нет, не будет счастья в Тегеране,

Не поймут ни Австрия, ни Рим,

Коль стрелой Амура не израненный,

Из-за денег ты ложишься с ним

Или с ней. И будет наказанье —

Если без любви ты вступишь в брак,

То любой москвич или рязанин

Справедливо скажет: «Ты — дурак!»

Молодых шалопаев Владимир Дмитриевич старался не замечать. На семинар они к нему не ходили, а значит, шанс стать настоящим поэтом у самоуверенных сопляков был совсем незначительным. А если он время от времени появлялся, то рецензии на творчество молодых писал именно Владимир Дмитриевич, и он был в своих рецензиях строг и принципиален, как и подобает мастеру большого поэтического дарования.

По совместительству Владимир Дмитриевич также являлся советником губернатора Ивана Николаевича Жухрая по вопросам искусства. Губернатор был раньше директором рыбозавода, который неожиданно окунулся в хозяйственные заботы, ему искусством заниматься некогда было — то посевная, то уборочная, то жатва, то скирдование. Бензин найди, технику выбей, элеваторы подготовь, голодных коров накорми, механизаторов напои, а то ведь вообще откажутся работать! Поэтому губернатор каждому слову Маковецкого внимал с тем уважением и доверчивостью, с какими робкий первоклассник внимает своему классному руководителю. В области литературы авторитет Маковецкого был на немыслимой высоте. Он уже смело мог о Роберте Рождественском отозваться, как о певце нашего коммунистического прошлого, Николая Рубцова беззастенчиво лягнуть за злоупотребление спиртными напитками, Андрея Вознесенского назвать формалистом. А уж о местных стихотворцах, особенно о тех, кто не входил в узкий круг друзей и почитателей Владимира Дмитриевича, и говорить не приходилось. Маковецкий отзывался о них со всей своей крестьянской прямотой и открытостью.

С особой теплотой и бережливостью Владимир Дмитриевич Маковецкий относился к молоденьким поэтессам. Этих он всегда приглашал к себе в дом, когда его труженица-жена находилась на даче, долго и с упоением зачитывал поэтессам свои стихи, показывая неопытным ученицам, как правильно сочетать форму с содержанием. Маковецкий учил молодых учениц верно описывать эмоциональные всплески, которые рождаются в общении с противоположным полом, за что и получил незаслуженно обидную кличку от завистливых товарищей по литературному цеху — «лирик-производитель». На навешиваемые ярлыки Владимир Дмитриевич внимания не обращал, однажды он так и написал в очередном лирическом стихотворении, посвященном очередной любови, отгоревшей и осыпавшейся, словно цвет герани:

Сожаленья друзей мне не надо.

Осужденья врагов — не приму!

Я ушел, и душа моя рада,

Что все вышло у нас по уму…

Труженица-супруга к выходкам Владимира Дмитриевича привыкла, как привыкают среднеазиатские дехкане к норовистому ишаку, и в общении с ним придерживалась восточной мудрости, которая гласила, что «как осел ни петляет, перед старостью все равно на прямую дорогу выходит». Между тем Владимиру Дмитриевичу Маковецкому уже исполнилось шестьдесят лет, и местное издательство выпустило юбилейный двухтомник его избранных стихов, но до прямой дороги ему было идти и идти. Ишак Ольге Дмитриевне Маковецкой попался чересчур норовистый и упрямый.

Впрочем, это только казалось. На самом деле дорога оказалась не слишком долгой. Аккурат в Ноябрьский праздник Маковецкий сидел в ресторане «Маяк» с очередной любительницей высокой поэзии и по этому поводу вел себя на редкость прилично и вежливо — брал молоденькую поэтессу за тонкую белую руку, наливал ей из графинчика водку и цитировал себя любимого и влюбленного:

Ах, Рая, Рая, Рая — Мой давний идеал! От счастья замирая, Тебя я целовал…

B в этот самый совершенно неподходящий момент к токующему поэту подошел высокий, худой и полупрозрачный товарищ, который коротко и выразительно представился: товарищ Кондратий! Маковецкий непонимающе вскинулся, побледнел и грянулся лицом в салат из свежих помидоров, а пришел в себя уже в реанимационной палате областной клинической больницы. Анализы и кардиограмма были неутешительными, и Маковецкий понял, что может рассчитывать лишь на свое литературное бессмертие. Но книги книгами, а жизнью Маковецкий был в достаточной степени умудрен, понимал внутренне — не Гомер он, не Гете, даже не Слуцкий в конце концов.

Больничные коридоры, выкрашенные тоскливой казенной краской, располагают к размышлениям о душе и небе. Тем более что вдоль этих коридоров ходят такие же бедолаги, уже внешним видом показывая, что вечная жизнь — удел богов, но не смертных. Вспоминался печальный анекдот, который раньше рассказывался со смехом, а теперь располагал к грустной философии. «Больной спрашивает: „Доктор, жить буду?“ — „Будете, — вежливо отвечает врач. — Но недолго“».

Верить в это не хотелось, поэтому, когда в курилке Владимир Дмитриевич услышал о загадочных карначах, которые скупают для повторного использования души, ему страстно захотелось познакомиться с одним из таких повелителей человеческих сущностей, и он начал расспрашивать про карначей каждого встречного, надоедая и врачам и больным. Долгое время ничего существенного узнать не удавалось, так, слухи, не больше того. Да и слухи все эти были, что говорится, из пятых рук, они больше походили на бредовые фантазии, которые только распаляли любопытство и больше ставили новых вопросов, чем давали ответов на уже существующие.

— Ты, мил человек, с какого дерева свалился? — поинтересовался сухонький древний старикан, лицом и фигурой похожий на высушенный опенок. — Ишь, реинкарнатора ему подавай! Нет, мил человек, по правилам карнач с тобой о покупке души и разговаривать не станет, а ежели кто назовет себя карначом да прицениваться станет, сам понимай, откуда он! Карнач души оптом покупает, он знает, у кого души-то брать, а что до твоего покупателя, так на таких вот, как ты, душеприказчики есть, они этим делом занимаются.

Маковецкий осторожно тронул больничного старца за плечо. Уж больно хрупким он ему казался, прикоснись — один табачного цвета дымок по коридору поплывет.

— Да мне без разницы, папашка, — сказал он. — Ты мне скажи, где этого душеприказчика найти, а дальше я уж сам как-нибудь!

— Папашка, — беззубо усмехнулся собеседник. — Самому-то сколько стукнуло? Не шестнадцать случаем?

— Ну извини, — покаянно потупил голову Владимир Дмитриевич. — Не хотел тебя обидеть. Ты толком скажи, что за душеприказчики, где их найти?

Старец задумчиво пожевал синими губами.

— Кто они, от них и узнаешь. А где найти, подскажу. Пойдешь на Центральное кладбище, скажешь дьякону Михаилу, что, мол, Евлампий ему кланяется, он тебя с кем надо и сведет.

Интуитивно Владимир Дмитриевич Маковецкий понял, что расспрашивать старика больше не о чем и удалился в свою палату. Жена принесла ему необходимые для творчества принадлежности, но Маковецкому не писалось. Может быть, питание в больнице было непривычным, может, больничные запахи угнетали, но строчки из-под пера выходили вялые и анемичные, как дистрофики из шестой палаты. Заигрывать с санитарками Владимир Дмитриевич не решался, левую сторону его лица немного перекосило, отчего Маковецкий постоянно улыбался саркастической и немного загадочной улыбкой, речь стала невнятной, и Владимир Дмитриевич немного шепелявил, а объясняться санитарочкам в любви с шепелявостью, плохой дикцией и дергающимся лицом было просто глупо.

Ежедневно к нему заходили товарищи по литературному цеху. Молодежь, конечно, о болезни Владимире Дмитриевиче и не вспоминала, а если и вспоминала, то как не отмеченный в календаре праздник.

Пока Маковецкий лежал в больнице, Царицынское книжное издательство приняло и подписало в печать сборник молодых поэтов «Речное удивление», куда вошли стихи, не раз справедливо критикованные Владимиром Дмитриевичем за недостаточный патриотизм, эгоистические мотивы и ползучий эмпиризм. Товарищи по литературному цеху часами расспрашивали Маковецкого о его болезни и выражали надежду, что в самом скором времени он поправится и вновь встанет у руля местного отделения Союза. Все они были в чем-то правы. Даже покойники попадают в больницу не навсегда. После работы судмедэкспертов они отправляются на кладбище, выслушивая по дороге причитания и жалобы оставшихся в одиночестве родных. Владимир Дмитриевич — напротив, вскоре почувствовал себя значительно лучше, перестал использовать в постели утку и был признан условно здоровым человеком, подлежащим выписке из больницы.

Пару недель он отлежал дома, однако и в родных стенах Маковецкий не обрел утраченного душевного спокойствия и сил для поэтического творчества. Только однажды под его пером родилось нечто достойное прежнего Маковецкого — это была рецензия на рукопись молодого царицынского автора Анджея Лукомцева. Анджей Лукомцев закончил фантастическую повесть «Славные среди славных». Со свойственной ему проницательностью, Маковецкий обнаружил, что негативные построения начинающего фантаста являются антинародными, псевдосоциальными и не служат главному — победе идей перестройки на всей территории Российского государства. О негативном влиянии повести на читателей свидетельствовал и тот факт, что ее уже издали в Германии, Чехии, Англии и Австрии, идейные противники печатать хорошие книги никогда не будут, поэтому читать повесть российским читателям Владимир Дмитриевич Маковецкий категорически не советовал.

Однако признаки депрессии и психического расстройства проявлялись у Владимира Дмитриевича все чаще и явственней.

В одно из июльских общих собраний членов писательского Союза, на котором разбиралось заявление выезжающего на постоянное место жительства в Израиль прозаика Ярослава Гуммельмана, Маковецкий повел себя очень необычно. Гуммельман потребовал, чтобы собрание приняло на постоянное хранение его партийный билет, так как платить взносы регулярно он не имеет возможности, а в Израиль едет просто посмотреть — плохо там или хорошо. Собравшиеся начали возмущаться поведением Гуммельмана, как недостойного звания российского писателя. «Наши писатели или уезжают, или остаются! — резко высказался царицынский детективщик Пакетный. — Что значит посмотреть? Он будет прикидывать, где ему лучше, а мы за него взносы плати? Китайцы, и те с собой за рубеж горсть родной земли берут! Пусть Ярослав Маркович партбилет с собой забирает, как память о преданной им матери-Родине! И нечего собратьям по перу головы морочить»! Евгения Пакетного шумно поддержали остальные. И тут Маковецкий сурово оглядел зал и заявил, что как пролетарий от пера он не понимает товарищей. Что значит — забери партбилет на чужбину? Человек имеет право оглядеться. Вот вы, товарищ Пакетный, вы за последние три года свои опусы шесть раз опубликовали, а ваш собрат по искусству Гуммельман только два. Вам, товарищ Пакетный, с вашей гонорарной колокольни легко смотреть, как мучаются и голодают соратники по литературному труду. Но мы-то не должны на это спокойно смотреть. Пусть Ярослав Маркович едет и посмотрит, что там и как. Он уже пострадал от новоявленных российских антисемитов, они его собаками кусали, печатать его отказываются. А что касаемо партбилета, то тут еще надо посмотреть, нет ли каких закрытых постановлений Центрального Комитета нашей партии, которые позволяли иностранному гражданину состоять в ее рядах? Выступление Владимира Дмитриевича потрясло всех до такой степени, что многие из присутствующих тут же проголосовали на всякий случай «за», хотя никто не мог сказать, за что же именно он проголосовал.

После этого к Маковецкому накрепко прилипла кличка «пролетарий от пера». Некоторые даже шутили, что Маковецкому нечего терять кроме своего пера. А иные, пугливо оглядевшись, быстрым шепотом добавляли, что ежели перо им будет все-таки утеряно, то большой беды в том не будет и литература эту утрату переживет, не проливая особых слез.

Но странности странностями, а на Центральное кладбище Владимир Дмитриевич все же поехал. Чувствовал — пора!

Дьякон Михаил оказался тридцатилетним рыжебородым мужчиной с редкими, но длинными волосами и неожиданно басовитым голосом. Черная ряса на нем была в перхоти и табачном пепле, а в некоторых местах была попросту прожжена. Голубые пронзительные глаза дьякона смотрели поверх собеседника, словно за плечами Маковецкого дьякон видел если не самого Бога, то не меньше чем архангела, и отвлекаться на поэта не считал необходимым. Однако привет от старца Евлампия спустил дьякона на грешную землю.

— Я так понимаю, что тебе душеприказчик нужен? — задумчиво прогнусил дьякон. — Решил о душе подумать? Что ж, правильное решение и… — дьякон нехорошо усмехнулся, — своевременное. Сестра, — позвал он какую-то старушку из числа церковных активисток. — Пройдись, погляди, может, Ловкач на месте?

— Я в долгу не останусь, — легко и привычно намекнул Владимир Дмитриевич.

— Все мы в долгу перед Господом, — строго сказал дьякон Михаил и указал собеседнику на большую церковную кружку. — Не скупись, сын мой, у нас здесь запросто, можно и баксами.

Скупиться на глазах у старух из церковной общественности было невозможно, и Маковецкий, холодея от сожаления, опустил в кружку две сотенные бумажки.

— Здесь он, батюшка! — вернулась с кладбища посланница. — Идет! Я ему сказала: иди, Ловкач, тебя отец Михаил кличет. Так он все сразу бросил и пошел. Я, говорит, хоть и особой работой занимаюсь, слугу Божьего ждать не заставлю!

Душеприказчик Ловкач оказался кладбищенским рабочим. Был это плечистый и крепкий мужчина лет тридцати пяти, небритый и в солдатской форме без погон и ремня. На нечищеных кирзовых сапогах его желтела кладбищенская глина.

— Пришел? — с ухмылкой спросил он. — Я тебя раньше ждал. Еще бы неделька…

Договор был составлен по всей форме и заверен дьяконом. По этому договору душеприказчик получал откупные, а царицынский поэт Владимир Дмитриевич Маковецкий после кончины душеприказчиком передавался (продавался) по согласию сторон городскому реинкарнатору и получал возможность обрести себя в новой жизни…

— Когда родились? — спросил душеприказчик и, получив ответ, быстро что-то посчитал на измятом клочке бумаги. — В четвертом рождении, — сказал он.

В последний рабочий день последующей недели Владимир Дмитриевич почил вечным сном. Сидел он в рабочем кабинете, перечитывал кое-что из своего недавно изданного избранного, неожиданно ему стало немного нехорошо, а потом совсем плохо, и со словами: «Не надо было соленые огурцы к пиву брать!» — царицынский классик приказал всем долго жить.

На панихиду ждали Жухрая, но губернатор был занят с китайцами из провинции с труднопроизносимым названием. Вместо него на церемонии присутствовал заместитель Игорь Дмитриевич Куретайло, при одном взгляде на которого каждый понимал, что имеет дело с жуликом, а после второго и более внимательного взгляда становилось ясным, что жулик это не рядовой. Заместитель губернатора приехал с пышным лавровым венком и сказал прочувствованные слова, а под конец своей речи пустил крупную и прозрачную слезу и облобызал вдове руку. «Поможем! Сохраним память о выдающемся поэте!» — выкликал он, хотя ясно было, что забудет, едва лишь ступит за порог кафе, где справлялись поминки, а уж помощи от него дождаться вообще невозможно было даже при самом благоприятном раскладе.

Руководство Царицынской области поместило в «Царицынской правде» обширный некролог, заслуженные долгим и упорным трудом медали Владимира Дмитриевича Маковецкого, как это и положено было, несли перед гробом, а в последних словах своих соратники по литературному труду говорили только хорошее. Правда, окаянная писательская молодежь поминала руководителя долго и охотно. Даже когда писательская тризна завершилась, творческая молодежь продолжила это увлекательное занятие на свои кровные денежки.

Игорь Дмитриевич Куретайло выпил с литераторами положенное количество официальных рюмок и ушел из местного отделения Союза писателей со стопкой книг с автографами, которые ему охотно давали жаждущие новых книжек писатели. Книги заместитель губернатора ссыпал в багажник, а сам, усевшись в машину, некоторое время недоуменно разглядывал водителя, потом нетвердой рукой полистал записную книжку.

— Дао-сов, — прочитал он и, откинувшись на сиденье, неопределенно махнул рукой: — В администрацию Центрального района, братец!

Глава третья

Душу выну!

Тот, кто думает, что это всего лишь иносказательная угроза, обещающая неприятность, глубоко ошибается. Это — профессия. Что, собственно, представляет собой простая человеческая душа? Да набор электромагнитных колебаний, поддерживаемых биохимическими реакциями человеческого организма. А как известно, реакции в теле умершего продолжаются сорок дней. На сороковой день душа покидает тело, и тут ее можно поймать и использовать повторно. Если душа заказная, если клиент заранее посуетился и с душеприказчиком договорился, то и сорока дней ждать не надо, трубочку даже выведут, чтобы о почву не поцарапалась, эктоплазму не повредила. Собственно, обменный фонд реинкарнаторов из таких душ и формируется. А если душу на выходе не перехватишь, так ищи ее в чистилище, повторному использованию она уже не подлежит. Оттуда, из чистилища, у нее лишь два пути, сами знаете каких. Однако ошибается тот, кто думает, что отловом душ на кладбищах занимаются реинкарнаторы. У них на это времени не хватает, да и не пустят их к могилкам истинные хозяева кладбища — душеприказчики. И вообще, рискованное это дело, ловить души покойных. Тут не только ловкость нужна, но и определенная сноровка. И храбрость конечно.

Храбрость у Даосова была, и ловкости у него вполне хватало, только вот места на городских кладбищах были давно распределены между душеприказчиками, и впускать Бориса Романовича в свой узкий круг они не собирались. Кому охота налаженный бизнес ломать? Нет таких дураков, особенно сейчас, когда перестройка в разгаре. Однако и отказать Даосову никто из них не решался. Борис Романович мог напрямую договариваться с клиентурой еще перед самой кончиной, и тогда уже душеприказчикам пришлось бы сопровождать до могилы раздушевленный хладный труп, не представляющий ни малейшей ценности. Это душеприказчиков также не грело, хорошие деньги терять никто из них не хотел. Поэтому между городским реинкарнатором и кладбищенскими королями существовало неофициальное соглашение, по которому кесарю оставалось кесарево, а слесарю, понятное дело, слесарево. Соглашение это неукоснительно соблюдалось обеими сторонами, вот и приходилось Даосову каждую пятницу ближе к полуночи объезжать кладбища и вести переговоры с душеприказчиками на предмет скупки освободившихся душ. Занятие, конечно, муторное, но без него было не обойтись. Клиенты Даосова любили, чтобы у него в конторе выбор душ был побогаче, да и самому на душе спокойнее, когда в твоем душехранилище, как в армейской казарме, места свободного нет. Почти все сторожа Даосова уже знали в лицо и почитали за придур-коватого сатаниста. Нормальный человек ночами на кладбище ходить не станет, у него других забот хоть отбавляй. Но поскольку Даосов могил не разрывал и надгробий не портил и даже один раз на Центральном кладбище поймал и сдал сторожам малолетнюю шпану, малевавшую на памятниках свастику и прочую пакость, то с ним мирились и особой огласке посещения Даосовым кладбищ не предавали. Тем более что молчали они все не безвозмездно. А раз так, что им — Даосов? В конце концов, у каждого в жизни свой бзик: кто-то любит по кабакам свою жизнь прожигать, деньги на проституток тратить, а кого-то на смиренные погосты тянет.

В эту пятницу погода выдалась мерзопакостная, городской асфальт блестел, как черная лайковая перчатка, а бурые тучи висели, едва не касаясь мягкими пористыми боками высоких кладбищенских кипарисов В довершение ко всему время от времени моросил холодный мелкий дождь. Настроения такая погодка никому прибавить не могла, а уж сопряженная с посещением погостов вообще вызывала раздражение и тоску.

На двух кладбищах удача Даосову не улыбнулась. Душеприказчики что-то бормотали об отсутствии нужных захоронений, мутно ежились под дождем, отводили глаза, и вообще по их поведению и настроению было видно, что пришли они на кладбище только ради того, чтобы с карначом повидаться и тем ранее достигнутой договоренности не нарушить.

У железных ворот Центрального кладбища Даосов посигналил. Из сторожки выскочила длинная худая фигура в светлом плаще. Сторож, что-то дожевывая на ходу, вгляделся из-за ворот, узнал машину, приветливо помахал рукой и заулыбался радостно, будто брат родной к нему в гости приехал. А что ему не радоваться? Даосов за каждый свой визит независимо от результатов платил сторожу полтинник, и сторож, наверное, уже прикидывал, на что он потратит халявные деньги. Ворота заскрипели, медленно разошлись в стороны, и машина Бориса Романовича вползла на территорию кладбища.

Сторож сунулся в окошко, получил от Даосова купюру и расплылся в благодарственной улыбке. У него было длинное костистое лицо и лошадиные зубы, отчего Даосову всегда казалось, что ему улыбается один из покойников, похороненных на этом кладбище. Впрочем, кто знает, что за душа была у этого сторожа, да и была ли она у него вообще. Обычно реинкарнированные виделись Даосову с радужными ореольчиками, вроде мыльных пузырей, а вот сторож этот был без ореольчика, ровно души у него вообще не было или, что уж совсем невероятно, сторож был первородком. И что было совсем уже странно, знал этот сторож, кто такой Даосов, сам однажды проговорился, назвав Даосова карначом. Непростой был сторож, все хотелось Борису Романовичу приглядеться к нему повнимательнее, да как обычно времени не хватало.

— Как дежурство? — поинтересовался Даосов.

— Нормально, — снова показал длинные зубы сторож. — У меня народ смирный, водочку пить не мешает.

— В часовне есть кто? — продолжал ночной гость расспросы.

— Мишка-дьякон спит, — сообщил сторож. — Вмазали вечером во славу Божию, вот и не пошел никуда. Здесь-то к Богу ближе!

— Ладно, — проворчал Даосов. — Негоже, братец, слугу Господа нашего хулить. Кормилец все-таки!

Сквозь мокрое стекло среди мрачной темной бесформенности кустарника и деревьев белели памятники. По аллеям кладбища гулял дождь. Даосов вылез из машины, поежился, натянул на голову капюшон куртки, сунул руки в карманы и побрел по центральной аллее, мимо памятников почетным гражданам города и геройски павшим в товарищеских разборках бандитам. Сторож с задумчивым любопытством посмотрел ему вслед, сладостно нащупал в кармане только что полученную от Даосова купюру и торопливо скрылся в своей сторожке. Похоже, что ему было чем в сторожке заняться.

Слева рядом с часовней в зарослях вечнозеленой туи кариесным клыком темнел гранитный памятник царицынскому бандиту Мише Сологубову. В свое время Миша сам немало народу обидел, но в конце концов и сам пострадал, получив пулю в лоб во дворе своей собственной бани, когда распаренная в сауне душа его совсем не ожидала подлых сюрпризов. Дойдя до сологубовского памятника, Даосов свернул и двинулся по аллее, углубляясь на территорию кладбища. Деревья вдоль аллеи печально поскрипывали, сумрачно дышала кладбищенская земля, и где-то в глубине кладбища одиноко покачивался уцелевший светильник, разбрасывая по сторонам рассеянный свет. Светильник освещал кирпичную кладку забора, на которой неровными кривыми буквами было написано: «Все бабы — суки!» Чувствовалось, что достала любящая жена кого-то из покойничков, и здорово достала, раз уж на заборе ночами писать начал! Время от времени в редкие просветы между туч выглядывала луна, и тогда все кладбищенское пространство освещалось бледным мертвенным светом, а белые мраморные памятники становились похожими на восковые свечи или затаившиеся привидения. Все было, как в американских фильмах ужасов. Только скалящихся вурдалаков не хватало и прогуливающихся по аллеям покойников. А вот душееды, судя по быстрым теням, на некоторых могилках дежурили. Видать, крепко покойнички при жизни кому-то насолили, вот и намолили им от всей души.

— Романыч? — негромко окликнули Даосова.

Даосов обернулся. Из-за памятника цыганскому барону, что лет пять назад погиб в автокатастрофе, осторожно выглядывал один из душеприказчиков, или, как они сами себя называли, подушников. Морда у него была мучнисто-белая и жутковатая, никаких вампиров не надо было. Борис Романович узнал его сразу, это был Жора Инкубатор, однажды он продал Даосов сразу полторы сотни душ, среди которых были уникальные экземпляры. Взял Жора за них дорого, но и Даосов не прогадал — заработал втрое больше выплаченного.

Жора среди душеприказчиков был за главного, ни одно кладбищенское правило без него не обходилось, и к мнению Инкубатора прислушивались.

— Рисковый ты мужик, Романыч, — сказал Инкубатор, едва реинкарнатор подошел ближе. — Гуляешь свободно. Ты что, ничего не слышал?

— А что я должен слышать? — хмуро поинтересовался Даосов.

— Да говорят, что заказали тебя, — смущенно сказал Жора.

— Как это, заказали? — Борису Романовичу показалось, что он ослышался.

— Ты что, не знаешь, как заказывают? — еще больше смутился душеприказчик.

Даосов ощутил неприятный холодок в спине. А кто бы к такому известию спокойно отнесся?

— И кто же этот наглец? — не надеясь на ответ, спросил он.

— Да откуда я знаю! — похоже, что Жора уже сам был не рад затеянному разговору. — Слушок, говорю, прошел!

Даосов сменил тему.

— Товар есть?

Жора Инкубатор развел руками.

— Пустой я, Романыч. Невезуха последнее время идет. И душееды совсем обнаглели… Шастают, сволочи, по ночам, словно у нас здесь медом намазано…

Это на кладбище-то? Медом? Ну-ну!

— А Солидол где? — поинтересовался Даосов.

— В больнице. Я же говорю, что душееды оборзели вконец. Вот он на них и нарвался. У бабы одной на могилке. Ему бы, дураку, сразу душу бросить и бежать, так нет, бляха муха, отбиться захотел. Ну и покромсали мужика. Морда в крови, чакра в дырах. Морда-то ладно, заживет, а вот кто ему чакру штопать будет?

— Серьезно?

— Недельки на три из бизнеса выпал. И то, можно сказать, повезло Солидолу, на щенков нарвался, не на взрослых тварей!

— Ты здесь один?

Жора замялся.

Даосов терпеливо ждал.

— Вся кодла здесь, — сказал Инкубатор. — Как, значит, слух про тебя прошел, сам понимаешь, всем интересно стало…

— Замочат меня или нет? — догадался Даосов.

Жора потупился.

— Мы здесь тотализатор организовали, — признался он. — Против тебя ставки принимают пять к одному.

— Ну-ну, — саркастически сказал Борис Романович. — Дерзай, может, капиталец сколотишь.

— Ладно, — сказал Инкубатор. — Ты, Романыч, не держи зла. Сам знаешь, каждый сам за себя, один Бог за всех.

Даосов с презрением отвернулся от напуганного душеприказчика и двинулся по аллее. Некоторое время Жора Инкубатор с опасливым интересом наблюдал за ним, потом скрылся в тени памятника, и только темное пятно метнулось к стене, словно прополз огромный паук или тень крупной птицы промелькнула.

Может быть, душеприказчики и в самом деле собрались на кладбище, но никто из них, за исключением Жоры Инкубатора, на глаза Даосову попасться не спешил. Или прятались сволочи, или в засадах сидели. Реинкарнатор брел по аллее, с тревогой поглядывая на голубые огоньки, помигивающие на могилках, и ощущал все возрастающее беспокойство. Жора Инкубатор такого придумать не мог, не решился бы он в отношении карнача такую пулю отлить. А это значило, что слушок о заказанном убийстве Даосова среди подушников действительно прошел. И ничего хорошего это не сулило. Более того, это значило, что пока все не утрясется, никто ему ни единой души не продаст. Хорошо еще, что старые запасы неплохие оставались. И ходить Даосову теперь надо было, как говорится, пятками вперед. Подушников напугать легко, у них по обе стороны кладбища, мягко говоря, недоброжелателей хватает. Их Борис Романович не боялся, весовые категории у них не те были, но не зря говорят, что от врагов лишь Бог защищен…

— Эй, — тихонько позвали из кустов. — Души не нужны?

Борис Романович остановился и осторожно повернулся на голос. Из кустов на него испуганно смотрела острая хитрая мордочка. Душеприказчик, позвавший Даосова, был молод, пацан еще совсем, и чем-то напоминал крысу, хотелось даже подойти ближе и проверить, не тянется ли за ним голый розовый хвост. Однако Даосов сдержался. Похоже, незнакомый подушник готов был дать деру при любом его неосторожном движении.

— Ты что, новенький? — поинтересовался Борис Романович, ежась от вновь заморосившего дождя.

— Почти, — признался его собеседник. — Племяш я Ловкача. Знаете такого?

— А где же сам Ловкач?

— А его на новое Ворошиловское кладбище работать позвали, — сказал новоявленный душеприказчик. — Там товара побольше будет, вот он меня сюда и пристроил, чтобы место не пропало.

— А как ты догадался, что меня души интересуют?

— Кто еще с подушниками ночью на кладбище разговаривать будет? — нахально удивился подросток. — Я сразу допетрил, что вы из карначей.

— Ишь ты, смышленый какой, — хмыкнул Даосов. — Ладно, говори, что у тебя есть?

— Солидного ничего нет… Обычные души. Маковецкий Владимир Дмитриевич, поэт, четвертое рождение… Балабанов Аким Георгиевич, одиннадцатое… Бочков Федор Борисович, этот, пожалуй, интересен, дядя его птичкой отметил… Седьмое рождение, в пятом — губернатор Царицына Рогозин, в третьем — личный шут Ивана Грозного… тот самый… Никитин Семен Николаевич, из разночинцев, шестое рождение…

Ну и так далее… Всего тридцать пять душ. Если возьмете, то сами дома посмотрите. Будете брать?

— Все с завещаниями?

— Да нет. С завещаниями только трое — Балабанов, Бочков и еще один, местный поэт, который Маковецкий. Его вчера похоронили, так мы с дядькой его еле перехватили. На его могиле штук восемь душеедов дежурило, видно, крепко он кому-то насолил, от души ему намолили. А остальных можно использовать как угодно, претензий не будет.

— Рано вы Маковецкого прихватили, — сказал Борис Романович. — Даже девяти дней ждать не стали.

— Так заказник же! — удивился мальчуган. — По договоренности.

— Сколько ты за них хочешь?

— За Бочкова — полторы сотни, за Маковецкого — стольник, а остальных оптом по десятке отдам.

— Пятьсот восемьдесят, правильно?

— Хорошо считаете, — качнул головой юнец.

— Тебя как зовут? — поинтересовался Даосов.

— Шустрик, — не задумываясь, сказал мальчишка.

Борис Романович усмехнулся. Тот, кто дал пацану кличку, похоже, знал его хорошо.

— Ты знаешь, сколько ангелов помещается на острие иглы?

— Не меньше, чем чертей, — быстро выпалил Шустрик.

— Надеюсь, что ты меня не обманешь, — сказал Борис Романович и полез в карман за бумажником.

Шустрик пересчитал купюры, порылся в карманах и добросовестно отсчитал сдачу.

— Себе дороже, — сказал он. — Дядька рассказывал, что сделал хозяин виноградника с виноградарями, убившими его наследника.

Не прост, ох не прост был этот мальчишка, заполучивший на кладбище место своего родственника! Надо же, Евангелие от Матфея, пусть даже в чужом пересказе, сопляк этот цитировал. Даосов внимательнее вгляделся в бледное лицо, взял у мальчишки иголку с душами, небрежно кивнул юному душеприказчику на прощание и пошел к своей машине. Вокруг острия иголки разливалось радужное сияние ореолов, но считать их Даосову было некогда, а что если его на кладбище решатся подкараулить? Очень Борису Романовичу хотелось узнать, что за охотник на него охоту открыл, а вот спросить не у кого было.

Сторож, услышав, что Даосов заводит машину, выглянул из своей теплой сторожки. По неверным движениям сторожа было видно, что за время прогулки реинкарнаторской по кладбищу он зря времени не терял. Однако ворота он отпер удачно и даже шутливо отдал выезжающей машине честь. Борис Романович выехал с кладбища и, уже отъезжая, посмотрел в зеркало. И опять ему показалось, что закрывает ворота покойник, а не живой человек.

Весь обратный путь он проделал томимый сомнениями и тревогой. Непонятно было, кто мог решиться поднять руку на карнача, не было еще отморозков в Царицыне. Уважали в городе карначей, побаивались, может быть, даже кое-кто и ненавидел. Божество не божество, а возможности любого дурака впечатлить могли. Поэтому заказать карнача мог лишь тот, кто совсем рассудка и осторожности лишился. C реинкарнаторов даже бандиты дани не брали. Некоторые недоразумения с начинающими, у которых глаза были белыми от жадности, иной раз случались. Но заказать карнача? Это надо было совсем идиотом быть: меченые деревья долго в лесу не растут — или буреломом сломает или спилят однажды. Хорошо если сразу сожгут, а ну как в дом потянут, для забора используют или двери в свинарнике подпирать? Бандиты карначей уважают. Они понимают, что в противном случае ходить им в опущенных или чушках — что-что, а корпоративность среди реинкарнаторов похлеще, чем в любом ином ремесленном клане. За своего карначи мстят обязательно, можете не сомневаться, душа того, кто на жизнь или здоровье карнача посягнул, в чистилище никогда не попадет, на земле ее мордовать будут до самого последнего рождения. Надо будет, ее у чистилищных выкупят, отмолят в крайнем случае, но виновный ответит по полной программе — от вселения в домашнего таракана до червя в банке у рыбака. Нет, смело можно сказать, ни один живодушник против карначей не пойдет, даже отморозок последний, и тот побоится, на такое только чистилищная братия способна, она в карначах конкурентов видит.

А может, так оно и есть? Посчитал кто-то из чистилищных авторитетов, что Даосов ему дорогу перебежал, отсюда и все неприятности? Раньше все как было? Чистилищные, понятное дело, свое берут, у них одни безвозвратники, а карначам достается то, что в обменный фонд пустить не грешно. Никто никому не мешал, и обид никаких не было. Борис Романович начал припоминать свои приобретения последних лет. Особых праведников или ярых грешников среди скупленных душ не было, но ведь кто чистилищного поймет? Втемяшил себе в голову, что Даосов ему враг, вот и изгаляется. Но тогда ведь и исполнитель должен быть соответствующий… Даосов содрогнулся и едва не остановил машину. Вот потому ему и не продавали ничего. Точно. Душеприказчики, они тоже люди, хоть и не совсем обычные. Услышали про неприятности Даосова и решили немножечко выждать. Каждому жить хочется, а у чистилищных все запросто: он прошел, и вот нет его; ищу его и не нахожу. Трусом Даосов никогда себя не считал, но при мысли о чистилищных ему стало нехорошо. Волосы даже на бородке его дыбиться стали. И было от чего. С чистилищными простыми мантрами бороться было бесполезно, да и молитвами их не взять, а вот каббалой Борис Романович никогда не интересовался и в заклинаниях ее, что могли бы помочь делу, ориентировался плохо. Не то у него образование было.

Он прикинул, что будет делать с дорогими душами. Балабанову и Бочкову пока особого применения не было, а вот Маковецкий ему мог пригодиться. Последнее время поэтические души были в некоторой цене.

Новые русские добра уже разного набрали и теперь желали, чтобы их дети похавали культурки. «Надо будет завтра в книжный магазин зайти, — подумал Даосов. — Купить книжку этого самого Маковецкого и посмотреть, что он там кропал». В шибко большой поэтический дар Маковецкого Борис Романович, разумеется, не верил, но и в провинции порой встречаются весьма и весьма приличные поэты, не всем же в столицах пороги издательств обивать.

Машин на проспекте маршала Жукова почти не было, поэтому реинкарнатор сразу увидел идущий от перекрестка фургон. Фургон был огромен, черен, и фары у него подозрительно не горели. На скорости он вышел на встречную, и если бы Даосов не был уже внутренне готов, то случилось бы непоправимое, но тут он ушел на трамвайные рельсы, машина запрыгала по ним, и фургон промчался мимо, обдав Бориса Романовича чадом и леденящим холодом потусторонней действительности. Конечно, на такой скорости в неосвещенной кабине что-либо разглядеть было трудно, но именно в это время из серых низких туч на мгновение выплыла луна, и Даосов увидел водителя опасного фургона.

Водитель был черен, как эфиоп.

Глава четвертая

Вернувшись домой уже во второй половине ночи, Борис Романович Даосов долго сидел на кухне и пил чай. Чтобы вернуть себе душевное равновесие, он даже выпил граммов сто водки, но покой не приходил. Интересно, а кто бы сохранил душевное равновесие, если бы его только что попытались раздавить грузовиком? А самое главное, причин к такому жестокому обращению с собой реинкарнатор не видел. Каждый занимается своим делом. Борис Романович исключением из правила не был.

Лет десять-пятнадцать назад Борис Романович был скромным младшим научным сотрудником одного из царицынских научно-исследовательских институтов. Работа была не особо пыльной, но и платили за нее не слишком щедро. На хлеб хватало, а на масло приходилось подрабатывать, разгружая вагоны с сахаром и солью на царицынской «Росбакалее». Этот же каторжный труд позволял Борису Романовичу Даосову, которого в те годы иначе как Борьком или Бориской никто и не звал, иметь некоторые карманные деньги, которые он тратил на литературу. Случайно ему попался потрепанный томик какого-то буддийского проповедника, Борис его внимательно прочитал и на долгие годы заболел буддизмом. Вскоре он уже тратил на книги подобного толка и часть скромной зарплаты эмэнэса. Это не замедлило пагубным образом сказаться на семейном бюджете. Жена долго боролась с увлечением Даосова, ибо оно губительно сказывалось на семейном благополучии, но супруг лишь раскачивался и читал нараспев мантры от злых духов. Неизвестно, сколько бы их борьба продолжалась, но тут родители Бориса внезапно умерли, оставив ему кооперативную квартиру в самом центре города на проспекте Ломоносова. Жена махнула на Даосова сразу обеими руками, плюнула на семейное благополучие и ушла жить вместе с пятилетним сыном Иваном в квартиру родителей. Тем их совместная жизнь и закончилась.

Года два Борис Романович прожил в оставленной ему женой однокомнатной квартире, незаметно бросил работу в институте и некоторое время жил по инерции, постепенно приобщаясь, как и полагается бывшему интеллигентному человеку, к многочисленному племени пьющих. Постепенно он пропил все свои буддийские трактаты и часть мебели, что не забрала при переезде жена.

Однажды он проснулся в комнате, заставленной пустыми бутылками, увидел в поверхности чайника свою небритую и опухшую физиономию, и на десять лет раньше известного кинорежиссера Станислава Говорухина понял, что так дальше жить нельзя. Но если Говорухин дальше разговоров не пошел, то Борис Романович свои субъективные ошибки преодолевал с решительностью российского учителя, который устав от безденежья, решился ограбить банк.

Заняв деньги и сдав квартиру своему коллеге по работе Ефиму Самойловичу Кутнику, Борис Романович Даосов выехал в город Душанбе, где некоторое время изучал в библиотеках уцелевшие буддистские трактаты, потом понял, что напрасно теряет время, заплатил деньги бородатым и хмурым таджикским контрабандистам и ушел с ними в горы. Перейдя границу, он некоторое время скитался по горным селениям, пока не оказался в горном монастыре, который назывался дацаном. Там он научился есть цампфу и пить тибетский чай, понял, что убивать живое существо не очень хорошо, но самое главное — Даосов осознал, что у каждого живого существа на земле имеется душа. В сущности, что такое человеческая душа? Набор полевых колебаний, который может сохраняться неограниченно долго. Достаточно, чтобы был постоянный источник для ее подпитки. Вот почему в некоторых домах еще столько не реинкарнированных душ. Рассядутся по сети и близ электрических розеток энергию сосут. Иной раз по неосторожности или по жадности какая-нибудь душа насосется энергетических излишков и давай светиться. Кто-то говорит — НЛО, кто о привидениях испуганно шепчется, ученые о шаровых молниях толкуют, а это обсосавшаяся энергии душа. Своего рода энергетическая обжора. У Даосова открылась неожиданная способность находить к этим душам подход, и из дацана он вышел признанным реинкарнатором. Однако специалистов подобного рода в горах хватало, некоторые специалисты из-за отсутствия фронта работ даже в медитации ушли, а Даосов самоуглубляться и сидеть за молитвенной мельницей не очень любил, поэтому попросил разрешения вернуться в Россию.

Буддизм в России приживался плохо, и именно поэтому разрешение вернуться на родину Борису Романовичу дали легко. Некоторые ламы полагали, что пора уже полуазиатскую страну сделать окончательно азиатской и к восточной культуре приобщить. Начали с боевых искусств, потом начали музыку на российские рынки проталкивать, особенно с тантрическими мотивами. С «Камасутрой» народ знакомить стали. Молодежи учебник эротического искусства индийского народа особенно понравился, познакомившись с теорией, народ кинулся в активную практику. Разумеется, что за пресыщением наступила обязательная усталость и, следовательно, можно приступать к ознакомлению широких российских граждан с принципами Дзен и основными положениями восточных философских течений.

Борис Романович Даосов вернулся в родную страну в самый разгар перестройки. Гайдар и Чубайс уже осчастливили народ по полной программе, все, что не смогли украсть они, добрали различные «РДС» и «МММ», которые плодились в больной от реформ стране с кроличьей скоростью. Деньги, которые Ефим Самойлович Кутник ежемесячно откладывал на сберкнижку Даосова как плату за пользование его квартирой, превратились в гроши, на которые не только жить, в гроб ложиться было невозможно, потому что хватить всех этих сбережений могло лишь на целлофановый кулек. Перед Борисом Романовичем встал извечный вопрос российского интеллигента: что делать?

Конечно, он запросто мог открыть школу боевых искусств. В свое время он получил звание боевого дракона и черный пояс чемпиона Гиндукуша, что в условиях малой населенности этого района Тибета сделать было не особенно трудно. Однако Борис Романович не хотел умножать насилие, царившее, по его мнению, в России. Немного подумав и взвесив свои возможности, посоветовавшись с малым российским ламой, Даосов получил от последнего патент на реинкарнаторство и занял вакантную должность городского реинкарнатора в Царицыне. Природная смышленость Бориса Романовича помогла ему, не нарушая буддийских законов и российского законодательства, открыть в Царицыне индивидуальное частное предприятие «Мистерия жизни», которое за умеренную плату делало то, что на Тибете подобные Борису Романовичу специалисты делали бесплатно.

Выглядел он к тому времени довольно импозантно. Борис Романович был чуть выше среднего роста, но полнота пощадила его, отметив свое скромное присутствие небольшими складками на животе. Да и эти складки были скорее следствием длительных постов, которым Борис Романович подвергался в дацанах. Даосов был русоволос и русобород. Отпущенная в тибетских странствиях растительность мелкими кольцами покрывала нижнюю часть лица, делая Бориса Романовича похожим на басмача Абдуллу из знаменитого советского вестерна «Белое солнце пустыни». Слава Будде, зубы в своих странствиях Борис Романович сохранил, а каких либо особых отметок в виде шрамов или родимых пятен на лице его не было.

В помощницы он взял первого же кандидата — длинноногую и молоденькую Елену Владимировну Богомаз. Было девице двадцать лет, внешность она имела обманчиво невинную, а очки придавали Леночке строгость школьной учительницы. Оказалось, что за невинной внешностью прятался грешный бес. Вместо «Домостроя» Елена Владимировна Богомаз вечерами читала все ту же «Камасутру», а любовников у нее оказалось столько, что надо было загнуть пальцы на руках и ногах, да и то лишь использовав для этой цели пальцы гвардейской роты. Впрочем, это обстоятельство не мешало Елене Владимировне относиться к своим служебным обязанностям со всей серьезностью. И надо было честно признаться, что с обязанностями она справлялось неплохо.

Молодая сотрудница не обошла своим вниманием и работодателя. Надо сказать, что Даосову в то время исполнилось тридцать шесть лет, был он недурен собой, к тому же, как уже говорилось, внешностью, особенно бородкой, напоминал хана из знаменитого советского боевика. Надо сказать, что круглосуточные моления в дацанах не прошли для Даосова бесследно. Не то чтобы он был абсолютно равнодушен к женщинам, но вполне мог обходиться без них. Тем не менее чары легкомысленной поклонницы «Камасутры» оказали влияние и на него. В один прекрасный вечер они оказались в постели Даосова. Борис Романович был приверженцем традиционных способов любви. Разумеется, что он начал с предписанного «Камасутрой» сорокапятиминутного целования пяточек, а утомленная рестораном и выпитым шампанским Леночка постыдно задремала и все самое интересное пропустила. С этого времени помощница к своему шефу относилась с уважением, называла его «маленьким гигантом большого секса», но попыток к сближению не возобновляла. Даосов воспринял это с глубоким внутренним облегчением, к которому, впрочем, примешивалось и некоторое разочарование.

Предприятие Даосова оказалось неожиданно удачным. Впрочем, неожиданной эта удача была лишь для Бориса Романовича. Российские граждане, воспитанные в эпоху социализма в доверии к государственному аппарату и в доверчивом ожидании вечной халявы, только и ждали тех, кто захочет их обмануть. Они доверчиво получали ваучеры и сдавали их в инвестиционные фонды, которые обожравшись ваучеров, лопались, не оставляя каких-либо следов. Российские граждане долго не унывали и продолжали с достойным иного применения усердием искать новых мошенников, вкладывая деньги то в «Русский Дом Селенга», то в «МММ», просто в «Хопер», а то и в «Хопер-инвест». Жажда халявы и доверие были так безгранично велики, что некоторые из граждан попадались на один и тот же голый крючок по нескольку раз. Удивительно ли, что ИЧП «Мистерия жизни» оказалось именно тем предприятием, о которых среднестатистические россияне могли только мечтать. Где еще найдешь предприятие, которое может обмануть тебя в следующей жизни? А умудренные собственным негативным опытом россияне к детищу Бориса Романовича Даосова относились именно так. В принципе их грела перспектива обмануть самого реинкарнатора — вот он, жулик несчастный, возьмет с нас деньги за последующее рождение в новом теле, придет время, где душа? А нет ее, в аду мы, дорогой товарищ Даосов, паримся, хрен ты нас оттуда достанешь! Почему-то все ожидали, что попадут именно в ад, перспектива райского блаженства российским гражданам казалась столь же реальной, как индексирование дореформенных вкладов Сбербанком — может быть, когда-нибудь…

Как бы то ни было, но предприятие Бориса Романовича Даосова процветало. Успехи в бизнесе дали ему возможность приобрести автомашину, двухкомнатную квартиру и сделать евроремонт в офисе. Получилось солидно. В одной комнате сидела Елена Богомаз, выполняющая обязанности секретаря и бухгалтера, в другой сидел сам реинкарнатор. В ящике письменного стола Даосова жила большая мудрая кобра, которая помогала Борису Романовичу уламывать недовольных и упрямых клиентов. Животное было спокойное и в отличие от компаньонки неприхотливое, гонорар брала мышами, да и то не каждый день.

Стержнем ИЧП «Мистерия жизни» был обменный фонд душ, который Даосов хранил, как и предписывалось трактатами, на острие иголок. Иглы Борис Романович хранил в специальных подушечках, которые ложились в деревянную шкатулку, а шкатулка в свою очередь запиралась в сейф. Иногда он раскладывал подушечки с иглами на своем рабочем столе и любовался многочисленными ореолами, исходящими от собранных на иглах душ. В основном, конечно, преобладал серый цвет посредственности, который изредка разбавляло розовое мерцание поэтических душ, художественные красноватые блики и бордовые пятна душ, склонных писать прозу и жалобы (надо иметь в виду, что высокохудожественную и оттого правдоподобную жалобу или донос иной раз написать сложнее, чем рассказ в привычной народу манере социалистического реализма); изредка озаряло комнату голубоватое сияние инженерно-технической души, аквамариновая синева научного работника, желтые искры религиозных душ и иные сполохи, соответствующие основным наклонностям имевшейся у Даосова сути. Конечно, хотелось бы, чтобы в общем калейдоскопе почаще вспыхивали бриллиантовые блестки гениальности и таланта, но об этом можно было только мечтать. Редкие карначи могли похвастать, что видели подобные блестки в своей коллекции, такими душами можно было завладеть лишь в случае, когда они не проявили себя в предыдущем рождении, обычно же, проявив себя достаточным образом, они непременно попадали в рай или ад, за этим чистилищные следили особенно внимательно.

Шкатулкой своей Борис Романович Даосов особенно дорожил, поэтому категорически запретил своей помощнице лазить в сейф. Запрет этот был опрометчивым, уже на следующий вечер Борис Романович обнаружил в расположении игл видимый беспорядок. Сообразив, что в своей беспечности он сподобился Синей Бороде, Борис Романович вызвал Леночку к себе. Убивать ее в соответствии с сюжетом французской сказки он не стал, а наоборот, cев поудобнее в кресло, долго объяснял девушке, что может произойти, если человек не имеет навыков реинкарнации, приводил ужасные своей недостоверностью примеры, показывал, как неопытные реинкарнаторы теряют свою индивидуальность в результате неправильного обращения с инкарнированными на длительное хранение душами, и с укоризной высказывал мысль о том, что по халатности Леночки они могли потерять основу благосостояния их предприятия. Около четырех часов утра Елена Владимировна Богомаз расплакалась и попросила уволить ее с работы, но увольнять девушку Даосов не стал, а отвез ее домой. Увольнять сотрудника с работы было бы непростительной ошибкой — ведь каждый новый человек мог раскрыть секреты производства, но Елене Владимировне ее начальник все-таки продолжал верить.

Подумав о девушке, Даосов некоторое время обдумывал возможности ее участия в происходивших событиях, но по здравому размышлению отказался от мысли о такой причастности. Однако оставалось неясным, кому он перешел дорогу. Вроде бы жил, не химичил, на чужое не зарился. Когда подсовывали души, по праву принадлежащие верхним или нижним, сразу отказывался, даже цены не узнавал. Две недели назад, например, предложили Борису Романовичу душу настоятеля Свято-Духовичного монастыря Устима Царицынского. Так ведь он сразу от нее отказался, знал, что это не его товар. А души священников последнее время были в ба-альшой цене! Выгодно можно было бы ее пристроить, желающих хватало. Однако реинкарнатор договоренности соблюдал и настоятельскую душу не приобрел-таки. Так ведь душеприказчик недобросовестный, что Устима Царицынского предлагал, никак не пострадал. Живет себе и даже «вольво» новый купил. И никто его давить грузовиком не собирается, никто не спрашивает, каким образом он святую душу умыкнул, архангелов не дождавшись. Что же, Борис Романович Даосов — крайний? Нашли виноватого! За чужой овес холку мылить взялись!

Нет, определенно на него злились не верхние и не нижние. Были бы верхние, давно бы прилетел ангел, ахнул бы по предприятию молниями, праха бы от здания не осталось. Да и нижние по таким диверсиям великие мастера были, не в ночь они Борису Романовичу вспомнилось! Нет, на верхних и нижних это вообще было не похоже. А может, чистилищные? Встретиться бы с ними, поговорить… Только как же, поговоришь с ними! Даосов помрачнел. Впрочем, на чистилищных это тоже было не особо похоже. Тогда кто же? Может, конкурент какой объявился? Нет, не выпускник дацана, этих реинкарнатор знал хорошо и вряд ли кто из дацанских пошел бы на такую подлянку. Но ведь мог кто-то из шаманов или вообще неучтенная самоучка, к которому случайно попали старые списки нужных трактатов. Навострился, стервец, по ним основным реинкарнаторским понятиям и действиям, а теперь жаждет найти применения своим знаниям и мастерству, жизненную нишу или материального благополучия, подлюга, ищет.

Даосов выпил еще немного, разделся и в одних трусах пошел стелить тахту. Ветер разогнал тучи, и в окно шаловливо заглядывала огромная клонящаяся к закату луна, поэтому и свет в комнате можно было не включать. Борис Романович лег в прохладную постель, и едва его голова коснулась подушки, как в нее ему пришла еще одна мысль. Что если это какой-нибудь клиент недовольный безобразничает? Однако как Даосов ни вспоминал, ни одного негра из своих клиентов он припомнить не мог. Ладно бы этот черный мужик за рулем фургона мог быть простым наемником, но недовольных клиентов Даосов тоже не припоминал. Не было ведь таких! Если бы клиент остался чем-то недовольным, он бы сначала скандалить пришел, ручную кобру реинкарнатора пугал бы. Но ведь не было подобных случаев, никогда не было!

Он попробовал уснуть, но мешала смешливая луна.

Даосов прошел на кухню, допил водку и снова улегся на тахту, закинув руки за голову. Нет, давили его на полном серьезе. Но зачем? Может быть, кто-нибудь из городских группировок шалит? Так ведь нет среди них дураков, чтобы на карнача вздумал бочку катить! Все знают, карначи друг друга держатся, обижать своего не позволят. Коллеги этого карнача виновную душу пасти будут, у чистилищных выменяют, нижним стократно отвалят, лишь бы только душу негодяя заполучить. Он ведь все рождения пройдет, все мучения испытает, все вселения пройдет — от червяка для рыбалки до рожающей женщины! Не найдется среди царицыской братвы отморозка, что на карнача руку бы поднял. Этот вариант тоже отпадал.

А если все-таки чистилищные? Борис Романович даже поежился в теплой постели. Этот вариант ничего хорошего ему не обещал. И о причинах их недовольства можно было только гадать. Кто знает, какие у чистилищных могут быть интересы. Господи! Да намекнули бы, он с превеликим бы удовольствием чистилищным в любом вопросе навстречу пошел. Себе дороже с этой братией спорить! В конфликте с ними и сам верховный тибетский лама за тебя не вступится, а уж малый российский лама, тот вообще промолчит или на стрелке чистилищных в их требованиях поддержит. Ситуация!

Даосов зевнул. Водка наконец подействовала, и тело немного расслабилось. Сейчас было бы самое время помедитировать немного, попытаться сансары достичь, но Даосов устал, как собака, а потому только лег на бок и прикрылся от наглой луны подушками. Представил себе пространственную вереницу будд и принялся неторопливо считать их. На сто четвертом будде Борис Романович уснул. Луна разочарованно улыбнулась и ушла за облака. И зря она это сделала, потому что не увидела она сна, который Даосову приснился.

А приснился Даосову ангел. Ангел был какой-то тоскливый, потерянный, с понурыми белыми крыльями, из которых в разные стороны торчали перья. Печально взглянув на Даосова, ангел сказал:

— Что ты делаешь, Боренька? Ну что ты делаешь?

— Чего тебе? — спросил Борис Романович без особой радости от видения. А чему, собственно, радоваться, не новое воплощение Матрейи снится! Сами понимаете, что ангелы, как и черти, к добру не снятся!

Ангел склонился и заглянул в душу реинкарнатора большими голубыми глазищами.

— Ты зачем, Боренька, женские души в мужские тела вселяешь? — горько спросил ангел. — Разве ты не знаешь, что потом с этими мужиками бывает?

— Знаю, — честно признался Даосов.

— Знаешь и делаешь, — всплеснул ангел крылами. — Разве ты не знаешь, что грех это? Разве не боишься гнева Отца нашего? Содом и Гоморру забыл?

— Да иди ты, — сказал ангелу Даосов. — Спать мешаешь!

И ангел пошел.

Некоторое время большие растерянно расставленные в сторону крылья его виднелись сквозь окружавший Даосова туман, потом не стало видно и их. Только слышался скорбный шепот:

— Что ж ты делаешь, Боренька? Что ж ты делаешь? И зачем ты, Боря, педиков на белом свете плодишь?

И в самом деле — зачем? Никто Бориса Романовича делать это не заставлял, и особой цели у Даосова не было. Так, любопытство одно.

Любопытство и озорство.

Глава пятая

Самое опасное в административно-управленческой работе — это проявлять инициативу. И ведь знал об этом Игорь Дмитриевич Куретайло, не раз уже обжигался, проявляя излишнюю самостоятельность во времена разгула критики и самокритики. А вот не сдержался, посчитал, что угадал мысли своего руководителя. И ошибся. Не иначе как в отделении Союза писателей лишнюю рюмку выпил. Или, как отметили бы служители религиозного культа, гордыня обуяла.

Собственно, а кто бы на его месте поступил иначе? В администрации Центрального района ему дали тощенькое дело юридического лица ТОО «Мистерия жизни». Как вы думаете, чем этот самый Борис Романович Даосов занимался? В жизни вам не догадаться. Души он за умеренную плату переселял. Черным по белому значилось в уставе товарищества, что создано оно для вторичного использования душ умерших, не прошедших калибровку чистилища. Вы когда-нибудь такие формулировки в частном бизнесе встречали? Ну ладно, народные целительницы там или, скажем, выпрямители кармы. С этими все ясно. С предсказателями типа П. Глобы тоже все ясно. Поглядел на ночное небо, открыл там для себя планету Приап и шуруй, передавай информацию от братьев по разуму о нашем завтрашнем дне. Но вторичная переработка душ? Явным мошенником был Борис Романович Даосов и на свободе он, по мнению Куретайло, обретался непозволительно долго. Надо было еще внимательно посмотреть, кто ему санитарно-медицинское свидетельство выдал и за какую взятку. Чувствовал, нутром чуял Куретайло, что без участия его конкурента Санжапова здесь не обошлось. И вот тут эта самая гордыня Игоря Дмитриевича и обуяла. А может, бес его попутал, только связался он по телефону с начальником отдела по борьбе с экономическими преступлениями полковником милиции Ивановым Андреем Андреевичем и саркастически спросил его, как же это так выходит, что российский народ нагло грабит прямой продолжатель и последователь дела Мавроди, а милиция его охраняет? И не желает ли сам Иванов Андрей Андреевич себе две жизни отхватить: одну, чтобы взяток в достаточном количестве с нечестных предпринимателей набрать, а другую — чтобы потратить полученные деньги на различные удовольствия и излишества?

— Не по-нял! — сказал в телефонную трубку полковник Иванов. — Ты мне, Игорь Дмитриевич, часом не из сауны звонишь? Может, перегрелся с девочками? А то я тебя прямо не узнаю: голос ну просто удивительно похожий на голос заместителя нашего губернатора.

С того самого времени, как человека, похожего на Генерального прокурора республики, засекли на блатхате с двумя проститутками, весь административный аппарат, включая правоохранительные службы, был так очарован находкой телеведущих, назвавших его похожим на Генерального прокурора, что в сомнительном случае оказавшегося в неприятной ситуации чиновника или предпринимателя никто по фамилии и должности не называл, а эвфемизмом пользовались — дескать, человек похожий на… и далее — имярек.

— Ладно, — сказал Игорь Дмитриевич, сухо посмеявшись шутке милицейского начальника. — Ты приезжай, посоветоваться надо.

Полковник Иванов, хотя порою и проявлял излишнюю самостоятельность, все же хорошо понимал, что коли тебя первые лица области зовут, то надо поспешать если и не на полусогнутых, то обязательно рысью. Поэтому он уже через полчаса листал в кабинете Куретайло тоненькую папочку уже упоминавшегося выше юридического лица, сокрушенно покачивая головой. Комплекция у него была как раз на полковника, может быть, даже на генерал-лейтенанта тянула. Несколько обрюзгшее лицо Иванова и темные подглазники ясно указывали на то, что из всех видов спорта он жалует лишь один, который в официальные спортивные программы никогда не включался и включаться не будет. Мясистый в красных прожилках нос украшали старомодные очки, неестественно увеличивающие глаза их владельца и делающие их более проницательными и умными, чем это было на самом деле.

— Все по закону, — сказал он. — Регистрация пройдена, необходимые пошлины уплачены, санкция нашей медициной дана. А налоги с него пускай служба Малкова спрашивает, нам главное, чтобы у государства не воровал и общественный порядок не нарушал. Чем он тебе не нравится, Дмитриевич? Да ведь и нужным делом человек занимается, за вторичную переработку взялся, у нас и так экология загажена до невозможности. По моему разумению, области таких людей поддерживать надо.

Куретайло взвился.

— Да ты внимательнее почитай! — завопил он. — Ты погляди, что он во вторичную переработку взял! Вникни, милицейская твоя голова!

Иванов вновь пододвинул к себе папочку, надел очки и с выражением прочитал:

— Товарищество создано для вторичного использования душ умерших, не прошедших калибровку чистилища… Что ж ты так сердце надрываешь, Дмитрич? Правильно товарищ пишет. Все, как у нас. Тот, кто правила общежития соблюдает, на воле гуляет, нарушители злостные в зоне сидят. Но есть ведь и еще одна категория граждан! Те, которым условно дают! Их ведь исправить можно. Государственно мыслит этот самый… — полковник глянул в анкету, — Даосов Борис Романович. Понимает товарищ, что общество наше лечить надо!

— Это тебя надо лечить! — дернул плечами заместитель губернатора. — Вы там совсем с процентом раскрываемости ошалели, чушь всякую нести стали.

Главный борец с экономическими преступлениями в Царицынской области обиженно бросил документ на стол.

— Может, мы и в невеликих чинах, — сказал он, пряча очки в карман форменной рубашки, — но оперативной обстановочкой владеем. Вот, скажем, есть такая фирма турецкая, «Аврорус» называется…

Куретайло поперхнулся.

— Андрей Андреевич, — ласково развел он руки в стороны. — Я ж тебя не ругаться позвал, советоваться! Ну, ты меня тоже пойми, не понравился этот самый Даосов нашему губернатору. А может, и дорогу где перешел! Надо с этим Даосовым… ну ты сам понимаешь, чтобы и фирмы, как говорится, целы, и губернатор сыт.

— Это другое дело, — уже добродушно прогудел страж государственной экономики. — Теперь ты, Игорь Дмитриевич, изъясняешься по-военному. Кратко, так сказать, и ясно. Задание усвоил, господин заместитель губернатора, разрешите исполнять? — и полковник шутливо отдал правой рукой честь так, словно она у него и в самом деле была.

— Ты погоди, погоди, — сказал Куретайло. — Так что мне Ивану Николаевичу доложить?

Полковник подумал.

— Будем заниматься, — сказал он. — Документики изымем, прижмем маленько. Пусть только Жухрай установку четкую даст.

Всегда бы он так рассуждал! А еще бы лучше — действовал!

— Вот и славно, — успокоенный словами полковника, Куретайло полез в тумбу стола и достал оттуда две стопки и бутылку коньяка.

— Это не для меня, — сипло и испуганно сказал Иванов, торопливо посмотрев на часы. — Мне в двенадцать еще к генералу на доклад идти. Не дай Бог, унюхает!

— Не унюхает, — уверенно сказал Куретайло. — Я его с председателем областного суда час назад у «Радгоста» видел. Ты ведь не думаешь, что они туда минералки попить поехали?

Полковник так не думал, а потому взял свою стопку смело и даже радостно.

Оставшись один, Куретайло откинулся в кресле и долго лежал с закрытыми глазами. «Вот гаденыш! — подумал он с раздражением. — Фирма „Аврорус“ ему не понравилась! Не дай бог еще Жухраю капнет, тогда вообще никакой выгоды, одни неприятности останутся. Интересно, кто же на меня настучал? Стук-стук, это я, твой друг… C такими друзьями и врагов не надо, со спокойной душой можно сразу идти сдаваться.

Да, Андрей Андреевич, показал ты клыки. Только мы ведь тоже не травоядные, хотя и любим капустку „зеленую“. А вот с „Мистерией жизни“ этой самой полковник был прав. Даосова под корень рубить не стоило, посмотреть надо было, вдруг и с вторичной переработки душ можно было свою выгоду поиметь. Пусть его менты немножечко подавят, на излом проверят, а там уже и свои выводы сделать можно будет. А губернатору доложим все как надо. Мол, срубили голову гидре, больше и не поднимется никогда, не станет свои мелкособственнические идеалы лелеять».

Вот тут Игорь Дмитриевич Куретайло и испытал легкую тревогу. А собственно, с чего он решил, что Жухрай этого самого Даосова давить решил? Может быть, у Ивана Николаевича как раз противоположные интересы! Под ложечкой засосало. Посидев немного, Игорь Николаевич поднял трубку прямой связи с губернатором. Того в кабинете не было. Секретарша сказала, что Жухрай поехал по предприятиям и до конца дня его не будет. Формулировку эту Куретайло знал хорошо, понимал, что если губернатор поехал по предприятиям, то и искать его не стоит. Так уж заведено было с незапамятных времен. Губернатор уезжал по предприятиям. Прокурор отправлялся осуществлять общий надзор. Главный милиционер области в этих случаях отправлялся на координационное совещание. Мэр города отправлялся на смычку с селом. Общим было одно — никого из названных лиц найти было невозможно и даже не стоило искать. Все эти уважительные причины назывались для того, чтобы руководители могли предаться охоте на фазанов в Крайнеахтубинском районе.

Подумав немного, Куретайло позвонил Иванову. Борьба с экономическими преступлениями спешки не любит, но предупредить Андрея Андреевича, чтобы тот поспешал еще медленнее, было просто необходимо. Секретарша полковника Иванова сообщила Игорю Дмитриевичу, что Андрей Андреевич Иванов убыл в район на проведение оперативных мероприятий. Эвфемизм этот означал, что товарища полковника также не стоило искать до конца рабочего дня. На фазанов охотиться он, скорее всего, не поехал, а вот оперативные мероприятия у полковника могли быть самыми неожиданными.

Куретайло прошелся по кабинету, постоял немного у окна, барабаня пальцами по пластиковой раме, потом вышел из кабинета и сказал секретарше, что до конца рабочего дня его не будет — уезжает на строительство одного из объектов спортивного городского комплекса. Секретарша сделала запись в журнале и даже не улыбнулась, хотя прекрасно знала, что означают слова шефа — он собрался на дачу в Белослободск, причем с любовницей, потому и машину служебную не берет.

Дождавшись, когда шеф уйдет, секретарша подняла трубку и позвонила в транспортный отдел своей знакомой Аллочке Звонецкой.

— Алюся? — радостно сказала она. — Мой смылся. Ну да, насовсем. Не будет его сегодня. Приходи, чаю попьем. И вырезки захвати.

Куретайло между тем сел в свою машину, немного подумал и достал сотовый телефон. Андрей Андреевич Иванов отозвался не слишком быстро, похоже было, что он свой сотовый телефон оставил машине и не сразу до него добрался. Из этого Игорь Дмитриевич сделал вывод, что главный борец с экономической преступностью выпивает с приятелями где-то на природе. И точно, голос у Андрея Андреевича был каким-то нетвердым, хотя и властным.

— Андрюша, — ласково сказал Игорь Дмитриевич. — Это Куретайло тебя беспокоит. Я тут подумал немного и вот что: ты пока эту самую «Мистерию жизни» не трогай, давай лучше прямых указаний Ивана Николаевича дождемся.

— Поздно ты спохватился, — засмеялся в трубку Иванов, и заместитель губернатора понял, что его собеседник все-таки уже изрядно принял на грудь. — Я как к себе приехал, так сразу своего Глазкова в эту самую «Мистерию жизни» и направил.

— Вечно так, — сказал раздраженно заместитель губернатора. — Когда надо, вас не допросишься, а когда нужно подумать немного, выясняется, что вы уже все сделали. И как всегда в ущерб делу!

Полковник посопел в трубку.

— Что-то я тебя не понял, — с пьяной медлительностью сказал он. — Ты же сам, Игорь Дмитриевич, меня сегодня просил? Я все сделал, как договаривались, а ты мне это в вину ставишь? Подставить меня перед Жухраем решил? Это ты зря…

Куретайло поморщился и поспешил прервать этот неприятный для него разговор. Не дай Бог, опять про «Аврорус» вспомнит! Дался он этому милицейскому бурбону!

— Ты погоди, — сказал он. — Не об том речь, Андрей Андреевич, я к тому, что не ты, я сам виноват. Поспешил малость, понимаешь? Надо было все-таки команды Жухрая дождаться. Боюсь, напылим мы с тобой, а он нам за это шкурку наизнанку вывернет!

Полковник Иванов опять раздумчиво посопел в трубку.

— Так я не понял, — сказал он. — Мне что, позвонить Глазкову, чтобы он не лез пока в эту самую «Мистерию»?

— А ты можешь с ним связаться? — с надеждой спросил Куретайло.

— Обижаете, — засмеялся на другом конце города полковник. — У меня все, как у больших, все сотрудники с пейджерами бегают, любого и в любое время достать могу!

— Тогда достань, — сказал с облегчением Игорь Дмитриевич. — Пусть пока не суются туда, просто присмотрятся, чем там этот Даосов на самом деле занимается.

Выключив сотовый телефон, Игорь Дмитриевич Куретайло удовлетворенно усмехнулся. Вот теперь можно было смело поехать в Белослободск, только сначала следовало заскочить в магазин за пивком, да и секретарша Анечка из этого самого «Авроруса» его уже, похоже, заждалась. Куретайло посмотрел, свободна ли улица, и тронул машину с места.

Вряд ли он был бы так спокоен, если бы видел, с кем отдыхает на природе Андрей Андреевич Иванов. И не дай бог было это Игорю Дмитриевичу увидеть — инсульт бы его поразил быстрее всякого грома. Потому что у стола, на котором грудами лежала снедь и заманчиво поблескивали бутылки, стоял ненавистный соперник областного руководства — мэр города Царицына Валерий Яковлевич Брюсов. Был он высок, худощав и лысоват. У мэра было удлиненное лицо, на котором выделялись карие глаза. Как всегда, мэр был в свитере и джинсах. На одежду Валерий Яковлевич никогда не обращал особого внимания, а вот на разговоры, касающиеся власти имущих, он всегда реагировал остро.

— Курочка звонила? — спросил мэр, выбирая в дымящемся шашлыке кусочек попостнее.

— А кто же еще меня будет на отдыхе доставать? — удивился полковник, жирными пальцами набирая номер диспетчера. — Девушка, абоненту 201, повторите два раза: «Гена, поручение отменяю. Свяжись по сотовому. Шеф».

Он положил телефон на стол, вытер руку салфеткой и поднял стакан.

— Тост можно, Валерий Яковлевич?

— Валяй! — благодушно разрешил мэр.

— Давайте выпьем за то, чтобы мы с вами шли по лесу и на нас напали деньги, а мы с вами, Валерий Яковлевич, не смогли от них отбиться!

От костра, на котором жарились шашлыки, засмеялись водители. Хорошо было в лесу! Пахло хвоей и свежей теплой землей, где-то неподалеку журчала ручейком бывшая речка Царица, в кустах свиристела птичья мелочь, а по голубому небу медленно плыли редкие белые облака.

Брюсов благосклонно улыбнулся и поднял свой стакан.

— А что это за «Мистерия жизни», о которой наш Курочка печется? — спросил он с напускным равнодушием.

— Жулики, — сказал Иванов, накладывая ломтик буженины на кусочек булки. — Что-то вроде экстрасенсов и предсказателей. Вы Глобу или Алана Чумака по телевизору видели?

— Я их, Андрюша, не только видел, — сказал Брюсов. — Я с ними и в кабаках сидел. Так что ты там о «Мистерии жизни» говорил?

— Товарищество с ограниченной ответственностью, — сказал полковник Иванов. — Организовал его какой-то Даосов. И знаете, чем они занимаются? В жизни не догадаетесь! У них в уставе черным по белому записано: вторичным использованием душ умерших, не прошедших калибровку чистилища. Вы когда-нибудь такое встречали?

Он снова разлил по стаканам.

— А вот еще тост, — поднял он свой стакан, грузно навалившись грудью на стол. — Когда человек рождается, с небес спускается Бог и целует новорожденного. Поцелует в голову — ребенок станет бизнесменом или ученым, в руку поцелует — будет мастером или музыкантом, в ногу поцелует — будет спортсменом или танцором. Так выпьем за то, чтобы при рождении наших детей, Бог никогда бы не целовал их, как Борю Моисеева!

Можно было бы улыбнуться, но Брюсову было не до того.

— Погоди, — сказал мэр. — Ты мне скажи, эту самую «Мистерию» Курочка опекает?

— Я еще не понял, — сказал Иванов. — Вроде бы Жухрай на эту фирму запал, но что ему надо, я так и не понял. Темнит Куретайло. То, говорит, за вымя их возьми, а через некоторое время вообще просит не трогать. Темная история, Владимир Яковлевич!

— С кем ты, Андрей Андреевич? — спросил Брюсов. — Ты меня поддерживаешь или Журая?

— Обижаете, — со слезой в голосе сказал Андрей Андреевич. — Ясно же, как песня, что на выборах Жухрая прокатят со свистом. А кто его главный конкурент? Вы, Владимир Яковлевич! И мы вас поддержим! — видно было, что Иванов уже выпил достаточно, чтобы стать словоохотливым и слезливым. — Да вы для меня, Валерий Яковлевич, столько сделали! Да я за вас! — полковник едва не задохнулся от охвативших его чувств.

— Я думаю, не зря они на эту фирму нацелились, — похрустывая соленым огурчиком сказал Брюсов. — Как ты думаешь, зачем им она?

— Ошкурить хотят, — без особых раздумий сказал начальник управления по борьбе с экономическими преступлениями.

— Дай-то Бог, — задумчиво сказал мэр. — Значит так, Андрюша. Фирму эту ты пока не тронь, а вот справки о ней наведи обязательно. Сделаешь?

— Спрашиваете! — Иванов выпил и торопливым глазом зашарил взглядом по столу, шумно выдыхая воздух. — Сделаем, конечно! А хотите анекдот?

— Что? — мэр Царицына задумчивым невидящим глазом посмотрел на собутыльника.

— Анекдот рассказать? — повторил полковник.

— Анекдот? — мэр плеснул в стакан. — Давай свой анекдот. Только, чтобы не бородатый был и смешной.

— Знаете, почему милиционеры ходят по трое?

— Откуда? — удивился Брюсов. — Я в ваших делах не специалист! А они действительно ходят по трое?

— Стандартный наряд, — засмеялся полковник Иванов. — Так вот, один из них умеет писать, но не умеет читать. Второй, ха-ха, умеет читать, но не умеет писать, а третий, который не умеет писать и читать, приставлен присматривать за этими опасными интеллигентами! — и начальник управления по борьбе с экономическими преступлениями жизнерадостно заржал.

Валерий Яковлевич Брюсов посмотрел на часы.

— Хорошо в лесу, — с сожалением сказал он. — Но надо ехать.

— Куда? — удивился Андрей Андреевич. — Я баньку заказал, девочки есть верные, из тех, у кого рот на замке…

Насчет девочек со ртом на замке у Валерия Яковлевича были свои соображения, но делиться ими с милицейским руководителем не стал. Сам должен соображать, что мелет!

Вместо ответа Брюсов посмотрел на водителей.

Водители сидели на бревнышке около костра и ели шашлыки. Видно было, что занятие это водителям нравится, и жалеют они, что выпить им под такую закуску нельзя. Валерий Яковлевич их хорошо понимал.

— Хорошо бы, — с видимым сожалением сказал он. — Но не могу, у меня сегодня еще деловая встреча. Ее мне откладывать никак нельзя. Ладно, — он беззаботно махнул рукой. — Не последний день видимся. Ты мне лучше вот что скажи: с деньгами у тебя все получилось?

— Обижаете! — снова засмеялся начальник УЭП. — Еще вчера в предвыборный штаб передал.

— Никто не кочевряжился? — поинтересовался мэр. — Без слов дали?

— Какие вопросы, Яковлевич! — несколько фамильярно воскликнул собутыльник. — Им ведь самим этот Жухрай поперек горла стоит. Он же в одного жует, никого к кормушке не подпускает. Куретайло его с «Аврорусом» свой гешефт имеет, а Жухрай со всего!

— Ладно, — мэр Царицына призывно махнул рукой водителю, уже вытирающему руки. — Про «Аврорус» ты мне уже говорил. И про секретаршу Аннушку тоже. Это мы будем иметь в виду. Все. Поехал я, Андрей Андреевич. А ты не торопись, погода-то, глянь, какая прекрасная. Сам бы не уезжал, если бы не дела.

Полковник Иванов некоторое время смотрел, как петляет машина мэра по узкой лесной дороге, потом подозвал водителя:

— Собери тут немного, Славик, а то Салатников в бане, небось, уже слюной изошел. — Подумал, хмыкнул и добавил: — А если телки пришли, так вообще «скорую помощь» вызывать надо!

Глава шестая

Мэр города Царицына Валерий Яковлевич Брюсов в семейной жизни был счастлив и несчастлив одновременно. Женился он, будучи директором Царицынского центрального гастронома, на старшем продавце того же гастронома Анне Леонидовне Кулагиной. Должность, занимаемая супругой, обязывала. Анна Леонидовна была властной и волевой женщиной, которая за семейное счастье боролась так же активно, как и за естественную убыль в своем отделе, которая всегда являлась немалым приварком к зарплате. Встав у руля новой советской семьи прямо перед достижением Россией независимости от Советского Союза и всех населяющих его народов, Анна Леонидовна быстро сообразила экономические перспективы большой политики и погнала мужа во власть. Время было противоречивое, старые и бессменные политики уже всем надоели, а новые политики еще только пытались понравиться массам на митингах своими зажигательными речами и отрицанием всего того, чему они поклонялись ранее. Валерий Яковлевич вступил в партию, а через неделю публично сжег на площади Борцов за революцию свой новенький партбилет, после чего зарегистрировался в кандидаты на пост мэра города. Должность директора центрального гастронома и возможность манипулировать поступающими в него товарами в пользу избирателей сделали свое дело — Валерий Яковлевич Брюсов стал мэром Царицына.

Незадолго до этого у него родился сын, которого в честь деда Валерия Яковлевича назвали Михаилом. Анна Леонидовна оказалась не только властной супругой, но и суровой матерью, которая не только хорошо знала, что нужно ее мужу, но и прекрасно понимала, что необходимо ее ребенку для правильного развития и воспитания. Отныне все полученные деньги Валерий Яковлевич сдавал в семейный бюджет, отчитывался перед супругой за каждый прожитый день, а за каждое появление в доме с запахом спиртного подвергался суровому разносу.

Первые подозрения, что с ребенком не все благополучно, у счастливых родителей возникли сразу после выписки усталой, но довольной матери с новорожденным из родильного дома. Малютка полежал в кроватке, задумчиво и капризно выпячивая пухлые розовые губки, открыл еще не налившиеся философской глубиной ясные глаза и хриплым застуженным басом потребовал:

— Пива!

Ошарашенные происходящим родители промолчали. Обиженный их невниманием малютка замолчал на долгих три года.

Во всем виновата была конечно же Анна Леонидовна, а Валерий Яковлевич всего лишь бесхребетно пошел у нее на поводу.

Каждый родитель мечтает о гениальном ребенке. Это аксиома, не требующая дополнительных доказательств. Пусть не Эйнштейн, не Ландау, не Лермонтов, великих талантов, ясное дело, на каждого ребенка не напасешься. Но если повзрослевший ребенок добивается административно-командных высот или к тридцати годочкам вступает в Союз писателей, то счастливые родители считают свою воспитательную задачу выполненной и заслуженно гордятся своим отпрыском ничуть не меньше, чем это делал бы папа того же самого Эйнштейна или, скажем, мама Евгения Евтушенко. При этом присущие домашнему гению и таланту недостатки возводятся в ранг своеобразных достоинств и считаются продолжением характера. Что поделаешь — свое чадо, не чужое!

Конечно, милое дело, когда талант у ребенка является наследственной чертой. Родители, скажем, — актеры, а дочь стихи пишет, сынок на скрипке пиликает. Тут уж все ясно — яблоко от яблоньки недалеко падает. А если родители дитятки обычные торговые работники, мечтающие о гении? Тогда основной упор делается на воспитание или на связи. Больше, конечно, на связи. Гениальность — это черта, которая может быть сформирована окружением. Главное, чтобы тебя считали гением, тогда ты им и будешь. Супруга Валерия Яковлевича, которая, как уже говорилось, до замужества работавшая старшим продавцом того же магазина, о дефиците знала все и справедливо полагала, что талант, как и всякий узко распределяемый товар, можно купить. Известное дело, такая дефицитная вещь, как талант, на прилавках не лежит, но ежели с умом и усердием, как говорится, используя личные связи, да к тому еще щедро приплатить, то ребенок без таланта конечно же не останется. А мечтала Анна Леонидовна о том, что их ребенок станет гениальным поэтом, переплюнет всяких там Евтушенок и Вознесенских, ну разве что Пушкину с Лермонтовым немного уступит. Понятное ведь, что большое поэтическое дарование, достойное народного гения, стоит огромных денег, никаких гастрономических возможностей для его приобретения не хватит.

Было самое начало девяностых годов, и дефицит постепенно выходил на свои лидирующие позиции в обществе. Спор физиков и лириков уже давно уступил свое место спорам продавцов и покупателей; водка — это универсальное мерило общественно полезного труда — пока еще продавалась по талонам; профессии заведующего складом и товароведа постепенно становились все уважаемей, а на «барахолке» у спекулянтов, плодящихся, как моль в набитом добром сундуке, можно было при определенном достатке и усердии купить все — от штатовских джинсов до черной браконьерской икры в трехлитровых стеклянных банках. Материальных возможностей уже не каждому хватало и, восполняя потребности общества, появились всякого рода экстрасенсы, колдуны и маги, которые, впрочем, возможности свои пока еще всячески скрывали, потому что возможности эти законом в то время квалифицировались, как мошенничество, а проще говоря, злоупотребление доверием. Однако деньги на этом все-таки зарабатывали, а как говорят искушенные американцы, без паблисити нет просперити. Правда, рекламных газеток в то время еще не было, но слухи расползались по городу с невероятной быстротой. Мода на колдунов и экстрасенсов пришла вместе с появлением на телевизионных экранах Кашпировского и Чумака.

Услышав от знакомых, что в Сарепте живет экстрасенс и народный целитель Иван Неплавный, супруги Брюсовы сразу же к нему отправились в надежде похлопотать за будущее своего сына, который в то время уже активно стучал ножками в живот Анны Леонидовны. Иван Неплавный к тому времени в Царицыне пользовался большим авторитетом. Во-первых, он одному армейскому прапорщику грыжу без операции выправил. Во-вторых, парализованных калек, просивших милостыню у местной церкви, заставил бежать с паперти. Но самое главное, он начальнику Красноармейского райотдела милиции ход очередной коллегии предсказал и, что совсем уж было невероятно, научил, как выпутаться из неприятностей. Правда, находились недоверчивые атеисты, которые в эти чудеса не особо верили: мол, армейскому тому прапорщику достаточно было трибуналом пригрозить, у него не только бы грыжа рассосалась, хватательно-носительные рефлексы тотчас бы исчезли. А якобы парализованные калеки и вовсе абсолютно здоровыми жуликами были, паразитировавшими на вечной жалости доверчивой массы простых верующих. И заставить их бежать с паперти особого труда даже ментам не составило бы, не делись с ними эти самые калеки своими нетрудовыми доходами. А что касаемо начальника милиции, то его от неприятностей спас не Иван Неплавный, а взятка, врученная перед началом коллегии начальнику штаба местного управления товарищу Макищенко, уж об этом-то Валерий Яковлевич, как мэр города, знал лучше других, но старался в это не верить и частенько говаривал, что злые языки страшнее пистолетов! И неудивительно, Ведь Николай Иванович Макищенко был его лучшим другом. Но, как говорится на мудром Востоке, — собака лает, караван идет. В городе Царицыне об экстрасенсе Неплавном заговорили шепотом и с боязливым уважением. Иван Неплавный приближался к юбилейному шестидесятилетию, но был еще дороден и крепок. Внешне он походил на хитрого бая из узбекских народных сказок. Выслушав просьбу супругов, почесал густую нечистую бороду, согласно кивнул кудлатой с намечающейся на темени лысиной головой и объяснил, что наделить ребенка поэтическим талантом особой трудности для него не составляет, реинкарнатора сейчас у города нет, и, наоборот, у него, Неплавного, есть на примете ряд свободных поэтических душ, тот же, скажем, Михаил Светлов или Иосиф Уткин, но стоить такая работа будет более чем прилично, поэтические души всегда в цене, а уж истинные таланты…

Услышав про Светлова, Владимир Яковлевич поморщился, но, посмотрев на супругу, сразу же сказал, что благодарность его будет безмерной. В разумных, разумеется, пределах. А «Гренаду» и «Каховку» он в детстве распевал у пионерского костра и поэтический дар Михаила Аркадьевича Светлова его совершенно устраивает. Анна Леонидовна проформы ради поинтересовалась и Иосифом Уткиным, она даже приобрела в букинистическом магазине сборники стихов сразу обоих поэтов и несколько вечеров придирчиво сравнивала их поэтические дарования. Наконец, она захлопнула оба томика, подняла на супруга задумчивые влажные глаза и певуче сказала:

— А Мишенька позвончее, поярче будет! Да и не в наше время сына Иосифом называть, люди неизвестно чего подумать могут! Доказывай потом, что ты не из жидков происходишь!

Через четыре месяца в семье Брюсовых появилось долгожданное пополнение. К тому времени экстрасенс и народный целитель Иван Неплавный обзавелся в Сарепте небольшим уютным особнячком, а родившийся у супругов Брюсовых сын Мишенька с самого рождения был наделен большим поэтическим даром, о котором и сам еще не подозревал.

В год и два месяца Мишенька пошел, в два годика украл из папиного кармана десятку, а в три, прервав долгое и томительное молчание, обругал домработницу Клавдию, использовав для этого такие обороты ненормативной лексики, что сразу стало ясно — в семье растет крупный филолог и не менее крупный лингвист. В четыре года Миша овладел алфавитом и в пять уже мог прочитать свои стихи, написанные до рождения. При этом он мило картавил и упрямо вздергивал подбородок. Примерно в то же самое время в тетрадках, заботливо купленных Анной Леонидовной, появились первые, еще неуверенные строки будущего поэта. «Мама мыла раму, — высунув от усердия розовый язычок, старательно выводил малыш. — Миша кушал кашу». И даже в такой мелочи Мишенька врал. Кашу он не любил, а раму мыла не мама, а домработница Клавдия. Вообще Мишенька рос живым и любознательным ребенком, однако новые стихи будущий гений, как ни добивались от него того родители, писать не хотел. Более того, подсовываемые ему листы писчей бумаги Мишенька предпочитал заполнять не поэтическими строчками, а примитивными рисунками, доступными любому семилетнему ребенку. Достаточно было на эти рисунки взглянуть, чтобы сделать единственно верный вывод: не Пикассо над ними трудился и даже не известный в Царицыне Кугель-Заплавский. Несколько разочарованный Валерий Яковлевич попытался тайком от жены выбить из сына художественные устремления, и в какой-то мере ему это удалось. В один из счастливых дней Валерий Яковлевич обнаружил в спальне домашнего гения листок бумаги с коряво выведенным двустишием:

Убивают думку, убивают.

Через попу думку выбивают!

— Аня! Аня! — закричал воодушевленный отец и помчался на кухню, размахивая листком с первым поэтическим творением сына. — Ты только послушай!

Анна Леонидовна выслушала взволнованную декламацию мужа со слезами радости на глазах. Подхватив с пола юного гения, она осыпала лицо Мишеньки тысячью поцелуев. Вечер этого чудесного дня ознаменовался чаепитием с огромным тортом. Первое поэтическое творение сына Валерием Яковлевичем и Анной Леонидовной было прочитано по телефону всем своим родственникам и просто знакомым, причем заслужило самые высокие оценки.

Однако первый поэтический успех одновременно оказался и последним. В день, когда Михаилу Брюсову исполнилось семь лет, Анна Леонидовна обнаружила его в спальне с полупустой бутылкой «жигулевского» пива. Глядя на истерику матери, Мишенька весело засмеялся и стал показывать ей язык, время от времени не по-детски умело прикладываясь к бутылке.

Тяга ребенка к спиртному и полное нежелание его отдаться творчеству вновь возбудили у супругов Брюсовых самые черные подозрения. Желая развеять эти подозрения, супруги Брюсовы обратились к известному в городе медиуму Семену Второвертову с просьбой вызвать душу поэта Михаила Светлова и допросить ее о нынешнем месте пребывания. Семена Второвертова им особо уговаривать не пришлось. Уважая Валерия Яковлевича как мэра города и увидев, что сумма обещанного гонорара за услуги обрела три последующих за цифрою ноля, медиум дал согласие на вызов требуемого духа и даже собственноручно доставил в квартиру Брюсовых круглый спиритический столик. Вызов духа покойного советского поэта Михаила Светлова состоялся в полночь. Свет в комнате был погашен, а шторы плотно прикрыты. Спириты сидели за столиком, испуганно взявшись за руки. Некоторое время Второвертов гнусаво читал какие-то заклинания, потом объявил, что вызывает душу Светлова. Столик под сцепленными руками супругов Брюсовых дернулся, зашевелился, словно живой, и Анна Леонидовна страшным шепотом принялась читать «Отче наш». Второвертов сердито дернул ее за руку, но тут послышались шлепающие шаги босых ног. Душа приближалась. Тут уже и сам медиум ощутил холодок в груди, поскольку вызванная им душа самостоятельно явилась впервые. Душа остановилась рядом со столиком, шумно сопя, задвигала стулом, и Анна Леонидовна, закусив губу, чтобы не закричать, больно стиснула руки мужа и медиума. В комнате вспыхнул свет, и спириты увидели стоящего на стуле Мишу. Ребенок был в одной ночной рубашечке. С нескрываемым торжеством жандарма, неожиданно раскрывшего заговор, Мишенька вглядывался в потрясенные лица родителей.

— Ни фига себе! — озадаченно и вместе с тем озаренно пробормотал медиум Второвертов, вцепившись обеими руками в острую рыженькую бородку. — Ни фига себе! Я так и думал!

— Мишенька, — слабо сказала Анна Леонидовна и страдальчески закатила глаза. — Что ты здесь делаешь?

Сын покачнулся на шатком стуле, но удержался. Глаза его жарко и вдохновенно горели.

Хорошая женщина Лида

в подъезде напротив живет, —

с чувством продекламировал ребенок, топая босой ножкой.

И папа частенько заходит

погладить ей теплый живот.

Малютка он и есть малютка? Услышал где-то и повторяет… Такое в шесть лет не сочиняют, житейского опыта не достает.

— Светлов, — безапелляционно сказал медиум, вскидывая густые брови. — Самый настоящий Светлов. Но «левый»!

Что с медиума самопального возьмешь? И не такие Светлова со Смеляковым путали!

Анна Леонидовна не обратила на слова медиума внимания. Выслушав маленького декламатора, она вскинулась над спиритическим столиком гибким сильным телом и, гневно размахнувшись, отвесила мужу звонкую и оттого оглушительную оплеуху.

— Я так и знала! — яростно прошептала она. — Я давно это подозревала! Да не верила, дура! Не верила! Ты все-таки связался с этой шлюхой! С этой лахудрой крашеной!

Миша звонко засмеялся, захлопал в ладоши и, топоча босыми ножками, выбежал из комнаты, оставив родителей наедине с их ссорой. Впрочем, нет, в комнате оставался медиум Семен Второвертов, потрясенный неожиданной чистотой спиритического опыта. Но, люди добрые, когда ссора в самом разгаре, кто из ее участников замечает случайных свидетелей?

Спиритический сеанс имел неожиданные последствия.

— Бывают души чистые, — объяснял Семен Второвертов утром родителям малолетнего гения. — Так сказать, целостные. Но иногда случается, что по объективным причинам эта целостность не сохраняется, и тогда умелый медиум достраивает ее случайной эктоплазмой. Как говорится, что с источника питания соберет. Если уж совсем наглядно, то все происходит, как в сказке о колобке — по сусекам помели, по амбарам поскребли… С виду душа, как новенькая, а на деле сфальсифицирована, словно водка у азербайджанцев.

Они сидели на кухне. Не дожидаясь решительных действий хозяина дома, Второвертов плеснул себе из пузатой бутылки и выпил.

Правая рука его с зажатой в ней вилкой осой закружилась над тарелками в поисках нужной закуски.

— Это что же получается? — мрачно поинтересовался Брюсов, машинально поглаживая свежий лейкопластырь на левой щеке. — Выходит, этот самый Неплавный нам негожую душу всучил?

— Как вам сказать, — замялся Второвертов, не желая окончательно разоблачать товарища по ремеслу. — Душа вам досталась именно та самая, но с брачком. Может, хранилась в неподобающих условиях… А может быть, все это следствие неправильных последних лет жизни поэта, говорят, закладывал он последнее время более чем крепко.

Анна Леонидовна умело и деловито запудривала синяк под правым глазом.

— Этот Неплавный у меня и в самом деле угловатым станет, — мстительно пообещала она. — Такие деньги, подлец, содрал, а за что? Вместо поэта алкаша какого-то подсунул. Светлов, Уткин! — издевательским тоном спародировала она кого-то. — И ты тоже хорош, муженек, по бабам таскаешься, вместо того чтобы за сыном смотреть. Да добро бы действительно бабы были, так нет, такую лахудру крашеную выбрал, на нее же без слез глянуть невозможно! — И обидно добавила: — Мэр долбаный!

— Аня! Аня! — страдальчески морщась, сказал Брюсов.

— Что Аня? Что Аня? — яростной мстительной фурией вскинулась Анна Леонидовна. — Ищи расписание электричек, развратник! Когда там ближайшая в Сарепту идет?

Вот тут внимательный читатель недоверчиво прищурится — это что же, у городского мэра машины своей не имеется? А если и не было, что он, служебную вызвать не мог? Имелась у Брюсовых своя машина, редкостная в те времена иномарка у них в гараже стояла. Но, во-первых, дело было около пяти часов утра, а во-вторых, нарушать закон не хотелось. Известное дело — пьяный за рулем всегда потенциальный преступник. А тут еще и нервы случившейся ночной ссорой потрепаны! Служебную машину Валерий Яковлевич не вызывал по все тем же причинам.

Второвертов выпил еще, страдальчески морщась, подождал, пока водка освоится в желудке, закусил кусочком буженины и, задумчиво глядя на юную лысину хозяина, склонившегося к тарелке, сказал:

— Не мое это дело, конечно, Анна Леонидовна, но на вашем месте я с этим целителем связываться не стал бы. Наслышан я о нем, ох как наслышан! Этот самый Неплавный в своей области бо-о-ольшой авторитет, особенно заговорами мастерски владеет.

— Промолчать? — Анна Леонидовна швырнула на стол косметичку. — Да вы знаете, сколько он с нас за эту драную душу содрал? Не-ет, я его, сволочугу старую, исцелю! Он у меня заговоры свои забудет! Он у меня всю оставшуюся жизнь кособоким ходить будет!

— Аня! — простонал Андрей Андреевич, трясущейся рукой щедро наливая себе из бутылки.

— Прощать, оно, конечно, не надо, — раздумчиво сказал Второвертов. — И деньги с него назад можно будет взять, только без горячки, без спешки излишней… А вот с дитем что-то делать надо. Сопьется малыш!

Супруги оторвались от тарелок и мрачно уставились на медиума.

— Да не в больницу же обращаться! — возмутилась Анна Леонидовна. — В наших больницах здорового залечить могут, что уж о больных говорить! Да и соседи меня не поймут, если я дите шестилетнее кодировать по способу Довженко поведу! И мужнин авторитет никак нельзя подрывать. Второй ведь срок кончается! Выборы на носу! Ехать надо, — с мстительным нетерпением сказала она, — ехать, ехать!

— В клинику, оно, конечно, обращаться не след, — согласился Второвертов, задумчиво похрустывая болгарским маринованным огурчиком. — Но и Ваньку Неплавного лишний раз гневить не стоит. Осерчает мужик, больших бед от него ждать можно. Ему, Анна Леонидовна, семейный достаток порушить — раз плюнуть! Одно слово — ас!

— Что же делать тогда? — всплеснула руками мать фальсифицированного гения. — Стерпеть? Утереться?

— Газетки читать надо, — посоветовал Второвертов. — Там сейчас каких только рекламных объявлений нет. Глядишь, и найдется человек, который вашему горю пособить может. Нынче жизнь сама талантливых людей выдвигает, найдется и такой, что самого Неплавного за пояс заткнет.

И тут Второвертов был прав. Конечно, самозванцев вроде Чумака и шарлатанов навроде Кашпировского у нас пока еще хватает. То речку зарядят, то по телевизору кого-нибудь обезболят. Народу к этому не привыкать. Но ведь и в самом деле иной раз какая-нибудь Матрена Филипповна наловчится сглазы вылечивать да порчу снимать, что вместе с этими чисто психическими отклонениями катаракту излечивает, простатит на нет сводит! Талант! И главное, что необходимо, это внимательно прессу разную читать. Настоящий талант рано или поздно, но себя покажет.

Андрей Андреевич читал много и охотно. А что касаемо Анны Леонидовны, то она в рекламных объявлениях чувствовала себя, как рыба в воде. А быть может, даже и посвободнее! Только ничего подходящего в газетах не обнаруживалось. Известное дело: искомого всегда днем с огнем не найти. Кругом шарлатан сидел на шарлатане, а в газетах сплошь и рядом предлагали свои услуги те, кто знал надежнейшие способы разбогатеть. От клиента, желающего обогатиться, ничего особенного и не требовалось — полтинник да конверт с обратным адресом. Простота эта Анну Леонидовну поразила: по почте деньги было легче зарабатывать, чем за прилавком. Даже обвешивать, рискуя нарваться на ОБХСС или госторгинспецию, не надо было — дурак, мечтающий разбогатеть, пер буром и даже не особенно обижался, получив честный ответ.

А вот специалиста, который и в самом деле мог помочь семье Брюсовых в решении их проблемы, не находилось. Было от чего прийти в полное уныние — Мишенька к тому времени на пиво начал глядеть с пренебрежением, и Владимир Яковлевич начал от него запирать свой домашний бар…

Глава седьмая

Людей в пивной почти не было.

Бармен сидел, подперев отвисшую, плохо выбритую щеку пухлой рукой. На вошедшего Даосова он посмотрел без особого интереса, словно на муху случайную — жужжит, зараза, людям настроение портит, от размышлений о жизни отвлекает. Уважаемый человек был барменом, Фома Гордеевич Угроватов, известная всему микрорайону личность. Нет таких дураков, чтобы пива не пили. А Угроватов работал в пивбаре с молодых лет, грязные кружки начинал мыть. Фома Гордеевич еще раз взглянул на посетителя, и его словно подменили. Бармен напрягся, словно почуявшая дичь лягавая, глаза его оживленно заблестели, и он принялся натирать кружку до немыслимого блеска, словно не в забегаловке работал, а, скажем, в «Метрополе» или «Савое» и не рядовой любитель пива к нему зашел, а французский президент со своей свитой. И кружку он пивом наполнил до самых краев. Дождался, когда пена осядет, и долил, как это обычно делал только для самых почетных посетителей.

Преданным взглядом бармен проводил Даосова до самого столика, потоптался за стойкой, потом, торжественно и вместе с тем несколько виновато неся объемный живот, приблизился к столу.

— Вялочки не желаете? — робко предложил он. — Или рачков свеженьких?

Даосов сделал несколько глотков и отрицательно покачал головой. Бармен некоторое время грузно переминался с ноги на ногу, все поглядывал на посетителя, словно хотел что-то сказать и не решался. Пухлые ручки его безостановочно обшаривали карманы несвежего белого халата, как если бы бармен искал мелочь для сдачи и не мог ее найти. «Черт! — с досадой подумал Даосов. — Пивка спокойно не попьешь!» Приснившийся после всех событий ангел заставлял задуматься. Может быть, сон ему снился вещий? Может, и в самом деле наверху недовольны тем, что Даосов вселял женские души в мужские тела и наоборот? Но зачем сразу наезжать на него грузовиком и заказы делать? Да и черный эфиоп с грузовика на представителя верхнего мира был похож мало. Но тогда к чему ангел приснился? А не надо было столько пить на ночь. Это еще повезло, что смирный ангел приснился, мог и похуже ночной гость в сновидения забрести…

Бармен потоптался еще немного, застенчиво хрустя пальцами рук. На левом запястье бармена голубела расплывшаяся от времени и оттого неразборчивая татуировка. Наконец, он решился, огляделся по сторонам и опасливой торопливой скороговоркой произнес:

— Ради Бога, я понимаю, собака… Так ведь не дворняга же, правда? Ведь породистая, верно?

Даосов отхлебнул из кружки.

— Ну разумеется, — слегка запнувшись от неожиданной откровенности бармена, сказал он. — Определенным образом не дворняга, Фома Гордеич. Фокстерьер… Да, фокстерьер…

Бармен криво заулыбался. Жалость, безмерная жалость к самому себе была в этой улыбке.

— Фокстерьер это хорошо, — нерешительно протянул он. — Но, может быть, все-таки лучше дог? Ну что фокстерьер? Не дай Бог, на охоту потащат… Ведь подстрелить могут по пьяной лавочке, сами же знаете каковы нынче охотники. Не успеют из машины вылезти, за бутылку хватаются. А догом надежнее, порода обязывает.

— Может быть, — согласился Даосов. — Видно будет. Жизнь, Фома Гордеич, сама все расставит на свои места. Вам же не завтра помирать.

Чувствовал он себя, однако, неловко. Однажды, будучи весьма раздраженным, пообещал Даосов Фоме Гордеичу, что быть тому после смерти все последующие рождения собакой. Со злом сказал, с чувством, так, что Фома Гордеич Угроватов сразу понял — не шутка это и не пожелание немножечко перебравшего лишку человека. Угроватов был человеком со связями, он быстро навел справки о своем посетителе и поверил в его возможности так, как могут только торговые работники уверовать во всемогущество ревизора — решительно и бесповоротно.

Бармен с сомнением вздохнул и с наигранным обожанием глянул на собеседника.

— Родной вы наш, — нежно сказал он. — Вы заходите, заходите, не стесняйтесь. Ей-ей, здесь вам будет все, что только пожелаете. Воблу для вас держать буду! Еще пивка?

Борис Романович с сомнением оглядел кружку и отрицательно покачал головой.

— Пожалуй, довольно, — решил он. — Кружечка — это для удовольствия, все остальное лишь ненужная нагрузка на организм.

Бармен проводил Даосова до выхода. Следуя за посетителем, он так немыслимо гнул спину в пояснице и так умильно улыбался, что всякий хорошо знающий Фому Гордеевича без сомнения решил бы, что посетитель является не меньше чем обэхээсником или, бери выше, представителем госторгинспекции. И ошибся бы. Даже к городской прокуратуре бородатый и кареглазый Даосов не имел никакого отношения.

— Без стеснения, — бормотал Фома Гордеич, — ежели нужда какая или жажда замучит, милости просим, всегда готовы посильную услугу оказать. Не пропадет за нами, хе-хе, Господом нашим Вседержателем клянусь! Не сомневайтесь, дорогой мой человек, Фома Гордеич умеет быть благодарным!

Он бы и ручку посетителю с удовольствием поцеловал, если бы ему позволили, да что там целовать, ноги мыть готов был Фома Гордеич непонятному посетителю своему и воду с-под них пить, только гость внимания на него уже не обращал, поднялся по ступеням из подвала, посторонился, пропуская компанию молодых и излишне веселых людей, и пошел по тротуару в своем синем джинсовом костюмчике. Уверенно пошел, хозяином судьбы своей. Бармен тоскливо посмотрел ему вслед.

— Фокстерьером… — неопределенно сказал он и сморщил пухлое личико, словно плюнуть хотел вослед недавнему собеседнику. Но не плюнул, потому что из подвала разгоряченный молодой голос позвал:

— Гордеич! Ты нас обслуживать будешь или нам самим себя обслужить?

— Иду, мальчики! Иду, милые! — нараспев запричитал бармен и устремился на свое рабочее место.

Он так торопился, что уже не видел, как из ближайшего переулка выполз старый потрепанный «москвич» зеленого цвета и, оставляя за собой клубы сизого дыма, устремился вслед за Даосовым. Боковое стекло автомашины опустилось, и в проеме показался вороненый автоматный ствол. Очередь была щедрой — на полрожка — и вместе с тем неточной. Пули высекли искры прямо у ног Даосова. Вслед за выстрелами автомобиль натужно взревел мотором и устремился по улице. В заднем стекле гримасничала и кривлялась жуткая харя, в которой не сразу можно было узнать крокодила Гену, потому что длинный зеленый нос крокодила для удобства был наполовину обрезан. За рулем, разумеется, сидел Чебурашка. Маски были магазинные и явно отечественного производства.

Даосов, обреченно застывший на тротуаре, медленно приходил в себя. Да, похоже было, что за него взялись крепко и основательно. Он наклонился и поднял с земли еще теплую, но сплющенную пулю. Семь, шестьдесят две… Ай-яй-яй, как нехорошо… Ясно было теперь, что ангел ему ночью снился по собственной инициативе, будь на то воля верхнего руководства, ахнули бы с безоблачного неба молнией, и все дела.

Задумчиво подбрасывая сплющенную пулю на ладони, Даосов неторопливо шел по улице. У фонтана Борис Романович остановился и долго смотрел на чугунного мальчика с большой рыбиной в руках. Из пасти рыбины в высоту били красивые водяные струи, которые, достигнув предельной высоты, рассыпались каскадами радужно подсвеченных солнцем капелек. Даосов наклонился и ловко запустил пулей по поверхности воды. Пуля запрыгала, оставляя на воде маленькие блинчики.

Ясно было и ежу, что подобные покушения и нижние устраивать не стали бы, они тоже эстрадных миниатюр не любят и к покушениям готовятся куда более солидно. А в случившейся стрельбе было что-то театральное, вахтанговское, как глаза ни закрывай, все равно в него трудно поверить.

Весь путь до работы Даосов провел в печальных раздумьях, но ни к какому определенному выводу так и не пришел. Но что ни говори, а бытие все-таки действительно определяет сознание. В вестибюле навстречу Даосову из кресел поднялось сразу несколько человек.

— Борис Романович, — обиженно протянул представительный мужчина в отличном сером костюме, скрывающем уже наметившуюся полноту. — Мы же на два договаривались!

— Обстоятельства, — неопределенно сказал Даосов. — Сейчас все решим, господа-товарищи, проходите, пожалуйста!

На табличке открываемой им двери скромно значилось: «ТОО „Мистерия жизни“» и чуть ниже шрифтом поменьше — «Борис Романович Даосов, реинкарнатор». За массивным столом сидела его компаньонка Елена Владимировна, длинноногая и фигуристая блондинка лет двадцати. Задорно поблескивая линзами очков, компаньонка листала иллюстрированный журнал. Слава Будде, столпившиеся в дверях посетители не дали ей поприветствовать шефа надлежащим образом.

Однако сразу проникнуться заботами посетителей Даосову не удалось. Едва он сел на свое рабочее место, как зазвонил телефон.

— Вас, — сказала Леночка. — Уже второй раз звонят!

Борис Романович взял трубку и услышал взволнованное шумное дыхание.

— Даосов? — поинтересовался собеседник и, не дожидаясь ответа, взахлеб зачастил: — Ты понял, братила, кто тебе звонит? Я это, Боря, я! Ну как тебе понравилось? Не хуже, чем в столице, а? А ведь могли и не промахнуться, Романыч, ведь с пяти метров стреляли! Лежал бы ты сейчас холодный и торжественный, а над тобой царицынские менты семечки щулкали. Ладно, Боб, считай, что это последнее китайское предупреждение! Бородуля зла не помнит! Бородуля добрый! Лишь бы к Бородуле хорошо относились. Сечешь?

— Секу, — хмыкнул Даосов.

— Вот и славно, — сказал собеседник. — Раскинь мозгами, Романыч, не мальчик ведь уже, а? Должен понимать, что лучше мозгой раскидывать в кабинете, чем на асфальте родимого города. — Бородуля громко порадовался своей незатейливой шутке и, постепенно обретая покровительственный тон, продолжил: — Да шутю я, карнач, шутю. В авторитете ты, Боб, как наш всенародно избранный! Народ тебя любит! Ты только загнись, такие похороны устроим, президент завидовать станет. Ты меня слышишь, Даосов? Чо молчишь, братила?

Бородуля… Борис Романович почувствовал облегчение и одновременно с этим разочарование. Надоел ему этот районного пошиба мафиози хуже горькой редьки. Все приставал он к городскому реинкарнатору, чтобы тот ему справку выдал, подтверждающую, что душа бывшего лидера преступной группировки, а ныне покойного Сени Абрамчика, в него, Бородулю, вселилась. А потому, мол, только он, Бородуля, будучи духовным наследником авторитета, может единственно достойно исполнять роль преступного пахана. Вот уже третий день он преследовал Даосова. Пугал всячески. Казалось бы, чего проще — шлепни печать ИЧП на уже подготовленную Бородулей справку да распишись. Но Борис Романович врать не умел и не хотел. Да и опять же с чистилищными ругаться не хотелось. Как он мог дать такую справку, если душа Сени Абрамчика в действительности пребывала сейчас в чистилище? Ну не перехватили ее кладбищенские подушники! Нет, заказ от братвы был. Однако все думали, что Сеню, как порядочного, на Центральном кладбище с отпеванием и обязательными клятвами хоронить будут, а родственники его тайком на Краснооктябрьском погосте зарыли. Если говорить честно, никто душу Сени Абрамчика не стремился оставить на этой земле. Мало ли что братве хочется! Тем более что душа у Сени оказалась такая черная, что ее, говорят, всем персоналом чистилища всеми известными препаратами уже неделю отбеливали, но даже пятнышка светлого обнаружить не смогли.

Даосов положил трубку и жестом показал Елене Владимировне, что брать трубку не стоит. Почти сразу же телефон зазвонил вновь и звонил не переставая все две установленные ГТС минуты, потом замолчал, вновь взорвался трелью тревожных звонков и только на третий раз звонивший понял, что хозяин телефона трубку не возьмет.

— Борис Романович, — сказала Леночка. — А к нам мент вчера приходил. По борьбе с экономическими преступлениями.

— Он сказал, что ему нужно было? — спросил Даосов, не испытывая, впрочем, особого испуга. Нарушений в своей деятельности он не видел, а документы ТОО были в полном порядке.

— Ничего не сказал. Посидел немного, потом ему на пейджер сообщение скинули, и он ушел.

— Старый или молодой? — поинтересовался Даосов.

— Молодой, — сказала Леночка, подумала немного и нахально добавила: — Симпатичный… Он тут данные свои оставил, — Леночка взяла со стола визитную карточку и с выражением прочитала: — Глазков Игорь Дмитриевич, старший оперуполномоченный.

— Бог с ним, — сказал Даосов. — Понадобимся, сам придет!

Он оглядел присутствующих.

— Ты, Иван Дмитриевич, погоди, — сказал он. — У нас с тобой разговор долгий будет. Давай я пока с остальными разберусь. Кто здесь у нас с завода «Аврора»? Справки на родственников привезли?

Невысокий остроносый мужчина лет сорока мелко закивал головой и с готовностью принялся раскладывать перед хозяином кабинета бумаги. Даосов небрежно просматривал их, откладывая нужные в сторону. Бумаг было много, похоже было, что клиент принес весь семейный архив.

— А где заключение терапевта? — спросил Даосов.

— Завтра будет готово, — признался посетитель, по-детски шмыгая носом.

— А документы из ВПЭЛС?

— С лесного хозяйства? Не дают, бюрократы, — пожаловался клиент. — Пальцем у виска крутят, за психа держат. А вы сами, Борис Романыч, такую справку у них взять не можете? Я бы доплатил!

— Пятьдесят долларов, — сказал Даосов. — Можно рублями по сегодняшнему курсу. Сами понимаете, непредвиденные расходы…

— А то… — уныло согласился остроносый. — Я понимаю, Борис Романыч, за так сейчас и птичка не чирикнет!

Работа Даосова синекурой не была. Ну кто бы поверил, что за умеренную плату он занимается переселением душ или по научному реинкарнацией? Большинство нормальных людей относились к Даосову с понятным недоверием и иначе как шарлатаном и жуликом не называли. Служители правоохранительных органов, случалось, заглядывали, но, убедившись, что Даосов действует на вполне законных основаниях и даже имеет медицинский сертификат, быстро теряли к его конторе всяческий интерес, едва только выясняли, что налоги он платит исправно и исполнителем заказных убийств не является. А ведь мог, черт возьми, знаем мы эти самые переселения душ! Правда, не раз уже отмечалось знающими людьми, что человечество состоит из умных и дураков. Если первые недоверчивы, то вторые являли абсолютную противоположность умным и являлись основной клиентурой товарищества Даосова, которое состояло из Бориса Романовича, как специалиста по реинкарнации, и бухгалтера Леночки, которая одновременно являлась и секретарем фирмы, добросовестно отмечая все телефонные звонки и регистрируя посетителей. Поскольку дураков в мире всегда значительно больше, чем умных, то в иные дни от клиентов отбоя не было, и желания у этих клиентов были самыми невероятными. Такими, что порой Даосову посетителей и отговаривать приходилось, предлагая варианты попроще, а следовательно, и подешевле.

В этот день после обеда посетителей было немного. Обговорив дополнительные условия и отправив клиентов за недостающими документами, Даосов выслушал рапорт своей компаньонки о телефонных звонках и визитах и великодушно отпустил ее домой. Тем более что и самому ему в свете, как говорится, последних событий задерживаться на рабочем месте абсолютно не хотелось.

Подумав немного, Даосов решил отправиться к своей недавней знакомой Наталье. Конечно, как обычно, здесь все должно было завершиться обязательной постелью, но, по крайней мере, у Натальи можно было отведать китайскую кухню, в приготовлении блюд которой Наталья достигла определенных успехов, а во-вторых, самостоятельна она была в любви не в меру, поэтому обязательных ритуалов Даосов, при всем его желании, ни разу соблюсти не сумел. Можно было не сомневаться, что от случившихся неприятностей она Даосова сумела бы отвлечь без особых к тому усилий.

Есть женщины, которые созданы для семьи и только для семьи. Со дня своего замужества — а оно обычно бывает ранним — они безропотно тянут нелегкую женскую лямку, рожают и воспитывают детей, тащат с базаров в тяжелых авоськах капусту, картофель и мясо, которым в их умелых руках предстоит превратиться в роскошные блюда. Они ходят в школы на собрания, стирают в свободные от работы ночи, гладят, не отрывая глаз от экрана телевизора и сопереживая героиням мексиканских сериалов, воскресными днями, не разгибая спины, вкалывают на дачах, а осенью круглосуточно — словно маленькие консервные заводы — закручивают соления, компоты, аджику, обмениваются между собой рецептами джемов и варений, а в перерыве между этими обязательными домашними делами еще ухитряются забежать в парикмахерскую, купить в магазине недорогие и потому не обременяющие семейный бюджет духи, заштопать вздумавшие поползти колготки, убраться в квартире, отремонтировать утюг и стиральную машину и, наконец, в редкую минуту уснуть прямо в очках, слепо уставившихся на экран телевизора, где демонстрируется увлекательный детектив.

Вырастив детей и удержав от падения в пагубную алкогольную бездну мужей, они незаметно стареют, вечерами сидят у подъездов и ведут долгие вечерние беседы ни о чем с такими же, как и они, постаревшими соседками.

Но есть и другая категория женщин. Они не предназначены для домашнего уюта, они не предназначены для воспитания детей, они просто не умеют этого. Поэтому такие женщины не торопятся обзавестись семьей, их трудно заманить на базары, и на дачах они никогда не гнут под палящими лучами солнца гибкие стройные спины. И на родительские собрания, если они все-таки обзавелись детьми, их лучше не приглашать, у них всегда и во всем останутся виновными педагоги, которые по своей природной тупости не могут найти подхода к их очаровательным и разумным отпрыскам. Впрочем, дети у них появляются либо слишком рано, когда эти женщины не понимают, чем это им грозит, либо тогда, когда мотыльковая жизнь их приближается к периоду утраты крылатой легкости и женщина по утрам начинает напоминать гусеницу, которая забыла с вечера смыть свой разноцветный грим. С самого своего рождения эта категория женщин чувствует себя рожденной для счастья и для полета, они обожают хорошую косметику, прекрасные духи, великолепное белье и колготки и считают, что они этого достойны. При этом доходы мужа их интересуют не более чем прошлогодний снег; если муж не может достойно обеспечить свою очаровательную жену — считают они — то это за них могут сделать любовники. К любовникам эти женщины относятся как к необходимому атрибуту жизни, ведь они не мыслят себя без любви, тусовок в ночных клубах и ресторанах, а летний период своей мотыльковой жизни предпочитают проводить на морском побережье, желательно подальше от родимой земли.

Надо сказать, что красота этих мотыльков привлекает многих жу… я хотел сказать — мужчин. В попытках добиться их благосклонности, мужчины порой идут на все, даже с риском быть на долгие годы отлученными от свободного мира, где эти красивые бабочки встречаются.

Честно говоря, к знакомству с Натальей Даосов особых усилий не прилагал. Как-то само все получилось. Даосов сейчас даже под угрозой расстрела не смог бы вспомнить, где он с Натальей познакомился. Ну не на футбольном же поле! И на уличное знакомство Наталья бы никогда не пошла. Значит, оставался какой-то кабак, но какой? Впрочем, особого значения это не имело. Странное дело, особым умом Наталья не блистала, а вот ореол вокруг нее бесцветно-серым не был. Наоборот, наблюдалось вокруг нее какое-то разноцветное мельтешение, словно Наталья всю свою жизнь прожила в огромном мыльном пузыре.

В постели они оказались в первый же вечер. Даосов не мог сказать, что это было великолепно, но и плохо ему не было, благо что командовала в постели именно Наталья, и тут уже было не до обрядов и ритуальных упражнений. Ближе к полуночи женщина села, по-мужски расставив длинные стройные ноги, достала из сумочки и закурила длинную коричневую сигарету и, небрежно потрепав курчавые волосы на груди Даосова, сказала: «А ты ничего, старичок! Я думала, будет хуже!» Груди у нее были красивые, да и сама Наталья была в прекрасной форме, сроду бы ей никто не дал тридцать пять лет, от силы тридцать, не более.

Они начали встречаться. Обычно инициативу проявляла Наталья, она звонила Даосову на работу и хрипловатым голоском своим спрашивала его: «Ну что, старичок? Токсикоз не замучил? Или ты меня бросить собрался? А может, жениться задумал?» Жениться Даосов не собирался, ему первого опыта вполне хватило, чтобы вторично с ума не сходить. Взаимоотношения с Натальей его вполне устраивали, тем более что и она от него ничего сверхъестественного не требовала и в бюджетные рамки реинкарнатора укладывалась без особого труда; время от времени Даосов дарил ей золотой перстенек, цепочку или шубку покупал, а так они больше походами в рестораны увлекались, пару раз в месяц на спектакли НЭТа или музкомедии похаживали, да на концерты заезжих эстрадных звезд, которые в поисках зелененьких и до Царицына добирались.

Леночка, несомненно, подслушивала их разговоры, потому что на Даосова поглядывала с веселым недоумением, а встретив их с Натальей в бывшем Доме политпросвещения на очередном концерте, так выразительно оглядела даосовскую любовницу, что и гадать не стоило — сравнивала, и сравнение это получалось не в пользу Наталии. Впрочем, до явных подтруниваний Леночка в разговорах с шефом не опускалась, выше себя ставила. А сам Даосов на темы любви и дружбы с компаньонкой не разговаривал, да и не знал он, что у него за взаимоотношения с Натальей были — на любовь не особо похоже, но и откровенным блудом эти взаимоотношения назвать было нельзя.

Разумеется, что о профессии своего любовника Наталья знала.

Сомневалась, конечно, и иногда даже приговаривала: «Ох, Боренька, загребут тебя однажды за бессовестный обман россиян! Ты, котик, в Уголовный кодекс заглядывал? Примерял к себе статеечки из него?» Даосов фыркал на нее, а однажды не выдержал, прямо почти из постели притащил ее в офис, достал из сейфа заветную шкатулочку и принялся демонстрировать любовнице заветную коллекцию душ. Похоже, что Наташа из его объяснений мало что поняла, но игра ореолов и ее заворожила. Уже дома, после демонстрации Даосовым своих возможностей, она внимательно прочитала устав его предприятия, покачала головой и тихо спросила:

— Боренька, ты мне честно скажи — можешь?

— Могу, — честно сказал Даосов.

Наталья капризно поморщилась.

— Я не о том, — сказала она. — Это я и без твоих слов вижу. Ты мне честно скажи, ты действительно души переселяешь? Или для понтов все это, чтобы капусты на жизнь срубить?

— Говорят тебе, все на самом деле, без обмана, — досадливо сказал Даосов. — Я же тебе не Алан Чумак, чтобы мозги людям пудрить!

— Боренька, — женщина вытянулась на диване, стервозно давая обрисоваться всем самым соблазнительным изгибам своего тела, — а если со мной что-нибудь случится, ты меня в кого переселишь?

Даосов оценивающе оглядел женщину.

— А как ты сама думаешь? — спросил он.

Наталья села на постель, взяла со столика сигарету и закурила.

— Я понимаю, что ты сам не все это решаешь, — сказала она, насмешливо попыхивая дымом в бороду Даосова. — Но ведь для тех, кто тебе бабки платит, ты ведь все по-другому решаешь? Ты ведь им навстречу идешь? — она засмеялась и свободной рукой пошлепала себя по длинному красивому бедру. — Слушай, котик, а давай я с тобой тоже договор заключу? Тебе ведь все равно с кого деньги брать? А я заплачу, честное слово, котик, заплачу. Я не хочу в кошки, Даосов, я не хочу, чтобы каждый ободранный уличный самец на меня право имел. Я женщиной хочу быть! Понимаешь, котик, женщиной! Можешь?

Даосов лег рядом, задумчиво глядя в потолок.

— Это я и без договора могу, — сказал он. — Только что изменится?

— Это ты меня обозвал, — сообразила Наталья. — Гад ты все-таки, Даосов! Сволочь!

Она тычком затушила сигарету в пепельнице, обеими руками огладила свои круглые груди и, щурясь, сообщила:

— Ты мне, котик, сейчас сам свои услуги предлагать будешь. В обмен на жизнь! — и уселась верхом, растопырив в стороны круглые красивые колени. А в глубокую теплую ложбину между ними лучше было и не заглядывать…

В этот вечер Наталья ничего особого не готовила, и они обошлись бутылкой «Поручика Голицына» и коробочкой конфет «Рафаэлло».

Наталья ловко выскользнула из-под любовника, села, прижавшись спиной к ковру, и закурила.

— Боря, — спросила она, поглаживая плечо медленно приходящего в себя Даосова. — У тебя неприятности?

— С чего ты взяла? — судорожно выдохнул Даосов.

— Ты словно торопишься куда-то, — задумчиво выпустила струйку голубоватого дыма любовница.

— Тебе было плохо?

— Да нет… — она прохладной ладошкой прошлась по волосатой груди Даосова. — Я за тебя волнуюсь, все-таки жаль такого спонсора потерять…

— Все нормально, — сказал Даосов. — Ты мне здорово помогла.

— Да? — Наталья положила сигарету в пепельницу и легла, обнимая Даосова свободной рукой.

— Перестань, — сказал Даосов. — Ты ведь не хочешь, чтобы я прямо в постели загнулся?

— Ах, какие мы нежные, — засмеялась любовница. — Ну иди ко мне, котик, иди ко мне!

В общем, отвлекла его Наталья от печальных и тревожных размышлений и даже некоторое душевное равновесие восстановила.

А что? Даже врачи рекомендуют заниматься этим регулярно, объясняя, что таким образом снимаются стрессы и снижается возможность сердечно-сосудистых заболеваний. В индийской же философии это занятие вообще возведено в ранг искусства. Кто не верит, может купить в книжном киоске и почитать «Камасутру». И хорошо понятно, в чем дело.

Всем хочется быть спокойными и здоровыми.

Глава восьмая

Домой Даосов вернулся уже в сумерках. Наталья, правда, пыталась его удержать, но что-то подталкивало Бориса Романовича побыть сегодня дома в одиночестве. У Натальи всегда было хорошо, но дом… Сами понимаете, дом, милый дом! По пути на него никто не покушался, и вечер был прекрасным, разве что приятная и понятная всякому мужчине сладкая усталость томила Бориса Романовича и манила обещаниями маленьких домашних радостей. Квартал был пуст, и около подъездов уже никто не сидел. Хотелось войти в квартиру, согреть чаю и без лишних вопросов и требований у телевизора посидеть. А с Натальей спокойно посидеть у телевизора было невозможно, уж в этом-то Даосов был убежден.

Во дворе было тихо. Только на крыше душераздирающе орали кошки, похоже, делили территорию. В зелени деревьев сонно попискивала птичья мелочь. В окнах домов горели огни. В беседке сидело несколько молодых бездельников, украдкой прикладываясь к какой-то бутылке. Бренчала гитара. Даосов поравнялся с беседкой и молодой нахальный голос тотчас развязно и нетерпеливо спросил: — Мужик, у тебя закурить не будет?

— Да когда же вы накуритесь? — не поворачивая головы, пробормотал Даосов.

— Ты че, мужик? — радостно возгласил все тот же голос. — Борзой или голодный?

В беседке завозились, звеня, покатилась пустая бутылка, и пьяные голоса уныло забубнили: — Ты че, Валет, вальтанулся что ли? Не видишь, кто идет?

— А пусть не выделывается! Я только закурить хотел, че он, козел, выступать начал?

— Да это ведь карнач, дебил! Я его знаю, он в нашем доме живет. Ты бы еще у мента закурить спросил!

В беседке замолчали, потом первый подросток ломким голосом неуверенно и с некоторым испугом сказал:

— Подумаешь, цаца какая — карнач! Да Бородуля ему быстро чавку поправит! Сам слышал, он на базаре хвалился, что этот твой карнач перед ним на цырлах бегать будет!

Подходя к своему подъезду, Борис Романович машинально поднял голову и посмотрел на окна своей квартиры. Света в квартире, понятное дело, не было, некому было, черт побери, свет зажигать в квартире холостого человека!

У самой крыши, поскрипывая, покачивалась на талях строительная люлька, которой Даосов искренне обрадовался. Похоже, что начальник ЖЭКа умел не только обещания давать, взялся, наконец, стервец, за ремонт крыши. Есть не хотелось, а вот чай Даосов заварил. Хорошая получилась заварка, как у еврея из известного анекдота. Борис Романович долго и с наслаждением пил чай на кухне. Чаек, надо сказать, в этот раз действительно, получился отменный! А секрет хорошего чая был прост — заварки не надо было жалеть. Даосов подумал и налил себе еще одну чашку. Прихлебывая ароматный чай, он снова принялся вспоминать и осторожно обдумывать последние события. Не нравилось ему то, что происходило вокруг него и его предприятия. Чернокожий за рулем «Алки», слухи о заказе Даосова, которые, похоже, дошли уже до душеприказчиков на всех кладбищах города, теперь эта идиотская охота, которую на реинкарнатора устроил мафиози местного пошиба по кличке Бородуля… Надо же такое придумать, на цырлах он бегать заставит… Посмотрим, кто перед кем на этих самых цирлах будет. И будет ли вообще бегать. Но что-то за всем этим скрывалось, и это что-то было не очень приятным для Бориса Романовича. У всего есть своя причина. Иногда она бывает следствием событий, случившихся ранее. В чем крылись причины, и следствие начавшихся у него неприятностей Даосов никак не мог сообразить. Ничего он понять в происходящем не мог, ни-че-го! И сон этот вчерашний с ангелом… Глупый сон, можно подумать, что у верхних только и забот, что за «голубых» заступаться! Дикость какая-то! В конце концов, он же не со зла этот фокус выкинул, из любопытства элементарного! Кто же знал, что они именно так и получаются! Даосов нервно хлебнул чайку и снова задумался. Надо будет газетки рекламные посмотреть, вдруг где-то поблизости и в самом деле конкурент объявился. Может даже, души скупать начал, избавь нас Брахма от такого конкурента! Каждый знает, кто у нас души скупает и для каких целей! За окном слышались какие-то поскрипывания, но Даосов на них внимания не обращал — наслаждался чаем, сосредоточенно размышляя о последних событиях. И напрасно. Потому что все эти поскрипывания имели непосредственное отношение к нему и его квартире. Рядом с окном что-то гулко ударилось в стену, и за окном непонятно кто произнес застуженным басом:

— Романыч, ты дома?

Вопрос был чисто риторическим, тут же за окном с удовлетворением отметили:

— Дома… Что же ты, Боря, телефон не берешь, когда серьезные люди звонят? Не уважаешь… Не знаешь, ты, Боря, Бородули, если Бородуля что-то решил, то будь спокоен, он своего добьется!

В окно сунулась жутковатая рожа, прилипла к стеклу, расплющив щеки и нос, и внимательно уставилась на спокойно пьющего чай Даосова.

— Чай пьет, — насморочно и грустно констатировала рожа. — А порядочные люди должны на строительной люльке у окна болтаться. Не уважаешь, значит, Бородулю? Даже разговаривать не желаешь, да? Бородуля не гордый, Бородуля даже дверей вышибать не будет, он согласен и на то, чтобы за твоим окном в люльке повисеть… Молчишь?

Трудно разговаривать, когда горячий чай пьешь, да еще при этом представляешь, что веревка на блоке строительной люльки совсем уже перетерлась, на честном слове держится, на честном Бородулином слове, обещал же, гадюка стриженая, что по вечерам ломиться не будет. Борис Романович сосредоточенно пил чай и вспоминал мантру, что оберегала домашний очаг. На окно он старался не смотреть.

— Эх, Романыч! — с обидой возгласил за окном Бородуля. — Я же не за себя прошу, мне за братву обидно! Знаю, что можешь, вижу, что не хочешь, вот только понять не могу — почему?

То ли веревка на блоках действительно стерлась и оттого люлька под окном квартиры Даосова висела на соплях, то ли Бородуля сделал неверное движение, или все-таки мантра, произнесенная Борисом Романовичем, оказала свое магическое воздействие, но за окном вдруг загремело, Бородуля истошно завопил, взмахнул руками и его перекошенное рыло дернулось вниз, c визгом проехалось по стеклу, а потом и вовсе пропало.

— Смотри, Романыч! — донеслось из-за окна запоздалое предостережение.

Даосов воспользовался приглашением, поставил чашку на стол и вышел на балкон. На цветочной клумбе среди груды досок, некогда бывших люлькой, пытался встать и приглушенно матерился Бородуля. Одновременно он пытался погрозить кулаком даосовскому окну, но, как это обычно бывает, делать сразу два дела ему удавалось плохо, гораздо успешнее он делал третье — вытаптывал расползающимися ногами невзрачные и чахлые от городской пыли цветы, посаженные по весне заботливыми соседями. С других балконов за поведением Бородули с интересом наблюдали жители дома. В этот раз дело, правда, обошлось без комментариев, все завороженно прислушивались к высказываниям Бородули, который щедро использовал богатство русской ненормативной лексики. Богат и могуч был в его изложении великий русский язык! Даже соседи, высадившие цветы, и те со своими нелестными высказываниями не вылазили, понимали, что Бородуле они не конкуренты.

Даосов, невольно улыбаясь происходящему и собственным мыслям, плотно закрыл двери на балкон, и вернулся на кухню. Нет, с этим Бородулей надо было срочно что-то делать. Прямо хоть к Яме обращайся. Борис Романович представил себе хмурое чугунное и безразличное лицо Ямы и помрачнел. Не было у него никакого желания по собственному почину общаться с этим жутким и неприветливым божеством. И все-таки что-то надо было делать. В конце концов, не в милицию же с жалобой идти! Да и чем эта милиция могла помочь Даосову? Ну посадят они этого дурака на пятнадцать суток за хулиганство. Что это — положение спасет? Да и не верилось Даосову, что милиция станет к этой крутизне административные меры принимать, у таких обычно и в милиции все схвачено. Нет, с Бородулей следовало разобраться раз и навсегда. А заодно и со всей бородулинской командой. Стадо козлов! Даосов неожиданно развеселился. Действительно, стадо козлов. Черно-белых и бородатых козлов. А еще лучше — ишаков. Маленьких серых осликов. И ведь были прецеденты, были! Вон, Иисус в стране Гергесинской души двух бесноватых почистил, а изгнанных бесов вселил в стадо свиней. А те бросились с крутизны в море! И проблем у людей сразу уменьшилось! Борис Романович налил себе еще чашку ароматного чая и прошел в комнату. Дистационка лежала на диване, и нажать на клавишу оказалось секундным делом. На загоревшемся экране в студии, напоминавшей кабинет кремлевского чиновника, телеведущий Владимир Певзнер сумрачно и обреченно допрашивал какого-то бритоголового с золотой цепочкой на шее. Цепочка тянула граммов на четыреста и немилосердно натирала шею. Бритоголовый то и дело поправлял ее левой рукой, с синими от выколотых перстней пальцами, поэтому на вопросы телевизионного ведущего отвечал с заметными запинками. Был он в роскошном малиновом пиджаке, но без галстука. Понятное дело, надень он галстук, цепочки бы видно не было.

— Но ведь истинный капитал кроется в теневой экономике? — напористо интересовался ведущий.

— Бабки? — бритоголовый привычно поправил золотую цепь и нахально сверкнул золотой фиксой в объектив. — Братан, ты же сам знаешь, у кого сейчас бабки. Не у учителей же! Бабки всегда были у деловых. Денежки, Вован, всегда фартовых любили!

— Но ведь эти деньги можно привлечь для оживления и развития экономики страны? — продолжал настаивать телеведущий. — Создать такую ситуацию, когда деловым людям было бы выгодно ввозить в Россию капитал, а не вывозить его из страны?

Бритоголовый подумал. Видно было, что для него это было непосильным занятием, бритоголовому легче было бы показать этому самому Певзнеру что-нибудь из приемов каратэ или элементарного бокса. Или просто, без особых хитростей, морду набить, чтобы интеллигентностью своей не хвалился.

— Ну, Вован, — бритоголовый снова без особой нужды поправил цепочку, потом застегнул ворот рубахи на верхнюю пуговицу. — Ты… это… как спросишь! Кто же бабки в чужой общак вложит? У этого… у президента… у него своя кодла, а у нас, сам понимаешь, — своя! Им баксы доверишь, сам рубли считать начнешь.

— Но ведь можно сделать так, чтобы интересы государства и деловых людей совпадали? — настаивал телеведущий. На высоком лбу его блестели капельки трудового пота.

— Можно, — немного подумав, неуверенно сказал его бритый собеседник. — Но тогда… это… тогда сам понимаешь, в паханы надо Михася сажать… или Валеру Аверу… и… это… чтоб клятву братве дали, что с общака на себя тратить ничего не будут, только на эти… на государственные дела.

Ну да, только Михася c Аверой многострадальному государству российскому не хватало! Борис Романович переключился на РТР. На канале сегодня властвовали «Маски». В этот раз они представляли зрителю сценку из времен Отечественной войны. Командир партизанского отряда в кумачовых штанах, шевеля усами, давал последние распоряжения перед нападением на базу немецко-фашистских захватчиков. Немецко-фашистские захватчики, позевывая, ожидали нападения партизан и творили свои немецко-фашистские пакости и зверства. Ну, это было, куда ни шло! Хуже Задорнова, но лучше Хазанова. Даосов устроился поудобнее, вытянул ноги на столик, зевнул пару раз и совсем уж было принялся наблюдать за происходящим на экране, но в это время в дверь позвонили.

Даосов понял, что Бородуля все-таки выбрался с цветочной клумбы и жаждет пообщаться. Говорить с ним Борис Романович не желал, поэтому он снова сделал глоток чая и стал терпеливо ждать, когда напористые и длинные звонки прекратятся. На экран он уже не смотрел, настроения не было.

Звонки прекратились, но в дверь принялись стучать.

— Романыч! — застуженно сказал из-за двери Бородуля. — Открой по-хорошему! Сядем рядком, поговорим ладком…

Щаз! Головой постучи, тогда я тебе открою! Даосов заставил себя смотреть на экран телевизора. Возгласы, доносящиеся из-за двери, его раздражали. Нет, с этим Бородулей надо было срочно что-то делать. Достал он уже Бориса Романовича своей незатейливой простотой. Наглец распальцованный! А может, выдать ему нужную справку и пусть катится ко всем чертям? Даосов подумал немного. Нет, таких прецедентов создавать было нельзя. Эта шпана не один год под милицейским наблюдением ходит, того и гляди, их в один прекрасный день повяжут. Мало ли у кого может тогда оказаться эта справочка, и еще неизвестно, как в прокуратуре эту справочку расценят, ведь в руководстве преступным сообществом обвинить могут! И так уже мент в контору приходил. А кстати, зачем он приходил? На длинные ноги Леночки полюбоваться? Вот уж кружева начались, ни хрена не поймешь. Чувствовал Борис Романович, что стал он кому-то поперек горла, только вот не мог никак понять, кому именно.

За дверью наконец замолчали. То ли Бородуля понял, что в квартиру его пускать не собираются, то ли в его голове созрел очередной гениальный план. От Бородули всего можно было ожидать. Он мог вертолет угнать с Бекетовского военного аэродрома. Или лестницей пожарной машины воспользоваться. Неугомонный человек был Бородуля в свои тридцать семь лет. И непредсказуемый.

Вновь зазвонил телефон.

Только теперь его звонок не грубо звучал, а нежно и даже можно сказать игриво. Даосов поднял трубку и не ошибся.

— Доехал? — спросила Наталья.

— Да, — с досадой сказал Даосов. — Лучше бы и не уезжал! Достали тут меня разные доброхоты!

— Вот и не уезжал бы, — с готовностью сказала Наталья. — Мог бы и у меня переночевать.

— Нет уж, спасибо, — отказался Борис Романович. — Мне еще работать завтра! После ночи с тобой, какой из меня работник!

Наталья на другом конце телефонной трубки тихо засмеялась, и Даосов представил, как она сейчас сидит с телефоном на постели. От воображаемой картины у него даже голова закружилась.

— Ну, спи, — ласково, но с едва заметной ноткой раздражения в голосе, сказала любовница. Подумала и с ехидством добавила: — Отдохни, Боренька, перед началом трудового дня.

Даосов положил трубку. «И в самом деле, — зевая, подумал он. — На кой черт я от Натальи сорвался? Спал бы сейчас, как сурок! Чего я домой поперся? Дурака этого слушать?»

И словно подслушав его мысли, в дверь снова тяжело ударили.

— Лады! Не хочешь, значит, с трудовым народом переговоры вести! — трубно и прощально возгласил Бородуля. — Хрен с тобой, Романыч! Я не в обиде. Ничего, Боря, разочтемся как-нибудь! Мы с тобой, братила, завтра поговорим!

Борис Романович с досадой выключил телевизор, раскинулся на диване и, глядя в потолок, принялся читать оградительную мантру. Читать ее надо было двадцать раз подряд, с расстановкой и выражением, а поможет ли она избавиться от настырного Бородули, один Будда знал.

Ближе к двенадцати он с неохотой встал и принялся стелить себе постель. За дверью, ведущей в подъезд, было тихо. Похоже было, что Бородуля и в самом деле удалился восвояси. А может, все-таки мантра подействовала. Даосов восславил Будду, завел будильник и лег. Сон пришел быстро, Даосов даже до пятидесяти досчитать не успел. В бок его решительно кольнули, и Даосов увидел усталого и раздраженного черта. Похоже было, что черт был сам недоволен выпавшей ему миссией. Видно было, что ему было куда сподручнее грешников в кипятке топить. В тепле, да и при деле. А в квартире у Даосова и в самом деле довольно прохладно было.

— Спишь? — агрессивно спросил посланник преисподней, опираясь на багор.

— Ночь ведь… — зевая, сказал Даосов.

— Ишь, Чичиков! — с отвращением сказал черт, кривя рыло. — Знаешь, почему Гоголь в гробу перевернулся?

— Откуда, — сказал Даосов, умышленно зевая и демонстративно прикрывая рот ладонью. Не то чтобы он своего визитера не боялся, боялся, да и еще как боялся, только виду подавать не хотел. Сами знаете, коготок увяз — всей птичке пропасть.

— А вот не фига было пасквили о мертвых душах писать! — рявкнул визитер. — Ой плохо тебе, Даосов, будет! Ой плохо!

— Чего надо-то? — спросил Даосов. Он и в самом деле недоумевал.

— А то сам не знаешь! — черт ухмыльнулся, сверкая бандитской фиксой на правом клыке. С этой фиксой он походил на недавнего собеседника Певзнера с экрана телевизора. А может, они и близнецами были! Впрочем, Даосов от ухмылки беса испытал некоторое облегчение — чем черт не шутит, может, сейчас все и прояснится!

Однако сновидение вдруг заколебалось, задрожало и начало таять. «Ах ты, в три архангела бога-душу мать!» — богохульно выругался тающий в квартирном мраке черт, и Даосов даже на секунду засомневался, что это и впрямь было всего лишь сновидение. Но потом сообразил, что сновидение испугало.

Звонил телефон.

Даосов на ощупь нашел трубку, поднес ее к уху.

— Алло?

— Шан Римпоту? — хрипловато отозвалась трубка. — Это ты, Шан Римпоту?

— Это Царицын, — сказал Даосов. — А вы, наверное, в Лхасу звонили.

— Я тебе покажу Лхасу! — гневно сказала трубка. — Ты что, Даосов, мозги заспал?

Только тут Даосов припомнил, что Шаном Римпоту его звали в период ученичества в дацане, и догадался, что ему звонит малый российский лама.

— Виноват, — спуская босые ноги на прохладный пол, сказал он.

— Виноват! — передразнил его малый лама. — О нем, понимаешь, заботишься, сам недосыпаешь, ночами ему звонишь, а он… Как у тебя дела? Все в порядке?

— Достают меня здесь помаленьку, — признался Даосов. — А я, честное слово, ни сном ни духом… Понять не могу, что они ко мне привязались. На днях даже грузовиком давить пытались.

— Знаю, — прервал его малый лама. — Кое-что я уже выяснил.

— Верхние? Нижние? — обрадованно поинтересовался Даосов.

— Не по телефону, — сказал малый мама. — Медитируй, Шан, медитируй. Спрашивай у богов.

В трубке затрещало, и связь прервалась.

Даосов послушал еще немного, потом раздраженно бросил трубку на рычаги и вздохнул. «Медитируй! — передразнил он. — Только и дел у меня, что по два дня беспрерывно поклоны бить и мантры распевать! Взял бы и намекнул, если такой шустрый. А еще бы лучше, вообще не звонил!»

Он лег в уже успевшую захолодеть постель, накрылся легким одеялом, и в который раз за этот вечер с досадой подумал, что зря он не остался у Натальи, нервы целее были бы.

Вместе со сном пришел все тот же черт. Сел на край кровати, внимательно посмотрел на Даосова и обидчиво дернул пятачком.

— Ты трубку-то не хватай, — сказал черт. — Поговорить же надо!

— О чем? — с досадою спросил Даосов.

— О Гоголе, — сказал черт и нехорошо, с подвизгами, засмеялся. — Вот возьми его «Мертвые души» и перечитай.

— Слушай, — не выдержал Даосов. — Валил бы ты! И без тебя тошно. Если уж ты такой заботливый, объяснил бы, кто на меня охотится.

Черт поскучнел, тяжело вздохнул и нервно покрутил кисточкой хвоста. Так свободный таксист ключиком на пальце крутит. Или проститутка, показывая, что жилплощадь для любви у нее имеется.

— А ты знаешь, что Гоголя живым в гроб положили? — неожиданно сказал черт.

— Ну и что? — без особого любопытства поинтересовался Даосов.

— А то, — сказал черт. Подумал и добавил: — Дурак ты, Даосов!

— Слушай, — недовольно проворчал Даосов. — Катился бы ты к себе… Мне завтра вставать рано!

— Ладно, — черт встал с постели и принялся расплываться по комнате. — Если случится чего, сам себя вини!

— Эй, эй, — сказал Даосов, открывая глаза. — Погоди.

В комнате было пусто, но явственно пахло серой.

Глава девятая

Игорь Дмитриевич Куретайло явился на работу не в самом добром расположении духа. Любовница Аннушка на дачу ехать отказалась, причина для того у нее оказалась чисто женская и ежемесячная, а без нее все дачные прелести свелись к окучиванию грядок с помидорами и распитию бутылки «Смирновской» с соседом, отставным бронетанковым полковником Николаем Никаноровичем Агафоновым, который и на пенсии со всеми разговаривал командным басом. Огромный и пузатый, с остатками седины на круглом багровом черепе, он нависал над Куретайло и, дыша заместителю губернатора в лицо водкой и табаком, басил:

— Советская власть вам была плоха! Коммунисты вам не нравились! Да при Леониде Ильиче мы в Чечне города и народ гусеницами не давили! При Леониде Ильиче мир в стране и во всем мире был! Да в нашу сторону дохнуть боялись! — А воровство какое было? — пытался возражать сановный огородник.

— Да воровали, — соглашался отставной полковник, — но ведь всем хватало! А теперь? Ал-лигархи, мать иху! Они не нефть нашу, они кровушку нашу сосут! Да что там олигархи, вы сами из области нашей все соки повыпили! Осетров нет, икры черной нет, килька, и та скоро золотой станет! Нет, Дмитриевич, ты скажи, чем тебе наша родная советская власть не нравилась? Куретайло морщился и пытался отвернуться.

Вот привязался, провокатор пьяный! Да нравилась, нравилась Игорю Дмитриевичу советская власть, он при ней как сыр в масле катался. Но попробуй скажи сейчас это вслух. Услышит кто или сам отставной полковник по пьянке где-нибудь скажет, поползут слухи, что Куретайло против демократии и реформ, попробуй потом отмойся. Свободный рынок, он тоже незашоренных мозгов требует! Не с тем соседушка связался, ему бы на эту тему с Жухраем поговорить. Мы все под Богом ходим, а они под обкомом КПРФ. Так ведь и обком нынче против застоя и за осторожное реформирование выступает. Помрачневший Игорь Дмитриевич наливал Николаю Никаноровичу очередные сто граммов и по возможности спокойно объяснял:

— Ну чего ты, Коля, голосишь, как горнист в пионерском лагере? Мы с тобой кто? Мы — народ! Там, в столице, головы умные, они лучше знают, как дальше жить. А наше дело исполнять, понимаешь?

Полковник демонически хохотал:

— Исполня-ять! Просрали страну, продали ее Клинтону за понюх табаку! Эх, Сталина на вас козлов нет! Будь Иосиф Виссарионыч живой, вы бы все давно на лесоповале в ватниках бегали, работой от мороза спасались!

Налитая в стакан водка заставляла его на время замолчать, но вслед за звоном стаканов все начиналось заново. Когда «Смирновская» кончилась, полковник убежал в свой домик и принес оттуда трехлитровую банку самогона, который он по собственной рецептуре гнал из арбузов.

— Чист, как советская власть! — гордо кричал Николай Никанорович. — А горит как! Газету можно читать!

С большим трудом Игорю Дмитриевичу удалось отправить соседа отсыпаться. Пришлось даже его проводить немного. По дороге к своей даче бронетанковый полковник попытался спеть любимую песню вождя всех народов «Сулико», но быстро выяснилось, что он напрочь забыл слова, а слуха у него вообще никогда не было. Напившись из колодца холодной воды, Николай Никанорович начал уговаривать Куретайло бросить свою гнусную политическую деятельность и поселиться на даче.

— Грибов — море! — соблазнял он. — Сазаны немереные, сами в сети заворачиваются, полдня их потом выпутываешь! Да что — рыба! Ночью на поле акционерного общества выедешь, морковки и лука на полгода вперед накопаешь, помидорчиками да огурчиками на пятилетку запасешься!

На обратном пути, уже после переправы из Белослободска в город, заместителя губернатора остановил наряд ГИБДД на патрульной машине. Игорь Дмитриевич остановился сразу. Из предусмотрительности и осторожности. Время такое пошло, что лучше остановиться, борзые менты запросто могли по машине из автомата очередь дать. Объясняйся потом на небесах, что у тебя специальное удостоверение было за подписью начальника областной милиции с зеленой полосой и красным предупреждением дебилам в сапогах: «Не проверять!»

Старший наряда долго и подозрительно вертел удостоверение в руках, и все принюхивался к Игорю Дмитриевичу. По красной и обветренной роже мента было видно, что испытывает он нестерпимое желание заставить владельца заветного удостоверения пройти по осевой линии, а то и десяток раз присесть у машины. Куретайло подумал и показал ему свое служебное удостоверения. Совокупность документов оказала на милиционеров магическое действие: откозыряв, они сели в машину и отбыли по своим разбойным дорожным делам: людям настроение портить и по возможности на жизнь зарабатывать. А осадок неприятный на душе у Игоря Дмитриевича остался.

Менты фамилию прочитали, значит, засветился он, завтра слушки по городу поползут, что заместитель областного губернатора по городу в умате катается, еще и приплетут, что женщин легкого поведения снимал.

Приняв душ, Куретайло сунулся к жене, но та лишь подняла брови и сказала: «Здрасьте! Считать разучился, что ли?» Можно было подумать, что у мужа ее не было более важных забот, чем критические дни у жены и любовницы высчитывать!

Игорь Дмитриевич обозлился и едва не сказал вслух фразу из анекдота о всеобщем женском сговоре, но сдержался. Лег себе на застланную женой постель, посмотрел фильм из жизни бразильских буржуев и обиженно уснул. Даже ужинать не стал.

Спал он плохо, все снился ему сосед по даче, который заставлял Игоря Дмитриевича маршировать парадным шагом по скверу у областной администрации и распевать все ту же «Сулико». При этом Николай Никанорович зычно орал: «Выше! Выше ногу! Выше, мать твою! Я вас, гадов, научу Родину любить!»

С утра Игорь Дмитриевич, как водится, встал не с той ноги, полаялся с женой, порезал щеку при бритье, облился чаем и понял, что неприятностей у него будет более чем достаточно. Впору на работу было не ходить. Конечно, можно было вызвать на дом врача, благо что давление после вчерашних дачных возлияний было явно повышенное, но Куретайло опрометчиво пренебрег приметами и все-таки поехал на работу.

Едва он появился в кабинете, как зазвонил красный телефон. Как будто губернатор в окно за ним подсматривал, даже в кресло не дал сесть.

— Зайди ко мне, — буркнул Жухрай.

Куретайло еще не успел войти в отделанный турецкими рабочими под дерево кабинет губернатора, а Иван Николаевич уже обрушился на своего заместителя с упреками.

— Нет, ты мне скажи, у тебя голова на плечах есть? Или у тебя вместо головы задница?

— Иван Николаевич, — взмолился Куретайло, чувствуя беду.

— Что Иван Николаевич? — лиловое полное лицо губернатора свидетельствовало о его сильном душевном волнении. — Я тебе что сказал? Я тебе что приказал? Я тебя, паразита, о чем попросил?

Выпятив губы, он презрительно оглядел заместителя.

— Сказано было тебе — справки навести! Справки! А ты себе чего позволил? Да ты хоть понимаешь, что если бы с этим самым Даосовым что-нибудь случилось, я бы тебе яйца оторвал и к Филарету в хор петь отправил бы! Ты чем думаешь?

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

— Это… — Куретайло облизал пересохшие губы. — Вы хоть объясните, Иван Николаевич, в чем дело?

Это он для проформы спросил. Ежу было понятно, в чем дело. Полкаш этот экономический настучал, что Куретайло его на «Мистерию жизни» раньше губернаторских указаний нацелил. Однако такой бурной реакции Жухрая Игорь Дмитриевич никак не ожидал. Ну пожурить его мог губернатор за излишнюю самостоятельность, но чтобы так!

— В чем дело? — Жухрай отошел к окну, поворачиваясь спиной к заместителю, и, по-прежнему не глядя на него, уже более спокойно спросил: — Ты какую тварь вчера на этого самого Даосова натравил?

Та-ак! Ну, полкаш! Игорь Дмитриевич содрогнулся от ненависти. Вслух же сказал примирительно:

— Так я ж ему позвонил и сказал, что все отменяется. Разве он вам не докладывал?

Жухрай хрипло выдохнул воздух, стремительно развернулся к заместителю. Щеки его гневно затряслись.

— Нет, Игорь Дмитриевич! Нет, Куретайло! Ты меня в свои дела не впутывай! Я в такие игры не играю! Ты мне вот что скажи — ты этому в Москве обучился? У Коржакова с Барсуковым? Или, может, ты там с мафией снюхался, в бригаду какую-нибудь вошел? Цепь на шею, пальцы веером, мочи всех, кто не за нас!

Заместитель губернатора преданно глянул на шефа.

— Иван Николаевич! — зачастил он. — Ну что вы, ей-богу! Вчера мы поговорили, я Иванову в УБЭП позвонил, попросил его справки об этом самом Даосове навести, выяснить, что там и к чему. Грешен, по дурости своей попросил Иванова прижать этого Даосова маненечко. Так я же исправился! Нет, думаю про себя, раз Иван Николаевич мне никаких указаний не давал, придержу борзых ментов, а то ведь загрызут ненароком, а потом отвечай за него! Сразу же позвонил и отозвал, честное благородное!

Жухрай, выпятив нижнюю губу, некоторое время разглядывал потное лицо заместителя. Похоже, Куретайло не врал.

— А кто вчера стрелял в него по твоему указанию? — спросил он уже более примирительно. — А кого ты к нему домой посылал?

Игорь Дмитриевич побледнел еще больше. Подобных обвинений он никак не ожидал.

— Матерью клянусь! — хрипло сказал он. — Иван Николаевич, вы же меня знаете! Нет у меня таких знакомых, чтобы так запросто… Мы с вами интеллигентные люди! Да разве бы я посмел без ваших указаний? Никогда! Честное благородное!

Жухрай сел за стол, побарабанил пальцами по полированной поверхности, недоверчиво и глумливо разглядывая растерянного заместителя. Вид у того был такой, словно он только что из бани вышел, где парился прямо в своем костюмчике. Или впрямь невиновен был или, как та кошка, чуял, чье мясо слопал.

— Да вы хоть расскажите, что случилось! — выдавил из себя Куретайло. — А то накинулись на меня истинным орлом, Иван Николаевич! — заместитель льстиво улыбнулся. — Я уж думал, хана мне, заклюет Иван Николаевич и оправданий никаких слушать не станет!

Краски постепенно возвращались на его лицо, но странными пятнами, придающими Куретайло внешность недооскальпированного ирокеза. Половина физиономии у него была красного цвета, другая половина все еще оставалась мучнисто-белой.

— Значит, не ты? — сгорбился за столом губернатор черным задумчивым вороном.

— А то вы меня не знаете, Иван Николаевич! — Куретайло стоял перед шефом по стойке «смирно», как будто все еще спал и находился во сне на строевом плацу. — Вы же знаете, Куретайло мухи не обидит, Куретайло безобидный, как мотылек!

А вот в безобидность своего заместителя Жухрай не верил. В прошлом году, когда Иван Николаевич попросил его помочь кадровику Арику Саганяну сформировать службу безопасности риэлтерского отдела при областной администрации, Игорь Дмитриевич в эту службу таких орлов рекомендовал, что покажи их пенсионерам, те бы сами из своих квартир в двадцать четыре часа выехали, и ключи в риэлтерский отдел добровольно сдали. Ишь, вытянулся, глазами начальство ест! А окажутся будущие выборы неудачными, отвернется ведь, шкура продажная, руки не подаст, если выгоды в том не увидит!

Только сейчас губернатор задумался о том, какие люди его окружают. И мысли эти были горькими и тоскливыми. Помощнички! Один Санжапов чего стоит! Думает, Иван Николаевич не догадывается, каким образом он по обязательной страховой медицине деньги с больниц гребет. Впрочем, и остальные были не лучше. Помнится, полковник Иванов докладывал, что стоящий сейчас перед столом и сочащийся преданностью Игорь Дмитриевич Куретайло в турецкой фирме «Аврорус» не только секретаршу окрутил, он еще и с Исманом Исмет-агой гешефт имеет, каждый месяц деньги в какой-то западный банк переводит. Волки, волки, а не бедные овечки окружали губернатора, и с ними ухо надо было держать востро. Сожрут ведь, гады, и не подавятся! Соратнички! И ведь приходится с ними мирится, не зря же кем-то когда-то сказано: «Мы должны сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать».

Жухрай вздохнул и снова посмотрел на терпеливо ждущего заместителя. Хотелось высказаться со всей партийной прямотой, но он сдержался. Не заместитель, сирота казанская топталась перед его столом, осторожно вздыхая.

— Значит, не ты, — снова хмыкнул губернатор. — Лады, Игорек, а то уж я думал, что этот ты инициативу проявил. Понимаешь, только мы с тобой об этом самом Даосове поговорили, а тут как на грех кто-то в него прямо в центре города из автомата лупцанул. Слава Богу, что не попали! А потом мне сообщили, что к нему в квартиру пытался какой-то хмырь через окно забраться, только не рассчитал и сорвался. Значит, кто-то этим самым Даосовым помимо нас интересуется, мед ему в ухо!

Куретайло осторожно сел за стол.

— Я вчера дело этой самой «Мистерии жизни» поднимал, — сообщил он. — Жульническая фирма, Иван Николаевич. Это что, бизнес, вторичной переработкой душ заниматься? Дурит этот самый Даосов людей, бабки с дураков стрижет.

Жухрай покачал головой.

— Эх, Игореша, — сказал он. — Прагматик ты рассудительный, потому тебе в возможность чуда трудно поверить.

— Ну, Иван Николаевич, — уже с прежней улыбкой сказал Куретайло. — Да вы сами посудите, какие чудеса могут быть в нынешней жизни? Неужели вы всерьез верите, что Кашпировский и впрямь обезболивал бабу по телевизору? Или в то, что Алан Чумак банки с водой заряжает? Да умел бы он что-нибудь заряжать, он бы взял какую-нибудь реку, нашу Волгу, например, помахал руками, и лечись народ, в аптеки ходить не надо! Это ж как НЛО, все слышали, но никто толком не видел. Смущают людей, с нищих полтинники вышибают!

Губернатор задумчиво подергал себя за кончик носа.

— Кончай распрягаться, Игорек, — посоветовал он. — Не на митинге. Значит так, свяжись с Ивановым, пусть они там этого самого Даосова в разработку возьмут. Агента своего к нему подошлют, телефон послушают. Андрей и сам сообразит, что там и как, не первый день замужем, знает, что в таких случаях делается. Но мужичка пока не трогать. Только наблюдать. И если его кто-нибудь обижать станет, выручить. Ты все хорошо понял?

Куретайло мелко кивал головой.

— Сделаем, Иван Николаевич, — повторял он. — Все будет в лучшем виде! Можете не сомневаться!

Жухрай подумал.

— Ты с ламой давно общался? — спросил он заместителя.

— Два дня, как созванивались. Он как раз в Саратове, им там Аяцков деньги выделил на храм Камасутры.

— Вот и подъехал бы к нам, — губернатор задумчиво потер подбородок. — Тут тоже проблем немерено, есть о чем поговорить.

— Сегодня же позвоню, — пообещал Куретайло.

Он уже выходил из кабинета, когда губернатор с отеческой ядовитостью посоветовал ему в спину:

— А бумажечками перед ментами я бы на твоем месте поменьше тряс, потерять ведь можно!

Из кабинета Жухрая Игорь Дмитриевич вышел с несколько ошалелым видом, достал из холодильника рядом со столом секретарши бутылку минералки, расческой открыл ее и прямо из горлышка долго пил воду. Острый кадык его вторил каждому глотку.

— Досталось вам, Игорь Дмитриевич? — сочувственно спросила секретарша, которая хорошо знала нрав своего начальника.

Куретайло поставил бутылку на стол.

— Начальство лает, караван идет, Эльза Андреевна, — подмигнул он секретарше, вытер вспотевшую лысину и старательно причесался. — Врачи сказали, жить буду!

Секретарша вздохнула. Игоря Дмитриевича, как и своего шефа, она знала более чем хорошо, поэтому его обещание жить долго Эльзу Андреевну не слишком порадовало.

Игорь Дмитриевич между тем прошел в свой кабинет, сел в кресло, но звонить начальнику управления по борьбе с экономическими преступлениями не торопился. Надо было крепко подумать, прежде чем сделать следующий шаг. Да и раздражение, вызванное предательством этого милицейского иуды, следовало немного унять. Ты смотри, как в этого Даосова губернатор вцепился! Интересно, зачем он ему понадобился? Внезапный холодок прошел по спине заместителя губернатора, легонько царапнул коготками душу и сердце. В первый раз Игорь Дмитриевич со страхом подумал, а что если все это истинная правда и этот самый Даосов не врет, не жульничает, а и на самом деле, как он это пишет, вторично перерабатывает и использует души? Но даже если все это было именно так, Куретайло никак не мог сообразить, зачем эта переработка губернатору понадобилась. Мужик он еще молодой, о жизни загробной задумываться рановато, вторая душа ему ни к чему, своей достаточно. И коммунист вроде убежденный… Не ждет милостей от природы, правильно понимает стоящие перед ним задачи. Нет, если занятие Даосова не было жульничеством, Куретайло и сам бы с ним с удовольствием и обоюдною пользою пообщался. Скажем, для того, чтобы прикупить другую душу и ее вместо себя после кончины в соответствующие края отправить. Конечный пункт назначения своей души в случае реальности загробного мира Игорь Дмитриевич знал точно. Правда, испуга пока не было. Чувствовал он себя прекрасно, да и в существование этого самого загробного мира верилось плохо. Улыбаясь тайным мыслям, Куретайло принялся неторопливо обдумывать их, и мысли эти ему очень даже понравились. По всему выходило, что заместителю губернатора к неизвестному специалисту по вторичному использованию душ стоило приглядеться более внимательно, да, пожалуй, и не только приглядеться. В простых бизнесменов из автоматов не стреляют, к ним ночами в квартиры не ломятся! Разобраться надо было в ситуации, серьезно разобраться…

Заместитель губернатора посидел в кресле, подумал еще немного, но так ничего и не надумав, потянул к себе телефон.

— Андрей Андреевич? Куретайло тебя беспокоит. Подъезжай, нас Жухрай видеть хочет. Обоих, конечно!

Он положил трубку на аппарат и вздохнул. Откровенно говоря, с куда большим удовольствием Игорь Дмитриевич поговорил бы сейчас с начальником управления Рвачевым, чтобы этого стукача в ментовских погонах на пенсию отправили. Хватит, послужил, пора и дачным хозяйством заняться. Но — специалист! Где другого такого сразу найдешь? Нужен был народу милицейский полковник Иванов, потому и на пенсию его не отправляли.

Игорь Дмитриевич достал сигареты и зажигалку, закурил и начал прикидывать, как ему рвение милицейского полковника в служебные рамки ввести. А то ведь как бывает, сегодня он тебя по мелочам вкладывает, а однажды такое устроит, что распятие сладкой сказкой покажется!

Ах, Андрей Андреевич, Бог один знает, чей он сын. Однако определенный образ полковничьей матери заместителю губернатора явственно рисовался.

Глава десятая

Легко сказать, найти специалиста!

Валерий Яковлевич Брюсов хорошо понимал всю сложность вставшей перед его семьей задачи. Времена такие пошли, что сплошь вокруг одни дилетанты. Прав был мудрый Иосиф Виссарионович, когда говорил, что кадры решают все. Мэр города Царицына всегда считал, что у него ни одного толкового заместителя нет. Воровали все, но делали это открыто и неумело, а те, кто какое-то мастерство показывал, так хищениями увлекались, что о служебных своих обязанностях забывали. Боже ты мой! Ведь в бытность директором гастронома Валерий Яковлевич рубщика мяса в магазин по полгода подбирал. И не потому что тот наваром не делится, это-то самое легкое, за полгода макаку можно научить отнимать и делить. А вот деградировало искусство разруба. Где сейчас найдешь специалиста, который способен разрубить тушу так, чтобы в каждом приличном куске мяса таилась нежданная покупателем увесистая кость? Искусство мясника вымирало. И виной этому были постоянные гонения на этих узких специалистов со стороны госторгинспекции, народного контроля, ОБХСС и иных контролирующих и проверяющих органов. А вот работников городской администрации никто гонениям не подвергал, неожиданно обретенная свобода вела к их деградации. Но что же тогда говорить о колдунах, магах, ведьмах и прорицателях, которые подвергались гонениям целые столетия? Их ведь на кострах за знания и убеждения жгли! Не без оснований Валерий Яковлевич предполагал, что среди расплодившихся в последнее время колдунов дилетантов и самозванцев было больше, чем в его мэрии.

Поэтому газеты Валерий Яковлевич просматривал без лишнего энтузиазма и особых надежд на успех в своих изысканиях не питал. Нет, объявлений различного рода экстрасенсов и колдунов в газетах было более чем достаточно, но вот, мягко говоря, непрофессионализм этих… самоучек… оставлял желать лучшего. Ну скажите на милость, кто из солидных людей всерьез бы отнесся к следующему объявлению: «Заговорю. Телефон 35–33–21»?

Такому-то и звонить страшно, не дай Бог действительно заговорит!

Еще страшнее были те, кто по фотографии привораживал. Валерий Яковлевич сам слышал жуткую историю про инструктора Ворошиловского районо, который влюбился и попытался через экстрасенса свою возлюбленную присушить, да по ошибке передал магу и кудеснику групповую фотографию, сделанную на курсах повышения квалификации. Экстрасенсу что, деньги получены, фотография — вот она, а скорее всего, и с бодуна он был, экстрасенс этот проклятый! Присушил весь снимок. Ох и натерпелся этот самый учитель от своих бывших коллег! Пока его дамочки среднего и пенсионного возраста доставали, еще вполне терпимо было, но когда интеллигентные мужики, товарищи по дошкольно-воспитательной работе донимать стали! Дважды в милицию попадал, из партии мужика исключили. Геи, говорят, его секс-символом России объявили! Сами понимаете, что после всех треволнений этот самый инструктор мужиков и женщин бояться стал, а экстрасенсов и колдунов ненавидит лютой ненавистью. Поговаривали, что он даже в общество «Знание» вступил, чтобы разоблачать всяких лжекудесников, знахарей и прочих подлецов, что честных людей с панталыку сбивают, толкают на кривой и опасный путь супружеской измены. А в свободное от лекций время упражняется в стрельбе. Правда, пока еще только по мишеням.

И все-таки одного магистра черной и белой магии Анна Леонидовна по телефону вызвала. Пусть, говорит, посмотрит, может, у Мишутки в спаленке энергетика ненормальная. Энергетика ненормальная! Тут впору специалистов по этой энергетике лечить! Пришла крашеная дамочка неопределенного возраста, в мужской кожаной куртке и с туристическим топориком за поясом юбки, отрекомендовалась магистром. С успехом ей можно было дать от двадцати до шестидесяти, да и то если косметику смыть. Была она самоуверенная, невежественная и воинственная. Едва вошла в квартиру, как тут же безапелляционно объявила, что Валерия Яковлевича сглазили завистливые соседи, но ей это поправить — раз плюнуть. За такие мелочи она и денег не берет. Бутылки хорошего коньяка будет вполне достаточно. И ведь прекрасно знала, мымра крашеная, с кем говорит! У Анны Леонидовны она нашла малую порчу по женской линии. Порчу эту экстрасенша и магистр взялась вывести за сорок девять долларов. Затем она вошла в детскую, достала из сумочки подзорную трубу с зелеными стеклами, осмотрела комнату, заглянула под кроватку и в шкафы и принялась охать, что у ребенка в комнате пять злобных мракобесов живут и один барабашка. За изгнание каждого мракобеса дамочка потребовала по сто баксов, а за барабашку вообще дикую сумму загнула, плюс столоваться каждый сеанс захотела, а таких сеансов она наметила более десяти. Анна Леонидовна на условия магистра в юбке было согласилась, но Валерий Яковлевич резонно рассудил, что за такие деньги в комнате ребенка полный ремонт сделать можно, глядишь, может, нечисть и сама рассосется. А если и не рассосется, то лучше с мракобесами в одном доме жить, чем по миру с протянутой рукой пойти. Мысли свои он высказал вслух. Экстрасенша оскорбленно и испуганно поднялась, зашипела не хуже змеи подколодной и пообещала на Валерия Яковлевича такую порчу напустить, что рядом с этой порчей СПИД безмятежной детской сказочкой покажется! Прыщом, говорит, пойдешь, а в туалете, как малое дите, рыдать будешь! В общем, как говорится, скандальчик заказывали? С порчей дамочка, конечно, погорячилась, жена у Брюсова боевая, сама на кого хочешь порчу наведет, но нервы им с Анной Леонидовной экстрасенша, конечно, попортила. Хорошо еще, что Аннушка у него слишком горячая, убить она нахальную визитершу не убила, однако причесочку ей попортила, и туристический топорик эту самую экстрасеншу не спас. Но ретировалась эта клятая экстрасенша только после того, как Борис Яковлевич на нее ментов пообещал натравить. Это крашеной лахудре так не понравилось, что она тут же сбежала и платок даже при этом свой забыла!

А потом Анна Леонидовна от знакомых торговых работников услышала об Иване Неплавном. В городе о нем говорили с тайным и опасливым восхищением, а те, кому он помог, даже заикались и захлебывались от восторга. Слухи о Неплавном ходили самые невероятные: геморрой голой рукой лечил, зубы заговаривал, чакру штопал, импотентов так зомбировал, что те чуть ли не сексуальными маньяками становились. Да что говорить, этот самый Неплавный фригидных жен до страстных проституток вытягивал!

Валерий Яковлевич проклинал тот день, когда поддался уговорам жены и поехал в Сарепту к этому самому Ивану Неплавному. Дался им этот самый поэтический дар! А все супруга разлюбезная — хочу, чтобы ребенок интеллигентом вырос, чтобы в городскую элиту входил! А того, дура, не понимала, что элита — это те, у кого деньги. Деньги и власть. Интеллигентов до хрена, мест в этом самом элитарном автобусе мало! И без поэтического дара ребенок мог прекрасно обойтись. Валерий Яковлевич сам был из крестьянской многодетной (шутка ли — трое детей!) семьи, а выбился в люди. Простым продавцом работал, учеником мясника, а попутно учился. Сначала в торговом училище, потом в техникуме, а поднатужился, деньжонок занял, так и торговый институт окончил. И при этом мясо рубить не прекращал. Нет, к Ивану Неплавному после того спиритического сеанса, когда они от медиума всю правду узнали, поехать все же пришлось, тут с супругой спорить бесполезно было. Анна Леонидовна прямо рвалась в бой и Второвертова даже слушать не стала. Но, как и следовало ожидать, экстрасенс развел руками, дескать, неисповедимы пути Господни, и показал ошеломленным супругам забытую ими расписочку, что в случае незначительных отклонений они претензий к нему, Ивану Неплавному, не имеют.

— Это алкоголизм у шестилетнего ребенка — незначительное отклонение? — взвилась Анна Леонидовна, решительно наступая на экстрасенса. Отчаянная была супруга у мэра города, не зря же шесть лет до замужества в старших продавцах ходила. C ней тогда, помнится, ни один покупатель спорить не решался. Кому охота счетами по морде получить? Но на экстрасенса ее решительность особого впечатления не произвела.

— Дар ведь на месте! — невозмутимо поглаживал бороду Иван Неплавный и улыбался. За несколько прошедших лет он окончательно раздобрел и стал еще больше похож на узбекского бая. — Вот и такой крупный специалист, как Семен Второвертов, понимаете, подтверждает, что поэтический дар в наличии. Как есть автор «Каховки» и «Гренады»! Я вам обещал Светлова? Вот он, ваш Светлов! Чего ж вам еще? — Неплавный покачал головой. — Вот ить люди какие, и рыбку, значит, желают съесть, и денежку назад получить.

Анна Леонидовна, конечно, поскандалила немного, зеркала и слоников мраморных в горнице экстрасенса проклятого побила, да толку от этого было чуть, разве что душу отвела. Похоже, что экстрасенс все-таки чувствовал себя немного виноватым — никаких ответных мер не последовало. Даже порчи маломальской не напустил. И инсультом с параличом мог пугануть, да не стал.

А дома ничего не изменилось. Порой даже в детскую заходить страшно было, не дай Бог увидеть трезвого и оттого злого Мишутку. Вот и сейчас Владимир Яковлевич заглянул в комнату с некоторой опаской. Мишутка лежал на полу, вжимаясь в пушистый ковер и, задумчиво сопя, что-то старательно рисовал на большом ватманском листе. На лице его были все цвета радуги. Белая маечка была в красных и голубых пятнах. Работал сынок, творческое вдохновение переживал. На отца Мишутка даже отвлекаться не стал, достал из коробки красный карандаш и принялся его слюнявить, чтобы цвет пожирнее был.

— Рисуешь? — присел на корточки среди разбросанных карандашей и фломастеров заботливый отец. — И что же ты, Мишенька, рисуешь?

Задуманная ребенком картина Брюсова испугала. В ней было что-то диссидентское. Лет пятнадцать-двадцать назад за такую картину всю семью на лечение от вялотекущей шизофрении в психбольницу закрытого типа отправили бы. А при Иосифе Виссарионовиче, глядишь, и вовсе расстреляли. Или сослали бы в Туруханский край. А как еще компетентные органы могли отнестись к картине, на которой Седьмого ноября во время праздничной демонстрации глава государства со своим охранником тайно распивают бутылку водки на трибуне Мавзолея? И не как-нибудь, без закуси, из горла!

— Господи, Мишенька, — почти всхлипнул отец. — Лучше бы ты ежиков в тумане рисовал. Или Пятачка с Винни-Пухом.

Ребенок сел на корточки, по-взрослому внимательно разглядывая перепуганного отца, задумчиво помигал.

— Не волнуйся, старик, — сказал он. — Ну не хочется мне пока писать стихи, не хочется!

— Дар ведь у тебя, — сказал Валерий Яковлевич. — Ты же можешь, Мишенька! Можешь?

Отпрыск задумчиво оглядел обмусоленный кончик карандаша и раздраженно отбросил его в сторону.

— Ну напишу я, — недобро прищурился он. — Скажем такое: «Я обращаюсь к стране: Выдай оружие смелым! И в первую очередь мне!» И что? Думаешь, я не слышал, как вы с мамой разговаривали, что от армии меня отмажете, когда подрасту? Конечно, папашка — мэр города! Ясное дело, служить не придется! Так чего же людям врать? Хорошая рифма всегда правды жизни просит!

— Родители тебе только добра хотят, — назидательно и вместе с тем растерянно сказал Валерий Яковлевич. — Ты еще маленький, не знаешь, какая армия сейчас стала. Дедовщина там, наркотики… Прапорщики пьяные!

— Вот и я говорю, — засопел малыш. — Какие стихи, когда тебя от суровой правды жизни оберегают!

Валерий Яковлевич потоптался в нерешительности. Кто после таких разговоров рискнет ребенка по голове погладить? Валерий Яковлевич и не рискнул. Только вздохнул печально и тоскливый взгляд в сторону отвел.

— А ты все же попробуй, — уныло посоветовал он. — Может, что и получится… У тебя ж, Мишенька, дар Божий!

Миша шумно вздохнул и развел ручонками, словно хотел сказать: ну что с ними поделать, с такими непонятливыми родителями?

— Не хочу я растрачиваться на однодневки, — сказал он. — Вон Женька в свое время написал строчки: «Какую же должны мы вкладывать страсть, себя и других поднимая, в слова „Коммунизм. Советская власть. Революция. Первое Мая!“» До сих пор ведь стыдится, все боится, как бы не припомнили! С начала перестройки, говорят, сборники с этими стихами у букинистов скупает и вечерами сжигает на кострах в переделкинских лесах. Ты этого хочешь, да?

Валерий Яковлевич в поэзии не был силен, поэтому стыдливо поинтересовался, какого именно Женьку имеет в виду ребенок.

— Да Евтушенко, кого же еще! — вскинул упрямый подбородок Мишенька. — Талант ведь, Маяковскому с Есениным не уступит, а смотри, какими кривыми тропками в литературу входил!

— Ты лучше рисуй, — посоветовал Валерий Яковлевич, несколько шалея от последних слов сына. Ты только посмотри, едва с горшка слез, а уже критикует. И кого? Евгения Евтушенко Брюсов, несмотря на свою поэтическую фамилию, никогда не читал, все некогда было, но Валерий Яковлевич слышал об этом поэте много. А много говорят и много пишут лишь о талантливых и потому значительных людях. Но критика значительных людей всегда опасна, лучше уж помалкивать в тряпочку. Слова ребенка резали слух. Это все равно как если бы сам Валерий Яковлевич Брюсов взялся критиковать президента или хотя бы, скажем, министра торговли. Впрочем, такое могло случиться лишь в случае его душевной болезни или временного помутнения рассудка. Только глупый медведь из анекдота будет пилить сук, на котором сидит. Опасные слова говорил маленький Мишутка, такие слова только на кухне шепотом говорят, и то лишь тогда, когда окна плотно закрыты. Брюсову даже перекреститься захотелось, только он вспомнить не мог, как это правильно делается. Пусть уж лучше рисует. Картинку всегда спрятать можно, а слово, оно, как говорится, не воробей — вырвется, не поймаешь!

Мишутка независимо пожал узенькими плечами, взял карандаш, лег на живот и снова принялся подрумянивать президентские щеки. Красивый у него получался президент, здоровый такой, веселый, совсем не похожий на болезненного барвихинского политика, лихие и внезапные вылазки которого в Кремль то и дело показывали по телевизору.

— Ты не волнуйся, старик, — рассеянно сказал Миша. — Придет время и стихотворения напишу и поэмы, и в Союз писателей меня обязательно примут. Не дурнее других. Глянь вон, на полочке стишки лежат. Вот уж, действительно, люди пишут! Уж если с такими принимают…

На полочке действительно лежало несколько тощеньких разноцветных книжечек. Не иначе Анна Леонидовна стихотворные сборники покупала. Пыталась таким образом интерес к поэтическому творчеству у сына пробудить. Валерий Яковлевич сгреб книжки и вышел, чтобы не тревожить увлеченного делом сына.

На кухне он сел за стол и открыл первую попавшуюся книжицу. Книжица эта называлась «Земное удивление» и принадлежала перу известной царицынской поэтессы Валентины Мамуриной.

… как у нас в казачестве водится,

на столе догорает свеча,

За столом сидит Богородица,

пьет из блюдечка крепкий чай…

М-да! Валерий Яковлевич перелистнул несколько страничек и снова уткнулся в текст.

… Девок красных сводит с ума

деревенский крепкий первач.

Вот и я хватила сама —

и теперь хоть смейся, хоть плачь…

Брюсов торопливо захлопнул коварную книжицу и подумал, что, может быть, они напрасно придираются к ребенку, может, это просто необходимо для вдохновения — дерябнуть соточку, притомить немножко принятую водочку пивком и сесть за стол, нетленку лепить. Вон и поэтесса знаменитая первача не чурается, хлопнет стаканчик, с девками попляшет, попишет немного, а потом всю ночь с Богородицей чай пьет. Впрочем, это еще разобраться надо — чай ли они по ночам пьют!

Валерий Яковлевич взял в руки следующую книгу. C разворота на него глянул бравый сокол пенсионного возраста с лауреатским значком на лацкане пиджака. Владимир Маковецкий делился с читателями своими избранными стихами. Книжица была старая, еще времен начала перестройки. Стихи были написаны в ногу со временем. Впрочем, и поэт был отнюдь не романтическим юношей.

И вспомнилось мне в сельской дали, как при покупке молока, мы по ошибке водки взяли в окне молочного ларька.

Валерий Яковлевич Брюсов вспомнил то веселое время, толпы у магазина в дни завоза спиртных напитков, разъяренных пенсионеров, штурмующих отдел, и хмуро подумал: «Прибедняешься ты, Владимир Дмитриевич! Тебя за молоком стоять в то время под пулеметом не заставили бы! Три бутылки водки по талонам урвал бы, еще пять своей ветеранской книжечкой вытряс! И директор магазина хорош, это додуматься надо было, заставить молочный отдел водкой торговать! Не иначе он госторгинспекцию и обэхээсников прикормил». Впрочем, Валерий Яковлевич несколько кривил душой. Хорошее было время, перестройка только начиналась, законом была тайга, а медведь хозяином. Дорогой ты наш Михаил Сергеевич, уважаемая Раиса Максимовна! Именно тогда начали сколачивать свои состояния наиболее предприимчивые директора. А ради благой цели и уборщиц заставляли торговать, и из личных гаражей навынос водку продавали. А как же! Бизнес есть бизнес. На прилавок закрытого отдела копейка не падает. Он улыбнулся неожиданным воспоминаниям и отложил Маковецкого в сторону. Покачивая головой и задумчиво улыбаясь, он взял со стола следующую книгу.

Автором ее был некий Оскар Гегемонов, поэт городского шума, гений трамвайных искр и промышленной электросварки, как скромно было указано в аннотации. И называлась книжечка этого самого Гегемонова «Мелодии проката». Широка была строка у Оскара Гегемонова. Широка и объемна. В стихах своих Оскар Гегемонов душою не кривил, писал честно, что думал и чувствовал:

После работы тяжелой, выйдя за проходную, так хорошо с устатку выцедить кружечку пива, с белой, как облако, пеной, янтарного нежного цвета.

Город родной мой Царицын!

Как хорошо в нем летом!

Да и зимой прекрасно.

Выйдешь зимой с работы, сядешь в кафе уютном, примешь сто грамм с устатку…

Свят, свят, свят! Обереги меня от лукавого! Сговорились они, что ли? И Анна, похоже, вконец сдурела — больному ребенку такие книжки покупать! Да после чтения таких стихов и трезвенник запьет! Валерий Яковлевич торопливо открыл третью книгу и успокоился — это был сборник стихов Евтушенко. И это обнадеживало. Евгений Александрович о пьянке писать не станет. Евгений Александрович — серьезный поэт. Евгений Александрович обычно пишет о любви или о политике. Политический лирик. И впрямь, первое стихотворение было нежным и лирическим, Брюсов прямо размяк душой, читая его. Но строки следующего стихотворения его повергли в тихое и отчаянное недоумение.

В старой рудничной чайной

городским хвастуном,

молодой и отчаянный,

я сижу за столом.

Пью на зависть любому,

и блестят сапоги.

Гармонисту слепому

Я кричу: «Сыпани!»…

М-да! Валерий Яковлевич крякнул, торопливо захлопнул томик, посидел немного над разноцветными книжицами, встал, прошелся по кухне, постоял задумчиво у окна, потом решительно поставил на стол хрустальную рюмку, открыл холодильник и достал ледяную запотевшую… «Интересно, — подумал он, наливая холодную водку в пузатую рюмку, — носил ли Евтушенко сапоги? И если носил, то где? Неужели в Кремль на приемы ходил?» Поднести стопку ко рту он не успел.

— Андрюша! — услышав голос жены, Брюсов испуганно повернулся, привычно пряча бутылку за спину.

Анна Леонидовна белой лебедушкой вплыла на кухню, царски взмахнула рукой, в которой была зажата рекламная газета. Бутылки в руке мужа и рюмки на столе она пока не замечала.

— Нашла! — радостно сказала она. — Вот, посмотри! Я сразу подумала, что этот человек нам обязательно поможет!

Валерий Яковлевич взял газету и прочитал объявление.

Вылечу души и кармы сменю,

Беса любого в момент изгоню.

Сделаю все с минимальной оплатой

Вас уважающий Рудольф Н. Платов.

43–47–45.

Порчу и сглазы могу также снять.

Брюсов вздохнул и погладил жену по спине.

— Что ты, Анюта! Это же самый настоящий шарлатан! И стихи у него графоманские. Ты погоди, мне кажется, я нашел нужного человека! Завтра я к нему своего референта пошлю.

Глава одиннадцатая

Вот и обрел ты некоторую власть над человеческими душами. И что же? Призрачна оказалась эта самая власть, потому что все в мире суета сует. Скука. Страшная скука. Ты думал, что Бог, но ты не Бог, ты всего лишь администратор. Вроде апостола Петра. Открывать и закрывать райские ворота целую вечность… Дали тебе право переселять души из одной человеческой души в другую. C тоски можно сдохнуть от такого предназначения! Работа реинкарнатора, несмотря на ее кажущуюся божественную сущность, оказалась заурядным и нудным делом. Где-то купил душу, в чье-то тело ее пристроил. Если говорить откровенно, то городской ре-инкарнатор ничем не отличался от торговца, который пытается всучить жителям того же города какой-нибудь товар. Там купил подешевле, здесь продал подороже. Разницу положил в карман. Если говорить в двух словах коммерческая романтика.

Даосов нахлебался этой романтики до тошноты. А тут еще какие-то конкуренты объявились. То ли охотники за чужой прибылью, то ли вообще они хотели у Даосова весь его бизнес оттяпать. Трудно было в происходящем разобраться. Весь романтический флер пропадает, когда о душе начинаешь думать, как о товаре, а вокруг неизвестные силы суетятся, и главная цель этой суеты в том, чтобы помешать тебе этот товар реализовывать. А суета вокруг него шла, Борис Романович это всей шкурой своей чувствовал.

Поэтому проснулся Борис Романович без особого настроения. И на работу ему идти не хотелось. Тем более что еще не совсем ясно, дойдешь ли ты до своего рабочего места благополучно, или что-нибудь, как это зачастую бывает, случится.

Правда, выспался Борис Романович великолепно. То ли запретительные мантры свое воздействие оказали, то ли просто Бородуля за ночь не нашел вертолета или завалящей пожарной машины, но Даосову всю ночь никто не мешал. Хмуро оглядев себя в зеркало, Борис Романович умылся, побрился, почистил зубы и позавтракал. Это только замордованный начальством и окружающей действительностью советский служащий вскакивал поутру и в панике мчался на работу, боясь опоздать к началу рабочего дня. У Даосова было частное предприятие, а частная собственность развивает в человеке ба-а-а-льшое чувство собственного достоинства и осознание личной значимости. Но главное — позволяло не особенно торопиться по утрам на свое рабочее место.

Заперев за собой дверь в квартиру, Даосов принялся спускаться по лестнице. Враждебные силы, если они и были, себя ничем не оказывали. В подъезде все было спокойно, и даже Бородуля засады на реинкарнатора этим утром не делал.

Негромко насвистывая, Даосов принялся спускаться по лестнице. Навстречу ему поднималась девушка, жившая этажом выше. Девушка вела на поводке крупного розовомордого бультерьера, который при виде Бориса Романовича вздыбил короткую шерсть на загривке и неприятно оскалился. А скалиться бультерьеру было чем! Девушка наклонилась, успокаивая питомца и давая Даосову пройти мимо. Бультерьер продолжал рычать и скалиться.

— Хорошая псина, — протянул Борис Романович, протискиваясь между девушкой и железными перилами. — Хорошая…

Бультерьера он знал не первый день и, называя его хорошим, Даосов грешил против истины. Бывший хулиган Федька Обмылок и в прежней жизни симпатий у населения микрорайона не вызвал. Трезвым его никто не видел, а напившись, Обмылок качал права по любому поводу, задирался на всех, кого считал достойным своего внимания, а ненормативная лексика у него была вместо родного языка. Так вот он и прорычал на людей свою недолгую жизнь, пока не отравился в компании таких же оболтусов метиловым спиртом. Собутыльников откачали, а Федька по жадности своей выпил столько, что врачи в районной больнице лишь бессильно развели руками. Даосову его душа досталась случайно и так же случайно была вселена Борисом Романовичем согласно карме в бультерьера. Заплатить-то за изменение кармы Обмылка никто не мог, а скорее всего, даже и не хотел. После переселения в бультерьера душа Феди особых изменений не претерпела — он все так же хрипло облаивал любого прохожего, грызся с дворовыми собаками, на команды своей хозяйки особого внимания не обращал, и жрал любую падаль, которую только находил во время выгуливаний. Видно было, что и в новой своей ипостаси Обмылок протянет не особенно долго.

День был солнечным, и у подъезда кружилось несколько кошек, которые при виде Даосова испуганно порскнули в разные стороны, но одна — самая изодранная и наглая — долго бежала следом, укоризненно мяукая, и отстала лишь вблизи проезжей части, где можно было угодить под машину. Была она черной с белыми подпалинами на мордочке и на лапках, но чья душа у нее была, Борис Романович вспомнить никак не мог. Да и в самом деле, мыслимое ли это дело каждую прости-господи помнить?

Путь на работу проходил мимо трехэтажной школы из красного кирпича. Около школы на асфальте ворковали голуби и кружились дети. Судя по поведению, дети не испытывали особого желания идти в школу, и Даосов всей своей широкой душой пожалел детвору. Тоскливо было в этот погожий день сидеть в классе и заучивать какой-нибудь закон Ньютона или спрягать что-нибудь.

Все-таки в солнечное утро настроение само собой улучшается. В голову приходят хорошие и добрые мысли. Если, конечно, Обмылок какой тебя с утра не облает или какому-нибудь Бородуле в голову очередная гениальная мысль не придет.

Нет, не к добру вспомнился ему Бородуля! Рядом с домом, где располагался офис ТОО «Мистерия жизни» прогуливались крепкие мордастые парни с короткими прическами и низкими лбами, на которых выделялись глубокие толстые морщины. Мордовороты поглядывали по сторонам и сличали прохожих с имевшимися у них фото рафиями. Но на этих фотографиях Даосов был в черном свитере, а сегодня он надел светлый летний костюм, да и прическа на фотографии у него была не в пример короче, чем в действительности. А мысль о том, что реинкарнатор, которого они так старательно пасли, мог сменить одежду или отрастить волосы, мордоворотам даже в голову не приходила. Некуда мыслям было приходить. Была у мордоворотов в мозгах только одна извилина, да и та спрямленная.

Поэтому Борис Романович без особой опаски постоял рядом с соглядатаями и даже послушал ленивые разговоры братков. Да и чего ему было бояться, если рядом по тротуару неторопливо разгуливало трое милиционеров, лениво поигрывая резиновыми дубинками, которые в народе уже метко прозвали «демократизаторами» и «ускорителями перестройки».

— Он что, должник? — недоуменно спросил один из братков.

— Он хуже, — отозвался второй, который был поинформированнее. — Он, Колян, такое может, Кио рядом с ним не стоял!

— Ну ты удивил, — флегматично отозвался первый. — Наш Киквидзон похлеще всякого Кио будет. Его уже четыре раза УБЭП забирал, и каждый раз ментам извиняться перед ним приходилось.

— Ты, Колян, сравнишь хрен с пальцем! — возмутился его собеседник. — Какого-то Киквидзона с карначом равняешь. Ты Вову Виноградова из «Уникомбанка» знаешь?

— Банкира-то? — засмеялся первый бандит. — Знаю, конечно. Два раза из его банка людям проценты вышибал!

— И кто он сейчас?

— Как это кто? — удивился бандит. — Покойник конечно! Его кадинцы еще по весне в Сарепте завалили!

— А этот его… эта… ре-ин-кар-ни-ровал, — едва не сломал язык о сложное слово собеседник и даже загордился, что вот эдак, без запиночки, произнес сложное и мудреное слово. — Хомяк он теперь!

— Тебе-то откуда знать? — недоверчиво прищурился товарищ.

— Оттуда! Мне баба, что с этим карначом работает, сказала, понял? Меня еще Абрамчик на нее нацелил, давай, Вован, слепи девочку. Я на нее в кабаках столько шампуни извел, залиться можно! Ух, жаркая цыпочка! Вот она-то мне и сказала. Иди, говорит, на рынок, там мужик в синей куртке хомяками торгует. Там, говорит, ты своего Виноградова и найдешь. Борькой, говорит, его теперь зовут! Прихожу на базар, точно — мужик суслаками торгует и Виноград у него в клетке прыгает. Понял?

— Подумаешь! — засомневался собеседник. — Обыкновенная животина. Ты с чего взял, что это Виноградов?

— Узнал я его, — веско сказал рассказчик. — Вылитый Вован! И глазки так же бегают, и пузечко розовое. А когда я ему рубль металлический сунул, окончательно убедился. Он его обнюхал и рыло скривил. Ты ж помнишь, Вован к баксам привык, когда ему рублями платили, с ним приступы бешенства случались. Но жадный был, иной раз выпаивать из него деньги приходилось. Без паяльника он с братвой и разговаривать не хотел! Вот и в этот раз, на базаре, посидел с харей недовольной, покривился чуть, видит, что баксов не будет, хвать рубль лапкой и за щеку!

— И где же он теперь?

Бандит радостно и победно заулыбался, сверкая фиксой.

— Купил я его! Теперь он у меня в клетке живет. Гнездо, подлюга, баксами выстелил, пшеницу только твердых сортов жрет, а рис ему только индийский подавай, длинненький такой. Вечерами приду домой, возьму клетку на колени, он на меня из-за решетки глядит и попискивает.

А я ему и говорю: «Что, Вован, не сладко на шконке? Не, братила, от зоны так просто не уйдешь!»

— А на фиг он тебе? — удивился собеседник. — Ты что, хомяков разводить собрался?

Бандит пожал плечами.

— Не знаю. А все-таки приятно иметь ручного банкира, братан.

Борис Романович, независимо помахивая купленной в киоске газетой, прошел мимо них.

— Не он? — проявил бдительность владелец хомяка из банкиров.

Его напарник сверился с фотографией.

— Не, братан, у этого волосы длиннее и нос немного не такой. И одет этот в другие шмотки.

Спрятав фотографию, браток попытался как можно умильнее и нежнее улыбнуться приближающимся милиционерам, словно собирался заговорить с ними о погоде, рыбалке и прочих прелестях жизни. Дверь в офис была приоткрыта. Леночка была уже на рабочем месте и, сосредоточенно выпятив губки, подрисовывала их специальным карандашом. «Ох разберусь я с тобой, — подумал Даосов. — Ладно спишь с бандюками, профессиональные тайны зачем им выкладывать?!»

Леночка словно почувствовала, что «мудрый сенекс» не в духе и благоразумно убрала карандаш и зеркальце в сумочку.

— А вам уже звонили, — сообщила она. — Давид Абрамович по поводу тещи, из приемной мэра и этот… — она заглянула в блокнотик. — Бородуля. Грозил, что вы ему за сломанный палец по полной ставке заплатите. Вы что, действительно ему палец сломали?

— Несчастный случай на производстве, — отшутился Борис Романович. — Этот Бородуля, милая Леночка, работник ножа и топора. Романтик, понимаете ли, с большой дороги. Кстати, там, у входа, его товарищи вахту несут. Выгляньте, нет ли среди них ваших знакомых, милое дитя.

— У меня среди бандитов друзей нет, — гордо сказала Леночка, но в коридор все-таки вышла. Вернулась она смущенная и притихшая. На Даосова верная сподвижница старалась не смотреть.

— Ты сказала, что из мэрии звонили? — поинтересовался Борис Романович. — Не сказали, чего хотели? А то ведь слышал я, что с ребенком у нашего мэра не все в порядке. И Неплавный мне на его супругу жаловался. Чересчур боевитая, говорит, все зеркала ему в доме побила.

— Не знаю, — дернула плечиками Леночка. — Про ребенка никто ничего не говорил, а вот референт мэра в одиннадцать заедет. Они сначала вас хотели вызвать, но я им сказала, что у нас приемный день. А референт этот сказал, что тогда он в одиннадцать заедет.

— Охо-хо-нюшки, — Даосов встал и прошелся по кабинету. — Вот так-то, девонька, любовников тоже надо выбирать умеючи!

Верная сподвижница густо покраснела.

— Один раз всего и было, — кусая губки, сказала она. — В «Окопе» Дома офицеров. Не надо мне, дуре, было «Кровавого Мартина» после шампанского заказывать!

— А откровенничать тем более, — добил сподвижницу Даосов. — А этот… который теще тепленькое место заказывал, не появлялся?

— Даже не звонил! — откровенно обрадовалась смене темы Леночка. — А он правда ей теплое местечко заказывал? Или вы это в саркастическом плане, Борис Романович?

— А вот это, — Даосов мимоходом нажал указательным пальцем на нежный курносый носик, — это, милая, уже коммерческая тайна!

— Не понимаю, — дернула плечиками Елена. — Почему мужики так своих тещ ненавидят? Ведь среди них и хорошие попадаются!

— Вот повзрослеешь, на собственном опыте узнаешь, — рассеянно сказал Борис Романович, погружаясь в чтение рекламных объявлений. Читать их было просто необходимо — вдруг конкуренты незваные объявились? Тем более что события последних дней заставляли думать именно так.

Нет, не зря его сердце с утра чуяло что-то недоброе. В черной рамочке, выделяющей его из общего текста, на третьей странице газеты «Все для Вас» было напечатано объявление:

«Скуплю души. Дорого. Телефон 34–11–32».

Вот так. Черным по белому. Борис Романович посидел над газетой, подперев щеку кулаком, подумал немного и потянулся к трубке, чтобы набрать номер. Но телефон его опередил, взорвавшись неожиданным звонком.

Леночка еще трубку не подняла, а Даосов уже знал, кто звонит.

И не ошибся.

— Это Бородуля, — с некоторым испугом сказала компаньонка.

Брать трубку не хотелось, но Даосов понимал, что поговорить с Бородулей все-таки придется. Тем более что при ночном падении он, если верить Леночке, палец сломал и винил в этой своей травме только реинкарнатора. Можно подумать, что Даосов его ногами в люльку заталкивал.

— Романыч? — Бородуля был зол, пьян и решителен, а оттого многословен. — Здравствуй, карнач ты наш ясный! Что же ты со мной так? Даже дверь, сучок, не открыл, «скорой помощи» пострадавшему не вызвал! Из-за тебя ведь пострадал! Не стыдно? Теперь тебе, гаду, мой больничный придется оплачивать, братва так решила. А может, миром разойдемся, Романыч? Ты мне ксиву нужную выпишешь, я претензию по поводу сломанного пальца сниму. Что молчишь-то, Романыч? Ты уж меня извини, — со слезливым надрывом покаялся Бородуля. — Может, я, в натуре, слишком настойчив. Но и ты меня, карнач, пойми: тридцать семь мне завтра стукнет. Хочешь, я тебя на день рождения позову? Мы в «Рассвете» гудеть будем. Ты ж, Романыч, пойми, трудно мне в мои годы горб перед каким-нибудь сопляком гнуть. А тут Дракончик в паханы лезет, Славка Совенок масть качает. Ты бы меня справкой своей знаешь, как выручил бы? Мамой клянусь, Романыч, дашь справку, я навсегда из твоей жизни исчезну! Зуб тебе даю! — Бородуля хитро и выжидательно посопел в трубку. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — собираясь с мыслями, сказал Даосов.

— Я понимаю, Романыч, ты человек занятой, так ведь сколько его, того времени, нужно, чтобы под справочкой готовой черкануть да на печать подышать? Когда тебе справочку подвезти?

— Достал ты меня, — устало сказал Даосов. — Я тебя, дорогой мой, выслушал, теперь ты меня послушай. Не обижайся, родимый, мой черед пришел карты сдавать.

— Банкуй, братила, — с готовностью согласился Бородуля. — Хорошего человека грех не выслушать.

— Если ты мне еще раз позвонишь, — сказал Даосов, — пеняй на себя. Сразу беги в церковь свечки ставить. Ты меня понял?

— Ну что ты, Романыч, в бутылку лезешь? — искренне удивился Бородуля. — У тебя свой бизнес, а у нас свой. Ну попугали по дурости малость, извини, если что не так. Зачем грозить-то? За что ты нас так не любишь?

— Да вот за этот самый бизнес ваш, — сказал Даосов и положил трубку.

Вошла Леночка, целомудренно одергивая мини-юбку.

— Там к вам посетитель, — сказала она. — Референт мэра, который утром звонил.

В кабинет вошел молодой еще, но уже полноватый мужчина в строгом черном костюме, белоснежной сорочке и в модных австрийских туфлях. Галстук был подобран в тон рубашке и поражал безукоризненной правильностью узла. Было ему чуть больше тридцати, но все портила обширная лысина, которая уже отвоевала у волос большую часть головы. От мужчины на расстоянии пахло хорошим одеколоном. Пухлые щечки мужчины были хорошо выбриты, а глаза казались пустыми и потерянными.

— Здравствуйте, — сказал он, с бесцеремонностью знающего себе цену человека усаживаясь в кресло рядом со столом. — Если гора не идет к Магомету… Моя фамилия — Терентьев. Вам передавали, что я утром звонил?

— Слушаю вас, Станислав Андреевич, — сказал Даосов.

— А мы разве знакомы? — чуть растерял уверенности посетитель.

— Работа у нас такая, — сообщил Даосов и предложил: — Чашечку кофе? А может быть, коньячку?

— Лучше коньячку, — сказал Терентьев, нервно приглаживая остатки волос на голове.

— Леночка, — позвал хозяин. — Мне — двойной кофе, господину Терентьеву — коньячок и лимончик. Вы ведь лимончиком закусывать любите? Так что там с Мишей Брюсовым, Станислав Андреевич?

— Ну да, — сказал посетитель. — Меня же предупреждали…

Леночка принесла заказ на подносике, расписанном под палех. Терентьев взял позолоченную рюмку, сделал маленький глоток и растерянным взглядом зашарил по столу.

— Курить-то у вас можно?

— Курите, — разрешил Даосов и пододвинул к Терентьеву черную чугунную пепельницу в виде негритянки с развратно вывороченными губами.

Референт мэра прикурил сигарету, нервно помял ее пальцами.

— Так вот, я к вам по поручению мэра. Вы не могли бы посетить его завтра часиков в десять?

— Почему не могу? — сказал Борис Романович. — Это же моя работа, Станислав Андреевич. Насколько я понял, Валерию Яковлевичу требуется моя помощь?

— Я не знаю, — нервно сказал референт мэра. — Меня попросили передать приглашение, я его передаю. Что мне сказать Валерию Яковлевичу?

— Передайте ему, что я принимаю приглашения и буду согласно договоренности. Если вы, конечно, оставите адресок.

Референт побагровел и полез в нагрудный карман за визиткой мэра с приглашением. Почерк у мэра был затейливый и стремительный, сразу выдающий делового, но несколько самоуверенного и суетливого человека.

— Охрану на входе предупредят, — сказал референт.

Проводив посетителя задумчивым взглядом до двери, Даосов немного повеселел. Что мы имеем с гуся? С гуся мы имеем пух, перья, мясо и гусиный жир. А что можно иметь с городского мэра? А-а-а, то-то и оно! А если он еще и губернатором станет? Даосов задумчиво побарабанил пальцами по столу, цинично прикидывая, как он будет ощипывать мэра, но тут его взгляд упал на рекламное объявление в газете и от хорошего настроения не осталось и следа.

М-да… Хорошенькие дела. Выяснить бы, где телефончик поставлен. Одно дело, если он в чьей-то квартире установлен, и совсем другое, если скупкой душ занялась какая-то организация. Ежели у реинкарнатора под носом начнут души скупать, то скоро он останется без работы. Для Даосова души были таким же сырьем, как для сталевара — кокс и шихта. А как прикажете без сырья работать? Конкуренция — вещь хорошая, если от нее серой не попахивает.

Он снова побарабанил пальцами по столу, но теперь уже скорее угрюмо. Можно было, конечно, позвонить по телефону напрямую, только что это даст? Если на том конце окажется тот, о ком Даосов думает, то он карнача сразу почует и тут уж только гадать останется, что придумает и какие ловушки на карнача поставит. М-да… Лучше выждать, глядишь, все само и прояснится.

Печально посидев в кресле, Даосов вышел из кабинета. Леночка, вытянув длинные стройные ноги в колготках «Леванте», сидела за столом, чистила пилкой ногти и одновременно читала какой-то дамский романчик карманного издания.

— Ты тут воюй, — сказал Даосов, — а я по городу пробегусь. Справки клиентам соберу, во ВПЭЛС по поводу Землянухина заеду. Пора уже с ним что-то решать, пока у нас подходящих вариантов более чем достаточно.

Уже на улице Борис Романович рассеянно подумал: «М-да… С девочкой надо что-то делать, иначе может случиться так, что придешь однажды на работу, а сейф пустой. И виноватых, как водится, нету!»

Мордовороты Бородули проводили его равнодушным взглядом. Милиционеры на него вообще никакого внимания не обратили.

А того, что в бежевые неприметные «жигули» торопливо забралась четверка небрежно одетых людей, Борис Романович даже не заметил.

Глава двенадцатая

Погода на улице была отменная.

У Торгового центра кучковались цыганки в цветастых юбках. Чего они продавали, было непонятно, но при появлении милиционеров цыганки разбегались и выжидали, пока стражи закона не уйдут. Все это напоминало игру, в которой обе стороны хорошо знали правила и свято соблюдали обязанности. Милиционеры делали вид, что ловили цыганок, цыганки притворялись, что прячутся от бдительных стражей правопорядка.

Одна из цыганок почти сразу обратила внимание на Даосова. Наметанным взглядом гадалки она оценила Бориса Романовича, и он ей приглянулся. Выбравшись из толпы, цыганка принялась охмурять потенциального клиента, используя для того природные данные и знания, полученные в таборе. Говорят, что цыгане владеют гипнозом. Может быть, такие цыганки и есть, но эта брала наглостью и страстным напором.

— Да-рагой, яхонтовый! — стонала она. — Остановись, вижу, неприятности у тебя. Дай руку, скажу тебе правду, что было, что будет, что на сердце твоем золотом лежит, бриллиантовый мой!

При этом она профессионально оглядывала Даосова с головы до ног и, конечно, не могла не прикинуть стоимости его рубашечки от «Тиффани», часов «Ориент» на левой руке и прочих мелочей, выделяющих Даосова из толпы, как денежного и достойного цыганского внимания человека.

— Дай руку! — не унималась цыганка. — Клара все знает, Клара тебе правду расскажет! Вижу, яхонтовый, суровые испытания тебе предстоят! Печаль на твоем лице и заботы… О душе ты задумался, бриллиантовый…

Мягко прижимаясь к Даосову ворохом юбок, цыганка оттерла его от основного потока прохожих и уже вглядывалась в многочисленные линии его ладони. Однако, по мнению цыганки, линии на ладони были неясны, и поэтому руку нужно было срочно позолотить. Достаточно будет вот этого перстня-печатки, главное, чтобы он лежал на ладони, поперек линии жизни… Поторопись, яхонтовый, вижу, что неприятности в жизни тебя ждут, только без перстня разобрать не могу их.

Конечно, цыганке в любом случае ничего бы не обломилось, не на того напала, чтобы Даосов ей печатки дарил! Борис Романович уже открыл рот, чтобы высказать цыганке то, что он думает о ней и ее мастерстве, но тут цыганку неожиданно будто ветром сдуло, и Даосов спиной почувствовал, как по мягкому асфальту тротуара проходят два неторопливых милицейских сержанта. А может, и не почувствовал, а услышал ленивый скрип их сапогов.

Сержанты шли по направлению к кинотеатру «Гвардеец». Даосову надо было туда же. Некоторое время он скучающе наблюдал за стражами правопорядка, но тут на пути ему попался книжный магазин, и Борис Романович заглянул в него, чтобы купить поэтический сборник покойного Маковецкого, по стихам которого хотел определить подлинную стоимость приобретенной поэтической души. Стихи, братцы, это зеркало человеческой души, искренность и вранье в них определить нетрудно, а талант так еще легче. Трудно соврать в стихах, как говаривал поэт Арсений Тарковский, рифма есть категория нравственная.

Маковецкий в книжном магазине на улице Рабоче-Крестьянской был в ассортименте — от целлофанированных подарочных изданий до дешевых маленьких книжечек, изданных в разные годы. Уже одно это давало пищу для определенных размышлений, тем не менее Даосов купил толстенький томик с медальным профилем автора на обложке. Сборник назывался достаточно загадочно — «По суглинкам юности тревожной».

На ходу листая томик Маковецкого, Борис Романович вышел на перекресток у кинотеатра «Гвардеец». Стихи царицынского классика особого энтузиазма не вызывали, более того, чтение их могло повлечь за собой определенное душевное расстройство. На счастье, пивбар Фомы Гордеевича Угроватова рядом оказался, и Даосов зашел в прохладное помещение, чтобы кружечкой холодного пенистого пива свое душевное равновесие поддержать и хмурые мысли развеять. Нет, все-таки права была цыганка Клара, тоска подтачивала душу реинкарнатора. Сначала этот странный слух, что его собираются убить. Еще более непонятное покушение на проспекте Жукова… Потом объявление в газете. Даосов убеждал себя в том, что если кто-то и скупает души, то это еще не повод для беспокойства и волнений. Народ нынче пошел грамотный, рассудительный, просто так со своей нетленной душой никто не расстанется. Все знают, куда потом эти души деваются! И чтобы себя окончательно в мыслях утвердить и на душевное свое спокойствие радостный глянец навести, Даосов глотнул холодного пива и благодушно спросил топчущегося подле столика бармена:

— Ты мне скажи, Гордеич, вот если бы случай тебе такой представился, продал бы ты свою бессмертную душу или подумал бы?

Бармен восторженно уставился на Бориса Романовича.

— Вам-то? Отец родной! Да я вам ее за так подарю! Берите, Фоме Гордеичу для хорошего человека ничего не жалко! Фома Гордеич хорошему человеку не только душу, жизнь отдаст! Господом нашим Вседержателем клянусь!

Ага! Как же! Только вот души Угроватова Борису Романовичу для полного счастья не хватало! Вглядываясь в голубые мутноватые глаза бармена, Даосов неожиданно прозрел и понял, что такой вот Фома Гордеич — если предложение будет выгодным — не только свою душу продаст, чужих не пожалеет. Лишь бы спрос был, и платили хорошо. С доставкой продавал бы души Фома Гордеевич! Боялся бы, нервничал, а все равно доставал и доставлял бы. Надо было бы — на криминал Фома Гордеевич пошел бы с легкой душой. Настроение у Даосова снова ухудшилось, и пиво он допивал уже безо всякого удовольствия.

— С праздничком вас, Борис Романович, — кланяясь в пояс, умильно поздравил бармен.

— Что еще за праздник? — удивился Даосов.

— Большой праздник, — с достоинством сказал Угроватов. — Казачий праздник. Тут ихний есаул заходил пивка попить, так он и рассказал. День рождения архангела Михаила нынче. Аккурат в этот день архангел и родился!

Новость эта была столь же нелепой, сколь и неожиданной.

— Гуляют казачки? — подмигнул Даосов.

— Гуляют, — радостно сказал бармен. — Третий раз уже за пивом прибегали. Водка-то у них своя — «Хоперская».

Казаки мирно праздновали свой очередной казачий праздник. Конечно, день рождения архангела Михаила никто из них справлять не додумался, это есаул бессовестно обманул бармена, — или день избрания атамана Козицына на ответственный казачий пост был, или Илья-пророк в Дон помочился, или же действительно был день рождения, но кошевого атамана Самуила Николаевича Абрамкина, но, как бы то ни было, казаки гуляли. Гуляли они в Доме казачьей песни и пляски, что располагался на улице Рабоче-Крестьянской неподалеку от книжного магазина, и гуляли хорошо — под гармонь и протяжные казачьи песни с посвистом и матерными припевками, с непоказным и оттого душевным мордобоем.

В это же время от Дома культуры работников трамвайно-троллейбусного дела по улице имени основателя космонавтики К. Э. Циолковского в своих обычных одеяниях шла образцово-показательная колонна царицынских кришнаитов. Кришнаиты громко распевали свои обычные гимны и мантры. Многие держали в руках надутые до невероятных размеров разноцветные резиновые пенисы. Пенисы были сделаны излишне натуралистично, с ненужными деталями и подробностями, поэтому поглазеть на кришнаитов тут же собрались любопытные граждане и неудовлетворенные дамочки. Обычные замужние женщины на всякий случай обегали кришнаитов стороной. Известное дело, бритые кришнаиты — народ мирный, но кто знает, на каком запасном пути стоит на парах кришнаитский бронепоезд! Оправдывайся потом перед мужем, что пала жертвой религиозного фанатизма!

Кришнаиты радостно и слаженно спели свои гимны и организованно, под присмотром тех самых ленивых милиционеров, что спасли Даосова от нахрапистой цыганки у Дома быта, дошли до кинотеатра «Гвардеец», где свернули на аллею садика имени царицынского героя-подпольщика Саши Филиппова, собираясь сплоченной колонной вернуться в приютивший их Дом культуры.

В это время из Дома казачьей песни и пляски вышли трое казаков в форме, при погонах и с самодельными Георгиевскими крестами на груди. На галифе их светились атласные красные лампасы, из-под фуражек выбивались волнистые с кудрявинкой чубчики, и каждый из казаков был при полной боевой выкладке — пусть без пики, но с вострой казацкой сабелькой. Двое из казаков были обычными — высокими, горбоносыми и кривоногими, а посередине шел маломерок в широких галифе и хромовых сапогах, в общем, из тех, кого лишь на лошади хорошо видно. Судя по поведению и звездочкам на истертых погонах, маломерок у казачков был за старшого. Свой вклад в праздничную гулянку и уничтожение казачьих запасов спиртного троица внесла солидный, поэтому шла лениво, вразвалочку и кругами. Смятые в гармошку хромовые сапоги казачков поскрипывали.

Вот на них-то и вышла организованная колонна кришнаитов со своими резиновыми и неимоверно раздутыми безобразиями.

Увидев явную пропаганду порнографии, казачки осатанели, сноровисто выхватили свои сабельки и кинулись рубить резиновые члены — только разноцветные клочья в стороны полетели! Больше других зверствовал казачий недоросль. Он нападал на высокого худого кришнаита, который в попытке спасти общинное имущество поднимал фиолетовый пенис все выше над головой. Казачок кришнаиту был по грудь, но он, азартно крякая, подпрыгивал, матерился и все пытался концом сабли проткнуть резиновое хозяйство Кришны. Столпившиеся вокруг бритоголовые поклонники далекого индийского бога мешали казачку, как могли. Все громко и разноголосо кричали. Сочувствующие из толпы зевак давали казачку нескромные советы. Наконец, то ли у высокого кришнаита руки вспотели, а может, казачок-недоросль его все-таки достал, только пенис вырвался у кришнаита из рук и медленно поплыл по воздуху, покачиваясь и набирая высоту. Кришнаиты восторженно завопили и начали, раскачиваясь, слаженно распевать непонятную мантру. Казачки принялись издевательским хором добавлять в их мантру неприличные, но хорошо рифмующиеся с общим содержанием словечки.

— Вот она — борьба мировоззрений! — спокойно констатировал невысокий прохожий с большой интеллигентной лысиной и ленинской бородкой. — Истинное православие против языческого мракобесия. Так победим! — воскликнув это, прохожий достал из большого кожаного портфеля пустую водочную бутылку и бросился на ближайшего кришнаита. — За православие! За веру! Ура-а-а! Спасем Россию от нехристей!

Кришнаит непротивленцем и последователем Льва Толстого не был, а потому буддийского смирения не высказал и встретил защитника православия достойным ударом в челюсть. Увидев, что обижают православного, казачки осенили себя крестным знамением и слаженно выступили на его защиту.

Христиано-буддийская схватка была в самом разгаре, когда милиционеры наконец очнулись, решили, что обеими сторонами грубо нарушается общественный порядок и принялись заливистыми трелями своих свистков будоражить покой садика.

На молодецкий посвист милиционеров из садика выскочило еще трое одуревших от спокойного дежурства служивых в серой форме с резиновыми палками в руках. Может быть, они и поспособствовали бы наведению общественного порядка, но тут на пьяные крики казачьего трио из Дома казачьей песни и пляски выскочила целая толпа их сподвижников, разгоряченных «Барыней» с коленцами и присядкой. Началось долгое и нудное препирательство пьяных с трезвыми. У этого препирательства могло быть лишь два выхода: либо милиционеры обезоруживают и сдают в вытрезвитель пьяных подчиненных атамана Козицына, либо — что было более вероятно — казачки бьют морды и обнаглевшим кришнаитам, и их защитничкам в серой форме.

Дожидаться кровопролития Борис Романович не стал, да и опасно это было — сколько раз на его памяти виновные в излишнем любопытстве свидетели становились в глазах милиции главными нарушителями общественного порядка и отправлялись на принудительный труд отбывать установленное судом административное наказание. К тому же особо глазеть Даосову было некогда, хотелось еще во ВПЭЛС успеть, чтобы взять справку на своего клиента Землянухина о том, что толстый дуб, растущий на пересечении улиц Елецкая и Дербентская, ни отцом, ни ближайшим родственником по отцовской линии тому не приходится. Честно говоря, самому Даосову эта справка была не нужна, но вот для налоговой инспекции или контролеров общества охраны природы держать ее было просто необходимо, чтобы впоследствии по своей недальновидности огромный штраф не заплатить.

В правлении ВПЭЛСа на Даосова вначале посмотрели с подозрением — больной или дурак? — но десятидолларовая бумажка всех успокоила: ни больной, ни дурак с долларами не ходят, поэтому в глазах работников ВПЭЛСа Борис Романович сразу стал обычным чудаком. Ну хочет человек нелепую справку, так что же чудаку эту справку не дать? Не в «Крокодил» же он ее понесет! А если и понесет, так что же? В конце концов, никто из работников ВПЭЛСа против истины не погрешил, не являлся этот самый Землянухин родственником указанного в справке дуба, разве что знакомыми они могли быть, да и то лишь в том случае, если этот самый Землянухин ходил мимо дуба на работу или любовница у него поблизости от этого дуба жила.

Теперь можно было заняться и личными делами. Пора было вытащить некоторые занозы, мешающие Даосову если не наслаждаться жизнью, то хотя бы жить спокойно.

На Центральном кладбище дежурил все тот же сторож. Увидев Даосова не на машине, сторож, может быть, и удивился, только виду не подал. Удивился он только тогда, когда увидел причитающееся ему на сей раз вознаграждение. Так удивился, что сразу же протрезвел и сделался внимательным и предупредительным, как официант в первоклассном ресторане. Сравнение было явно неудачным, не для кладбища оно было, но заниматься литературными изысками у Бориса Романовича не было времени.

— Ты мне Шустрика найди, — попросил Даосов.

Сторож зачарованно разглядывал полученную от Даосова купюру. Он помял ее между пальцев, обнюхал, и если бы Даосова рядом не было, сторож бы купюру на зуб попробовал. Похоже, что, как и большинство рядовых царицынцев, сторож купюру в сто долларов видел впервые в жизни. Конечно, Шустрика он бы позвал и за меньшую сумму, но получив сто баксов, он готов был бежать за сорванцом даже домой. Похоже, сторож даже жалел, что этого не потребовалось.

— Вы посидите немного, — с почтительным придыханием сказал он. — Тут где-то ваш Шустрик обретался. Сегодня Сазонова из облздравотдела хоронили, так они его… — сторож засмеялся. — Вы не поверите! Они, стервецы, его душу в карты разыграли. Не зря говорят, что новичкам везет — Шустрик и выиграл. Теперь проставляется. Сам-то он не пьет, соп-ляк еще малой, но мужики требуют.

Шустрик появился в сторожке хмурым и недовольным.

— А, это вы! — развязно сказал он. — На фиг звали? Теперь все знают, что я с заказанным карначом связался. И так у меня из-за вас сплошные неприятности. А теперь мне дядька вообще все уши оборвет, учить жизни будет! Я же не знал, что вам ничего продавать нельзя!

Он принялся недовольно разглядывать свои грязные ладошки.

— Это кто тебе такую глупость сказал? — нахмурился Даосов. — Слушай этих дураков больше! Какой-то идиот сказал им, что меня заказали, вот они и боятся. Но я-то помирать не собираюсь, видишь — живой, можешь руками потрогать!

Шустрик с глумливой усмешкой оглядел карнача.

— Сегодня — живой, а завтра отпевать будут! — дерзко сказал он. — Не вы первый! А то я не знаю, как это бывает!

— Ага, держи карман шире! — забыв, что перед ним глупый мальчишка, огрызнулся Даосов. — Слушай, Шустрик, ты заработать хочешь?

— От денег только дураки отказываются, — независимо и вместе с тем заинтересованно сказал мальчишка и, немного подумав, добавил: — Дураки и покойники.

Даосов встал.

— Пойдем, погуляем, — предложил он. — И насчет меня ты не беспокойся, у меня все схвачено. Слышал, наверное, сколько жизней у карнача?

Неторопливым прогулочным шагом они двинулись мимо памятников и оградок.

Люди и на кладбище занимались делами — кто памятник красил, кто холмик от травы очищал. Около памятника известному царицынскому мафиози Вагинаку Мартиросяну, геройски павшему от рук наемного убийцы за ужином в летнем кафе «Ани», двое хмурых небритых армян возились с лопатами. К памятнику были прислонены два саженца грецкого ореха, которые эти армяне привезли с далекой гористой Родины. Еще один армянин — наверное, главный — сидел на скамеечке и читал «Комсомольскую правду», время от времени с показной строгостью проверяя, достаточно ли глубоки ямы. На Даосова и Шустрика он посмотрел с подозрением, но, видя, что они мирно разговаривают и к могиле Вагинака интереса не проявляют, вновь вернулся к чтению газеты. Его небритые сограждане усердно работали лопатами. Для грецких орехов ямы были нужны глубокие, да еще щебень надо было для дренажа подсыпать, поэтому они и пытались успеть до сумерек.

Выслушав предложение Даосова, Шустрик похлопал глазами, потом громко захохотал.

— Ну вы даете! — восхищенно сказал он. — Конечно, без душеприказчика вам не обойтись. А лучше меня это никто не сделает! За такие бабки я даже чистилищным помочь согласился бы! Когда я вам нужен?

Даосов подумал.

— На этой неделе, наверное, — неуверенно предположил он. — Тебя где найти? Я время уточню.

— Да здесь, конечно, — сказал мальчишка. — Сторожу этому или дьякону Михаилу в церкви скажите, они передадут. — Шустрик предостерегающе поднял руку. — Но бабки вперед!

— Хочешь, я прямо сейчас заплачу? — предложил Даосов. — А то еще возьмешь и передумаешь…

— Я порядки знаю, — покачал головой Шустрик. — А если вас грохнут? Куда я потом с вашими деньгами? Чужие клады охранять?

— Типун тебе на язык, — пробормотал Борис Романович и омахнулся сразу на четыре стороны. — Мне, дружочек, тоже жить еще не надоело!

Наклонившись к подростку, он негромко спросил:

— Ты за Сазонова сколько хочешь? Я бы прикупил.

— За двести у. е. отдам, — сразу сказал мальчишка. — А что вы хотите? Классный хирург, все говорят, что у него золотые руки были!

Глава тринадцатая

Домой Даосов не пошел.

А чего он не видел дома? Припрется опять настойчивый Бородуля, будет весь вечер звонить и ломиться в дверь, окончательно испортит настроение. Хорошо если припрется один, а то ведь может явиться и с товарищами по ремеслу, потом выслушивай от соседей замечания по поводу шума в коридоре и неправильно выбранных знакомых. Можно подумать, что Борис Романович их и в самом деле выбирал! Да его воля, он бы этого Бородулю и его прихвостней век бы не видел. Только кому это объяснишь? А может, и в самом деле дать Бородулю справку, пусть он, подлюган, ею подавится? Так ведь не отстанет, только слабинку дай, потом по пословице будет: коготок увяз — всей птичке пропасть.

Даосов подумал немного, погулял бесцельно по улицам и отправился к любовнице. Никто в него по дороге не стрелял, никто не пытался заказ чей-то глупый исполнить. Борис Романович, в который раз подумал, что никакого заказа и не было, просто пошутил кто-то глупо и жестоко.

И на улице было хорошо. Погода стояла прекрасная, тополя отцвели, и пух тополиный с улиц исчез. В темнеющих небесах слабо помигивали первые звездочки.

В подъезде дома, где жила Наталья, пахло кошками и краской. У подъезда густыми непроходимыми кустами росла сирень, и встань в ее тень злоумышленник, нипочем его Даосову не увидеть. Но к счастью Бориса Романовича, у подъезда сидели все те же старухи, которые, увидев позднего гостя, примолкли, а когда Даосов прошел мимо них, торопливо и оживленно зашушукались.

Даосов поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка.

Наталья открыла сразу, и на лице ее появилось недоверчиво-радостное выражение.

— Боречка, — сказала Наталья. — Каким ветром тебя занесло? Не ожидала, честное слово, не ожидала!

Одета она была на выход и кожаная сумочка, Даосовым подаренная, висела у нее через плечо.

Наталья впустила Даосова в комнату.

— Хмурый ты сегодня какой-то, — сказала она. — Недовольный… Случилось что-нибудь?

Она стояла посреди комнаты в брючном костюме, красивая, умело подкрашенная в нужных местах и пахло от нее настоящим «Кристианом Диор».

— Ты куда-нибудь собралась? — после обязательного, но заставившее сердце затрепетать поцелуя спросил Борис Романович. — Может быть, я не вовремя?

Наталья ослепительно улыбнулась.

— Вот дурашка, — необидчиво сказала она. — Гнусный ревнивый старикашка. Никуда я не собиралась. Есть будешь?

Уже позже, когда они приходили в себя на роскошных подушках ее не менее роскошной постели, Наталья спросила:

— У тебя неприятности, Боренька?

— Да нет у меня никаких неприятностей, — буркнул Даосов. — Это у них неприятности, а не у меня!

— У кого это у них? — быстро спросила любовница и даже приподнялась на руке, заглядывая Борису Романовичу в лицо.

— У дураков некоторых, — неопределенно сказал Даосов, прижимая теплую и мягкую женщину к себе. — И вообще, с чего ты взяла, что у меня неприятности?

Наталья освободилась, села в постели и потянулась к сигаретам на тумбочке. Закурила, бесцеремонно поставила на грудь любовника пепельницу. Как уже отмечалось, Даосов к женщинам относился довольно спокойно, длительное пребывание в тибетских дацанах способствовало сдержанности, но рядом с Натальей все дацанские уроки как-то забывались. Он потянулся к женщине, но та снова освободилась от даосовских объятий. По лицу ее видно было, что она решила высказаться до конца.

— Знаешь, — сказала женщина. — Мне вчера странный звонок был…

«Ну Бородуля! — раздраженно подумал Борис Романович. — Ну скотина, и до Наташки уже добрался! Нет, я тебе этого не прощу. Ты у меня об этом всю жизнь жалеть будешь! Ну Бородуля!»

— Кто звонил-то? — поинтересовался он, вновь нежно и настойчиво привлекая женщину к себе.

— Ты знаешь, — Наталья ткнула сигаретой в пепельницу и свободной рукой на ощупь поставила ее на тумбочку. — Дурацкий какой-то звонок. Я уж потом полночи голову ломала, так и не поняла, кто это мне звонил. Голос мужской, но абсолютно незнакомый. Я бы вспомнила, если бы звонил кто-нибудь знакомый. У меня память на голоса хорошая.

Она доверчиво прижалась к груди Даосова, нежно перебирая пальцами курчавые волосы его бородки. Ощущение было приятным. Округлые груди любовницы задорно уткнулись в грудь Бориса Романовича, и это вновь побуждало его к активным разведывательным действиям.

— О чем хоть разговор шел, лапа? — ощущая легкое непонятное беспокойство, спросил Даосов.

— Да не было никакого разговора! — с видимой досадой сказала женщина. Видно было, что разговор ее отвлекал от более приятного занятия. — Поднимаю трубку. Спрашивают: «Это квартира Пригорницкой?» — «Пригорницкой», — говорю. Этот самый тип, что звонил, поздоровался и говорит, мол, знаем мы о ваших отношениях с Борисом Романовичем Даосовым. Неприятности у него, говорит, в скором времени серьезные будут. Вы уж ему посоветуйте, чтобы мужик не артачился и посговорчивее был. И ему хорошо, и вам вреда особого не будет. Сказал и трубку положил. А сегодня тебя увидела, лица на тебе нет. Вот я и подумала, что у тебя неприятности начались. Кто это мог звонить, Боречка?

Рука Бориса Романовича замерла.

«Бородуля! — утвердился в своих мыслях он. — Нашел, гнида, слабое место! Со мной у него не получилось, так он Наталью запугивать начал, чтобы она мне пожаловалась, а я за нее испугался. Если его не остановить, он Наташку вполне может захватить в качестве заложницы. Вот сукин кот!»

Захотелось действовать немедленно, и Даосов даже сел на постели, свесив с нее ноги. Нехорошие чувства обуревали царицынского реинкарнатора! Даже пальцы в кулаки сами собой сжимались.

— Куда ты собрался? — удивилась женщина. — Поздно уже.

«И в самом деле, — подумал Борис Романович. — Куда это я? Все равно с Шустриком мы на послезавтра договорились. Ладно, — он снова опустился на постель. — Послезавтра мы с Бородулей поговорим. И с его орлами тоже».

Он снова лег в разворошенную постель, глядя в потолок.

Некоторое время он лежал, сладостно представляя, как он отомстит Бородуле и его браткам.

— Боря, — тепло дохнула ему в лицо женщина. — Это так серьезно?

— Ерунда все это, — сонно пробормотал Даосов. — Не волнуйся, скоро они от тебя отстанут. Все это семечки, лапа!

Потом они снова занимались любовью, и любовь вполне естественно перешла в здоровый и глубокий сон.

А во сне к Даосову пришел уже знакомый черт.

— Грешишь? — вполне дружелюбно поинтересовался он, кося заинтересованным глазом на спящую Наталью.

— Да какой же это грех? — удивился Даосов. — Она не замужем, я разведен.

— Да я не о том, — развязно сверкнул клыками черт. — Этого хоть сто порций. Гордыня тебя обуяла, Даосов. Божественные функции себе присваивать начинаешь. Все под себя гребешь. А Бог, между прочим, делиться велел. Плохо тебе будет, Даосов, ой плохо!

— Слушай, — попросил Борис Романович. — Завязывай со своими непонятками. Ты можешь что-то по делу сказать? Если тебя для делового разговора послали, так говори, не выеживайся. Спать хочется. И косяки зря не кидай, хвост оторву, понял?

Черт присел на постели. Хвост его нервно постукивал по полу.

— Значит, козыри тебе на стол выложи? — с наглой улыбкой спросил он. — А ху-ху по хо-хо не хочешь?

— Сгинь! — приказал Даосов устало. — Надоело твое рыло разглядывать!

Черт покорно сгинул.

— Ты еще пожалеешь, Даосов! — зловеще сказал он на прощание.

С левой стороны тепло и пушисто заворочалась Наталья, жарко и влажно прижалась к Даосову и сонно пробормотала:

— Псих ты, Даосов. Вот уже и во сне разговаривать стал…

Даосов на эти слова женщины только вздохнул, крепче прижал ее к груди и начал привычно выстраивать вереницу будд, хмурых и недовольных столь бесцеремонным отношением к себе.

Уснул он не сразу, а проснулся рано — молоковоз во дворе сигналить начал.

Уходил от Натальи он рано. Женщина жарко заворочалась в постели, сонно приоткрыла глаза и пробормотала:

— Сыр в холодильнике, чай сам вскипятишь. Я еще посплю, котик? У меня выходной.

— Спи, лапа, — сказал Даосов и отправился в ванную комнату. Побрившись, он выпил чашку чая, прикрыл за собой дверь и, насвистывая, принялся спускаться по лестнице. Расслабившись ночью, он сейчас был умиротворенным и даже о Бородуле вспоминал без особого раздражения. Все-таки Наталья была хорошей женщиной, Борис Романович иногда даже подумывал о том, что неудачи первого брака не могут вечно заслонять то хорошее, что все-таки имело место в общении с противоположном полом. Нет, а что? Красива, умна, хозяйственна, со спокойным характером, скандалов не устраивает, а в постели… При воспоминании о постели у Даосова вообще голова кругом шла!

Вот и сейчас она у него закружилась, и Борис Романович сразу даже не понял, что его с силой ударили по затылку чем-то тяжелым. Он даже еще успел раздвинуть в глупой улыбке бороду и только потом почувствовал боль. В глазах у него потемнело, и он потерял сознание, услышав перед тем пронзительный и немного истеричный от смелости женский вопль:

— Безобразие! Прекратите немедленно! Коля, звони, вызывай милицию, здесь человека избивают!

В себя он пришел уже на диване чужой квартиры.

Толстая и сердобольная хозяйка квартиры, одетая в красивый халат, заботливо накладывала ему на лоб холодный компресс. Рядом растерянно топтался ее супруг, значительно уступавший супруге в габаритах. Одет он был в майку и синее трико. На вид супружеской паре было лет под шестьдесят, и по внешнему виду квартиры и обоих супругов было видно, что они прожили совместно долгую и почти бесконфликтную жизнь.

— Слава Богу! — певуче сказала женщина. — А мы уж думали «скорую» вызывать. Как вы себя чувствуете?

Чувствовал себя Даосов отвратительно. Как еще может себя чувствовать человек, которому только по преступной небрежности злоумышленника не раскроили череп?

Еще с тибетского дацана Борис Романович усвоил, что у человека есть несколько чакр. Так, тантра «Шива Самхита» называла семь чакр. Муладхара находилась в копчике, свадхистана — между ног, манипура — в пупке, анахата — в солнечном сплетении, висудха — там, где гортань, аджна — меж бровей, а сахасрара являлась нервным центром на темечке. Неудивительно, что в драках били именно по чакрам. Если тебя отоварили по башке, значит, целили в сахасрару. Дали в пятак, следовательно, пытались повредить аджну. Очко порвали — несомненно, целили в муладхару, а уж про попытки повредить такую важную чакру, как свадхистана, и говорить не приходилось. Каждый может представить, куда целят, чтобы до этой нужнейшей чакры добраться!

Судя по ощущениям, били Даосова сразу по всем чакрам сразу и бил большой специалист. Не иначе, как спящий в чакрах кундалини повредить пытался, лишить Бориса Романовича этой важнейшей энергии. И надо признаться, что это ему почти удалось. Материнской энергии Даосов в себе не чувствовал. Осталось лишь виталлическое тело, и тело это сейчас трясло от бешенства и бессилия.

— Большое спасибо, — сказал он полной женщине, которая назвалась Ириной Николаевной. — Выручили вы меня. Скажите, Ирина Николаевна, вы видели, кто меня бил?

Женщина всплеснула руками.

— Да откуда ж я знаю? — сказала она. — Двое каких-то в черных куртках. Боже мой! Я думала, они вас убьют! Вы лежите, лежите, сейчас милиция и «скорая помощь» приедет!

Вот только этого Даосову и не хватало! Кряхтя, он сел.

— Не надо милиции, — сказал он. — У меня тут знакомая живет, пойду к ней, отлежусь немного, а потом сам разберусь. Что же милицию напрасно беспокоить?

Лица супругов стали подозрительными, как у ручных белых мышей, которым вместо пшена насыпали мака.

— А что это вы милицию вызывать не хотите? — сухо спросил супруг. — А если эти бандюки завтра еще кого-нибудь измордуют?

— Так ведь все равно не найдут тех, кто меня бил — объяснил Даосов. — А нервы вызовами трепать будут. Вы что, не знаете, как сейчас наша милиция работает?

Супруги дружно и согласно закивали.

— Не говорите, — сказала Ирина Николаевна, и полное лицо ее выразило полное понимание и нежную сострадательность. — Из нашего подъезда Николая из пятой квартиры в вытрезвитель забирали. Весь в синяках пришел, будто его там не трезвили, а с третьего этажа сбрасывали. И деньги отняли!

— Деньги не у него, — возразил супруг. — Откуда у Кольки деньги? Он уже полгода не работает. Деньги у Степана Митрофановича отняли, и не в вытрезвителе, а в пикете на колхозном базаре. Двести рублей было, так ни копеечки не оставили!

— Да что ты говоришь? — подбоченилась Ирина Николаевна. — Мне Валька сама вчера рассказывала, она Кольке за квартиру заплатить дала, так все до копеечки у него выгребли!

— Пропил, наверное, — высказал реальное предположение супруг, которого звали Николаем Владимировичем. — А все на ментов свалил, чтобы Валька не ругалась. Если бы не пил, каким макаром он бы в вытрезвитель попал?

Спор разгорался, тональности голосов все повышались, и супруги даже не заметили, как спасенный ими Даосов потихонечку вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

С трудом поднявшись по лестнице, он позвонил в дверь. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус, словно Даосов всю ночь дверную ручку сосал.

Наталья еще спала. Через некоторое время за дверью послышалось шлепанье босых ног, и немного раздраженный и вместе с тем заспанный голос спросил:

— Кто это?

— Я это, лапа, я, — сказал Борис Романович.

Дверь распахнулась. Наталья торопливо оглядела Бориса Романовича, заметила его истерзанную и перепачканную одежду и, побледнев, тревожно спросила:

— Что случилось, Боренька? Тебя побили?

Даосов вошел в квартиру.

— Ничего, — сказал он. — Какие-то козлы в подъезде напали, все чакры, гады, отбили!

Наталья прикрыла ладошкой дрожащие губы.

— Это Гусек, — сказала она. — Ну, в общем, я с ним до тебя встречалась. Это он, паразит, из ревности отомстить решил! Я так и знала! Вот козел! Боречка, я не думала…

Борис Романович прошел в комнату и обессиленно опустился в кресло, вытягивая ноги.

— Этот Гусек… он буддизмом когда-нибудь увлекался?

— Никогда, — сказала Наталья, торопливо освобождая Даосова от пиджака и ботинок. — Каким буддизмом! Он и креститься-то никогда не умел!

— Тогда это не он, — сказал Даосов, языком проверяя зубы и оттого немного шепелявя. — Непосвященный свадхистану так ловко не найдет! — и он судорожно всосал воздух.

«Какой Гусек! Бородулинской братвы это работа, — подумал он. — Пусть они и не увлекаются восточными учениями, так у них опыт какой! Ну Бородуля, ну козел! Ты у меня за свой беспредел ответишь! Не ментам ответишь, гаденыш, я тебя по понятиям разведу!»

— Снимай все, — сказала Наталья. — Я тебя сейчас, котик, в порядок приведу. А ты пока умойся, у меня такое ощущение, что тебя носиком по полу возили!

У Бориса Романовича было ощущение, что по полу его возили не только носиком, но вслух он ничего не сказал, а, шипя от боли, принялся умываться. Умывшись, он обнаружил, что злоумышленники оставили на его лице не такие уж большие повреждения. Бросалась в глаза ссадина на правой щеке, и левое ухо было в быстро подсохшей кровяной корочке. Можно было даже сказать, что повезло ему, легким испугом отделался. Кровь смылась, открывая небольшую ранку, а ссадину можно тональным кремом замазать. Он посмотрел на часы и успокоился — к Брюсову он успевал, а остальное могло и подождать.

Даосов вернулся в комнату.

Наталья ловко орудовала утюгом.

— У тебя сегодня деловые встречи? — спросила она.

Даосов утвердительно промычал, с опаской щупая ноющий подбородок.

— Я бы на твоем месте все отложила, — деловито сказала любовница, укладывая на гладильной доске брюки Даосова. — Сам видишь, у тебя сегодня несчастливый день.

Даосов раскинулся в кресле. Закрыв глаза, он деловито прислушивался к своему организму.

— Рад бы, да не могу, — признался он. — Мне мэр еще вчера стрелку набил. Ну, сама прикинь, как я на эту встречу не пойду? Завтра же своих контролеров пришлет, и прощай спокойная жизнь!

— Брюсов тебе встречу назначил? — удивилась Наталья. — А чего это ему от тебя понадобилось? Опять спонсоров ищут?

— Домой пригласил, — сказал Даосов. — Какие-то семейные проблемы решать хочет.

— Я слышала, что его жена с губернатором нашим путается, — задумчиво проглаживая брюки, сказала Наталья. — Может, из-за нее он тебя зовет?

— Жена Брюсова? — удивился Борис Романович. — Сколько же ей лет?

— Молодая еще, — согласилась Наталья. — Только ведь, сам знаешь, не в годах счастье. И я вот с дури на седого старикашку прельстилась. А ведь такие мальчики за мной ухлестывали! — она улыбчиво покачала головой и повторила: — Какие мальчики!

Глава четырнадцатая

Никогда не путайте реинкарнатора с реаниматором.

Это абсолютно разные профессии. Реаниматор носит белый халат, всегда измучен выездами к сердечно-сосудистым больным, которым приходится делать уколы, искусственное дыхание и различные массажи сердца, потом реаниматор вынужден, чертыхаясь и молясь, везти больного через весь город в больницу и там — чаще надеясь только на чудо — прилагать нечеловеческие усилия, чтобы вернуть его к жизни. Реинкарнатор приходит в гости к своему клиенту в праздничном костюме и накрахмаленной рубашке, пьет с ним коньяк, курит хорошие сигареты и ведет светские разговоры. Сходство у них в одном — и реаниматор, и реинкарнатор имеют дело с человеческой душой. А разница заключается в том, что реаниматор имеет с ней дело до душеприказчика, а реинкарнатор — после него. Реаниматор пытается сохранить душу в теле человека, а реинкарнатор ее забирает, чтобы по возможности пристроить ее в новое тело.

И те, и другие идут к своим клиентам в любое время года и в любом состоянии.

После утреннего происшествия Даосов чувствовал себя не слишком хорошо, да и настроения ему это загадочное избиение не прибавило. Представьте себе, что идете вы по серьезным делам, но вдруг получаете от незнакомых вам лиц по физиономии. Пойти на встречу, вы обязательно пойдете, но вместе с тем очень легко представить, как вы будете себя чувствовать на этой встрече.

Видно было, что к приходу Даосова в семье Брюсовых долго и тщательно готовились. Анна Леонидовна уже на входе поразила Бориса Романовича своей лощеностью и холодностью. Так могли бы выглядеть фотомодели, будь в них по девяносто шесть килограммов при росте в сто пятьдесят шесть сантиметров. На Анне Леонидовне было роскошное платье из фирменного бутика с улицы Гагарина, модельные туфли на высокой платформе, а прическа на голове напоминала корабль, который под всеми парусами устремляется навстречу морским приключениям.

Заметив оторопь реинкарнатора, Анна Леонидовна милостиво улыбнулась и протянула Даосову руку. Жест ее не оставлял места для возможных толкований, поэтому Борис Романович поспешил прикоснуться губами к пухлой царственной длани хозяйки дома и светски выгнул спину.

Валерий Яковлевич встретил реинкарнатора по-домашнему. На нем был «адидасовский костюм», который, впрочем, не делал фигуру хозяина спортивней, а на ногах Брюсова были теплые домашние тапочки с забавными помпонами.

В зале был накрыт скромный по меркам супругов Брюсовых стол, на котором армянский коньяк соседствовал с розовой нежной лососиной, бутербродами с датской ветчиной и фруктами. Украшением стола была ваза с крупным туркменским виноградом, внутри ягод которого, казалось, дремало солнце.

— А где малыш? — поинтересовался Даосов.

Родители юного гения переглянулись, Анна Леонидовна слегка заалела и еле слышно сказала:

— Михаил Андреевич у себя.

Так-так-так… Такое подчеркнуто гипертрофированное уважение к отпрыску ничего хорошего не сулило. Борис Романович видел не одну мамашу, безумно обожавшую своего ребенка, но с подобным отношением к семилетнему сопляку он еще не сталкивался. Валерий Яковлевич Брюсов слегка побагровел, видно было, что ему очень хотелось сказать жене нечто нелестное, но присутствие постороннего человека заставляло хозяина дома быть воспитанным человеком. Видно было, что в вопросах воспитания ребенка у супругов общего мнения не было.

Мишенька Брюсов, одетый в матросский костюмчик, лежал на постели и смотрел в потолок ясными карими глазками.

— Слушай, мать, — не поворачиваясь к двери, сказал он. — Я же просил меня не беспокоить! Я занят. Понимаете вы это — за-нят!

М-да, как и следовало ожидать, штопка посторонней эктоплазмой была видна невооруженным глазом. Надо сказать, что штопка была грубая, поэтому из-за внутренних рубцов душа с чакрой не соприкасались. Видимо, этим обстоятельством и объяснялся существующий с рождения дисбаланс. Судя по преобладающим тонам, душа была поэтической, но кому она в действительности принадлежала в прошлом рождении, без психоанализа сказать было трудно. Страшно было представить, кто и что делал с этой душой в предшествующие рождения. Можно было смело сказать лишь то, что хозяева душу не берегли, гробили ее в свое время извращениями и излишествами, да и временные владельцы хранили ее отнюдь не в душехранилище.

— Это к вам, Мишенька, — сказала Анна Леонидовна и промокнула увлажнившиеся глаза кружевным платочком.

Видно было, что вежливость Анне Леонидовне дается с трудом, куда охотнее она дала бы волю подлинно материнским чувствам, если бы только считала, что лежащий на постели семилетний крепыш и в самом деле приходится ей сыном. Но в этом случае яркая представительница племени торговых работников и супруга известного в городе политика была в смятении — а вдруг это все же Светлов? Нельзя ведь знаменитого поэта ремнем по голой… э-э-э… вот именно, никак нельзя.

Мишенька сел, внимательно оглядел Даосова, и лицо его скривилось от отвращения и тоски.

— Я так и знал, — морщась, сказал он. — Ну чего вам спокойно не живется, дорогие родители? На фига вы доктора притащили?

— Разрешите, мы с ним поговорим наедине? — тихо попросил Даосов хозяина дома. — В целом мне уже все ясно, но кое-что мне все-таки хотелось бы уточнить.

Брюсов покорно потянул супругу из комнаты. Видно было, что Анне Леонидовне не хотелось уходить — то ли она за сына боялась, то ли мучило ее известное женское любопытство, но настойчивость мужа сделала свое дело — реинкарнатор и дефектная душа в теле ребенка остались наедине.

Собственно, дефектной душу назвать было трудно, среди специалистов речь велась бы о так называемой реставрированной душе, причем реставрированной неудачно и неумело. Медиум Второвертов в своих объяснениях мэру и его супруге был не совсем точен: фальсифицированная душа представляет собой полностью сфабрикованный продукт, когда берется несколько душ, произвольно смешиваются и грубо разбавляются нейтральной эктоплазмой флоры или фауны. В данном же случае можно было говорить лишь о небрежно отреставрированной поэтической душе. Что это была за душа Даосову, только предстояло выяснить.

Некоторое время он молча смотрел на мальчика. Мишутка в свою очередь с озорным и даже немного нахальным вызовом разглядывал Бориса Романовича.

Именно мальчик первым нарушил молчание.

— Старик, — расслабленно сказал он. — Только обойдемся без психоанализа. Не надо этих идиотских вопросов: любишь ли ты родителей? Что тебе нравится больше — пиво или водка? Кстати, ты пивка с собой не захватил? Жаль… Всухую трудно общий язык найти, сам понимаешь, разговориться трудно. Ты, прям, как Юрий Карлович Олеша, тот тоже — вмажет дома, а потом в гости идет…

— А что ты думаешь о редакторах? — поинтересовался Даосов.

Мишутка помолчал, невинно помаргивая длинными ресницами.

— Да ничего хорошего, — сказал он. — Всю жизнь мечтал искупаться в чистом озере поэзии, и каждый раз обнаруживал, что в нем уже выкупался редактор. А тебя зачем принесло? Маман напела или мой старик нервничает? Два раза уже с ремнем приходил — пиши поэму, пиши поэму! Я ему по-хорошему говорю, мол, творчества из-под палки не бывает. Я же тебе не Тарас Шевченко, да и время не то. А он… — мальчишка махнул рукой, и губки его обидчиво задрожали. — Нет, ты скажи, кто тебя на меня натравил? Папуля или маман?

— Оба, — коротко объяснил Борис Романович. — Миша, а тебе кто больше нравится из поэтов? Маяковский, Блок или Есенин?

— Больше мне нравится Светлов, — не задумываясь, сказал мальчуган. — А еще — Иосиф Уткин и Ярослав Смеляков. Ну и что? Багрицкий нравится…

— Ничего, — миролюбиво сказал Даосов. — Я тоже Смелякова люблю. И Багрицкого, особенно «Контрабандистов».

— Да ну? — Мишенька Брюсов вытянулся во весь свой небольшой рост. — Гляньте, Смелякова он любит. А Светлов тебе, значит, не нравится? Чем же тебе Светлов не угодил?

«Излишне агрессивен, — отметил про себя Даосов. — Для его возраста это ненормально. В семь лет обычно на авторитет старших полагаются».

Он с любопытством оглядел набычившегося мальчишку и поинтересовался:

— А что ты считаешь наиболее продуктивным — анапест или хорей?

— Классический ямб, — не задумываясь, выпалил Мишутка и помрачнел. — Все-таки тестируете? Я с вами по душам, а вы… — он махнул рукой, сел на постель и, обиженно нахохлившись, отвернулся от реинкарнатора. — Видеть вас не хочу! Катитесь в свой дурдом, вам с психами разговаривать, а не с нормальными людьми!

Даосов встал. В дверь детской сразу же заглянула встревоженная Анна Леонидовна. «Дожидалась за дверью», — понял Борис Романович.

Он вышел из детской, посмотрел на тревожно вставшего при его появлении Брюсова и, нарочито бодро, потер руки.

— Ну-с, — улыбнулся он. — Вот теперь можно и коньячку выпить.

Ветчина была превосходной. Коньяк, впрочем, тоже.

— Душа вашему Мише досталась поэтическая, — сказал Даосов, неторопливо покончив с бутербродом и вытирая руки о салфетку. — Судя по некоторым признакам, я могу датировать поэтический дар концом девятнадцатого — началом двадцатого века. Несомненно, что поэт, носивший душу до своей кончины, если сам не был Светловым, то входил в окружение этого поэта. Однако, — он оглядел родителей носителя поэтической души, — должен вам сказать прямо — душа вашему Мишутке досталась реставрированная, и реставрация эта сделана не лучшим специалистом. Швы грубые, невооруженным взглядом видны, для реставрации поврежденных участков использовались случайные куски грешных душ, это я вам, как специалист, говорю. Отсюда и все ваши неприятности.

Анна Леонидовна торопливо налила в свою рюмку коньяк и залпом, словно это был валокордин или корвалол, выпила его. «Аня!» — укоризненно простонал Валерий Яковлевич.

— Это можно вылечить? — спросила Анна Леонидовна, не обращая внимания на стенания супруга.

Ее прямолинейность пришлась Даосову по душе.

— Вообще-то это не лечится, — сказал он. — Недостатки, присущие поэтической душе, есть продолжение ее достоинств. Но…

— Говорите, говорите! — жарко выдохнула Анна Леонидовна.

— Помочь я вам могу, — просто сказал Борис Романович. — Нет, не лечить, я этим не занимаюсь. Но вот обменять бракованную вещь на что-то более качественное, это в моих силах. Если ваши финансовые возможности…

— А что вы можете предложить? — сразу взяла быка за рога его собеседница. Чувствовалось, что возможная цена обмена ее пока не особенно интересует.

Даосов подумал.

— Особо интересного сейчас ничего нет, — сказал он. — Композиторов парочка, но не крутых… Конструктор есть, недавно по случаю взял…

— Это не для нас, — нетерпеливо сказала Анна Леонидовна. — Впрочем, композиторы… Арно Бабаджаняна я, пожалуй, бы взяла…

— Бабаджаняна нет, — разочаровал ее Борис Романович Даосов.

— А кто есть? — вмешался в разговор до того молчавший Брюсов.

— Кара-Караев есть, — повернулся к нему Даосов. — Неплохой композитор, он даже балеты писал.

— Нет, Кара-Караева нам не надо, терпеть не могу мусульман, — отказалась от музыкальной карьеры сына Анна Леонидовна. — Лучше мы кого-нибудь еще подождем. А что-нибудь из поэтических душ у вас есть?

Даосов добросовестно сделал вид, что вспоминает.

— Вы знаете, — сказал он. — Кажется, вам повезло. Недавно с трудом заполучил Владимира Маковецкого. Того, кто местным отделением Союза писателей руководил. С огромным трудом вырвал! Талант у него, конечно, средний, но пробивные способности!

— Про него тоже слухи ходили, — наморщила носик Анна Леонидовна.

— Так гениям всегда завидуют! — воскликнул Борис Романович. — Вы не представляете, милая Анна Леонидовна, какие сплетни распускались о Чайковском! А о Сальвадоре Дали, что в свое время говорили? А о Рудольфе Нуриеве? А Есенина в каких только грехах не обвиняли!

— Скажите, — робко поинтересовался Брюсов, который, воспользовавшись увлеченностью супруги, подряд выпил три рюмки коньяку. — Вот вы говорите, что для штопки использованы куски грешных душ… А откуда они берутся? Священники говорят, что грешники в ад попадают… Врут они, Борис Романович?

— В основном, конечно, они туда и попадают, — сказал Даосов помрачневшему хозяину. — А куски… Сами понимаете, через землю лезут, обдираются немного, ну и находятся такие, что собирают эту дрянь…

Он хотел уже сказать немного о душеедах, но вовремя заметил побледневшее лицо Анны Леонидовны и промолчал.

Наступившее молчание Валерий Яковлевич Брюсов истолковал по-своему и поспешил наполнить рюмки.

— Так что вы скажете, Борис Романович, — с некоторым трудом вернулась к разговору хозяйка. — Я и на Маковецкого согласна… Устали мы очень, — призналась она. — Чуть недоглядишь, он деньги из кошелька вытащит и — за пивом. А потом начинает стишки обидные соседям на дверях писать. Пусть уж лучше Маковецкий будет, все-таки наш, местный. Это возможно, Борис Романович?

— Вполне, — согласился Даосов. — Дело-то в общем привычное, так сказать, освоенное. Три тысячи — я хоть завтра обмен проведу.

— Три тысячи… — Анна Леонидовна проглотила свой коньяк, словно валерианку или корвалол, запила глотком пепси-колы. — Вы имеете в виду — рублей?

— Ну, милочка, — Даосов благодушно откинулся в кресле. — Кто же сейчас на рубли меряет? Сами должны понимать, все расчеты сейчас в «зеленых» идут.

— Что ж так дорого? — спросила несчастная мать.

— Да разве дорого? — удивился Даосов. — Вы посмотрите, в какую цену сейчас машины идут. А у нас с вами речь не о железяке бездушной идет, о душе! Можно ли мелочиться, когда решается судьба вашего мальчика?

— Аня! — сказал из своего угла Брюсов.

— А что Аня? — недовольно сверкнула на него глазами супруга. — Мы ведь тоже баксы по ночам не рисуем!

Борис Романович неторопливо поднялся, галантно коснулся губами руки хозяйки.

— К сожалению, мне пора, — сказал он. — Я понимаю, сумма приличная, вам нужно посоветоваться. Мой телефон у вас есть, только учтите, хорошие души сейчас в дефиците, такой товар не задерживается.

— Мы посоветуемся, — чопорно согласилась Анна Леонидовна. По ее внешнему виду было ясно, что в советах мужа она не нуждается, и сказаны эти слова были специально для Даосова, по мнению Анны Леонидовн немедленно соглашаться сразу на все условия было просто неприлично.

— Может, задержишься? — непринужденно переходя на «ты», с надеждой спросил Даосова в коридоре хозяин. — Посидим, коньячку хорошего попьем! Ну куда она, твоя работа, денется?

— Андрей! — властно сказала Анна Леонидовна из комнаты. — Господин Даосов торопится! Не приставай к человеку!

На скамеечке около подъезда сидело несколько старушек, имевших золотистые безобидные ореольчики. Только у одной он был хмурого бурого цвета — видно было, что и молодость у этой преклонных лет дамочки прошла бурно, и в последние годы жизни она покоя никому не давала. Лицо у старухи было властное, на Даосова она смотрела, как прокурор перед зачтением приговора смотрит на обвиняемого.

Отойдя от подъезда на достаточное расстояние, Бори Романович еще раз оглянулся на старушек. Совещание старых прелестниц было в самом разгаре, и главную роль в обсуждении происходящего принимала старуха с властным лицом. «Характерец, — мимолетно подумал Даосов. — Ее душа хорошо бы могла пойти. Только не пасти же ее каждый день. Такие старушки долго живут, нацелишься ее душой завладеть, а она, глядишь, и тебя переживет».

Бодро шагая по улице, он прикидывал, куда потратит полученную от Брюсовых валюту. Нужно было заплатить аренду за помещение, за телефон и свет надо было обязательно заплатить, долг соседу отдать, косится уже иной раз соседушка, скоро совсем может терпение потерять.

В том, что Брюсовы ему за обмен души заплатят, Даосов ни капельки не сомневался. Надо было прикинуть еще, кому можно было отдать на реставрацию душу Светлова. Работы там было много, но и овчинка выделки стоила, даже среди признанных царицынских поэтов нашлось бы немало таких, кто с удовольствием разменял бы свой скромный поэтический дар на чужой и уже проверенный временем. Немного смущала сумма, которую Даосов потребовал за обмен душ, такой цены Борис Романович еще никогда не заламывал, просто обидело его немного, что хозяин его «Белым аистом» поил, в то время как в баре у него пузатая бутылка «Хенесси» темнела. Выходит, сочли его Брюсовы недостойным «Хенесси». А раз так, то и совеститься особо не приходилось. Не обеднеют мэр и его супруга, по всему было видно, что не последний кусок белого хлеба они доедали, да и икрой этот кусок был намазан достаточно густо.

Машину Борис Романович сегодня не брал, поэтому в офис ему нужно было добираться на попутной машине. Ждать долго не пришлось, он и руку не успел поднять, как около него притормозил роскошный «вольво». Тонированное стекло опустилось, и из машины Даосову улыбнулся бритый круглолицый тип, в принадлежности которого к гражданам, именуемым братками, даже сомневаться не приходилось. А для все-таки сомневающихся на шее водителя «вольво» висела золотая цепь, которая по толщине звеньев могла смело спорить с собачьим ошейником.

— Садись, Романыч, — улыбнулся в тридцать два искусственных зуба водитель. — С ветерком домчу.

Отказаться от такого приглашения было невозможно. Да и не стоило.

Даосов сел в машину.

Браток тронул машину и, не обращая внимания на истерично сигналящие «жигули» и «волги» влился в поток машин. Некоторое время они ехали молча.

— Не тушуйся, братила, — сказал водитель, закуривая черную сигарету «Давыдофф». — Макухин я, Леней меня зовут. Ты не думай, я без подлянки какой тебя решил подвезти. Давно у тебя спросить все хотел. Ты только не думай, Романыч, что я боюсь, у меня в жизни столько всякого было, что морг детским садиком покажется. Но ведь нельзя же так, а? Приходят на понтах, пальцы в стороны, мы, говорят, с Романычем теперь кашу варим, если не отойдешь, блин, мы тебя в червяка загоним! Разве этого по совести, Романыч? Я тебе дорогу переходил? Нельзя же сразу в червя! Меня только бригадиром назначили, свет увидел, за что меня в землю? Вчера прилег и снится мне, что ты меня, в натуре, червем сделал. Сижу я в консервной банке, как в хате ментовской, и жду, когда меня рыбак на клык посадит. Я тебя обижал, Романыч? Мог я, конечно, с авторитетными людьми посоветоваться, но я подумал, нельзя пацана обижать, может, и не при делах он. Я понимаю, братан, задарма и птичка не чирикает. У меня у самого попугай был. Я на него, блин, столько зерна потратил, а он только и научился «Кеша хороший» говорить да «попка-дурак»… Но я тоже с понятиями, соображаю, что нельзя сразу в землю, надо дать и перьями обрасти. Верно, я говорю, Романыч?

— Леня, я тебя не пойму, — сказал Даосов, пытаясь держаться спокойно. — Кто тебе приходил, кто пальцы топырил?

— Да Бородуля, — сморщившись, сказал водитель. — Нет, я понимаю, ты такая крыша, что ментам до тебя канать и канать. Но зачем же сразу пугать? Есть и надо мной люди, ты же взрослый мужик, не малолетка ширнутая, Романыч! Пришел к достойным людям, сказал, сколько просишь, потолковали бы, глядишь, и в ладошки ударили. А ты сразу на «Макового» дурь гнать попер. Я ведь тебе дорогу не переходил, верно?

Даосов даже закрутил головой. «Ай да Бородуля, — с веселым восторгом подумал он. — Надо же, со мной не получилось, он вон какой финт выкинул!»

— Слушай, Леня, — сказал он. — Клянусь, нет у меня с Бородулей никаких дел. Понтит он, понимаешь?

— Ну?! — водитель «вольво» нажал на тормоза и уставился на реинкарнатора. — Зуб даешь, Романыч?

— Какой зуб! — Даосов махнул рукой. — Челюстью ответить готов! Это Бородулины заморочки, я о них не знал даже.

— Лады! — Леня Макухин повеселел, посверкал приветливо своими зубками, потом траурно нахмурился. — Ладно! С Бородулей мы разберемся! Мы думали, он и в самом деле тебя подтянул. Тебе куда, Романыч? В «Мистерию» твою?

Даосов кивнул.

— Ты это… — после маленькой паузы сказал Макухин. — Если тебе чего надо, ты на рынок подгребай. Склад номер шесть, меня там всегда найдешь. А если не будет, то скажешь, что от меня, чурки, которые там работают, Рома и Расим, отоварят тебя всем нужным. Все будет путем, Романыч!

Он приоткрыл тонированное окно и выбросил на дорогу окурок.

— А с Бородулей мы разберемся, — поиграв желваками, сказал он.

— Вы Бородулю не трогайте, — сказал Даосов. — С Бородулей я сам разберусь. Достал он меня вконец!

Глава пятнадцатая

Центральный рынок города Царицына лихорадило.

Полгода назад арестовали директора рынка Владимира Владимировича Мустамова, который в тюрьме написал выдающее произведение, которое можно было озаглавить как «Детская болезнь левизны в розничной торговле». В произведении детально вскрывались методы хищений в ларьках и на складах рынка, и немало работников рынка пострадали от этой откровенности, ведь милиционеры использовали произведения гражданина Мустамова как практическое пособие. Но постепенно все успокоилось. Места арестованных и посаженых в тюрьму бизнесменов заняли предприниматели новой волны, жизнь постепенно вошла в свою обычную колею, но не надолго. А чему удивляться? Человечество развивается по спирали.

Сегодня на Центральном рынке вновь царило смятение. И было от чего рождаться недоуменным пересудам — братва, что держала рынок и делала «крышу» торговцам, вела себя очень странно. Нет, внешне братки выглядели как обычно — в «адидасах» и при толстых золотых цепях на бычьих шеях. Но вот по рядам они ходили… Словно в загоне каком вдруг оказались. И смотрели на торговцев, как обычно смотрит баран на новые ворота.

— Где доля? — и голос вроде суров, только смотрит при этом влажными умоляющими глазами, не требует, гад, а милостыню просит.

Один из торговцев даже набрался нахальства и буркнул в том смысле, что не наторговал еще, чтобы делиться. В другое время его бы уже давно вывели на товарный двор к пункту приема стеклотары вежливости учить. А этот представитель славного племени взимающих мзду даже не обиделся. Пожал литыми плечами, пожевал задумчиво жвачку и лениво бросил: — Ну нету, так нету. Постарайся, дружок, чтобы к вечеру было…

Братки этим своим поведением обитателей рынка в полное сомнение ввели. Ведь обычно как оно бывало? Те, кто мзду взимал, делились на две основные категории. Первая, наглая и бесцеремонная, состояла из представителей славного племени патрульно-постовой милиции. Этим откажи — они сразу же в великой обиде протокол принимаются составлять, а то и в кутузку волокут. И докажи потом народному судье, что не выражался ты грубой нецензурной бранью, нарушая сложившийся на рынке общественный порядок, а мирно торговал персиками, привезенными из далекого города Андижана. Ссориться с милиционерами было глупо, все равно что плевать против ветра. Вот с пэпээсниками и не ссорились, а по мере возможности старались со льстивыми улыбками найти общий язык. И, как правило, находили. Вторая категория взимающих мзду состояла из крепкошеих и ясноглазых улыбчивых братков. По внешнему виду их было видно, что философскими размышлениями о жизни они не отягощены, а отказ воспринимали, как нарушение сложившегося порядка вещей, и в стремлении восстановить этот порядок могли пойти на разные крайние меры — от примитивного мордобоя до приведения в негодность товаров несговорчивого продавца.

Кроме этих двух категорий мзду на рынке собирала и торговая администрация, и госторгинспекция, и работники санэпидемстанции, но это уже было неизбежное и неотвратимое зло, поэтому каждый продавец из этих обстоятельств старался извлечь определенную выгоду. А вот поборы мафии и милиции торговцев все-таки возмущали.

Представители первой брали несоразмерно много, а вторые — пусть и не слишком много, но чересчур часто.

И между собой они были прекрасно знакомы, откровенно здоровались по утрам, обмениваясь молодецкими и крепкими рукопожатиями. Даже термины, характеризующие их основную рыночную деятельность, у обеих сторон совпадали. Рынок они называли пастбищем, лиц кавказской и восточных национальностей и те и другие именовали чурками, разнообразные способы воздействия на продавцов — воспитанием, получение мзды с торговца и менты, и братки называли ошкуриванием, а несговорчивых и излишне принципиальных торговцев обе группировки именовали жлобами и баранами. Податливых и покорствующих те и другие ласково именовали дойными коровами, общих врагов из числа оперативников считали волками, иногда даже добавляя к этому имени обязательное прилагательное — позорные. Деньги у них назывались лавами или башлями, тот, кто эти деньги платил, соответственно, башлял или отстегивал. Получение мзды товаром у обеих сторон значило брать натурой. Впрочем, и в иных, кроме прикладной филологии, вопросах у братвы и милиционеров царило полное согласие.

Поэтому неудивительно, что и милиционеры обратили внимание на странное поведение братков. Потрясла милиционеров проснувшаяся в братках страсть к капусте. Нет, зелененькие братва и раньше любила, и даже предпочтительно было браткам, чтобы долю им отстегивали не российскими стольниками, а купюрами с изображением американских президентов. С этим и милиционеры всегда соглашались, это было правильно, инфляция меньше, да и места в карманах баксы значительно меньше занимали. А недоумение проистекало из того, что братву вдруг обуяла любовь к самой настоящей капусте. Колхозники тамбовскими волками выли. И завоешь — братва к их машинам в очередь выстроилась. Колхозники пытались откупиться деньгами, но братва неожиданно проявила твердость — требовала капусты. При этом братки не гнушались лично залезть в грязный кузов КамАЗа, чтобы выбрать вилок покрупней да посочней.

Капусту брали мешками.

Представители российской милиции, сбившись у ворот в кучу, с недоумением наблюдали за действиями своих криминальных коллег. Милиционеров терзали сомнения, они прекрасно знали, что братки ничего не делают просто так, и подозревали, что браткам о капусте стало известно что-то новое, приравнивающее капусту к валюте. Остаться в стороне и в возможных убытках никому из милиционеров не хотелось. Потоптавшись у ворот, они набрались решимости и, поигрывая резиновым демократизаторами, двинулись к машинам с хрустящим овощем — затариваться капустой в счет рыночных репараций. Вскоре стеклянная будка, где располагался опорный пункт милиционеров, напоминала ломящийся от капусты овощной ларек.

Азербайджанские перекупщики, которые постепенно начинали видеть в братках и милиционерах возможных конкурентов, негромко ругались на родном языке. Не потому, что они не владели русским матом, а потому, что ругаться на родном языке было значительно безопаснее.

— Козлы! — охарактеризовал милиционеров потомственный овощевод Центрального рынка Самед Мирза-оглы, который вполне серьезно считал, что огурцы сажают, как картофель, — клубнями.

— Точно! — согласился его сосед по далекой азербайджанской деревне и злобно посмотрел вслед двум браткам в кожанках.

Радостные братки сопровождали тележку, на которой бородатый и немытый бич вез несколько мешков с капустой.

— Мамой клянусь, Самед, вот эти — уже бараны! Аллаха зову в свидетели!

Азербайджанский животновод даже не подозревал, как близок он был к истине.

Братки, что бесчинствовали в овощных рядах, входили в группировку покойного Сени Абрамчика. Попытки Бородули возглавить эту группировку после безвременной кончины пахана привели к тому, что Бородуля в рэкетирской гордыне попытался оказать нажим на Бориса Романовича Даосова, промышлявшего в городе Царицыне нелегким реинкарнаторским ремеслом, но при этом Бородуля нарушил собственный принцип, который гласил — не пережимать! К тому же самоуверенный и рвущийся к власти Бородуля выдал желаемое за действительное — он назвал Даосова «крышей» своей группировки. Поэтому участь бородулинских братков была решена. Души рэкетиров одним утром были вселены в привезенных на мясокомбинат баранов, а добрые и кроткие души баранов обрели пристанище в мощных спортивных телах. Всего-то и требовалось для того — светлая голова Бориса Романовича и Шустрик. Понятное дело — Даосову лезть на территорию мясокомбината через забор было просто неудобно.

В тот же день произошло чрезвычайное пришествие на Царицынском мясокомбинате.

— Представляешь, Анюта, что сегодня на мясокомбинате произошло? — оживленно рассказывал мэр города жене. — Сегодня Яков Иванович приезжал, он мне рассказывал. Жуть какая-то! Привезли с Иловли три десятка баранов, загнали их в отстойник. Сегодня их в цех забивать погнали, а они словно взбесились! Не бараны, бандиты какие-то! Загон в одном месте проломили, на ящики, и махнули через стену. У них вожак был, с порванным ухом, так он охранника за ногу укусил, мужик теперь в больнице лежит, уколы ему от столбняка и от бешенства делают. А баранов по всему городу разыскивают. Яков Иванович сказал, что их сегодня даже по телевизору оповещать будут, чтобы случайно никто от беглецов не пострадал.

Анна Леонидовна мрачно сказала:

— Теперь десять раз подумаешь, брать баранину на харчо или не брать. Я в журнале читала, в Англии среди баранов эпидемия бешенства началась. Теперь и до нас дошло!

— Значит, без баранины обойдемся, — бодро сказал, выходя из душа, Валерий Яковлевич. — Что у нас на вечер?

— Окорок нарежь, — посоветовала супруга. — Нет у нас ничего, не готовила я. Ко мне Татьяна из третьего магазина забегала, неприятности у них. Их директора за пересортицу загребли, теперь, наверное, посадят.

Полное и миловидное лицо Анны Леонидовны переполнилось сочувствием к незадачливому директору третьего магазина.

— Тебя посадят, а ты не воруй, — по-прежнему бодро и вместе с тем рассеянно сказал Брюсов, раскрывая холодильник и выгребая припасы. — Анечка, я налью себе граммов сто коньячку? Уж больно день был суматошный.

Пользуясь благодушием жены, Валерий Яковлевич налил себе полную рюмку и торопливо выпил.

— Ты не очень! Не в пивбаре! — одернула обнаглевшего супруга Анна Леонидовна. — Ты мне лучше скажи, будем мы нашему Мишеньке душу менять, или пусть уж с этой живет?

Хозяин дома задумчиво налил себе еще одну рюмку.

— Ты же знаешь, Анюта, — сказал он. — Долго мы с тобой не выдержим. Ты в библиотеку ходила? Воспоминания о Светлове нашла? Если он только выпивал в прошлой жизни, так это еще не беда. А если кололся? Не дай ведь Бог, Аннушка, к наркотикам пристрастится, эта самая богема такая круженая… Все наше благополучие пойдет псу под хвост. Вон у Кторова сынок — наркоман. И лечить пробовали, и били, все без толку. На прошлой неделе мамины кольца и серьги продал у «Топаза», видеомагнитофон по дешевке отдал…

Он лихо опрокинул третью рюмку и благодушно сел за стол, оглядывая жену.

— Такие вот, Аннушка, дела, — вздохнул он.

— А браслет с бриллиантом? — неожиданно спросила Анна Леонидовна. — Его он тоже продал?

— А я откуда знаю? — пожал плечами Валерий Яковлевич. — Что мне Виктор Николаевич рассказал, то я тебе и передаю.

Он задумчиво посмотрел на холодильник, потом искоса глянул на жену. Анна Леонидовна старательно делала вид, что не замечает немых намеков мужа.

— Не нравится мне этот Маковецкий, — неожиданно сменила она тему — Какие-то серые у него стихи. Я в книжном магазине все его сборники выкупила. Целый день читала и никакого удовольствия, кроме головной боли, не получила. И люди о нем не особо отзываются.

— Зато пробивной, — возразил Брюсов. — Был бы тряпкой, кто бы его печатал? А раз печатают, значит, может человек за себя постоять. Поэтов много, печатают не всех. Если человек печататься может, значит, способный он, такой в нашем мире выживет!

— Три тысячи… — вздохнула жена.

— А что делать? — философски вздохнул супруг. — Можно, конечно, что-нибудь и подешевле подобрать. Но ты ведь помнишь, что Ашот Каренович всегда говорил: «Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи». На всю жизнь ведь берем, как говорится на вырост. А возьмешь что-нибудь деловое, кончится все это ГПТУ или спецшколой для дефективных детей, а я уже не при делах буду. Сама потом наплачешься!

— Шубу я себе хотела купить, — снова вздохнула Анна Леонидовна.

— А вот тут, милая, выбирать придется, — развел руками Валерий Яковлевич. — Либо шубу, либо новую душу сыну. На все сразу моего магазина не хватит.

— Значит, берем? — прикинула Анна Леонидовна.

— Как скажешь, — благодушно сказал Брюсов.

— Тогда звони ему завтра с утра, — Анна Леонидовна встала и утицей прошлась по кухне. — И вот еще что… Я сегодня, Лерочка, на рынке была, там народ капусту свежую мешками хватал. Серьезные люди брали. А милиционеры, те вообще всю свою будку капустой доверху забили. Ты же знаешь, они свою зарплату по пустякам тратить не станут. Ты бы позвонил Гиви, может, он знает, что там с капустой происходит! Вдруг неурожай какой, или наши идиоты по контракту все на Запад поставили?

— Завтра сразу же и выясню, — пообещал мэр супруге. — Прямо с утра. И этому… реинкарнатору… с утра позвоню.

На кухню вошел озабоченный и хмурый Мишутка. Был он в серых шортиках и футболке с изображением Микки-Мауса. Волосы на головке кудрявились. Немного посопев, он обратился к отцу:

— У меня бумага кончилась. Надо купить.

— Завтра купим, Мишенька, — ответила за отца мать.

— И фломастеры, — строго глянул на нее сын. — Я Глазунова дорисовывать буду, такую хренотень наш уважаемый классик изобразил, смотреть стыдно.

— Мишутка, — сказал прочувствованно Валерий Яковлевич. — Улыбнись, сынок. Что ты хмурый такой, как бука?

— А чего радоваться? — пасмурно глянул на него мальчуган. — Тебе хорошо, принял сто пятьдесят и кайфуешь. А тут мать хуже всякого жандарма. Три дня даже пивка не глотнул. Живу, как в Туруханском крае. Ладно, — мужественно и стоически сказал он. — Вырасту, тогда и оторвусь!

Старчески сутулясь и заложив руки за спину, он ушел в свою комнату.

Анна Леонидовна застелила свежими простынями постель. Валерий Яковлевич лег и включил телевизор, ожидая начала «Криминального канала». К его удивлению, про кровожадных баранов в передаче ничего не было, видимо, зрителей предупредили еще в последних известиях. Заявленную ОРТ «Полицейскую академию» Валерий Яковлевич смотреть не пожелал, у него все фильмы на видеокассетах были, а по первому каналу комедию то и дело прерывали рекламой прокладок с крылышками и пищевых кубиков «Галины Бланки», которых нормальный человек не взял бы в рот даже под угрозой расстрела.

Анна Леонидовна закончила свои домашние дела и грузно легла рядом. Некоторое время она ворочалась и тревожно вдыхала.

Заявление сына встревожило родителей. Анна Леонидовна и Валерий Яковлевич молчали и растерянно переглядывались. При голубоватом свете ночника лицо супруги было совсем молодым. В уголках глаз Анны Леонидовны медленно набухали крупные, как дождинки, слезы.

— Оторвется, — подтвердила она слова сына. — Очень он у нас целеустремленный! Если задумал, выполнит обязательно.

— Слушай, — Валерий Яковлевич хозяйственно положил руку на грудь жены, — а может, зря суетимся? Станет наш Мишутка большим художником, вроде Шемякина, портреты наши нарисует. Будем с тобой в Третьяковке висеть, а искусствоведы о нас рассказывать будут…

Грудь под его рукой мягко заколыхалась и Анна Леонидовна, часто дыша, погасила ночник и повернулась к стене.

— Ты права, Анечка, медлить нельзя, — по-своему понял ее волнение муж. — Завтра же буду звонить. Надо спасать ребенка.

Однако они еще долго не могли уснуть и со страхом прислушивались к звукам, доносящимся из комнаты сына. Михаил Андреевич Брюсов по слогам и с нецензурными, но меткими комментариями читал «Записки президента». Валерий Яковлевич облился холодным потом — в семье рос отчаянный диссидент.

Глава шестнадцатая

В сауне было жарко.

Куретайло постарался: на грубом деревянном столе лежала зелень, краснели помидоры и сладкий перец, по тарелкам были разложены нежный розовый карбонат и копченая колбаса. Особо желтел боками надрезанный копченый лещ, рядом с которым темнели стеклянными запотевшими боками бутылки пива. В центре стола рядом с тонко нарезанным ржаным хлебом стояло две бутылочки «Смирновской», этого непременного украшения банного стола. В углу на большом круглом подносе медленно закипал расписанный под хохлому самовар.

Губернатор Царицынской области Иван Николаевич Жухрай, закутался в простыню, глотнул пивка и командным басом приказал терпеливо ждущему полковнику Иванову:

— Докладывай, орел ты наш краснознаменный. Что там Даосов, как себя ведет?

Полковник Иванов надел очки, потянулся к висящему на гвозде кителю, достал из внутреннего кармана несколько листков бумаги и поправил простыню, оголившую грудь.

— Все читать или выборочно? — спросил он.

— Читай подряд, — приказал Жухрай и, глянув на наслаждающегося жизнью Куретайло, добавил: — Посмотрим, посмотрим, на что еще годна старая гвардия — есть ли у нее порох в пороховнице или песок из одного места сыплется.

Куретайло мелко покивал головой, соглашаясь с начальством.

— Даосов Борис Романович, — монотонно принялся зачитывать справку полковник Иванов. — Родился в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году в Царицыне, отец умер, мать — тоже, жена, считай, тоже для нашего героя умерла, она ушла от этого самого Даосова еще до перестройки и до настоящего времени даже алиментов на сына не требует… Ну, дальше, почти по Маяковскому: жил, работал, стал староват. Последнее место работы в Царицыне — НИИ производственной физкультуры… Комплексы гимнастических упражнений для рабочих разрабатывали, — с недоброй усмешкой пояснил Андрей Андреевич. — Потом ему, похоже, стыдно стало, и Даосов наш уехал. Тут информация скудная, ходят слухи, что он в Средней Азии по монастырям буддийским скитался, вроде бы аж до самой Лхасы добрался.

— А где эта самая Лхаса находится? — простодушно полюбопытствовал Куретайло, накладывая розовый ломтик карбоната на кусочек хлеба.

— Это по карте смотреть надо, — недобро сказал после некоторого молчания милицейский чин. — В горах где-то, около Индии.

Куретайло хмыкнул.

— Ты не отвлекайся, — строго сказал полковнику Жухрай и еще строже глянул на своего заместителя. — Тут, понимаешь, один дурак столько вопросов может задать, что сто мудрецов на них не ответит. Валяй дальше!

— Дальше… — полковник зашуршал бумажками, подслеповато вглядываясь в них.

Несколько обиженный тем, что губернатор сравнил его с дураком, а начальника УБЭП с мудрецом, Игорь Дмитриевич Куретайло демонстративно налил себе чаю.

— Дальше Борис Романович опять появляется в Царицыне, — полковник оторвался от бумаг, укоризненно глянул на Куретайло и покачал головой. Заместитель губернатора с шумом потянул чай из стакана.

Полковник поморщился и снова уткнулся в бумаги.

— Появился он, значит, в Царицыне, в квартирке своей ремонт сделал, потом поехал в Москву. Там он встретился с российским ламой, вы его все знаете, он у нас в городе частенько бывает, — полковник отложил бумаги и снял очки. — А дальше он приехал с ламой в Царицын, открыл ТОО «Мистерия жизни» и занялся этой самой вторичной переработкой душ. Финансовое положение предприятия неплохое, даже можно сказать — хорошее, но особо деньгами не сорит, разве что любовницей обзавелся. Такие дела, Иван Николаевич!

Жухрай лениво почесал грудь.

— Что за баба? — грубовато спросил он. — Соплячка, небось, какая-нибудь смазливенькая?

Полковник Иванов голодным глазом обшарил стол. Куретайло даже на мгновение показалось, что вместо глаз у полковника боевой лазер — под ментовским взглядом даже сервилат выгибаться и сворачиваться стал.

— Почему же! — Андрей Андреевич соорудил себе многоэтажный бутерброд и принялся неторопливо обкусывать его со всех сторон. «И в питании его подлая ментовская натура проявилась, — подумалось Куретайло, — вот так они, гады, фирму помаленечку и обкусывают, пока до кассы не доберутся!»

Полковник на взгляд заместителя губернатора внимания не обратил, а невозмутимо продолжил:

— Знаем, что у него за любовница! Приятная во всех отношениях женщина — Пригорницая Наталья Константиновна, двадцать девять лет, разведенка, живет на проспекте Космонавтов. Не работает, конечно, что ей работать — у нее от мужа приличные сбережения остались. Он у нее в РДС исполнительным директором по Новосибирской области работал, а когда прокурорская проверка началась, очень удачно утонул на Бакалде, аккурат перед явкой к следователю. Умеют же люди устраиваться! — вздохнул полковник. — И позору никакого, и все наворованное в семье. Кто ж у покойника конфискацию проводить будет!

— А что, если помер, то конфисковывать уже нельзя? — неосторожно вклинился в разговор Куретайло.

Жухрай пригвоздил его к месту тяжелым большевистским взглядом, покачал седой головой и сказал, обращаясь к начальнику УБЭП:

— Я же говорю, Андрей Андреевич, голодной куме — все хлеб на уме! Нам бы президента хорошего, чтоб за олигархов не держался, вот тогда бы мы борьбу с коррупцией повели!

Иванов согласно кивнул головой и облизал пальцы.

Куретайло встал.

— Пойду окунусь, — сказал он независимо, словно и не слышал губернаторской реплики.

Жухрай проводил его взглядом и снова повернулся к полковнику.

— А как сейчас себя Даосов ведет? Ты говорил, что стреляли в него недавно?

Полковник Иванов кивнул.

— Было дело, — с непонятным весельем сказал он. — Но мы с этим разобрались. Пугали его. Бородуля из группировки покойного Сени Абрамчика у него чего-то домогался. Ну, решил я с этим Бородулей поговорить, вызвал его к себе. Вы не представляете, Иван Николаевич, баран бараном, я даже представить не могу, как он рэкетирством занимался, кто ему, балбесу такому, отстегивал!

— Ты его вразумил, конечно? — кивнул губернатор.

— Ну я, конечно, старался, — с достоинством сказал полковник. — А пока я старался, гражданину Даосову кто-то морду набил, когда он от любовницы своей выходил. Говорят, прилично.

— Что же милиция не вмешалась? — нахмурился Жухрай.

— Утром дело было, его у дома пасли, он же на ночь у нее редко когда оставался. Такая вот накладочка получилась, — вздохнул начальник УБЭП и привычно разлил по стаканам «Смирновскую». — Он у любовницы, у этой самой Пригорницкой, себя в порядок немного привел и прямиком рванул, куда вы думаете?

— Выкладывай, — хмуро сказал губернатор, задумчиво разглядывая стакан, словно предполагая, что это не последняя неприятная новость услышанная им сегодня.

— К нашему городскому голове Даосов отправился, — сказал Иванов. — Прямо домой к Валерию Яковлевичу, на Чайковского.

Новость губернатора ошеломила.

— Та-а-ак, — сказал он и машинально выпил налитую в стакан водку. — А не ошиблись? Может, там кто-нибудь из его знакомых живет? Чего ему у мэра делать?

Иванов с достоинством пригубил стакан.

— Вот и я говорю, — сказал он. — Что ему у Брюсова делать? Мошенничество это, Иван Николаевич, а Брюсов его покрывает. Точно!

Жухрай оглядел закутанного в простыню Иванова.

— Ты мне скажи, Андрей Андреевич, — спросил он душевно. — Ты кого поддерживаешь — меня или Брюсова?

Начальник УБЭП прямо и преданно глянул губернатору в глаза.

— Иван Николаевич! — укоризненно сказал он. — Вас конечно! Кого же еще? Я за вами весь срок, как за каменной стеной! Да вас с Брюсовым даже сравнивать нельзя! Кто Брюсов в прошлом? Торгаш! А вы…

За недосказанным крылось многое. Царицыская область по традиции входила в «красный пояс», где традиционно симпатизировали левым. Избрание на пост мэра города Брюсова было неожиданным для всех. Многие объясняли это подкупом избирателей, кто-то клялся и божился, что свое черное дело сделали концерты в пользу мэра, проводившиеся столичными поп-дивами, поговаривали, что члены избирательной комиссии получили право еженедельно бесплатно отовариваться в гастрономе, принадлежащем Брюсову, но были и твердо уверенные в том, что область постепенно правела и выходила из пресловутого «красного пояса» и повторное избрание зюгановского ставленника Жухрая на пост губернатора области уже полагали политической ошибкой, а потому предрекали, что на новых выборах народ пойдет иным путем и в области начнется активное строительство светлого капиталистического будущего. Не зря же по указанию Брюсова на уличных стендах уже рисовали сурового налогового инспектора, который, вперив палец в проходящего мимо, сурово вопрошал: «А ты записался в частные предприниматели!»

Признание полковника в верности коммунистическим идеалам и лично Жухраю капало маслом в суровую и уставшую от политических баталий губернаторскую душу.

— Хорошо, — пробасил Иван Николаевич. — Я тебе верю, Андрей!

— Вообще, этот Даосов странный тип, — сказал начальник УБЭП, задумчиво хрустя малосольным огурчиком. — По ночам на кладбище пропадает, с мужиками там непонятными встречается. Попробовали к ним ближе подобраться, так ведь куда там, и погладиться не дают! Прямо как и в самом деле он туда за душами ходит! Да вы сами посмотрите! Вот он у Брюсова дома почти полтора часа сидит. Выходит от него и садится в машину… к кому бы думали? К Макухину Леониду Сергеевичу он садится! А кто он такой, этот Макухин? Член серьезной организованной преступной группы, который руководит ранее судимый Корзухин, по кличке Сакула. И сам Макухин не безгрешен перед законом, в пятнадцатой колонии три года оттрубил за разбойное нападение на квартиру ювелира Айрапетяна! Нет, Иван Николаевич, вы прямо в нужную точку нацелились. Получается, что этот самый Даосов является связным между организованной преступностью и нашим уважаемым мэром.

— Не то, не то ты говоришь, Андрей Андреевич, — вздохнул губернатор. — Нет там никакой связи с организованной преступностью. Глубже надо смотреть, дорогой ты мой полковник!

Дверь в зал открылась, и на пороге появился Игорь Дмитриевич Куретайло. Был он до пояса закутан в простынку, лицо было довольным, словно заместитель губернатора не из бассейна сауны, а из моря вышел.

— Хорошо! — крякнул он, подошел к столу и щедрой рукой плеснул себе в стакан. — Температурка в парной — сгореть можно!

— Ладно, — Жухрай поднялся. — Пойдем и мы, Андрей Андреевич, окунемся малость, попаримся немного.

Игорь Дмитриевич проводил их цепким взглядом, в котором едва заметно тлел нехороший огонек. Голыми губернатор и милицейский начальник напоминали двух розовых бегемотов. Прыгни они вдвоем в бассейн, наводнение случилось бы в сауне! «Тайны мадридского двора, — злобно подумал Куретайло. — Нужны мне ваши секреты!» Лукавил Игорь Дмитриевич, сам себе он сейчас врал. Многое Куретайло дал бы, чтобы услышать, о чем говорит губернатор с полковником. А ну как эта серая мышь докладывает сейчас губернатору о взаимоотношениях его заместителя с «Аврорусом»? И ведь никогда не знаешь, какова на то реакция губернаторская будет. Может просто к сведению принять, это еще полбеды. Но ведь может и голову срубить в порядке борьбы с коррупцией в госаппарате. Решит, что его заместитель вполне подходящая фигура для заклания! Игорь Дмитриевич нервно плеснул себе водки в стакан, прислушался к гулко бубнящим голосам в бассейне. Слава Богу, больше говорил губернатор. Правда, все это еще ничего не значило, полкаш этот уже мог доложить про «Аврорус», пока он в сауне парился, а теперь вытягивается в воде, указания выслушивает. Куретайло осторожно подошел к двери и приоткрыл ее. Голоса стали громче, но гулкое эхо искажало смысл слов. «Секреты! — мрачно хмыкнул Куретайло, возвращаясь к столу. — А руководителем избирательного штаба меня назначил! Ведь не выберут его во второй раз, Брюсов голоса перехватит. Где народ перекупит, где с комиссиями договорится. Сунут пачку бюллетеней, и прощай „красный губернатор“! Тем более и тенденция сейчас по стране такая пошла. После последних-то выборов».

О том, что всех его старых знакомых по Москве время отодвинуло от реальной власти, Куретайло старался не думать. Куда хуже было проиграть выборы в области. Придет новый губернатор со своей командой, прикажет Игорю Дмитриевича выметаться из кабинета, да еще и в старых делах копаться начнут. Подобная перспектива пахла не просто неприятностями, а ба-а-альшими неприятностями, вплоть до отсидки в колонии строгого режима. Замечательная жизнь пошла, сиди и прикидывай, кому первому мысль в голову придет тебя посадить — друзьям или врагам?

Настроение у Куретайло окончательно испортилось, и он снова плеснул себе водки. Выпил, подумал и захрустел сладким перчиком.

«А может, мне к Брюсову переметнуться? — мелькнула в голове пьяная мысль. — А что? Вон Ястрмжебский хозяев меняет, как перчатки. Там посидел, там поболтал, и только политический вес набирает!»

Он посидел немного, обдумывая мысль. Чем больше он ее обдумывал, тем больше она нравилась и вместе с тем пугала Куретайло. Предательство вещь тонкая, тут главное правильный баланс найти, чтобы с каната не сорваться. Правда, возможное свое будущее поведение Игорь Дмитриевич предательством даже в мыслях не называл. Тактика! Варианты поведения для достижения стратегической цели.

О том, что начальник УБЭП полковник Иванов эту тактику избрал уже давно и владел ею куда лучше его, Куретайло как-то и не подумал. И зря! Игорь Дмитриевич был бы куда менее самонадеян в своих планах, если бы знал, что основополагающим принципом работы органов внутренних дел был принцип курятника, где главным было вовремя клюнуть нижнего и еще более своевременно нагадить на нижнего.

И никто из собравшихся в сауне даже не подозревал, что в доме мэра Царицына Брюсова именно в это время совершалось великое таинство реинкарнации.

Впрочем, чего там греха таить — таинство это прошло обыденно, словно укол в районной поликлинике. Да, собственно, это и были уколы: Борис Романович Даосов кольнул спящего Мишутку одной иглой, потом другой, протер попку всхлипнувшего ребенка загодя приготовленной ваткой со спиртом и выпрямился, бережно укладывая иголки в специальную коробочку.

— Ну вот и все, — сказал он. — Теперь придется денек подождать, пока душа Маковецкого на общий нервный ствол не привьется. Все-таки не чистый обмен, подселение. Вроде по эктоплазме души совпадают, но приболеть немного может!

— Доктор, — робко спросила Анна Леонидовна, влажными глазами глядя на Даосова. — А это не вредно?

— Я, Анна Леонидовна, не доктор, — объяснил Даосов, моя руки над раковиной. — Я реинкарнатор!

— Я к тому, что Мишеньке это не повредит? — настойчиво переспросила женщина.

— Дети обычно перенос души легко воспринимают, — Борис Романович тщательно вытер руки, небрежно принял от Брюсова пухлую пачку купюр. — В крайнем случае, маленькая температурка поднимется. А вообще это абсолютно безопасно.

Анна Леонидовна с видимым облегчением вздохнула.

Владимир Яковлевич засуетился.

— Тогда прошу к столу, — радушно пригласил он. — Как говорится, кончил дело — гуляй смело! Аннушка, ты стол накрыла?

— Накрыла, — сказала женщина, присаживаясь на постель и заботливо трогая лобик ребенка.

Лобик был холодным.

Мужчины прошли в зал. На маленьком столике было накрыто, стояла бутылочка кизлярского коньяка, солнечно желтел прошлогодний узбекский виноград, зеленели пучки петрушки и кинзы. В этот день, говоря словами классиков, Бог послал Валерию Яковлевичу нежнейшую буженину, сырокопченую колбасу, приготовленную для избранных на местном мясокомбинате из трех сортов мяса, и гусиный паштет. В больших стаканах зашипела, покрываясь мелкими и частыми пузырьками, заботливо наливаемая минералка.

— Я вот о чем хотел поговорить, Борис Романович, — сказал после первой обязательной рюмки Брюсов. — Вам не хочется заработать по-настоящему? Я имею в виду крупную сумму. Скажем, сто пятьдесят-двести тысяч долларов?

Даосов почесал бороду.

— Ох, Валерий Яковлевич, — сказал он, грозя хозяину пальцем. — Я вижу, вы из породы искусителей. И что же для этого нужно сделать? Основать новый «Русский Дом Селенга»? Ограбить казначейство?

— Я тут слышал, вы души скупаете, — сказал Брюсов, задумчиво разглядывая пустую рюмку в своих руках. — Значит, приличный запасец имеете. Так вот, я хочу спросить, а нельзя ли сделать так, чтобы они на выборах губернатора за меня проголосовали?

Предложение было столь неожиданным, что Даосов едва не подавился виноградиной.

— То есть как? — оторопел он.

— Именно так, — Брюсов снова бережно наполнил рюмки. — Вы, значит, садитесь, подсчитываете общее количество имеющихся у вас душ, уточняете фамилии, а я со своей стороны организую, чтобы они проголосовали безо всяких там наблюдателей. Скажем, в избирательном участке для бомжей. Или в больницах. Ну как?

Борис Романович ошалело смотрел на хозяина дома.

— Вы с ума сошли! — Он вдруг почувствовал легкое головокружение. — Вы же должны понять, что это души мертвых! Понимаете, мертвых! Как же они могут за вас голосовать?

Валерий Яковлевич с мягкой укоризной посмотрел на реинкарнатора. Обычно так смотрят врачи, когда язвенник или больной после резекции желудка спрашивает, можно ли ему пить по праздникам.

— Я понимаю, — сказал он. — Мертвые души. Вот они-то мне и нужны. Милое дело для выборов. С живыми хлопот много, их обиходить надо, увлекать, пенсии с пособиями вовремя выплачивать. А городской бюджет, между прочим, не резиновый, в нем на всех денег не хватит.

— Вы все-таки не понимаете, — пробормотал Даосов. — Странно даже слушать вас.

— Да что тут странного! — Валерий Яковлевич придвинул свое кресло к реинкарнаторскому. — Вот скажи, ты пионером в детстве был?

— Был, — признался Борис Романович.

— И в комсомол, наверное, вступал? — продолжал расспросы мэр.

И на этот вопрос Даосов вынужден был ответить утвердительно.

— В партии состоял? — не унимался хозяин дома.

А вот чего не было, того не было! Не состоял Даосов никогда в партии, он же итээровцем был, а на них всегда в КПСС твердый лимит был, боялась партийная верхушка, чтобы не разбавили они ненароком склонную к диктатуре кровь пролетариата.

— Ладно, не в этом дело, — сказал Брюсов. — Пусть ты в партии не был. Все равно, разве тебе строем жить не надоело?

— Не знаю, — неуверенно сказал Борис Романович. — Всю жизнь учили, что «вместе весело шагать по просторам и, конечно, распевать лучше хором».

— Но ты ведь в индийских церквях обучался, — нетерпеливо сказал Валерий Яковлевич. — Там ведь тебя учили, что главное — это свобода индивидуальности, так?

Борис Романович с тоской вспомнил свое затворничество в кельях дацанов, сопровождаемое круглосуточным распеванием манто, полуголодное существование на цампфе и родниковой воде, и покачал головой. Собеседник понял его по-своему.

— Сам видишь, чего коммуняки в стране натворили, — с привычным гневом сказал он. — Нищая страна, живем, как в казарме… Умному человеку инициативы проявить было нельзя, карательные органы меры принимали. Ну что Жухрай? Ставленник недобитой партократии, большевик твердолобый, до сих пор только и умеет, что отнять и между своими разделить. Разве с такими светлое будущее построишь?

Он положил руку на плечо гостя.

— Время требует к власти новых людей, — сказал он. — Не обремененных грузом прошлого. Поэтому я и протягиваю тебе, Борис Романович, руку. Ты мне поможешь, я, как водится, — тебе. Внакладе не останешься.

— Так чем же я тебе помогу? — перешел на «ты» и Даосов.

— Душами, дружище, душами! — мэр присел, вновь наливая в маленькие рюмки пахнущий шоколадом коньяк. — Найдем народ, у меня людей в городской администрации хватает, подсадим им твои души, чтобы проголосовали наши, как говорится, безвременно павшие. Главное, чтобы они как нужно проголосовали! Ведь что важно, мой друг, важно, чтобы подписи в списках голосующих подлинные были. Жухрай, если проиграет, каждую запятую обнюхивать станет, блох, понимаешь, выискивать!

— И наткнется на то, что проголосовавшие за вас люди давно уже в могилах лежат! — с энтузиазмом подхватил Борис Романович. — Плохо продумали, Валерий Яковлевич! Ничего не получится.

Чело Брюсова омрачилось.

— А если я им через паспортное справки выправлю? — спросил он осторожно, словно мартовский лед ногой пробовал.

— А прописка? — возразил реинкарнатор.

— Об этом я как-то не подумал, — признался мэр, с уважением глядя на собеседника. — Но идея хороша, а значит, и выход должен быть. Так я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Надо подумать, — уклончиво сказал Даосов, вставая из-за стола.

— Надо подумать, — согласился хозяин дома, провожая его к выходу. — Тут вы правы, надо серьезно подумать.

Пусть думает. Иногда это даже полезно.

А от себя заметим, очень хорошо, что губернатор и мэр не знали ничего о планах друг друга в отношении реинкарнатора. И вообще, хорошо, что люди не читают мыслей друг друга. Что это за политика, которая совершенно лишена интриги? Политика существует только тогда, когда облеченный властью и доверием не знает, что он скажет в следующий раз. Народ наш любит сюрпризы, потому и голосует всегда сердцем, а не разумом.

Глава семнадцатая

Малый лама приехал в Царицын неожиданно.

Приехал он ночным поездом и фактом своего приезда сорвал свидание Даосова с Натальей, по которой Борис Романович уже успел соскучиться за день. Естественно, что городской реинкарнатор чувствовал некоторое раздражение, к которому, впрочем, добавлялось некоторое облегчение. В телефонном разговоре малый лама намекал, что кое-что выяснил о происходящем в Царицыне и случившихся с Даосовым неприятностях. Даосов полагал, что приезд малого ламы рассеет все неясности и сделает жизнь ясной и понятной, как тибетские облака. Ближе к полуночи Борис Романович поехал на железнодорожный вокзал. Вокзал был освещен, и даже ночью на нем оранжевыми трудолюбивыми муравьями копошились турецкие рабочие из «Авроруса». Машин на площади хватало, и Даосов едва нашел место для парковки.

Найти малого ламу в гулком вестибюле вокзала оказалось нетрудным делом. Малый лама выделялся из толпы своим внешним видом. Издалека он напоминал ребенка, неожиданно потерявшегося в вокзальной толчее. Комплекса неполноценности из-за своего роста малый лама не испытывал, утверждая, что в малом теле всегда кроется большой дух. Судя по росту малого ламы, дух у него был огромен. Малый лама был лилипутом, рост его едва дотягивал до шестидесяти сантиметров. Аура вокруг него была рыжеватая и неровная, словно бы изъедена была совестью. Рядом топтался железнодорожный милиционер, и по лицу его было видно, что испытывает сержант великое желание отправить ламу в детприемник. На всякий случай. Даосов подошел к ламе и вежливым поклоном поприветствовал его. Начальство все-таки. Милиционер, увидев это, расслабился, сунул резиновую дубинку под мышку и неторопливо побрел по залу ожидания, цепко вглядываясь в лица пассажиров, дремлющих на скамейках в ожидании своего поезда.

— Слава Будде! — радостно сказал российский лама. — А я уж думал, что мне багаж придется сдавать в камеру хранения. — Ты на машине или такси придется брать?

— На машине, — сказал Даосов, подхватывая вещи. Его так и подмывало подхватить на руки и малого ламу, но тот мог и обидеться.

По пути домой оба молчали. Малый лама вытянул ножки в лакированных ботиночках и медитировал, в который раз пытаясь безуспешно достичь сансары, а Борису Романовичу разговаривать было некогда, он за дорогой следил, помнил о черном водителе ночного фургона. Не дай Будда, случится что на дороге, а тем более малый лама пострадает, позору на весь Тибет, неприятностей по самую чакру!

Обошлось. До дома Даосова они доехали без приключений. Пока Даосов загонял машину в гараж, малый российский лама безучастно стоял подле своего багажа. Из багажа у него было две вещи — портфель, едва ли не в рост ламы, и молитвенная мельница, которая была даже несколько больше.

Малый лама с любопытством обошел комнаты квартиры, окинул глазом накрытый стол и довольно потер маленькие ладошки.

— Молодец! — похвалил он. — Без излишней аскезы живешь. Будда говорил, что показная аскетичность ничем не лучше тяги к роскоши, и та и другая будят в человеке гордыню!

Выпили за приезд.

Малый лама закрыл глаза и с наслаждением просмаковал коньяк, неторопливо пососал тоненькую дольку лимона, закусил бужениной.

— Да, это тебе не монастырская цампфа, — заметил он. — Со вкусом живешь!

— Вы к нам надолго? — спросил Даосов. — По делам или отдохнуть?

— По делам, — сказал лама. — Священные коллективы проверю, и вообще… Ты мне скажи, наезды на тебя продолжаются или уже отстали от тебя?

— Да как сказать, — Даосов пожал плечами. — Были одни, но я с ними сам разобрался. Только вот слухи ходят, что заказали меня. Народ косится, но пока все спокойно, если не считать случая, когда меня переехать пытались. А ведь они и сами хороши! Вот, полюбуйтесь, специально для вас купил! — схватив с телевизора газету, он показал малому ламе объявление.

— Скуплю души, — прочитал лама. — Дорого… Гм-м… И телефончик имеется. Славно, славно… Это хорошо, Борис Романович, что ты на них компромат ищешь. Только ты сам должен понимать, им грех, что коту цыпленок. Газетку я, конечно, возьму и покажу в столице кому надо, только этого мало. Если бы свидетельство живой грешной души, что ей при заключении договора купли-продажи укороченные сроки жизни проставляют, а если бы еще и экземплярчик такого договора получить… Тут бы мы их прижали!

— Что же теперь, утереться? — с раздражением спросил Даосов. — Раз нет договорчика, пусть, значит, безобразничают, как хотят!

— Терпимость, терпимость надо проявлять, — задумчиво сказал малый лама. — Ты же буддист, черт тебя побери! Ты должен стойко и без нытья переносить все трудности и лишения избранной веры. Другие вон по десять лет в пещере безвылазно сидят, не разговаривают ни с кем, все медитируют, нирваны пытаются достичь. А ты, брат, разнюнился. Ты в будущее с надеждой смотреть должен!

Он встал и прошелся по комнате, держа руки за спиной. Со стороны эта задумчивая поза малого ламы выглядела очень смешно, вроде бы мальчонка в измученного заботами взрослого играет, но Борису Романовичу было не до смеха. Спать ему хотелось, день выдался не то чтобы очень хлопотливый, но достаточно напряженный.

— Ты думаешь, у меня всегда все гладко было? — спросил лама, останавливаясь у окна. — Думаешь, трудностей не было? Противники меня не донимали? Ошибаешься! Знаешь, как я в Россию попал? — Малый лама сел на подоконник и посмотрел в окно. — Исключительно из-за своей расхлябанности, родной. В Россию все вторым сортом гонят!

У меня в дацане экзамены принимали. С четверть века назад это было, если не более. Здесь тогда еще верный друг тибетского народа Никита Мудрый правил. Меня тогда в Индию нефть искать отправили, я и прижился в Бомбее, а оттуда в горы рванул. Таких, как я, тогда невозвращенцами называли. Взяли меня в дацан. Про учебу я тебе рассказывать не буду, сам все знаешь! Сдавал я экзамен гуру своему из Лхасы. Имени его не называю, ты все равно моего гуру не знаешь. Учебников в дацане не было, все со слов хватал, ну и спутал я отдельные положения джанаизма и китайского даосизма. Честно говоря, не то что спутал, трактаты недочитал. У студентов ведь как? Дай учебник на арабском, завтра выйдет к столу преподавателя и отвечать станет. А у меня, как обычно, дня одного не хватило. Смотрю, лама, блин, аж багровый от негодования стал. Бороденкой трясет, лопочет себе под нос, вроде матом на хинди кроет! Ну, я тоже смотрю, блин. Вижу, что облажался. Сам понимаю, что припух капитально, но продолжаю наглеть. Вместо принципов Цзен я ему законы диалектического материализма зафуячил. Мне уже, понимаешь, принципиально интересно стало — схавает он это по своей деликатности даосской или попрет меня с экзамена со свистом. И что ты думаешь? Схвавал все мой гуру, как лох какой схавал. Выхожу с экзамена, настроение все-таки гнилое, ну, думаю, сейчас в себя придет, пошлет меня в пещеру невежество отмаливать. Сам знаешь, в дацанах зачеток нет, там как наставник сказал, так и будет.

Выходит гуру. Бороденка реденькая торчком, глазенки сверкают. Ты, говорит, редкое знание предмета показал, почти по цитатнику Мао все отвечал. А Мао и Конфуций — близнецы-братья, сразу, мол, и не разберешь, кто матери-истории более ценен. А раз так, то прямой тебе путь, уважаемый послушник, в Россию. Там наша вера никак не приживется, вот вам, как говорится, и мандалу в обе руки — православную Россию на истинный путь наставлять.

Вот уже десятый год наставляю. Нет, поначалу все нормально было. Волю дали, веровать в кого хочешь разрешили. Раньше-то выбора не было. Можно было только в православного Бога верить, но без возможности какой-либо карьеры, или в Маркса, но тут уже большой карьерой пахло. А ведь оба одинаковы, даже бороды похожи. Но это я так, к слову. А тут вдруг свобода — можешь даже в живых индийских богов верить. Сразу мне даже повезло, я в Киеве с бабой по фамилии Цвигун снюхался и ее мужиком. Кривошеев его фамилия. Они меня послушали, загорелись, Цвигун эта самая сразу девой Марией себя объявила. Я, разумеется, в тени. Создали мы «Белое братство», начали проповедовать. Народ валом попер. Откуда я знал, что этот самый Кривошеев кодирование на подсознательном уровне применял, чтоб ему Кришна и в самом деле шею кривой сделал! Я радостные отчеты в Тибет строчу, мол, успешно внедряю буддийское сознание в серое вещество российских граждан, а того, блин, не ведаю, что киевские кагэбэшники на нас уже дело шьют, и не гнилыми белыми нитками, а капроновыми.

В общем, загремели мои дева Мария и ее святой дух в зону, хорошо что я сдернуть успел. Показатели мои дутые само собой накрылись, но тут и мне малость подвезло — СССР распался. Я рапортую, что переключился с Украины на Россию, а тамошнюю буддийскую паству местному ламе сдал. Мне благодарность даоссого духовного курултая, грамоту с разноцветными шестиугольными печатями прислали, а украинского ламу за развал работы — в пещеры молиться отправили. Пожизненное моление дали, понял, Боря? Вот так в жизни бывает. А ты ноешь, что у тебя не все получается. Мозгами шевелить надо, тогда все и получится.

В стекло балконного окна что-то стукнуло. Малый лама спрыгнул с подоконника, с ногами залез в кресло. Некоторое время он опасливо поглядывал на темные стекла, потом негромко спросил Даосова:

— У тебя ритуальные колокольчики есть?

— Зачем?

— Н-ну… заклинания почитаем. От злых духов… как их… ракшасов.

— Ты с ума сошел! Прикинь, что будет, если мы с тобой в два часа ночи в колокольчики звенеть будем и мантры распевать! В дурку отправят!

Малый лама помолчал. Маленькое лицо его казалось испуганным. Потом лама поинтересовался:

— А ты твердо уверен, что у тебя на балконе никого нет?

Если бы Борис Романович мог твердо верить в это. Странное позвякивание на балконе продолжалось.

— Пойди посмотри, — приказал малый лама.

— Ты же сам говорил, что мне бояться нечего! — огрызнулся Даосов.

— Я тебе о верхних и нижних говорил, — вздохнул российский лама. — А про местных мне ничего не известно. Вдруг ты здесь с кем-нибудь поругался?

— Да разобрался я с ними, — сказал Борис Романович.

— Каким образом? — встревожился малый лама.

— Обменку им с баранами устроил, — Даосов довольно засмеялся. — На мясокомбинате. А не будут лезть, гады! Пусть теперь почувствуют, каково попасть под тесак мясника!

Малый лама осторожно показал пальчиком на окно балкона.

— А это не твои?

— Откуда! — Даосов пружинисто прошелся по комнате. — Бараны летать не умеют! Оторвалось что-нибудь, вот и хлопает на ветру.

— Я бы все-таки посмотрел, — с сомнением сказал малый лама. — И ритуальные колокольчики ты зря дома не держишь. Как бы сейчас пригодились! И обмен этот твой… Подсудное ведь дело! Помнишь, что Пагба-лама сказал? Людей любить надо! А ты им положенных сроков дожить не даешь.

— Так то ж про людей, — проворчал Борис Романович и открыл дверь на балкон. — А это волки голимые!

Разумеется, на балконе никого не было.

— Я же говорил, — с нескрываемым облегчением засмеялся реинкарнатор. — Нет тут никого! Зря паникуете!

Закрыв двери, он вернулся к столу и щедрым жестом гостеприимного хозяина наполнил рюмки. Малый лама с ногами сидел на диване. На коленях у него была полупустая уже коробка конфет. Губы российского ламы были в шоколаде. Чистое дите, если бы не лицо, выдававшее возраст.

— Жалобы на тебя поступают, — уже успокоенно сказал он.

— От кого? — встревожился Даосов.

— И от верхних, и от нижних, — лама отложил конфеты сторону и строго взглянул на реинкарнатора. — Верхние жалуются, безобразничаешь ты, женские души в мужские тела вселяешь. Получается, что ты вроде на противную сторону работаешь, ясное дело, что после прожитой жизни такие души в рай не попадут. А и попадут, так нормальные души с порчеными жить не захотят. Нижние тоже тебя обвиняют, мол, живешь, как Чичиков, души впрок скупаешь, а реинкарнаторством не занимаешься. Да и переселением женских душ в мужскиe они тоже недовольны, раньше у них там для таких извращенцев уголок малый отведен был, а теперь уже подумывают отдельный круг для них открывать. Сам знаешь, среди грешников судимых полно, а они народ тертый, в одном котле с такими душами отказываются муки принимать, требуют, чтобы у них и котлы свои были, и тачки меченые.

Даосов хотел возразить, но лама остановил его движением ладошки.

— Знаю, — сказал он. — Не только ты этим злоупотребляешь. В Дании и Швеции вообще черт знает что делается. — Он подумал и тихо засмеялся. — В браки уже вступать начали! Представляешь себе пассивную невесту в белом платье и фате?

Просмеявшись, он снова взялся за конфеты.

— На самом деле этот господин как раз ничего не понимает, — доверительно сказал он Даосову. — Потому и чистилищных достает жалобами своими. У него в подчинении народ специфический, как на Земле мода на грех начинается, бесы первым делом его на себя примеряют. Кому это может понравиться, если даже грешники тебя главным петухом называют!

Даосов хихикнул. Ну как он мог промолчать? Шутки начальства всегда вызывают смех, даже если они плоски и бородаты.

— Я же не нарочно, — с притворно виноватым выражением лица сказал Даосов. — Так, из любопытства.

— С этим — завяжи, — погрозил пальцем лама. — В православном мире живем. А ты сам понимаешь, с волками жить… — лама посуровел и коротко приказал: — Покайся! Я в Тибет звонил, добро на твое покаяние дали. Там тоже люди живут, понимают, что Тибет далеко, а церкви православные — вот они, рядышком. Не стоит из-за твоих глупостей налаженные контакты терять.

Лама слез с кресла, оставив коробку с конфетами на подлокотнике, и деловито прошелся по комнате.

— Туго, туго идет дело, — с огорчением сказал он. — Дикая страна. Католики, православные, секты христианские, иеговисты, мусульмане, язычники, сатанисты, буддисты, атеисты и агностики — в одном котле ведь варимся! Я не удивлюсь, Борис Романович, что именно здесь будет создана религия, которая объединит и примирит все остальные. Ведь уживаются! Вон в Кремле недавно в Георгиевском зале, среди православных святынь, хасиды свой праздник справляли! Мусульманские муллы с православными попами за возрождение страны тосты произносят! В Сызрани сатанисты за свой счет кладбище отремонтировали, могилки ровняли, кресты упавшие ставили, все потому, что страшно им было на прежней разрухе ритуалы свои сатанинские проводить! А потом выяснилось, что местные попы им свечки и списанную литературу на осквернение выдают!

Он уже привычно прыгнул в глубину кресла и печально посмотрел оттуда на реинкарнатора.

— Я ведь чего приехал, Борис Романович? С тобой разобраться, а главное — конфликт утрясти. Тут у вас на днях православные казаки с кришнаитами крепко повздорили. Казачки имущество кришнаитской секты попортили, наши, разумеется, тоже в долгу не остались морды казачками побили, у милиции палки ихние отняли. Православный поп из Казанского собора приехал конфликт улаживать, они его хоругвью отходили.

— Видел я этот конфликт, — сказал Даосов. — Кришнаиты попервам никого не трогали, мирно мантры распевали. А казачки пьяные были, вот и полезли задираться. Правильно им всыпали!

— Может, и правильно, — согласился малый лама. — Только понимать надо, не в Дели и не в Лхасе, во враждебном окружении живем. Тут деликатность нужна. Ты телевизор смотришь?

— Иногда, — признался Даосов.

— Патриарх Алексий к конфессиальному миру призывает, — сказал лама. — А откуда ему взяться? Ваххабиты в Чечне одурели, паранджу и шариатский суд в двадцать первом веке вспомнили, восточные религии себя тоже отвратительно показали, чего только деятельность «Аум синрике» стоит! Нельзя же так!

— Кришнаиты за Христа не подписывались, — возразил Даосов. — Что же им, когда по одной щеке хлещут, вторую подставлять?

— Не о щеке речь! — лама мальчишески заерзал в кресле. — Об общем единении говорим. О веротерпимости думать надо!

— Да какое уж тут единение? — удивился Борис Романович. — Верхние с нижними грызутся, чистилищные — вообще над схваткой, как обезьяны на вершине горы, наши тоже ни с кем особого желания общаться не испытывают. Иегова кроме своих богоизбранных никого не признает. Чудес, чтобы иные уверовали, никто показывать не желает. Если боги общего языка найти не могут, откуда ему после Вавилона у людей взяться? Я понимаю, что Бог один. Но пусть его ипостаси между собой сперва разберутся, а потом претензии к людям выставляют!

— Не богохульствуй! — глаза ламы испуганно забегали по комнате. — Говоришь, как неверующий, Боренька! Не наше это дело. Наше дело паству собирать. Христиан к христианам, буддиста к буддисту, иеговисту да мусульманину свое место найти, тогда дела на лад пойдут! Бог, Боренька, он един, только верят в него по-разному, оттого и имена разные дают. Говоришь много, Боренька. А от длинного языка все неприятности и происходят. По форме все правильно, а по сути? Джордано Бруно за что на костре спалили? То-то! Не за то, что думал, за то, что мыслями своими с людьми поделиться решил.

Он посмотрел на часы и всплеснул ручками.

— Ой, третий час уже, а мы еще мантры на сон грядущий не пели! — Зевнул, огляделся. — Ты мне, Борис Романович, где постелил? В кресле?

— Погодите, — сказал Даосов. — Вы же говорили, что приедете и расскажете, откуда у моих неприятностей ноги растут!

— Откуда ноги растут, всем известно — зевнул лама. — А мне еще кое-что проверить надо. Что ж обвинениями зря швыряться? Ты молодой и горячий, тебе скажи только! Вот завтра проедусь, с народом поговорю, тогда и о тебе вспомнится.

— Может, и вспомнится, — с неожиданной злобностью сказал Даосов. — Если поздно не будет! Вчера меня в подъезде подловили, если бы не хорошие люди, лежал бы уже сегодня в судмедэкспертизе с биркой на холодной ноге!

Лама заворочался, натягивая на себя одеяло, отчаянно заскрипел креслом и сказал с сонной хрипотцой:

— Так ведь не убили! Борис Романыч, не мешай, я никак сосредоточиться не могу… А мне сегодня еще в Сукхавади надо попасть, в круг собрания святых, с Амитабхой посоветоваться.

Глава восемнадцатая

Народная примета — если тебя ранним утром разбудил телефонный звонок, ты весь день будешь обречен решать проблемы других людей. Своих дел на этот день ты можешь не планировать, все равно у тебя ничего не выйдет. Даосова телефонный звонок разбудил в шесть часов утра.

Он взял телефонный аппарат и вышел в коридор, чтобы не разбудить спящего в кресле ламу. На столе сохли остатки вечернего пиршества.

Звонил ему царицынский мэр Валерий Яковлевич Брюсов. Говорил он в трубку негромко, тоже, видимо, боялся разбудить близких. Даосов ему близок не был и, судя по всему, мэр считал, что имеет полное право разбудить его в этакую рань.

— Спишь, Борис Романович? — поинтересовался мэр. — А я всю ночь думал. Знаешь что, а если мы по-другому поступим? Ты даешь своим душам установку, как Кашпировский, выпускаем их на волю, и пусть они по городу летают, за меня агитируют. Даосов едва не засмеялся.

— Валерий Яковлевич, — негромко сказал он. — Да ты хоть представляешь, что произойдет? Они же сразу к проводам присосутся, всю электроэнергию сожрут, а потом разбредутся полтергейсты устраивать. Ты только прикинь, сколько аварий на дорогах и заводах произойдет, сколько беспорядков случится! Это ведь как шахтеры на рельсах, ты себе и представить не можешь, какие убытки на город свалятся! Никому мало не покажется.

Мэр хрипло дышал в трубку.

— Вот оно как! — наконец сказал он. — Ну ладно, досыпай тогда, Борис Романович. Будем еще думать.

Легко сказать — досыпай. Матюгнувшись в адрес предприимчивого мэра, Даосов вернулся в комнату. Лама, свернувшись калачиком, лежал в кресле, и по блаженной улыбке на его маленьком личике видно было, что лама во сне близок к нирване. Будить его не хотелось. Даосов прошел в ванную, побрился, умылся и пошел на кухню ставить чайник. На тополе за окном сидела огромная черная ворона. Заметив Даосова, она принялась хрипло и неодобрительно каркать, и реинкарнатор снова почему-то вспомнил мэра. Не нравилась ему вся эта суета. Ишь, мыслитель! Он, видите ли, думать будет! Такие надумают, весь ствол у древа жизни менять придется. А ведь не отстанет, так и будет надоедать. Даосов перенес на кухню тарелки из комнаты, полупустую коробку шоколадных конфет и вернулся за грязными рюмками. Лама уже сидел, свесив маленькие, почти детские ножки с кресла и сладко позевывал.

— Завтракать будете? — спросил Борис Романович.

Лама снова зевнул, стыдливо прикрывая рот ладошкой.

— Чайку, пожалуй, — согласился он. — Как спалось?

— Прекрасно, — сказал Даосов, почти не кривя душой. В самом деле, если бы мэр ему не позвонил, он бы до сих пор утренние сны досматривал.

— В контору собираешься? — снова зевнул лама. — Не рано?

Особо торопиться было некуда, но признаваться ламе, что с постели его поднял звонок вельможного прожектера Даосов отчего-то не захотел. В общем, это правильно, начальство надо беречь от гнетущих тебя забот, иначе оно на тебя и решение собственных свалит.

— Вас подвезти? — поинтересовался Даосов. — Могу и машину отдать, мне сегодня особо кататься некуда.

— Не стоит, — лама спрыгнул из кресла на пол и принялся за гимнастику. — С одной стороны, оно неплохо было бы, на машине-то. Так ведь менты замучат, все им кажется, что за рулем никого нет. Нужно будет — я такси возьму.

Баба с возу — кобыле легче. Борис Романович и в самом деле почувствовал облегчение. Кажется, что народная примета не всегда была права. Выходит, иногда и народ ошибается.

Даосов повернулся и отправился на кухню сервировать стол на две персоны.

Наглая ворона уже сидела на выступающем из окна кондиционере и заглядывала на кухню. Заметив Даосова, она каркнула и принялась точить свой длинный горбатый клюв об угол кондиционера. Это Борису Романовичу не понравилось, как, впрочем, и само появление пернатого недоброжелателя. Каждый ведь знает, что ворона — это не к добру, а уж если закаркала, сволочь крылатая, — жди неприятностей. Даосов принялся наливать чай, спиной чувствуя немигающий взгляд вороны.

— Чай не пил — откуда сила? Чай попил — совсем ослаб! — весело вошел на кухню лама.

При виде его ворона подавилась собственным карканьем и, как показалось Борису Романовичу, в обморочном состоянии свалилась с кондиционера. Не ожидала, стало быть! Очень Борису Романовичу хотелось знать, чья у этой вороны душа, он уже и рот открыл, чтобы спросить, но лама перебил его своим обращением:

— Ты меня до центра не подкинешь, Боренька?

— Обязательно, — Даосов налил ламе чая и сам в молчании принялся пить свой.

— Ты мне скажи, где эти самые казаки сидят? — лама забавно дул на чай, выпятив маленькие пухлые губки. — У них там что, контора какая или есаульство?

— Какое есаульство? — Даосову показалось, что он ослышался.

— Ну, место, где есаулы казацкие сидят, — растерянно пробормотал лама. Видно было, что казачество он в основном представляет себе по песням главного казака России Александра Розенбаума.

— Выясним, — делая себе бутерброд с маслом, пообещал Борис Романович.

По дороге в город они почти не разговаривали.

Заметив синие вспышки сзади, Даосов притормозил и прижался к обочине.

— Чего остановился? — спросил лама. — Никак менты?

— Погоди, — сказал Даосов, глядя в зеркало заднего вида.

Мимо них промчался черный «мерседес», помигивая синей мигалкой. На заднем сиденье сидел некто строгий и величественный, в синем мундире с большими звездами на погонах. Даосов выждал еще немного и тронул машину.

— Прокурор на вызов поехал, — объяснил он ламе причину остановки.

— Убили кого-нибудь? — предположил тот.

— Да нет, — нехотя отозвался Даосов. — Девочек сняли. После Сурлатова модно стало. Вот и торопится, чтоб баксы не потерять. А что вы хотели? Рыночная экономика…

Атаман Семен Абрамкин располагался в своем офисе по улице Казахская, в общежитии завода медицинского оборудования. На входе стояло несколько казачков, один из них держал в руках плетку и, судя по взмахам, объяснял товарищам, как правильно ей пользоваться, но вот в какой ситуации, Даосов так и не понял: казак взмахивал плеткой так, словно коня в галоп гнал. А может, и порол кого-нибудь.

— Ну, я пошел? — лама уныло выбрался из машины. — У тебя сотовый есть?

— Конечно, — сказал Борис Романович. — Я ведь вам давал номер.

— Тогда я тебе позвоню, — пообещал лама.

Казачки с интересом поглядывали на него. Лама подошел к дверям подъезда и о чем-то заговорил с казаками.

Даосов подождал, когда он войдет в подъезд, и тронулся с места.

Напротив общежития располагалось здание «Нефтегазбанка». Над входом в банк висел огромный плакат, на котором был изображен директор этого банка. Директор был в черном костюме и печально серьезен. Ниже тщательно был выписан слоган: «И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я буду носить вам!»

«Вот же суки! — ухмыльнулся Даосов. — Ничего святого не осталось!»

Но на душе стало легче.

По дороге Борис Романович заехал в Комитет охраны окружающей среды и сдал туда отчет, из которого явствовало, что его предприятие этой самой среды не загрязняет по причине отсутствия промышленной деятельности. А всему виной был пункт устава, где говорилось о переработке и вторичном использовании душ. Раз ты что-то перерабатываешь, будь добр, представь отчет по экологии, без этого тебя враз прикроют, и работать не дадут. Вообще, вернувшись в Россию, Даосов с удивлением обнаружил, что управленцев всех мастей и рангов на родине стало даже больше, чем их раньше было в Советском Союзе. Если раньше, оправдывая известную поговорку, на одного трудящегося приходилось семеро с ложками, то теперь рядом с редкими трудящимися стучала ложками и требовала обслуживания целая толпа. Трудящиеся сами затягивали пояса, но орущую толпу беспрекословно кормили.

В Комитете по охране окружающей среды отчет приняли не сразу, нашлись умные головы, которые принялись уточнять энергозатраты на каждую единицу переработанной души и вид топлива, который для этих целей используется. Пару часов Даосова гоняли по этажам комитета, благо что их было целых девять, потом все же сжалились и отпустили восвояси.

В «Мистерию жизни» Даосов прибыл ближе к обеду.

Леночка на своем рабочем месте пудрила носик. Читать журналы ей, видимо, надоело, и она занялась личным туалетом. Занималась она этим обстоятельно, внимательно разглядывая себя в зеркало. Судя по ее улыбке, Елена Владимировна себе нравилась. На звонивший телефон она не обращала никакого внимания, как рыбак, увлеченный поклевкой, не обращает внимание на жужжащего над ухом комара. Заметив Даосова, Леночка покраснела, ловко бросила косметичку в сумочку и схватила трубку. Некоторое время она внимательно слушала собеседника, счастливая улыбка ее стала растерянной, она подняла на своего директора глаза и, став необычайно серьезной, протянула ему трубку.

— Это вас. Областной губернатор… как его… Жухрай!

А вот это было уже серьезно. Ну посудите сами, часто ли на скромного предпринимателя у нас обращают внимание руководители городов и областей? Да кабы не нужда, они бы в сторону этого предпринимателя и не чихнули. А тут вдвоем обхаживать начали. С мэром было более или менее все ясно, человек к власти рвался, потому и помощи у реинкарнатора искал. Губернатору, известное дело, власть эту хотелось удержать. Надо было только встретиться с ним и узнать, чего губернатор хочет. Тоже, наверное, до даосовских запасов добраться мечтает! А ведь одного они не поймут, эти руководящие идиоты, ну никак не мог им помочь Борис Романович, ему эта помощь таким боком вышла бы, что всю оставшуюся жизнь, да и гораздо позднее реинкарнатор жалел бы о содеянном. А тут еще и лама в Царицын приехал! Не дай Будда, ему что-то известно станет!

Но не брать трубку, на другом конце которой томился губернатор, было просто неприлично.

— Алло, — сказал Борис Романович. — Даосов слушает!

В трубке начальственно кашлянули.

— Борис Романович? — сказал густым голосом губернатор. — Здравствуйте, здравствуйте! Не буду томить вас, Борис Романович, возьму, как говорится, быка за рога. Вот узнал, что у нас такой выдающийся человек в области имеется, захотел с вами встретиться, о жизни поговорить. Вы сегодня свободны?

Так всегда и бывает. Начальство не интересуется, есть ли у подчиненного или зависимого от него лица какие-нибудь дела, он всегда интересуется, когда оно его может увидеть. Даосов на рельсы готов был лечь, что Жухрай ожидает от него совершенно очевидной реакции: «Да что вы, Иван Николаевич! Конечно же свободен! Куда я должен подъехать и во сколько? Одну минуточку, Иван Николаевич, записываю!»

Даосов немного помедлил, оценивая ситуацию, и губернатора разочаровывать не стал.

В назначенное время он уже входил в кабинет губернатора. Иван Николаевич Жухрай сидел в своем кресле. Кресло было специально немного приподнято над полом, поэтому сидящий рядом человек от этого казался ниже и значительно мельче губернатора.

— Водички? — спросил Иван Николаевич радушно. — Или предпочитаете пивка?

Даосов вежливо отказался.

Губернатор недружелюбно посопел, положил большие руки на стол и, исподлобья поглядывая на реинкарнатора, начал излагать свою просьбу. Поначалу его речь не вызывала особого удивления Даосова, стало ясно, что держат его под хорошим колпаком. И о разговорах Даосова было известно губернатору, и о посетителях его, и о посещении Борисом Романовичем дома мэра города губернатору тоже было известно. Даосов сидел, делая вид, что слушает губернатора, а сам все прикидывал, кто же на него стучать может. Кроме Елены Владимировны стучать было некому, разве что губернатор через службы соответствующие наблюдение за ним установил и телефон внимательнейшим образом прослушивать приказал. Конечно, было это все незаконно, но, как говорится, против ветра…

Кажется, губернатор приблизился к главному. Борис Романович перестал заниматься прикидками и обратился в слух.

— Благородным делом занимаетесь, товарищ Даосов, — вкрадчивым бархатом лился голос губернатора. — У такого дела всегда врагов хватает! А защиты у вас никакой! Всякое ведь может случиться, на улице недоброжелатели перевстренут, а то и в квартиру ворвутся… Знаете, как говорится, береженого Бог бережет. Особенно если в нем сам губернатор заинтересован!

Жухрай сделал паузу, выжидательно глядя на гостя.

— Продолжайте, Иван Николаевич, — сказал реинкарнатор. — Я вас внимательно слушаю.

— Это хорошо, — сказал губернатор. — Очень хорошо, что вы меня слушаете, Борис Романович. Чувствую я, что мы с вами общий язык найдем. А нам с вами оч-чень необходимо общий язык найти! Оно ведь порой и не замечаешь, как общие интересы соприкасаются.

Даосов даже представить не мог, как его интересы соприкасаются с губернаторскими. У губернатора свои интересы, а у него, Даосова, свои. От начальства вообще лучше подальше держаться, а то ведь и не заметишь, как оно втянет тебя в свои политические игры, которые по обыкновению весьма печально кончаются. У политиков нет любимцев, они руководствуются целесообразностью. Целесообразность эта обычно личного характера, но красивыми словами политики превращают ее в общественную и позже сами даже верят в то, что говорят с трибун. Политику наш мир представляется большим курятником, в центре которого установлена кормушка. Не хочешь стать синюшним бройлером? Значит, не давай оттеснить себя от кормушки. И в этом все средства хороши — маши крыльями, не жалей шпор, можешь даже глаз противнику выклевать. А главное — гадь на них как можно больше. Гадь и клюй — вот и вся тактика политической борьбы. Кто в сказанное не верит — может включить телевизор. Иногда политиков с треском снимают и отстреливают. Это тоже вписывается в жизнь курятника. Отстрелянных политиков отдают населению, чтобы успокоилось оно и видело, что все у нас во имя человека и ради человека. Только бы знать имя этого человека!

Именно поэтому Даосов в политику не лез. Очень высока была в ней возможность пострадать за общественное благо и спокойствие.

— Иван Николаевич, — сказал Даосов. — А попроще нельзя? Я человек обычный, мне политические спичи непонятны!

Чувствуете, как завернул? С одной стороны, вроде и в самом деле разжевать смысл сказанного просит, а ведь с другой стороны — натурально в морду плюнул!

Губернатор побагровел, но сдержался; прошелся по кабинету, постоял у окна и сказал:

— Ну, коли ты такой непонятливый…

И сказал, чего он от Даосова хочет.

Некоторое время реинкарнатор продолжал сидеть с открытым ртом. Всего он ожидал от губернатора области, но такого! Такое мог придумать только губернатор. И никто другой.

Глава девятнадцатая

Лама слушал Даосова молча, потирая задумчиво маленькие ладошки. Круглое личико его светилось любопытством. Выслушав Даосова, он покачал головой и сказал:

— Это еще что, Боря! Был у меня случай в Одессе. Там наш карнач с одним нуворишем снюхался. Так ты знаешь, что он там за приличные деньги делал? Этому новому хохлу скучно было жить с одной и той же женщиной. А по бабам бегать ему положение не позволяло. Он в Одессе заместителем мэра был, журналисты за ним круглосуточно пасли, за нашими политиками так не следят. И что ты думаешь? Наш карнач ему в тело жены разные женские души подсаживал. Представляешь? С виду вроде одна и та же, а по внутреннему содержанию каждую неделю разная! — И карначу все это с рук сошло? — удивился Даосов.

— Как же! Крепко бы его наказали, но тут, к его счастью, меня на СНГ поставили. Сколько усилий пришлось приложить, чтобы это дело замять! А вот еще случай был… Даосов сморщился.

— Зубы заговариваешь? Ты мне лучше скажи, что дальше делать? Как мне в отношениях с городским и областным начальством поступить? Лама пожал маленькими узенькими плечиками.

— Я так считаю. Если сильным мира сего чего-то надо, дай им, и пусть отвяжутся. Бесполезное это дело, против ветра плевать.

— Это ты мне советуешь? — удивился Даосов. — Знаешь ведь, что это противозаконно. Вспомни, запрещено в политику вмешиваться! Папы римские полезли в политику, и что из этого получилось? Ничего хорошего. Так то — папы! А мы сошки мелкие, с нами и разговаривать не станут. Скольких молнией в последнее время поразили? Я читал, на одного мужика так озлобились, семь или восемь раз в него лупили, да попасть не могли, промахивались все. А когда он помер, с досады все надгробие молниями исковыряли. Подкрадутся в тучках и давай лупить!

— Бывает… — с легким зевком согласился лама. — Боги, они, дружок, не снайперы, могут и промахнуться.

— Анекдот на эту тему есть, — мрачно сообщил Даосов. — Мужик один с попом пошел в лес на охоту. Вылетает рябчик из-за деревьев. Мужик в него ш-шарах из двух стволов и промазал, конечно. Стоит, матерится в богадушу-мать. Поп ему говорит: «Не богохульствуй, сын мой, Бог тебя покарает!» Мужик ему возбужденно: «Да иди ты со своим Богом! Надо же, с трех метров промазал, в бога-душу-мать!» Тут с небес молния — ш-шарах! От попа одни тапочки остались. А голос сверху зычно: «Промазал, твою мать!»

Лама хихикнул, осторожно принимая от хозяина чашку ароматного горячего чая.

— У твоего анекдота — во-о-от такая бородища! — показал он. — Этот анекдот, Борис Романович, у Парни еще изложен. Правду говорят, что новое — это хорошо забытое старое!

— Я с ума сойду, — сказал Борис Романович. — Меня наш мэр своими идеями задолбал. То он душам справки фиктивные выписать хочет и строем их на избирательный участок пустить, то предлагает их агитаторами сделать, чтобы они народ уговаривали за него голосовать, то подселенки им хочет оформить, то, наоборот, ответственными душе-съемщиками в чужие тела назначить. У него, как в свое время у Михаила Сергеевича Горбачева, столько замечательных идей, трудно даже понять, почему он с ума не сходит. А если его действительно губернатором назначат? Хана Царицынской области!

— Вот и не надо его до власти допускать! — авторитетно сказал лама. — Но помогать надо!

— То есть как? — Борис Романович ошеломленно посмотрел на ламу. Волосы его бородки сами собой распрямляться стали. — А действующий губернатор? Я же вам рассказывал его просьбу! И ведь чем мотивирует? Не корысти, говорит, ради, а токмо волею пославшей меня партии! Ты понимаешь, говорит он мне, народ в нищете живет, а мы единственная партия, которая выступает в защиту интересов трудового народа. А сам так смотрит, что бумажник от него спрятать хочется. Про этого Жухрая такое рассказывают!

Лама со стуком поставил пустую чашку на стол.

— Знаешь, Борис Романович, я у вас в городе два дня всего, а устал как за месяц, — сказал он. — Ты послушай, какой я тебе расклад дам. Если Жухрай выборы проиграет, то его обязательно в Москву вытянут. А из Москвы он тебе не опасен. Если мэр в губернаторы пройдет, то мы нужную рокировочку проведем, и большевики опять у власти окажутся. И тогда Жухрай тебя поддержит во всех начинаниях. Ты думаешь, я приезжал есаулов да сотников с кришнаитами мирить? Плевать я хотел на эти религиозные конфликты! Как подерутся, так и помирятся. У меня здесь личные интересы имеются, дорогой мой Борис Романович. У меня доля на мебельной фабрике, доля в алюминиевом бизнесе, ну и кое-что еще, помельче, но терять все равно жалко.

С коммунистами местными я уже общий язык нашел, мы друг другу мешать не будем. А если Брюсов пройдет? Это ж опять передел собственности начнется. А кому это нужно? Чубайсу? Чорному? Мне? Дорогой ты мой, нам всем стабильность уже необходима, хватит мутной воды, мы свою рыбку в ней отловили, пора уже очистные сооружения ставить, понял? А если так, то такой вот вариант и надо избирать — Брюсову помогать, за него и так многие проголосуют, а на предложение Жухрая тоже без раздумий соглашаться надо. Доходит?

Даосов тупо смотрел на ламу. Лама добродушно посмеивался, беззаботно болтая ножками. Маленькое личико ламы было довольным и немножечко самоуверенным. Глазки с хитрым прищуром разглядывали пытающегося осмыслить новую буддистскую стратегию.

— Ты не думай, — посоветовал лама. — Ты исполняй!

В прихожей зазвонил телефон. Даосов вышел в коридор, сел на козетку и поднял трубку. Лучше бы он ее не поднимал!

Звонила Анна Леонидовна. Голос ее был безумен и страшен.

— Негодяй! — вместо приветствия сказала она. — Подлец! Знаете, что вы натворили? Не знаете? Ах, не знаете! Подлая вы душа! Я вам поверила, приняла как родного… Эх вы! Но не думайте, это вам не сойдет с рук!

— Да вы успокойтесь, Анна Леонидовна, — сказал Даосов встревоженно, добавив в голос малую нотку участливости. — Успокойтесь и расскажите мне все по порядку. Что случилось?

— Что случилось? — взвизгнула супруга мэра. — Вы еще спрашиваете меня, что случилось? Вы что нам подсунули? Сегодня днем наш Мишенька взял из отцовского сейфа деньги и отправился в ресторан «Маяк». Там он сел за столик, потребовал графинчик водки и — вы представляете! — наш Мишенька ущипнул официантку за задницу! Какую-то накрашенную лахудру он ущипнул за задницу!

— Странно, — подумал вслух Даосов. — Может быть, остаточные явления?

— Не знаю, какие уж там могут быть явления! — рявкнула Анна Леонидовна, — Только никакой водки ребенку, слава Богу, не принесли. Но они отправили Мишеньку в милицию! Я сижу дома, вдруг приходит милиционер и спрашивает, где мой сын. Что я должна была сказать ему? Конечно, я сказала, что ребенок в садике. А он… а он… — голос женщины предательски задрожал, в трубке послышались глухие рыдания. — В милиции, говорит, ваш сын, его за хулиганство и сексуальные домогательства забрали! Вы представляете? Моего Мишеньку забрали за сексуальные домогательства! Семилетнего ребенка! Да еще к тому же сына мэра! Вы представляете, что произойдет, если об этом желтая пресса узнает? А если коммунисты пронюхают? Вы представляете, какой начнется скандал?

— И где сейчас Миша? — спросил Даосов, ища взглядом туфли. — Он в милиции?

— Неужели вы думаете, что я позволю ребенку сидеть в камере? — гневно спросила жена мэра. — Конечно же он дома! Я сразу же поехала и забрала его. Хорошо еще, что начальник милиции хороший друг Владимира Яковлевича. Но ведь его подчиненные смотрят! Да и какого там только сброда нет! Ну вы нам и удружили!

— Ждите, — сказал Даосов. — Сейчас я к вам подъеду.

Из комнаты выглянул лама, бросил на Бориса Романовича вопросительный взгляд. Реинкарнатор торопливо пересказал ему суть разговора.

— Так ты ему Маковецкого подсадил! — лама хмыкнул. — Мог бы и посоветоваться. Я ж про этого Маковецкого все знаю. Тот еще бабник! Да и откуда ему другим быть, если он с Михаилом Лукониным дружил, они вместе по бабам бегали!

— Ладно, — сказал Даосов. — Поехал я.

— Программка где? — спросил лама. — Я пока телевизор посмотрю.

— Под телевизором.

— Ты там не особо задерживайся, — безмятежно зевнул лама. — Тебе еще завтра в аэропорт ехать, меня провожать.

По дороге к дому мэра Даосов то и дело наталкивался взглядом на портреты Валерия Яковлевича. Ничего удивительного в том не было, избирательная кампания вышла на финишную прямую. С цветных плакатов Брюсов смотрел на реинкарнатора сурово и осуждающе. Холодок пробегал по спине от этого взгляда. Почти сразу же хотелось признаться в чем-нибудь предосудительном.

Как и следовало ожидать, Анна Леонидовна встретила реинкарнатора возгласом:

— Верните деньги, негодяй!

Даосов заглянул в комнату пациента.

Мишутка лежал на постели, небрежно листая журнал «Плейбой». Заметив голову реинкарнатора в дверях, мальчуган по-взрослому мерзко хихикнул.

Анна Леонидовна, выплеснув на реинкарнатора гнев, стояла рядом потухшая и растерянная.

— Тяжелый случай, — сказал Даосов. — Плохо дело. Ваш муж выпивает?

— Как все, — сказала Анна Леонидовна.

— Тогда извините меня за нескромный вопрос, — сказал Борис Романович, готовясь к новой вспышке женского гнева. — Может, у вас любовник есть, который спиртным злоупотребляет?

— Да что вы! — Анна Леонидовна пунцово покраснела. — Он очень порядочный человек!

Тут до хозяйки дошло, что она проговорилась. Она еще более покраснела, раздула ноздри и свистящим шепотом произнесла:

— Что за намеки, Борис Романович? Кто вам позволил думать так обо мне? Вы что себе позволяете?

— Тише, тише, — поднял руки Борис Романович, пытаясь таким образом защититься от возможного нападения жены мэра. От женщин, когда они в разгоряченном состоянии, всего можно ожидать — могут ударить, лицо исцарапать, плюнуть, рубашку порвать, а то и поцеловать. — Не надо шуметь, милая Анна Леонидовна, внимание соседей привлекать. Я же говорил вам, что реинкарнаторы сродни врачам. Я же спрашиваю не для того, чтобы навредить, я помочь хочу!

Женщина ехидно улыбнулась.

— Вы уже помогли, — сказала она. — Вот что, дорогой мой, деньги вы мне вернете, все вернете, до последнего цента! Но что мне делать с ребенком?

— Это у него в генах заложено, — сказал Даосов. — А сами понимаете, генетическая предрасположенность, когда на нее накладываются порочные склонности подсаженной души, она проявляется особенно активно.

— Вы мне мозги не туманьте, — сказала Анна Леонидовна презрительно. — Откуда у ребенка генетическая предрасположенность такая? Папа — мэр, мама — уважаемый торговый работник!

— В том-то и дело, — мягко сказал Даосов. — Вы ведь раньше окончание каждой ревизии, каждой серьезной проверки отмечали? И муж все круги торгового ада прошел…

— Ну, склонность к спиртному этим еще можно объяснить, — согласилась Анна Леонидовна. — Но почему он баб в кабаках за задницу щиплет?

— Так ведь и это понятно, — вздохнул Даосов. — Вы, Анна, любовника себе завели, муж, наверное, тоже не безгрешен, а уж какими ваши отцы и матери, бабки и деды были, только гадать приходится. Понимаете?

— Понимаю, — после недолгого размышления сказала Анна Леонидовна и призналась: — Папашка мой и в самом деле ходок великий был, помню, мать его чуть не каждый день за шашни с чужими бабами била. Но если все так, как вы говорите, то что же делать? Неужели и выхода никакого нет? Я как подумаю, что наш Мишенька неисправимым бабником и алкашом станет, мне дурно делается. Он ведь так даже маньяком может стать, я правильно понимаю, Боря?

— Маниакальные наклонности возможны, — согласился Борис Романович, радуясь в душе, что жена мэра смягчилась, вот уже и Борей называть стала, о прежних оскорблениях забыла.

— Так что же нам делать? — Анна Леонидовна смотрела на него с трепетной надеждой. — Он ведь еще ребенок!

— Знаете, — сказал реинкарнатор. — А если нам с вами пойти от обратного? Ну не станет ваш ребенок гениальным поэтом или художником, ведь есть и иные области, где ребенок может проявить себя и пользоваться в силу этого большим общественным уважением. Творческая жизнь ему генетически противопоказана. А вот если мы ему подсадим волевую натуру, крепкую, чтобы юной душе помощь в преодолении вредных привычек оказала, то мы обязательно положительных результатов добьемся. Согласны?

— Ах, я не знаю, — несколько театрально откинулась в кресле женщина, провокационно демонстрируя Даосову молочно-белое круглое колено. — Лишь бы хуже не было!

— Душа, конечно, нужна волевая, с крепкими нервами и железной самодисциплиной, — рассуждал меж тем реинкарнатор, старательно отводя взгляд в сторону. — Есть у меня такая, генерал-майора Авдохина душа, бывшего коменданта Царицынского гарнизона. Волевой был мужчина, у него все по струнке ходили, сам круглый год в проруби купался. Он поможет юной душе себя найти. Конечно, это будет не обмен, а только подселенка, но это вам даже дешевле обойдется.

Последний аргумент смягчил сердце женщины.

— Давайте, — сказала Анна Леонидовна. — Надеюсь, вы взяли ее с собой?

Конечно, Борис Романович немного лукавил. Откуда у него было взяться душе генерал-майора? Такие души сами знаете, куда попадают. Тут уж ничего не поделаешь, служба у наших генералов такая. Жалеть их, конечно, можно, а вот изменить карму их никак нельзя. Но душа нужного плана у Даосова была, и была она душой прапорщика Жеребцова из Красных казарм. Прапорщик Жеребцов был личностью легендарной. Став старшиной во взводе отстающих, прапорщик Жеребцов за полгода вывел его в передовые, добившись стопроцентной успеваемости солдат в боевой и служебной подготовке. Разумеется, что подобные успехи всех заинтересовали и изучать положительный опыт Жеребцова приехал какой-то не то полковник, не то генерал из политотдела военного округа. Приехав, он расположился в кабинете начальника штаба мотострелкового полка, где служил Жеребцов, и принялся расспрашивать прапорщика о применяемой им учебно-педагогической методе. Прапорщик Жеребцов мутно оглядел проверяющего и негромко посоветовал: «Застегнись!» Проверяющий не понял и продолжал расспросы. Офицеры полка, присутствующие при беседе, побледнели. «Застегнись!» — еще тверже сказал прапорщик Жеребцов, а не то генерал, не то полковник прапорщика опять не понял. Тут уже побледнел и начальник штаба полка. Придвинувшись, он шепотом посоветовал проверяющему: «Иван Захарович, застегните пуговку на груди. Наш Жеребцов в третий раз не повторяет!»

Погиб прапорщик Жеребцов при исполнении служебных обязанностей. В части начали перестраивать боксы для военной техники, и солдаты обрушили кирпичную стену одного из боксов по случайности именно туда, где стоял Жеребцов. Увидев падающую на него стену, прапорщик Жеребцов приказал: «Стоять!», не сомневаясь, что приказ его будет неукоснительно выполнен. Разубедить его в том никто уже не успел.

Борис Романович Даосов резонно полагал, что душа прапорщика может помочь в становлении юного Брюсова, генералом же он его обозвал только потому, что чин прапорщика мог показаться жене мэра слишком низким для любимого ребенка.

Надо ли говорить, что подселение души прапорщика Жеребцова, уже соскучившейся по бытию, прошло без сучка и задоринки?

Глава двадцатая

День был безоблачным, и ничто не предвещало неприятностей. Даже обычно капризничающая машина, и та завелась с полуоборота. Лама уже стоял во дворе со своим большим портфелем и молитвенной мельницей. Борис Романович помог ему погрузить вещи.

— Поехали! — сел он в машину.

По дороге лама был улыбчив и разговорчив.

Еще вечером Даосов рассказал ему о неудаче с душами Светлова и Маковецкого, лама выслушал историю про прапорщика Жеребцова и засмеялся.

— Это ты неплохо придумал, Борис Романович! Очень неплохо! — но объяснять ничего не стал, так и просидел до самого аэропорта, задумчиво покачивая головой.

Уже в аэропорту лама привстал на цыпочки, поманил Даосова к себе и, когда тот наклонился, заговорщицки прошептал, жарко дыша ему в ухо:

— А Ивана Николаевича ты уважь, Боренька. Обязательно уважь. Нужный он пока нашему делу человек…

Посадив ламу на самолет, Даосов сел в машину и поехал домой. По пути он заехал к знакомому шашлычнику перекусить. Только проводив ламу, Борис Романович понял, как он голоден. Да и обдумать все произошедшее следовало, последние события прямо-таки захлестывали его обычно спокойную и размеренную жизнь.

Задумчиво двигаясь на машине в сторону города, Даосов не замечал, что в пределах видимости от него движется неприметная «копейка» бежевого цвета. В «жигуленке» сидело четверо молодых мужчин, одетых неброско и разнообразно, как и положено одеваться тем, кто в царское время назывался «шпиком» или «филером», а в наше время гордо именуется сотрудником службы скрытого наблюдения.

— Слышь, Лех, — спросил один из них. — А этот пшиздик, он нашему клиенту кто? Начальник?

— Сложно сказать, Диман, — сказал старший. — Вот, скажем, патриарх и рядовой поп. Кем доводится попу патриарх?

— Начальником, — не задумываясь, отозвался оперативник.

— Не совсем так, — поправил его начальник. — Патриарх является старшим по вере. Это, Диман, не должность и не звание, это степень близости к Богу!

С левой стороны дороги показалась шашлычная.

Гасан увидел Даосова и радостно пошел к нему навстречу, вытягивая руки для традиционного кавказского объятия. Трижды прижавшись щекой к щеке Даосова, шашлычник радостно сказал:

— Как я рад тебя видеть, дарагой! Дома все харашо?

— Все хорошо, Гасан, — сказал Борис Романович.

— Кушать будишь? — шашлычник усадил реинкарнатора за стол, продолжая лучезарно улыбаться ему. — Водачки, м-мм? Сейчас принесу шашлык-машлык, есть памидорчик свэжий! Пять минут, дарагой!

Год назад у шашлычника умирала сестра. Врачи разводили руками и стыдливо прятали глаза. Гасан пришел к жившему по соседству Даосову, сказал, глядя в сторону и комкая в руках доллары:

— Романыч! Памагай, если можишь! Ничего не жалко! Савсэм плохо Сабине, не встает уже!

Чакры сестры Гасана были страшно перепутаны. Как жить человеку, если его свадхистана натянута до губ, а аджна напротив провисла в районе поясницы? Может, пошалил кто-то, а скорее всего, наказана была семья шашлычника за свои неблаговидные дела, не зря же говорят, что мать Гасана, торгующая семечками на рынке, не только этими семечками торговала, еще и травку постоянным клиентам в кулечки заворачивала. Поначалу Даосов хотел отказаться, все-таки не им наказана девица, не ему и чакры прямить. Потом посмотрел на Гасана, на его плачущую мать, заставил их поклясться на Коране, что не будут они неблаговидными и противозаконными делами заниматься, сам три дня читал нужные мантры, потом все-таки решился и привел чакры в порядок. Посторонних вкраплений в чакрах не было, потому и иных специалистов подключать не пришлось. Сам справился.

И что же вы думали? Пошла девушка на поправку, даже замуж за односельчанина вышла.

Долларов Даосов не взял, и азербайджанец отныне смотрел на реинкарнатора, как на министра здравоохранения в небесном правительстве Аллаха. Мамой клянусь, Гасан теперь Даосова выше Гейдара Алиева ставил! Такой, понимаете, человек! Мамой клянусь, второй после Аллаха!

Вот и сейчас Гасан даже не знал, как угодить своему благодетелю.

— Иди суда! — он поманил Даосова за шашлычную. — Сматри, какая красота!

К колышку за шашлычной на длинной веревке был привязан крупный серо-черный баран. Заметив Даосова, баран жалобно заблеял.

— Вчера поймали! — хвастливо сказал джигит из шашлычной. — Еле справились с ним вместе с Мамедом. Клянусь, это не баран, это волк лесной! Хочешь, прямо сейчас зарэжу! Полчаса, свежий шашлык кушать будем, водка настоящая есть с ликероводочного комбината!

Баран влажными жалобными глазами смотрел на реинкарнатора.

Одно ухо у него было надорвано.

Сердце Даосова смягчилось.

— Знаешь, Гасан, — сказал он. — Давай не будем его резать?

— Давай! — с готовностью согласился тот. — Мясо еще есть, нам хватит!

Они посидели в шашлычной. На душе у Даосова было неспокойно. Угрызения совести мучили, что ли?

Гасан принес дымящиеся шашлыки, усыпанные киндзой и белым луком. Рядом с коричневыми кусками крупно нарезанного мяса краснели мелкие помидоры и целиком зажаренные картофелинки. Не выпить под такую закуску было просто невозможно.

Шашлычник, как истинный мусульманин, вина не пил. Но найдите в Коране место, где бы Аллах запрещал правоверным пить водку? Не листай, дорогой, Коран, только страницы истреплешь! Нет в нем запретов на водку, когда Мухаммед его писал, на Востоке про спирт не знали. А если запрета нет, то почему бы и не выпить с уважаемым человеком, тем более что обещание Гасан держал твердо и не только травкой торговать отказался, но и сам ее курить перестал? Хорошо они сидели за столом! Но чувство неловкости Даосова не отпускало.

— Гасан, — неожиданно для самого себя попросил Даосов. — Продай мне барана!

Шашлычник недоуменно взглянул на спасителя сестры.

— Зачем он тебе, Романыч? Где ты его держать будишь? В квартире держать — грязи много будит. На улице привяжешь — украдут!

— Продай! — уже тверже сказал Даосов.

Шашлычник молча встал, скрылся за углом шашлычной и вернулся, ведя барана на веревке. Протянул веревку Даосову.

— Бери! Гасану для друга ничего не жалко! Гасан настоящему другу все отдаст!

Баран топтался рядом со столиком и к великому изумлению шашлычника не изъявлял никакого желания бежать. И тут Даосов удивил азербайджанца еще больше — он плеснул в блюдце, служившее пепельницей, водки и поднес его животному. Баран благодарно заблеял и принялся лакать водку. Покончив с ней, баран бережно облизал морду и ткнулся в куртку Даосова.

— Вай! — с восхищением сказал Гасан. — Ты только посмотри! Он вчера дикий зверь был, Мамеда за ляжку укусил! Как приручил?

Они посидели еще немного, но уже втроем. Барана развезло, и его начало заваливать набок. Борис Романович внимательно посмотрел на него, подошел к машине и открыл дверцу.

— А ну на заднее сиденье!

Баран с трудом забрался в машину.

Гасан с восхищением цокнул языком. Небритое лицо его осветилось детской улыбкой.

— Надо же! — ахнул он. — Балшой человек ты, Романыч! Бараны, и те тебя сразу понимают!

Уже по дороге в город Даосов, немного досадуя за свой душевный порыв, раздраженно сказал:

— Сам во всем виноват! Не фига было Наталье звонить и запугивать. Да и бандюков своих к ее дому ты, Бородуля, зря послал!

Баран сунулся мордой ему в спину, оперся передними ногами о спинку пассажирского сиденья и некоторое время напряженно мотал головой, словно хотел что-то сказать и не мог. Наконец, он блеюще выдавил:

— Н-не й-аа!

— Как же не ты! — возразил Борис Романович машинально, но тут до него дошло сказанное бывшим рэкетиром.

Даосов тормознул.

— Точно не ты? — спросил он, резко оборачиваясь.

Баран отрицательно мотнул головой. Из карего влажного глаза его медленно выкатилась крупная слеза.

Вот так та-ак! Если это были не проделки Бородули, в чем уже Даосов сильно сомневался, то кто же Наталью доставал? Кто самому Борису Романовичу морду бил в подъезде дома любовницы? Бородулю, ставшего по воле реинкарнатора бараном, спрашивать было бесполезно. Даже если он что-то и знал, ответить все равно не мог. А что мог, он уже сказал. Получалось, что виновником последних происшествий были либо люди мэра, либо люди губернатора. Потому и предупреждали Наталью, чтобы он не слишком сопротивлялся будущим предложениям. Даосов даже губу прикусил. Обидно ему стало, что он в этой нехитрой интриге не разобрался. А ведь так оно все и было: напугать надо было мэру и губернатору Даосова, а уж потом и с предложениями своими подъезжать. Вот сволочи!

Он снова повернулся назад.

Баран сидел смирно, как ученик на первом в своей жизни уроке, дыша на реинкарнатора водочным перегаром.

— Ты тоже хорош! — сказал Даосов. — И что мне с тобой делать? Дома держать?

По морде животного было видно, что Бородуля с предложением пожить в квартире реинкарнатора, согласен. Баран вроде бы даже повеселел, только кивнуть боялся. Надорванное ухо его мелко стригло воздух, а большие карие глаза преданно смотрели на реинкарнатора. Борис Романович ухмыльнулся неожиданной мысли: рога Бородуле достались шикарные, обманутые супруги таких не носили!

— Хрен тебе, — сказал Даосов. — В общем так… По городу не шатайся, на шампур угодишь. В лесу тоже не отсидишься, сейчас бродячих собак до черта, да и волки пошаливать стали. Мне с тобой заниматься некогда! Дуй в совхоз «Новонадеждинский», прибьешься к отаре. У меня там директор знакомый, я позвоню, чтобы тебя не трогали. А как со своими делами управлюсь, я и с тобой разберусь. Жить будешь! Но смотри у меня! Ты понял?

Баран часто закивал головой. Глаза его были по-прежнему печальны, но сейчас в этой печали вроде бы зажглась искорка надежды. А быть может, Даосову это просто показалось. Но приглядываться было некогда. Взмахом руки он отправил слегка протрезвевшего барана в лесополосу.

Проводив взглядом барана, скрывшегося среди деревьев, Даосов тронул машину. Нет, все в жизни случается к лучшему! Не заехал бы сегодня Даосов к Гасану, не встретил бы Бородулю и не узнал бы, что угрозы Наталье и его собственное избиение исходили совсем с иной стороны. Надо было все хорошо обдумать, очень хорошо. Сесть дома и подумать. Впрочем, можно было поехать и к Наталье. Правда, Даосов крепко сомневался в том, что Наталья оставит ему время для раздумий. Но, честно говоря, он уже по ней сильно скучал.

Борис Романович достал из нагрудного кармана рубашки упаковку «антиполицая» и ловко кинул в рот пару таблеточек. Не то чтобы он постов милицейских боялся, тем более сейчас, когда в нем губернатор и мэр заинтересованы были, но, как говорится, береженого все боги берегут.

В «жигулях», следующих за даосовской машиной, недоуменно переглянулись оперативники.

— Лех, а чего он барана отпустил? Во, дурак, сколько мяса кому-нибудь достанется! Лех, давай остановимся, поймаем?

— Нельзя, — сурово сказал старший. — Объект упустим. Нам тогда холку намылят!

Перспектива была не из приятных.

Некоторое время все молчали, обдумывая сказанное.

— Слышь, Лех, а мы на пост ГАИ звякнем, — предложил один из оперативников. На самом деле службу уже давно называли не ГАИ, а ГИББД, но новое название было значительно длиннее, поэтому все пользовались привычной и понятной аббревиатурой. — Он же с шашлычником бухал? Бухал! Пока он с ментами разбираться будет, мы как раз барашка в багажник и кинем. А?

— … на! — с сожалением сказал старший. — Приказ был: препятствий не создавать! Не судьба, Игорек, пусть барашек травку щиплет, авось попадется в лапы к хорошему человеку!

— Спокойный у нас объект, — с сожалением вклинился в разговор оперативник по имени Дмитрий. — Я-то думал, он крутизна какая, а тут ни стрелок, ни разборок. А шашлычок они славный жрали, я в бинокль видел — чистое мясо!

— Помолчи, Диман, — со страдающей ноткой в голосе сказал сидящий рядом с ним четвертый оперативник. — Они там бухают, шашлычком балуются, а ты отмечай: в шестнадцать-десять приняли первую стопку, в шестнадцать-двадцать — вторую.

— Не в шестнадцать-двадцать, а в шестнадцать-пятнадцать, — поправил тот, кого звали Игорем. — Они дело туго знают, между первой и второй — промежуток небольшой…

— Сейчас, небось, к бабе покатит, — завистливо вздохнул Алексей. — Вот так всегда, люди кайф щемят, а ты их паси! Эх, братцы, сейчас бы пожрать, да, судя по его поведению, — не судьба!

Он был прав: Борис Романович доехал до перекрестка на кинотеатре «Родина» и решительно свернул в сторону Лысой горы. Ясное дело — к любовнице лыжи навострил!

Водитель «жигуленка» сопровождения выразительно вздохнул и свернул за машиной Даосова.

Даосов поставил машину во дворе и поднялся на четвертый этаж. К его удивлению, на звонок Наталья не отозвалась. Борис Романович постоял немного у двери, порылся в карманах, достал ключ и открыл дверь.

Натальи дома не было. «Правильно, — с внезапной горечью подумал Борис Романович. — Не жена, чтобы скучать вечерами дома». Искать Наталью даже не стоило. Мало ли в каком кафе Наталья решила провести вечер. Могла и на концерт какой-нибудь пойти. Или к подружке какой-нибудь. Еще один возможный, но крайне неприятный вариант Даосов даже обдумывать не хотел. А именно этот момент мог быть наиболее вероятным.

Заперев за собой дверь, Даосов медленно пошел вниз.

— Глянь, мужики, — удивленно сказал старший группы наблюдения. — Спускается!

— Выходит, не обломилось ему, — сказал тот, кого звали Дмитрием. — Пришел в гости, а там его никто не ждет. Глянь, как нахохлился!

Но это было не последнее событие дня. Вечером того же дня пастухи акционерного общества «Новонадеждинский» были приятно удивлены. Обычно сгонять овец приходилось со значительной территории, ведь глупые животные в поисках сочной травы бродили по всей степи. Дело это было долгое и суетливое. Однако сегодня к отаре приблудился неизвестный крупный баран. Был он крепким и настырным. В течение получаса он сбил единичных овец в монолитную отару, после недолгого боя с бывшим вожаком занял его место и, гордо ступая впереди стада, повел его к кошаре. Назад баран не оборачивался, знал, что стадо следует за ним. И действительно, стоило одной заблудшей овце отколоться, как свои же товарки накинулись на нее и с гневными блеяниями погнали в общую массу.

Даже и гадать не стоило — у отары появился крепкий настоящий вожак!

Глава двадцать первая

Известное дело, у нас всегда выбирают сердцем.

И, слава Богу, ведь если бы у нас выбирали головой, все было бы значительно хуже. Не зря ведь знаменитый русский поэт сказал: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить». Не знаю, как насчет измерений, а вот умом Россию действительно не понять. Даже среднестатистический и не склонный к особым размышлениям россиянин может без особого труда напридумывать такое, что его жизнь превратится в ад. А ведь у нас целые институты на это существовали и продолжают существовать. Сидят люди и за зарплату напряженно думают, какую бы еще пакость своему народу сотворить. И чем хуже становится, тем интенсивнее они думают и пакостные свои планы в жизнь претворяют.

Да чего там далеко ходить, возьмем, к примеру, бывшего ставропольского комбайнера и Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева. Еще работая в поле на комбайне, он задумывался над жизнью. И не просто задумывался — экспериментировал. То поле убирать с середины начнет, то ножи на комбайне повыше поднимет, чтобы они одни колосья со злака сельскохозяйственного срезали. Став областным секретарем, тоже проявил себя в полной мере: то запретит частную инициативу, то поощрять ее примется, то агрофизику вместо агрохимии внедрять начнет, то своему водителю пятидесятирублевки фальшивые печатать разрешит, а потом со стороны наблюдает, примут ли у водителя эти купюры в магазине, или сразу повяжут. Он этот эксперимент не от скуки задумал, пройди все удачно, можно было бы коммунизм в Ставропольском крае строить. А как Михаил Сергеевич размахнулся, когда Генеральным секретарем стал? Беспощадную борьбу с пьянством повел, виноградники по всей стране повырубил, добился того, что бутылки хорошего вина купить невозможно стало, водку по талонам отпускали, из-за нее, родимой, людей в очередях давили! Самогоноварение расцвело, сахар в цене поднялся и в сладкое золото превратился. Но и этого ему показалось мало. Затеял Михаил Сергеевич перестройку и реформы. У нас перестройка с чего начинается? Кто революционные песни разучивал, тот сразу на этот вопрос ответит. Любое строительство у нас начинается с отречения от старого мира и отрясания его праха со своих ног. Ясный перец, ломать — не строить, душа особо не болит. А если мы что-то ломать начинаем, то не успокоимся, пока вокруг груда развалин не останется. Сломали все что можно было, затеялись приступать к строительству, но тут оказалось, что строительных материалов для новой стройки просто нет. Что-то сами продали, что-то соседи разворовали, что-то в негодность пришло. Вот и живем в шалаше, ждем, когда кто-то поможет. Про последователей Михаила Сергеевича и говорить не хочется, при них мы Международный валютный фонд вконец затравили, у них при одном только упоминании о России руки трястись начинаются, потому что мы для них вроде рэкетиров — кому понравится, что у тебя над ухом палят и при этом приговаривают: «Дай миллиард! Дай миллиард!»

И ведь каждого своего руководителя мы поддерживали всеми сердцами. Так и кричали когда-то: «Голосуй сердцем, а не то проиграешь!» Проголосовали. Где выигрыш-то? А вот он, выигрыш-то! Мы голосовали сердцем и каждый раз ошибались. Но если бы мы голосовали головой, последствия были бы еще страшнее.

К выборам губернатора в Царицынской области готовились загодя и обстоятельно. Кандидатов, как уже отмечалось, было два. Первый из них был представитель левых объединений Иван Николаевич Жухрай уже был губернатором и власть из рук выпускать не намеревался. Второй — представитель нового поколения политиков Владимир Яковлевич Брюсов — намеревался эту власть у старого губернатора отнять. Сама власть особо притягательной для каждой из сторон не была, а вот деньги, которая обещала власть, манили и притягивали. В Царицынской области было развито сельское хозяйство, да и промышленность была нехилой — один только алюминиевый завод дорого стоил, а таких заводов на территории области было около полутора десятков. Миллионы сулили и запасы бишофита, таившиеся в земных недрах, добывались здесь нефть и газ, изготовлялся высококачественный цемент, а речная пойма вполне могла стать курортной местностью, если бы удалось вывести надоедливых комаров, которые пойму считали своим раем. Понятное дело — рай для комаров всегда является адом для человека, поэтому курортизацию поймы каждый приходящий к власти политик откладывал на неопределенное время.

Иван Николаевич Жухрай говорил, что все в области для народа. Это не мешало ему по итогам своего губернаторства войти в первую пятерку богатейших людей области. И это понято, ведь Жухрай тоже был частью народа и как народный представитель имел право на свой кусок пирога.

Валерий Яковлевич Брюсов говорил, что собственность должна принадлежать умным и грамотным предпринимателям, а народ свое с предпринимателей получит в виде налогов. Чем, значит, больше заработает предприниматель, тем лучше будет жить рядовому трудящемуся и даже пенсионеру. Сам Валерий Яковлевич себя относил к предпринимателям, а потому полагал, что собственность должна принадлежать именно ему. Однако стараниями Жухрая и его команды Брюсова к собственности не подпускали, поэтому мэр резонно рассчитывал, что своего обязательно добьется, когда потеснит Ивана Николаевича с губернаторского поста.

Борьба за избирателя сводилась к двум основным моментам: восхвалению собственных достоинств и поливанию грязью соперника. В целях добычи компромата на соперника губернатор и мэр вначале обзавелись своими разведывательными службами. Затем встала задача сбережения своих собственных секретов, чтобы не допустить этого превращения в черный компромат. В обеих командах появилась своя контрразведка. Через некоторое время выяснилось, что для успешной работы необходимы люди, которые могли бы втянуть соперника в какую-нибудь авантюру. Для этого потребовались свои диверсанты. Для борьбы с диверсантами потребовалась своя милиция. Потом для противодействия сопернику потребовались свои адвокаты, свои прокуроры и свои судьи. Через некоторое время администрации области и города стали напоминать филиалы правоохранительных структур, и соперники стали перед необходимостью создания собственной армии. Но этого не позволял бюджет, и губернатор с мэром повели жесточайшую борьбу за инвестиции и предпринимательство. Вскоре уже население делилось на жухраевцев и брюсовцев.

Иногда в милицейских сводках отмечались столкновения между гражданами на политической почве. В основном пока еще все сводилось к хулиганским выходкам. Например, жухраевец берет ведро с краской и темной ночью выводит на заборе «Будущее за Жухраем». Брюсовец на следующую ночь выводит на том же заборе «Жухрай красный козел!» Жухраевец, кипя от негодования, пишет свое: «А Брюсов — голубой!» И тут уже брюсовец возмущен. На следующую ночь он замазывает антибрюсовские лозунги черной краской и садится в засаду. Но в засаде уже сидит и милиция, которой надоела заборная переписка. Кончается все тем, что жухраевца и брюсовца, перемазанных краской и с разбитыми носами, привозят в милицию, и все заканчивается составлением протокола.

Еще через неделю все начинается в обратном порядке. Закономерен только обязательно милицейский финал этой истории. И это говорит о том, что органы у нас и самом деле деполитизированы и рядовые милиционеры не имеют никаких политических пристрастий. Им главное — чтобы заборы были чисты!

Понятное дело, в этой беспощадной борьбе найти политического союзника просто необходимо. Неудивительно, что обе стороны ухватились за Даосова. Конечно, найдутся такие, что скажут пренебрежительно: «Да на фига им этот Даосов сдался! Верное дело — подкинуть в день выборов в избирательную урну тысчонку-другую липовых бюллетеней!» И будут очень неправы! Ведь главное в политике что? В политике важно иметь если не чистые руки (это практически невозможно), незапятнанную репутацию (таких политиков просто нет!), то хотя бы чистое и благообразное лицо человека, который думает о всенародном благе (а это, вы уж мне поверьте, труднее всего на свете!).

Да, вне всякого сомнения, можно воспользоваться услугами мордоделов, которые за приличную сумму возведут вас до ангельских высот, а вашего соперника, напротив — измажут дегтем, изваляют в пухе и вообще представят его двоюродным братом Адольфа Гитлера или правнуком Сатаны! Но если существуют относительно честные способы борьбы, почему нельзя воспользоваться ими?

Полковник Андрей Андреевич Иванов понимал, что губернатор и мэр интересуются Даосовым не зря. Поведение этого самого Даосова по докладам подчиненных выглядело очень странно. То, что реинкарнатор поддерживал отношения с обоими политиками, полковника не слишком удивляло: он сам, как теленок, старался двух маток сосать.

А вот бытовое поведение реинкарнатора начальника Царицынского УБЭП Андрея Андреевича Иванова приводило в крайнее изумление. И в самом деле, много вы найдете предпринимателей, которые в компании с шашлычником и крупным бараном водку пьет, потом этого барана в машину сажает и только для того, чтобы выпустить его в ближайшей лесополосе?

Была у Андрея Андреевич некоторая уверенность, что этот поступок Даосова каким-то образом связан с происшествием на Центральном рынке, где на прошлой неделе местные братки и очумевшие милиционеры из патрульно-постовой милиции нагло грабили колхозников. И ведь что интересно — на вопрос представителей службы собственной безопасности УВД милиционеры так и не смогли внятно ответить, на кой черт им сдалась целая будка белокочанной капусты. Мялись, глаза в сторону отводили, бормотали что-то косноязычное и непонятное.

А с братвой рыночной вообще разговаривать было невозможно. Уставятся на тебя, как бараны на новые ворота, бесконечную жвачку жуют и лениво цедят разные глупости, вроде того, что капуста и в Африке капуста, мол, нельзя людей последнего удовольствия в жизни лишать. Особо тягостное впечатление на Иванова произвел вставший на место покойного Сени Абрамчика Бородуля. Вроде бы и судим этот Бородуля был раньше, а вот борзости, присущей рэкетиру, в нем не чувствовалось. Такому ли городскими отморозками руководить? Странно все это было, очень странно!

И Куретайло в последнее время себя вел более чем странно.

Нет, с одной стороны, он демонстрировал прежнее рвение, только делал все, словно бы из-под палки. Похоже, что Игорь Дмитриевич в победе своего шефа на предстоящих выборах разочаровался и теперь прикидывал, не переметнуться ли ему к конкуренту Жухрая. Это открывало новые возможности, и сейчас Иванов размышлял именно над новыми перспективами. Срок его службы подходил к концу, и надо было уже подумывать, чем заняться на гражданке. Хорошо было бы попасть в команду нового губернатора. Андрею Андреевичу было абсолютно все равно, кто победит. Победит Жухрай — неплохо, начальник УБЭП ему определенные услуги оказывал, победит Брюсов — ситуация складывалась аналогично. По сути, это была беспроигрышная лотерея, главным в которой было одно — чтобы конкуренты на пост губернатора о его двурушничестве не узнали. Но в конспирации Андрей Андреевич был силен, не зря же он лучшим агентуристом Управления внутренних дел слыл!

Полковник покурил, сидя за служебным столом, потом включил электрический чайник и достал из шкафа пакетик кофе со сливками и чашку.

Неожиданно зазвонил телефон.

Полковник Иванов поднял трубку.

Докладывал лейтенант Алексей Сурков, бывший за старшего в группе наружного наблюдения.

— Андрей Андреевич… — лейтенант замялся. — Тут у нас такая ситуация. Только что выяснилось, что любовницу нашего фигуранта… ну Наталью Пригорницкую… Вроде бы ее как бы похитили!

— Кто? — рявкнул полковник.

— Пока неизвестно. Только источник доложил, что Даосову позвонили и стрелку забили. Он в шесть поедет с похитителями перетирать все дела. Каковы будут наши действия? Вмешаться? Или посмотреть, что там дальше будет?

— О Господи! — полковник растерялся. — Вам же светиться нельзя! Нет, никаких вмешательств. Понаблюдать и доложить. Кто, где, сколько их… Прибор для направленного подслушивания имеется?

— Имеется, — совсем по-граждански отозвался Сурков.

— Я у себя, связь будем держать по рации. Я на ваш канал перейду. Держите меня в курсе происходящего. Все ясно?

— Так точно! — теперь уже уставной формулой отрубил лейтенант Сурков.

Полковник Иванов сел в кресло, вытирая носовым платком выступившую на висках испарину. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы рапорт лейтенанта Суркова был ошибочным. Он посмотрел на трубку телефона. Надо было позвонить и доложить о случившемся сразу обоим кандидатам.

Или все-таки кому-нибудь одному? А может быть, докладывать пока вообще не стоило? Есть ведь такая служебная примета — не торопись о неприятностях докладывать начальству, во всем будешь виноват именно ты. Да, скорее всего лучше было бы выждать немного, авось все само и утрясется. А если не утрясется? Вот тогда и надо докладывать.

Тем более что сам ты пока ничего не знаешь. Вдруг это похищение организовано мэром или, что хуже, самим губернатором? Все могло быть в этом мире. Очень уж они вились вокруг этого Даосова. Как мухи над сладким.

А Даосову в это время снова звонили по телефону.

Кто-то дышал в трубку и отвратительно хихикал.

— Мужик, тебе баба нужна?

Даосов молчал.

«Вот тебе и сходила погулять!» — неожиданно подумал он.

— Ладно, орелик, — сказал все тот же гадкий голос. — Договориться всегда можно. Подгребай на набережную к шести часикам. Куда, куда? В кафе «Они». Там еще армянин, который тебе тещу в березку просил вселить, директорствует. Вспоминаешь? Вот и славненько. Шкатулочку свою прихвати.

— А как я вас узнаю? — хрипло спросил Борис Романович.

Собеседник хихикнул.

— А тебе нас не надо угадывать, — сказал он. — Мы сами тебя угадаем!

«Это — мэр! — положив трубку, злобно подумал Даосов. — Кому еще мои души были нужны? Только ему. С-сволочь! Знал бы, что ты на подобные вещи способен, я бы твоему сыну устроил! Я бы в него такое подсадил!»

Одна только мысль о том, что Наталья сейчас сидит в каком-нибудь подвале, приводила Даосова в бешенство. Попадись ему сейчас Валерий Яковлевич Брюсов, плохо бы тому пришлось. Но Валерия Яковлевича рядом не было, а до шести еще оставалось три часа.

Борис Романович пометался по кабинету. Медленно к нему возвращалась способность соображать.

— Леночка? — он выглянул за дверь.

Елена Владимировна читала какой-то толстый литературный журнал. В другое время Борис Романович от души бы порадовался за компаньонку, но сейчас он только спросил:

— Скажи, солнышко, наш телефон определил, откуда был последний звонок?

— Определил, Борис Романович, — сказала девушка и, положив журнал на стол, продиктовала его: — 34–11–32.

Телефон этот показался Даосову странно знакомым. Вернувшись за стол, он долго пытался вспомнить, кому телефон принадлежит, и, как это обычно бывает, разгадка пришла именно тогда, когда Даосов отчаялся. Порывшись в газетах, он нашел нужный номер рекламного еженедельника «Все для Вас» и открыл нужную страницу.

«Куплю души, — указывалось в объявлении. — Дорого». И телефончик тот самый стоял: 34–11–32.

Глава двадцать вторая

Наружка, следившая за Даосовым, откровенно скучала в автомашине. Объект сидел за столиком летнего кафе «Они». Кафе это принадлежало частному предпринимателю Шабальяну Мартину Цогановичу, семидесятилетнему армянину с трудной и бурной биографией. Первый раз Мартина Цогановича приговорили к высшей мере социальной защиты в одна тысяча девятьсот сорок пятом году. История умалчивает, за что с ним тбилисский суд обошелся так сурово, а сам Шабальян в своих рассказах этот период своей жизни старательно избегал. Шла гуманизации права, и Шабальяна помиловали — он получил двадцать пять лет лишения свободы и уехал в Республику Коми, где постоянно не хватало специалистов по лесоповалу. Из лагеря он вышел после смерти Сталина. Даже не оглянувшись по сторонам, Шабальян рысью направился в родной Тбилиси, где уже осенью вновь был приговорен к высшей мере наказания за хищения государственного имущества в особо крупных размерах. Разумеется, что имущество его конфисковали. Расстрел заменили пятнадцатью годами лишения свободы, и, как обычно, все пятнадцать лет Шабальян не сидел. Досрочно освобожденный в год, когда в столице проходил Всемирный съезд молодежи и студентов, Мартин Цоганович сразу же окунулся в занятие, которое несколько позже получило название фарцовки. И опять ему не повезло. Деятельностью Шабальяна заинтересовался тогдашний бригадмил, и это любопытство стоило неугомонному армянину еще трех томительных лет, проведенных в уральском городе Ивдель. После освобождения Шабальян поехал в город Саратов. Москва и Тбилиси потеряли свою привлекательность в его глазах. В Саратове он немного огляделся по сторонам. Шел тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Мартин Цоганович быстро понял, что городу нужна черная икра. Но совсем под боком у саратовцев был химический полигон Шиханы, а наличие таких объектов всегда осложняет экологическую обстановку! Шабальян наладился переправлять в Саратов икру из Астраханской поймы, начал жить хорошо и даже женился. Счастливый период его жизни длился пять лет. Видимо, Мартин Цоганович Шабальян был рожден под несчастливой звездой. В год, когда в космос полетели Валерий Быковский и Валентина Терешкова, Мартин Цоганович тоже полетел — но в далекие, хотя и менее холодные, чем космическое пространство, просторы Якутии. Вернулся он оттуда уже в середине семидесятых, когда общество несколько подобрело к жуликам и стало испытывать в них некоторую нужду. Мартин Цоганович, ставший к тому времени разведенным холостяком, без сожалений проехал несчастливый город Саратов и сошел с поезда в Царицыне, привлеченный увиденной из окна огромной женской фигурой, отлитой по эскизам знаменитого скульптора Вучетича. Царицын ему понравился. Шабальян купил домик и начал заниматься маркетингом. В моде были женские колготки с люрексом, и на них можно было неплохо заработать. Мартин Цоганович поднатужился, немного занял у друзей и купил подпольную фабрику по производству колготок. Бывшие владельцы продали ее недорого, но в суматохе забыли предупредить нового владельца, что на подпольное производство уже положили глаз люди, чья служба трудна и опасна, но как-то не видна. Как пелось в старинном тюремном романсе, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Конечно, Шабальяна к тому времени фраером назвать было трудно, все-таки какие университеты человек прошел, какого житейского опыта набрался! Но влетел он под статью с конфискацией имущества как глупый ушастый фраер. За эту свою ушастость Мартин Цоганович и получил очередной срок в долгие двенадцать лет. На свободу он вышел в конце восьмидесятых без денег, но с чистой совестью. Боже мой! — вернувшись в Царицын и оглядевшись по сторонам, Мартин Цоганович понял, что его время, наконец-то пришло. Не зря он страдал, как библейский Иов! Вокруг махровым цветом распускались кооперативы, строились «пирамиды», создавались товарно-сырьевые биржи, на которых с торгов продавалось все, что можно было украсть. Шла приватизация, и от ее объектов разбегались глаза. Шабальян с размаху прыгнул в волны бурного бизнеса, но проплыв немного, с грустью понял, что его время ушло. За молодыми и наглыми хищниками ему было не угнаться. Скрывая мудрую грусть, Мартин Цоганович удалился от дел, в последний раз женился, на выуженные из волн бизнеса деньги построил маленькое кафе на набережной, чтобы подобно рыбаку из сказки известного классика доживать свои дни, имея в кармане постоянно на хлеб с маслом и черной икрой.

Одно время он даже был клиентом Даосова, когда скончалась его царицынская теща. Именно тогда Шабальян попросил Бориса Романовича пересадить душу умершей Анаит Иосифовны в березку у его добротного дома. Через два дня после исполнения сделки Мартин Цоганович вышел на улицу с топором в руках и срубил березку, как елочку из детской новогодней песенки, под самый корешок. Сделать это при жизни тещи он не решался, прекрасно понимая, что в третий раз ему высшую меру на тюремный срок не заменят, а вот над березкой с топором в руках душу можно было отвести вполне безнаказанно. Правда, Мартин Цоганович несколько ошибся в своих расчетах. За потраву зеленых насаждений его все-таки наказали на двести рублей.

Клиентов своего кафе Мартин Цоганович Шабальян встречал в неизменном полосатом костюме, который каждому, кто знал историю жизни неугомонного армянина, почему-то принимал за тюремную робу.

С Даосовым он доброжелательно поздоровался и указал ему на нужный столик. Видимо, кто-то его уже предупредил, что Даосов обязательно придет. Заказа Борис Романович не делал, тем не менее на столике тут же появилась бутылка коньяку, зелень, сыр, лаваш, шоколадные конфеты, тоненько порезанный лимон, а через некоторое время принесли дымящееся фирменное блюдо кафе «Они» — нежнейший и сочный люля-кебаб, который могли готовить только у дяди Миши, как называли Шабальяна завсегдатаи его кафе. Многие и не раз пытались узнать секрет приготовления люля-кебаба, но дядя Миша стойко хранил тайну. Между тем секрет был очень прост: для приготовления люля Мартин Цоганович брал низкосортные и пленочные куски мяса и прокручивал их через электро-мясорубку два раза.

— За счет заведения, — грустно объяснил роскошь стола хозяин кафе и отошел по своим неотложным предпринимательским делам.

Аппетита у Даосова не было, но от люля-кебаба исходил такой аромат, что Борис Романович съел один кусочек, потом другой и как-то незаметно для себя запил съеденное рюмкой прекрасного коньяка «Ахтамар».

— Свободно?

Даосов не успел ответить, как в белое пластмассовое кресло у его столика бесцеремонно плюхнулся смуглый и оттого похожий на араба высокий горбоносый гражданин с густой гривой иссиня-черных волос, ниспадающих на широкие плечи.

— Знаете, молодой человек, — устало сказал Даосов. — Менее всего я сейчас расположен к беседам.

Горбоносый нагло улыбнулся.

— Не хочется, и не надо! — покладисто согласился он. — Тогда прогуляйся немного. Ментов ты привел?

— Каких ментов? — поднял голову от тарелки Борис Романович.

— А вон они в «жигуленке» сидят, — кивнул горбоносый. — Значит, так — ты выходишь и гуляешь вон туда, в сторону недостроенного моста. Там тебя встретят. Иди, родной, а я пока задержусь, пугану малость товарищей милиционеров!

Борис Романович незаметно посмотрел на стоящий чуть поодаль автомобиль, в котором сидело четверо спортивно подтянутых мужиков. Странно, как это он их раньше не заметил? А ведь ясно было со слов губернатора, что следят за Борисом Романовичем, каждый шаг его отслеживают!

Выпив еще рюмку коньяка, Даосов поднялся и неторопливо побрел в сторону, указанную горбоносым.

В машине меж тем немного волновались. Заметив подсевшего к Дао-сову горбоносого, Сурков немедленно включил подслушивающее устройство и некоторое время с удивлением прислушивался к чирикающим звукам, доносящимся из прибора.

— Это по-каковски они болтают? — удивленно сказал он.

Сидящие рядом товарищи на этот риторический вопрос ответить не могли.

— Глянь, — сказал Дмитрий. — Объект-то наш уходит!

— Заводи! — приказал Сурков. — Игорек, на выход! Пошел за объектом! Володя, тихонечко поезжай следом.

Водитель тронул машину. Метров через пятьдесят на пути «жигуленка» вдруг встал человек в генеральском мундире, который вначале показался экипажу похожим, а затем и на самом деле оказался начальником Управления внутренних дел генерал-лейтенантом Рвачевым. Генерал хмуро смотрел на машину и манил к себе водителя согнутым пальцем.

— Товарищ генерал! — Сурков выскочил из машины и поднял ладонь к непокрытой голове. Без формы ведь был, в гражданке. — Экипаж машины осуществляет наружное наблюдение за порученным объектом. Доложил лейтенант милиции Сурков.

— Вы что себе позволяете? — хмуро сказал генерал Рвачев. — Если вы на службе, лейтенант, то почему от вас пахнет коньяком?

Лейтенант милиции Сурков хотел возразить начальнику управления и с ужасом вдруг осознал, что от него не просто пахнет коньяком, он безобразно пьян, как и его товарищи, вообще не сумевшие выбраться из автомашины.

Лейтенант милиции Игорь Иванцов неторопливо шел за Даосовым. Особо прятаться не стоило — фигурант шел, совсем не оглядываясь назад. Иванцов не отрывал глаз от понурой спины объекта. Видно было, расстроился человек, дороги перед собой не видит. И все-таки Иванцов был осторожен, шел рядом с пышной зеленью смородиновых кустов, готовый шагнуть в их спасительную тень, если фигурант вздумает провериться.

Вот из этих-то кустов и послышалось свистящее шипение. Вначале Иванцов увидел колеблющуюся тень, потом, обернувшись, увидел, что из кустов, стоя на хвосте и расправив пятнистый капюшон, шипит на него исполинская змея. При этом змея смотрела на него желтым немигающим глазом, и видно было, как в ее слегка приоткрытой пасти движется черный раздвоенный язычок.

Некоторое время оперативник и пресмыкающееся смотрели друг на друга. Голова змеи склонилась ниже, и Иванцов услышал свистящий шепот чудовища, выговаривающий вполне понятные человеческие слова:

— Cc-чего ты здесь лазиш-шь, с-сучок? Сс-чего вынюх-хиваеш-шь?

Нервы работника службы наружного наблюдения не выдержали. Коротко вскрикнув, он развернулся и со всей стремительностью бросился назад, где неторопливо должны были ехать на машине товарищи. А они и не ехали никуда. Сидели в машине и откровенно дрыхли, даже похрапывали во сне. И такой в кабине густой коньячный запах стоял, что лейтенант Иванцов с грустной завистью подумал: «И когда же вы, братцы, успели набраться?», не заметив даже, что использовал в своем мысленном обращении рифму, достойную бумаги.

А между тем рядом с неторопливо бредущим по направлению к мосту Даосовым остановилась автомашина, и кто-то позвал из салона:

— Борис Романович! Не топиться ли с горя собрался? Садись, подвезу!

Даосов хмуро посмотрел на водителя.

Из подъехавшей машины на него смотрел, показывая длинные желтые зубы, сторож с Центрального кладбища. Длинное костистое лицо сторожа кривилось в победительной усмешке. Сторож приглашающе махнул реинкарнатору рукой и распахнул дверцу со стороны пассажира.

— Садись, Романыч, садись! Пора бы уже и поговорить о делах наших скорбных…

Вот так оно обычно и бывает — подозреваешь одного, а во всем виноват тот, кого даже и не вспоминаешь. Ну кем считал Даосов кладбищенского сторожа? Мелкой сволочью, способной лишь на то, чтобы за малую мзду открывать ворота перед приезжающим реинкарнатором, да водку пить в окружении смиренных покойников. А вот все не так оказалось. Сидел в машине наглый и уверенный в своих действиях человек. Полно, да человек ли? Не зря Борису Романовичу не виделось радужного ореола души, ох не зря! Что ни говорите, было что-то бесовское в человеке, который ночами таился на кладбище, организовал похищение Натальи, пытался организовать аварию самому Даосову и вообще пакостил, как только мог, да еще без зазрения совести получал мзду с Бориса Романовича, когда тот заглядывал на кладбище. А самое главное — кто же еще мог сожительствовать на кладбище рядом с часовней? Только обратная сторона божественной медали.

— Где Наталья? — резко спросил Даосов, не садясь в машину.

— Да ты садись, садись, — снова показал длинные желтые зубы сторож. — Жива твоя Наталья, ничего с ней не сделалось. Пока.

Даосов сел в машину.

Ниже зеркала заднего вида в салоне автомашины болтался маленький зеленый чертенок. Хвост у него извивался, чертенок сучил ножками и делал страшные морды. Даосов пригляделся внимательнее и понял, что чертенок настоящий и, более того, живой.

— С алкаша у пивной снял, — словоохотливо объяснил сторож. — Сильный дождик был, алкаш упал и лапку ему придавил. Пожалел я его, теперь вот висит, сохнет.

— Ты кто такой? — в упор спросил Даосов.

Сторож снова осклабился.

— А мне кажется, что ты уже, Романыч, сам догадался.

— Грузовик той ночью — твоя работа?

— Точно. Сильно напугался?

Даосов выразился с излишней прямотой и витиеватостью.

— Здоров ты загибать, — признал сторож. — Не боись, до дела бы не дошло. Пугали мы тебя. На крепость, как говорится, пробовали.

Глава двадцать третья

Если вы никогда в жизни не сталкивались с потусторонними силами, то вам можно только позавидовать. Впрочем, действия потусторонних сил имеют определенные аналоги и в жизни нашего общества. Служба государственной безопасности, например, действует подобно верхним — культурно, вежливо и неумолимо она добивается своего. Своего добивается и милиция, которая, подобно чистилищным, действует кнутом и пряником, занимая промежуточное положение между службой госбезопасности и бандитами. Последних можно уподобить нижним, они так же грубы, веруют в культ силы, а для достижения цели могут пуститься во все тяжкие.

— Ну чего ты нервничаешь? — спросил кладбищенский сторож, оказавшийся нижним. — Попугали тебя немного. Так ведь не убили, верно? Даже головы не проломили. Я бесам так и сказал — без увечий!

— Вас бы так попугать, — угрюмо сказал Даосов. — Наталья где?

— Да жива и здорова твоя баба, — сказал нижний. — Ты лучше скажи, шкатулочку свою прихватил?

Даосов бесцеремонно закурил. Разрешения он не спрашивал, но нижний на то не обиделся. Раздувая ноздри длинного носа, он с удовольствием принялся нюхать воздух. Похоже, сигаретный дым напоминал ему что-то родное и близкое.

— Ты думаешь, мне деньги твои нужны были? — спросил он. — Я тебя изучал. Да и были у меня там свои дела. Сам должен понимать, надо быть поближе к душам. Как сказал один здешний юморист? Кто что охраняет, тот то и имеет!

— Поэтому ты и подушникам сказал, что меня кто-то заказал? — сообразил Даосов.

— Ага! — довольно сказал нижний. — Ты ведь кто? Конкурент! А для борьбы с конкурентами все средства хороши.

— Вплоть до грузовика? — хмуро усмехнулся Борис Романович.

— Это уже просто пугали, — объяснил нижний. — Мы же понимаем, ты не из нашего котла, зачем нам дипломатические скандалы раздувать. А попугать можно. Ты лучше прикинь, чего мне это стоило! Грузовик найти, беса вызвать, да такого, чтобы машину мог водить.

— А сны? — спросил Даосов.

Наступил момент истины.

— Сны? — его собеседник длиннозубо улыбнулся. — Нет, Романыч, сны тебе никто не организовывал. А что снилось-то?

«Так я тебе это и сказал!» Даосов нахмурился еще больше. Игра была явно нечистоплотная, но от нижних ничего иного и ждать не приходилось. А вот то, что в этой грязной игре участвовал еще кто-то, Даосова настораживало. Видно было, что нижний не врал. Не знал он ничего про сны Даосова. Опасности в том, что снился ангел, не было. В конце концов, мог ведь и ангел-хранитель Даосова проснуться. А вот ехидный черт, снившийся Борису Романовичу несколько ночей подряд, пугал и настораживал. Либо велась какая-то непонятная Даосову игра, либо, что уж совсем было невероятно, объявился у него покровитель и среди нижних. А такое покровительство всегда было чревато неприятностями. Достаточно доктора Фауста вспомнить. Боком ему покровительство Мефистофеля вышло, до сих пор, наверное, в котле о нем вспоминает!

— Бабу зачем украл? — спросил Даосов. — Нельзя было без этого, да? Ну позвонил бы, встречу назначил. Обсудили бы без свидетелей наши проблемы. Зачем же посторонних людей в наши дела втягивать?

— Ты в карты играешь? — ухмыльнулся нижний. — В картах без козырей нельзя. А я смотрю, ты к этой бабе прямо прикипел. Ну, значит, и решил лишний козырек из колоды снять.

Он остановил машину и повернулся к Даосову.

— Что мне нужно, это и барабашке понятно. Души мне нужны, дружище. А у тебя, мой друг, их хватает. Я прикинул, сколько ты их за последнее время прикупил, хвостом от нетерпения застучал. У нас в последнее время планирование ввели. Мне, Романыч, такой план установили, впору в котел со святой водой лезть или митрополиту пятки лизать. Ну сам прикинь, двести пятьдесят душ ежемесячно! А по городу едва три сотни набирается. Тут, понимаешь, попы активизировались, грехи отпускать начали, в церкви народ зазывают. Ты по кладбищам шастишь по ночам, души покойников скупаешь у подушников. А я им, сам знаешь, платить не могу, мне право дано только с живыми людьми контракты подписывать. А народ пошел, не приведи Сатана! Одного нашего в Саратове так обули, до сих пор в Коците суда ждет за растрату казенных средств. Сам посуди, дружище, могу я каждый месяц план выполнять, если ты сам за то же время с кладбищ душ по пятьдесят снимаешь? Тебе хорошо, ты — частник, ты сам за себя отвечаешь! А тут за невыполнение плана такие кары сулят, что уже не знаешь, куда и кинуться! Моего предшественника, знаешь, за что сняли? Он липовые договора оформил, а для подписей живая кровь нужна. Он и залез в донорский пункт переливания крови, да по неопытности, вместо настоящей крови, какие-то кровезаменители украл. Сорок литров, прикинь! Ими договора и подписал. А в канцелярии у нас народ ушлый сидит, видят, кровь не кипит, тут же проверку и прислали. Что теперь с ним будет, только Сатане известно!

Даосов задумчиво дымил сигаретой.

— Значит так, — твердо сказал нижний. — Хочешь Наталью назад получить? Тогда придется тебе за это свой запасец выложить. И тебе хорошо, и мне польза.

— А если я откажусь? — поинтересовался Даосов. — Неужели, как в кино, вы ее под грузовик, или, как Катерину, с обрыва в омут?

— В омут, конечно, мы ее прыгать не заставим, — сказал нижний, скаля зубы, — а вот душу я у нее выманю и тогда только верну. Видел, как живут лишенные душ бабы? Уж им-то не позавидуешь!

Вот тут проклятый бес, или кем он там числился внизу, был прав. Плохо такие женщины живут. Пьянство в семье, если она, конечно, имеется, скандалы постоянные, мордобой, пока супруг или сожитель не зарежет, или пока сама в тюрьму не сядет по причине убийства мужа или сожителя. А то и того хуже, придется дежурить на остановках для того, чтобы за пятьдесят рублей снять ночного клиента. И ведь лечить бесполезно, заговоры читать зря, ничего уже не поможет той женщине, что лишилась своей души. Мужику легче, он в армию может пойти, в горячих точках агрессивностью и бесстрашием свое бездушие скрыть. Наемники, говорят, сплошь и рядом из вот таких бездушных и формируются! А женщине, лишенной души, путь есть только в тюрьму или на панель, которая чаще всего заканчивается все той же тюрьмой.

Даосов выбросил окурок и закурил новую сигарету.

— Думай, дружище, думай! — голосом Мюллера из известного советского кинофильма «Семнадцать мгновений весны» сказал нижний. — Я бы на твоем месте не сомневался. Я же у тебя не ремесло отнимаю, продукт его деятельности конфисковываю! Задолженность у меня большая, понимаешь? Вот и приходится активность проявлять. А попозже, глядишь, у нас и точки соприкосновения появятся. Бюрократически выражаясь, есть у нас, Романыч, предпосылки к успешному сотрудничеству.

— В чем же ты эти предпосылки увидел? — покосился на собеседника реинкарнатор.

— В совместной деятельности, — сказал нижний. — Мы с тобой запросто можем создать совместное предприятие. У них здесь есть российско-финские предприятия, или, скажем, «Ленвест», «Франросс»… А у нас с тобой будет, скажем, «Росада» или «Будад», если захочешь! Договорчик по полной форме составим, и вперед!

— Знаю я эти договорчики, — покачал головой Даосов. — И что же мы будем делать? Души скупать?

— Погоди, — его собеседник. — Я недавно по делам в столицу выезжал. Вот где раздолье для работы! Проститутки всю Тверскую заполонили, в подвалах гей-клубы процветают, лесбиянки вовсю тусуются! Вот я и подумал, провинциально живет Царицын, плохо живет! Ну сам прикинь, дискотек почти нет, гей-клубов нет, способные мужики по театрам жмутся! Город проедешь, нормальной проститутки не найдешь! Разве это хорошо, Романыч? А если мы с тобой общий язык найдем? Я у своих деньги выпрошу на организацию дискотек и клубов, души под будущую работу из дома получу! Вот тогда мы и развернемся. Я буду своими делами заниматься, ты будешь души в нужном направлении исправлять. Девочкам некоторым мужские души пересаживать, мальчикам — женские, наркоманам и алкоголикам вторую жизнь дадим… Представляешь, Романыч?

Представить картины, которым обрадовался бы нижний, Даосов мог без труда. Вот только не нравились ему эти апокалиптические картины, от них недалеко было до дня Страшного Суда. Да, чувствовалось, что собеседник его мечтал о более достойном положении в своей котельной службе, поэтому мечтал всю Россию превратить в огромный бордель. Сразу было видно, что до своего нынешнего назначения, бес не одно столетие провел во втором круге ада, отсюда и идеи его были такие специфичные.

— Ладно, — собеседнику явно не понравилось молчание Бориса Романовича. — Как говорится, голый грешник не обязательно нудист! Так что ты решил? Меняемся?

Даосову было жалко терять свои запасы. А с другой стороны, Наталью ему было жаль не меньше. Нравилась она ему своей непосредственностью, хорошо ему и спокойно было с этой женщиной, которая никогда не посягала на его свободу и не тяготилась сложившимися отношениями. Страшно было даже представить, что произойдет с ней, если сидящий напротив него бес действительно выполнит свою угрозу. Но выдвинутыми требованиями бес в обличии кладбищенского сторожа подрывал саму основу благосостояния Бориса Романовича. Само собой разумелось, что «Мистерию жизни» пришлось бы закрывать на неопределенное время, пока не соберется новый запас душ, позволяющий как-то строить свои отношения с клиентами. А что скажет мэр? Вспомнив о нем, Борис Романович помрачнел. Ссориться с мэром в его планы не входило. А в том, что мэр будет недоволен, и сомневаться не приходилось!

— Подумать надо, — сказал он осторожно. — Ты меня прямо за грудки берешь. Вынь тебе и положь!

— Времени нет, дружище, — развязно сказал бес. — Ты думаешь, на меня никто не давит?

Даосов задумался.

В душе он уже понимал, что с содержимым коробки он сегодня расстанется. Понимал, но не хотел с этим смириться.

— Давай так, — предложил Борис Романович. — Ты Наталью отпускаешь, а я тебе души через недельку в нужном количестве отдам. Ты понимаешь, есть тут некоторые заморочки, не один ты ко мне с претензиями подкатываешь.

Бес нагло заржал. Через привычную Даосову маску кладбищенского сторожа на мгновение проглянула его настоящая сущность. Лучше бы Борису Романовичу ее не видеть! Понятное дело, никому не хочется видеть свое возможное будущее. Особенно если она с таким наглым и жутким мурлом.

— Дружище! — захлебнулся противным смешком бес. — Ты меня за кого держишь? Если на тебя и другие давят, то что же я получу, если последнего козыря лишусь? Нет, Романыч, так дело не пойдет. Тут у нас обмен должен быть строгий — душа против душ. Слушай, да ты просто сам прикинь! Я тебе отдаю не просто душу, я тебе душу твоей любимой женщины возвращаю. И при этом без каких-либо увечий и повреждений. А ты мне отдаешь души посторонних тебе людей, ты их даже не знал никогда! Ну, деньги заплатил. Это ведь не главное! Ну, по рукам?

— Поехали! — сказал Даосов.

— Куда? — не понял его собеседник.

— Не знаю, где ты ее держишь, — сказал Даосов. — Только души я тебе отдам, когда Наталью увижу.

Ну не мог он допустить, когда Наталья неведомо где томилась, а он бы в это время торговался с бывшим бесом из второго круга, получившего неожиданное распределение на землю! Не мог и все!

— Решился, дружище? — бес явно обрадовался. — Правильно, не надо жалеть и жмотиться! Только зачем же куда-то ехать? Давай свои иголочки, я тебе тут же любовь твою и представлю!

— Ну нет! — Даосов отрицательно покачал головой. — Сначала женщину представь. Я с вашим братом уже сталкивался и не раз. У вас же ничего святого нет!

— Да откуда у нас святое! — похоже, что сидящий в машине бес не на шутку обиделся. — Ты, Романыч, все-таки думай, что говоришь. А то ведь, как здесь говорят, за базар и ответить можно!

— Ладно, — сказал Даосов. — Ты мне зубы не заговаривай. Или я сейчас вижу Наталью, или иду домой. У меня времени нет в игрушки играть, понял? Я же вижу, что ты даже обозваться боишься, знаешь, что с тобой может тот сделать, кто имя твое узнает!

— Ты узнай сперва! — бес оскалил в усмешке длинные зубы. — Много вас таких. Пошли!

Он вылез из машины, и Даосов последовал его примеру. Подойдя к багажнику, бес открыл ее. Даосов стиснул зубы.

В багажнике, неестественно скрючившись, лежала женщина. Гадать даже не стоило, куда Наталья в этом наряде идти собиралась. А скорее всего, именно на дискотеке они ее и прихватили, когда она ламбаду с хорошим партнером отплясывать собралась. Борис Романович стиснул зубы. Сволочи! Вот ведь сволочи! И самое обидное, сделать им ничего за это нельзя было. Сразу и в небесах, и под землей вой поднимется: на кого руку поднял! Как осмелился! Да и на земле у них заступников нашлось бы более чем достаточно.

— Наталья! — он наклонился, осторожно извлекая женщину из багажника.

Женщина была без сознания.

— Ее же в больницу надо! — выпрямился Борис Романович. — Ты что же — весь день ее в багажнике возил?

— Подумаешь, нежности! — бес небрежно поигрывал ключиком на цепочке. — Забирай свою цыпочку, давай сюда души.

Наталья слабо застонала и пошевелила длинной чудной ногой, затянутой в серый капрон. Даже сейчас, будучи без сознания, она выглядела стервозно красивой и обаятельной женщиной. Прямо модель с рекламной фотографии фирмы «Голден Леди». Даосов наклонился.

— Где это я? — удивилась женщина. — Боренька…

Губы ее тронула слабая улыбка.

— Ну? — бес нетерпеливо похлопал реинкарнатора по плечу. — Видишь, в порядке твоя баба. Давай, как договаривались, души!

Честно говоря, Борис Романович в это самое мгновение, не задумываясь, свою душу отдал бы, договор подписал кровью на любых, даже самых невыгодных условиях. Только бес этого не понял. Стоял около машины, нетерпеливо притоптывая ногой, и смотрел, как Даосов терпеливо приводит любимую женщину в чувство. Им, потусторонним, плоть ни к чему, они телесную оболочку не воспринимают, поэтому не стоило и удивляться, что этот обитатель ада, маскирующийся под мирного сторожа кладбища, обошелся с Натальей подобным образом. Нельзя ведь в жестокости обвинить ребенка, выбрасывающего плюшевого мишку с шестнадцатого этажа! Бес знал, что с душой женщины ничего не сделается, и именно это обстоятельство было для него самым главным. Главным для него была нетленная душа.

Даосов оставил женщину приходить в себя, вернулся к машине и, достав из дипломата шкатулку с душами, протянул ее бесу. Тот жадно схватил коробочку, приоткрыл ее, увидел радужное мерцание ореолов, и на лице его появилась самодовольная улыбка.

— Ну теперь я живу! Теперь я на коне!

— Иголки потом вернешь, — сказал Даосов. — Все-таки рабочий инструмент!

Бес уже сидел за рулем, нетерпеливо газуя.

— Верну, верну, — он высунулся из приоткрытого окна и помахал реинкарнатору рукой. — Будь, Романыч! А насчет будущего сотрудничества ты все-таки прикинь. Чем, так сказать, черт не шутит!

Даосов, уже не обращая внимания на отъезжающую машину, вернулся к Наталье. Женщина сидела под деревом и с видимым огорчением разглядывала большой фиолетовый синяк на левом бедре.

— Вот сволочи! — сказала она. — Ну куда я теперь с таким фингалом пойду? Боречка, на лице у меня ничего нет?

— Нет, — сказал Даосов, присаживаясь на корточки рядом с любовницей, — лицо у тебя чистое. Где они тебя прихватили?

— Да в «Золотой короне», — сказала женщина с досадой. Она попробовала встать и ойкнула, болезненно морщась.

Даосов рыцарски пришел к ней на помощь.

— Потерпи, — сказал он. — Нам только наверх подняться, там я машину поймаю и домой тебя отвезу. Ты себя нормально чувствуешь?

Глупый вопрос! Кто же себя после путешествия в багажнике нормально чувствует? Неловко поддерживая женщину под руку, Даосов чувствовал себя негодяем, хотя, если судить по совести, Борис Романович в случившемся был почти не виноват. Вот это «почти» и заставляло реинкарнатора переживать и страдать.

Они добрались до колхозного рынка.

Борис Романович быстро поймал частника, который за полсотни довез их до дома любовницы. Борис Романович повел прихрамывающую женщину в подъезд мимо скамеечки, на которой сидели любопытствующие старушки. Шесть пар внимательных глаз проводили Даосова и Наталью до дверей. На скамеечке нетерпеливо зашушукались. Конечно, старушки уже заметили и неуверенность Даосова, и вечернее платье Натальи, разодранное на спине, и походку ее прихрамывающую. А это значило, что вечер старушкам предстоял увлекательный и в гипотезах о том, что случилось с Натальей в этот вечер, недостатка не будет.

Оказавшись дома, Наталья повела себя более чем странно. Нет, Борис Романович не ждал, чтобы уставшая женщина бросалась к нему на шею, но какую-то благодарность любовница могла бы изобразить. Хотя бы ради приличия. Вместо этого Наталья без лишних слов удалилась в ванную и принялась там плескаться, ничего не сказав Даосову. Посидев в зале, Борис Романович ощутил обиду. Ведь какие убытки он из-за этой женщины понес! Да что там убытки, остался, можно сказать, безо всяких средств к существованию! Он посидел еще немного, прошел на кухню, нашел немного коньяку и выпил, прислушиваясь к журчанию воды в ванне.

Странно вела себя Наталья, очень странно!

Он посидел немного на кухне, вернулся в зал, сел на диван и некоторое время тупо смотрел в угол, где стоял телевизор. Что и говорить, обобрали его до последней нитки. Чтобы собрать такую же коллекцию душ не было ни денег, ни времени. Даосов даже не представлял, что он скажет своим клиентам, а тем более мэру. Хрен с ним, с мэром, как зарабатывать теперь на хлеб насущный?! О более серьезных последствиях своего великодушного поступка он старался не думать. А ведь тибетское руководство на этот поступок могло посмотреть очень плохо, а уж какие меры это руководство к Даосову принять могло, и думать не стоило. Вполне могли влепить пожизненное моление, как украинскому ламе, про которого рассказывал несколько дней назад его российский коллега!

Даосов поежился и впервые за вечер подумал, что, может быть, он напрасно проявил великодушие. Надо было еще хорошенько подумать, стоила ли этого Наталья.

Словно подслушав мысли Даосова, из ванной комнаты появилась Наталья. Была она в халате и чалме, свернутой из махрового полотенца. Загадочно улыбнувшись, она легла на диване, устроила голову на коленях Даосова и, глядя на Бориса Романовича снизу вверх, тихонечко сказала:

— Слушай, старичок, давай поженимся? Вот не думала, что ты меня так дорого ценишь!

Глава двадцать четвертая

Губернатор выслушал рассказ Куретайло с нескрываемым недоверием. Как всякий большевик, он прежде всего стоял на материалистических позициях и в чудеса, соответственно, не верил.

— Что ты мне сказки рассказываешь? — усталым голосом спросил он. — Не пили, да пьяны оказались… Ты мне еще расскажи, что на них змеи в кустах накинулись, потому они и упустили этого реинкарнатора!

Куретайло, который хотел перейти к случаю с коброй, замер, пораженный проницательностью руководства.

— Ладно, — губернатор вздохнул. — Доложи, что у нас по выборам делается? Каковы настроения в народе?

Иван Николаевич не признавал новомодного словечка «электорат», введенного в обиход демократами. Он честно и старательно старался увидеть в голосующей толпе славную физиономию среднестатистического избирателя, не обремененного минимальной потребительской корзинкой и заботами о завтрашнем дне. Сам он был родом из казаков, до седьмого класса жил в Бузулуцке, а в областной город Царицын переехал вместе родителями. Как уроженец сельских мест, Иван Николаевич твердо знал, что у каждой отары и каждого стада есть свой вожак, который уверенно ведет своих соплеменников по пути процветания, сытости и ежедневных привесов. Демократия ему казалась хаосом, в котором каждый блеял, мычал, квакал или кукарекал как хотел. И жизнь подтверждала мнение Ивана Николаевича. Про бывших лидеров страны можно было говорить все что угодно. Но они были вожаками! Они умели вести свой коллектив к светлым степным далям. А не стало вожака, и стадо на мелкие группки рассыпалось. Да что стадо! Степные просторы уже стали! Демократия, считал Жухрай, возможна только в хлеву. А в поле изволь слушаться вожака, иначе ты ненароком можешь попасть хищнику в зубы. Вон их сколько жадно скалится с разных сторон!

По наблюдению Игоря Дмитриевича Куретайло, настроения в народе были неутешительными для губернатора. Но говорить ему о своих наблюдениях Куретайло не решился. Сколько людей уже голов лишились из-за несправедливого царского гнева? И хотя времена пошли совсем другие, и непосредственно голове уже ничто не угрожало, Куретайло обоснованно считал, что умолчание — есть политика мудрости.

— Шансы есть, — сказал он. — А народ… Ну что народ? Народ, он, как всегда, безмолвствует!

— Тезисы подготовили? — строго спросил губернатор.

— Все, как положено, — Игорь Дмитриевич положил перед начальником распечатку. — Здесь вот об олигархах, потом о местной промышленности… здесь о безработице… О мерах по сохранению социальных льгот… О гарантиях малому бизнесу… О ветеранах… Вот здесь вы о сельском хозяйстве немного скажете… Колхозный электорат, он, знаете ли…

— Ты не кривись, не кривись, — посоветовал губернатор. — Село всегда было надежным союзником рабочего класса в борьбе, так сказать, за социальную справедливость!

Куретайло тайком оглядел дородную и лощеную фигуру губернатора. Если Иван Николаевич и имел какое-то отношение к рабочему классу, то это было давно. Так давно, что об этом никто уже и не помнил. Так уж повелось, что руководящие работники времен нашего недавнего прошлого с гордым умилением вспоминают то недолгое время, когда они между школой и поступлением в институт некоторое время работали учениками слесаря или токаря на предприятии. По их мнению, это обстоятельство давало им полное основание говорить о себе, как о выходцах из рабочего класса, и объявлять установленную ими диктатуру той самой диктатурой пролетариата, о которой много и горячо писал Владимир Ильич Ленин.

— Оставь, — сказал Жухрай. — Почитаю, что вы там накропали. Что у нас с посещением школы?

— Все нормально. — Куретайло заглянул в блокнотик. — На среду намечено посещение пятидесятой школы. Вы приезжаете к девяти, детишки стоят уже на торжественной линейке. Первоклассница Катя Егорова вручает вам цветы, вы говорите детишкам разные красивые слова, наставляете их, как говорится, на путь истинный. Потом вы дарите школе четыре компьютера. В это время ученик пятого класса Вова Дадыкин спрашивает вас, трудно ли быть губернатором. Учителя смущены дерзкой выходкой ученика, а вы с улыбкой объясняете ребенку, что если бы не партийный долг, вы с большим удовольствием работали бы директором завода.

Жухрай подумал.

— Школа нормальная? — спросил он. — Не для блатных? А то ведь подгадите своему губернатору с благими намерениями!

— Не волнуйтесь, Иван Николаевич, — успокоил губернатора заместитель. — Четыре года не финансировалась, с учителями до сих пор не полностью расплатились. А что касается учеников… Детишки богатых сейчас в лицеях да частных гимназиях учатся. В пятидесятой школе таких нет, сам ездил проверять!

— На пятницу — совещание с директорами заводов! — приказал Жухрай и встал из кресла, чтобы спрятать листы с тезисами своей избирательной речи в сейф. — Кстати, а как наш конкурент? Чем он занимается?

— Агитирует помаленьку, — сообщил Куретайло, снова заглядывая в блокнот. — Вчера в Доме политпросвещения выступал перед студентами.

— Это чем же он студентов туда заманил? — поднял брови Жухрай.

— Группой «Белые негры», — сказал Куретайло. — Есть такая модная группка. Молодежь от нее дуреет. Сплошные децибелы и мат. А сегодня с утра поехал на Термостатный завод, у него там главный инженер в приятелях ходит.

— Ладно, про рейтинги я тебя спрашивать не буду, — Жухрай встал и прошелся вдоль ровного ряда стульев. — Цифры считать — себе настроение портить. Трубный завод деньги перечислил?

— Наличкой дали, — сказал Куретайло. — Им так легче было. Сами знаете, какая у нас пока налоговая политика!

— Хорошо, — губернатор подошел к окну и посмотрел вниз. В скверике напротив здания областной администрации у памятника классику русской литературы Льву Николаевичу Толстому топталась жиденькая толпа. У некоторых в руках белели плакаты, но что на них было написано, из-за расстояния невозможно было разобрать.

В одной из стоящих женщин Жухрай узнал заведующую городским отделом торговли. Это могло значить только одно — Валерий Яковлевич Брюсов сам не дремал и своим подчиненным делать этого не давал. Следовательно, на плакатах были начертаны очередные политические лозунги и призывы, которыми неугомонный мэр пытался уязвить своего политического противника. Скорее всего, толпа опять требовала вернуть гражданам детские пособия, хотя, если судить по внешнему виду, дети собравшихся в сквере граждан уже приближались к пенсионному возрасту.

— И чего стоят? — с некоторым раздражением сказал Жухрай. — Сколько ни стой, денег все равно не будет! Попробовали бы они лет пятнадцать назад так стоять, давно бы уже по камерам парились!

— Демократия! — ядовито поддакнул заместитель.

— Ладно, — Жухрай вернулся в кресло, некоторое время бесцельно перебирал бумаги на столе. — Я тут отлучусь на некоторое время, без меня повоюете. Будут сверху звонить, скажи, что к врачу поехал.

— Будет сделано, — сказал заместитель, часто закивал головой, и по лицу его было видно, как близко он принимает к сердцу заботы губернатора о здоровье. Впрочем, Жухрай себя не обманывал. Игорю Дмитриевичу было прекрасно известно, к какому именно врачевателю отправлялся его начальник. Иван Николаевич Жухрай ехал к любовнице. Давно канули времена, когда измена супружескому ложу означала обязательное персональное дело для руководителя, который автоматически являлся членом партии. Молодой читатель с недоумением воспримет тот факт, что еще совсем недавно личная жизнь партийного человека могла подвергаться контролю и критике. Жены неверных мужей писали в партийную организацию гневные письма с требованиями примерно наказать разлучницу и вернуть блудного мужа в семью. Самое удивительное, что разлучниц и в самом деле наказывали, а нерадивых мужей, манкирующих выполнением своего прямого и обязательного супружеского долга, возвращали в лоно семьи. Иногда партийные собрания, посвященные моральным аспектам брака, превращались в нечто, подобное сборищам каннибалов на каком-нибудь необитаемом островке. На дерзкого развратника, дерзнувшего пренебречь обязанностями, которые накладывал на него брак, накидывались его менее отчаянные товарищи, которые с таким же, если не большим вожделением смотрели вслед красоткам в мини-юбочках, но не решались на что-то более значительное, вроде знакомства и приглашения предмета своей страсти на чашечку кофе в номере гостиницы или квартире своего холостого товарища. Накинувшись на нарушителя Морального кодекса строителя коммунизма, завистники грызли его со всех сторон, пока вместо цветущего и влюбленного мужчины не оставалась груда окровавленных лохмотьев и костей, слабо шепчущих слова ненужных уже оправданий. Эти мослы и вручали в торжественной обстановке обманутой супруге, продолжающей верить в возможность счастья. К счастью, подобные времена уже навсегда остались в прошлом. Ныне даже функционеры, пойманные с поличным в чужих постелях, уже удостаиваются не порицания и всеобщего осуждения, а сочувственных слов. Исключение составляют лишь те, кто дерзал проводить свободное от службы время в обществе двух и более девиц. Правда, и в этом случае надо было отметить, что девицы являлись скорее орудием политической борьбы, нежели предметом любви и воздыханий.

Ивану Николаевичу Жухраю можно было только посочувствовать. Его любовницей была Анна Леонидовна Брюсова, жена царицынского мэра. Да, да, жена его нынешнего политического противника. Честно говоря, весь этот руководящий адюльтер губернатору не особенно нравился. Тайные встречи начались в те давние времена, когда Иван Николаевич был рядовым инженером, а Анна Леонидовна учеником продавца в Центральном гастрономе. За долгие годы Жухрай привык к женщине и, оставшись вдовцом, он иногда уже даже подумывал о том, чтобы оформить с Анной Леонидовной официальные отношения и тем самым снова утереть нос ненавистному сопернику. Правда, его смущало, что Брюсов мог обойти его на губернаторских выборах, и тогда его властная супруга могла сделать иной выбор, в котором места Ивану Николаевичу уже не было. Иван Николаевич и не подозревал, что основной причиной, толкавшей Анну Леонидовну на измены, было несогласие супруги мэра с политическими взглядами мужа. Подозреваю, что сейчас читатель недоверчиво скривится и, покачивая головой, начнет возражать, что такого в жизни просто не бывает. Не буду спорить, дорогой читатель. Скажу только одно — плохо мы пока еще знаем наших женщин, не понимаем женской психологии, а хуже всего — не верим, что они могут иметь свои политические убеждения, которые защищают самыми разнообразными методами. Вплоть до измены.

Будь уверен, дорогой читатель, убеждения женщины еще сыграют свою роль в нашем повествовании.

Встречались они с Анной Леонидовной на квартире ее давней наперсницы и подруги. Шампанского им уже не требовалось, они жадно и грубо насыщались друг другом, вели неторопливые беседы на бытовые темы и расставались. Иван Николаевич возвращался к своим губернаторским обязанностям, а Анна Леонидовна возвращалась домой, чтобы с внезапно объявившейся энергией взяться за накопившиеся семейные дела.

Вот и сейчас, оказавшись в квартире вдвоем, они принялись неторопливо раздеваться. Приняв душ, они с той же неторопливостью и основательностью предались греховной и осуждаемой обществом любви. Анна Леонидовна слабо постанывала, Иван Николаевич нервно и сосредоточенно сопел. Глаз своих они не открывали. Да и что нового они могли бы увидеть в глазах партнера?

Наконец Иван Николаевич Жухрай лег на спину и, закинув руки за голову, посмотрел в потолок. Анна Леонидовна, свесив ноги с постели, села и принялась подкрашиваться. Жухрай смотрел на женщину и не мог понять, любит он ее или нет. Еще более ему были непонятны чувства, испытываемые женщиной.

— Аннушка, — мягко спросил Иван Николаевич. — Ты меня любишь?

Анна Леонидовна недоуменно повернулась к нему, держа пудреницу в руке. В последние годы любовник подобных вопросов ей не задавал. Что это с ним? Расчувствовался на старости лет или на выборах боится проиграть?

— Странные вопросы ты, Ванечка, задаешь, — помедлив, ответила она. — Тебе бы эти вопросы лет двадцать назад задавать, а не сейчас.

— Нет, — с неожиданным и почти юношеским задором сказал Иван Николаевич. — Ты мне ответь, кого ты больше любишь — меня или мужа?

Анна Леонидовна подумала, глядясь в круглое зеркало пудреницы.

— Господи, — сказала она. — Как мужик, ты, Ванечка, конечно, покрепче. Но Валера все-таки поласковей будет, понежней…

Она с лукавой усмешкой оглядела любовника, наклонилась и нежно чмокнула его в обозначившуюся с годами лысину и принялась неторопливо надевать лифчик.

— Что это с тобой? — спросила она. — Собрался уговаривать меня от мужа уйти? Поздно, Ванечка. Мне теперь о другом думать надо, Мишеньку воспитывать.

— Вместе и будем воспитывать, — неловко пробормотал Иван Николаевич.

Анна Леонидовна встала, натягивая платье на несколько располневшую, но все еще соблазнительную фигуру.

— Господи, — вздохнула она. — Да какие же из вас с Валерием воспитатели? Вы все в политике, вы народом рветесь руководить. На дом и семью у вас времени не остается. Так у Валерки хоть магазин имеется, а что ты будешь делать, Ванечка, если тебя из губернаторского кресла попрут?

— Ну, положим, какие-то сбережения и у меня имеются, — солидно сказал Иван Николаевич. — Да и слабо твоему Валерке у меня выиграть. За меня народ проголосует.

— Не скажи, — рассудительно ответила женщина, натягивая колготки. — У него союзники — дай Бог тебе таких отыскать. И в городе у него позиции неплохие.

Иван Николаевич грузно сел на постели.

— Ну куда ты торопишься? — с упреком спросил он. — Я серьезно поговорить хотел…

Анна Леонидовна торопливо поцеловала его в щеку.

— Не сердись, — сказала она. — Неспокойно мне. Лежу с тобой, а сама думаю, как там Мишка?

Она торопливо оделась, встала в прихожей у зеркала, приводя себя в порядок. Немного разочарованный Иван Николаевич Жухрай принялся одеваться. Любовниц заводят не из-за сексуального голода, они — громоотвод, если хотите, отдушина, позволяющая мужчине обрести душевное равновесие и спокойствие. А после общения с Анной Леонидовной губернатор спокойствия не ощутил, более того — в душе его поселились неуверенность и беспокойство. «Поговорили, — с раздражением подумал Жухрай. — Как меду напились!»

Из квартиры они выходили порознь. Когда Иван Николаевич вышел, любовницы уже не было видно.

Автомашина уже стояла в условленном месте. Водитель флегматично читал «Деловые вести Царицына».

— Поехали, — хмуро сказал Иван Николаевич и, срывая раздражение, хмуро добавил: — Нашел чего читать! Ты еще «Московский комсомолец» в руки возьми!

Но вернемся к Анне Леонидовне. Беспокойство о судьбе сына не было беспочвенным. С некоторого времени Миша, взяв в руки лист ватмана, чтобы предаться живописным упражнениям, испытывал некоторый дискомфорт. Едва он протягивал руку за фломастером, внутренний голос грубо командовал: «Отставить! Пиши стихи, салабон!»

Миша сопротивлялся. Однако после того как по собственной инициативе, но явно против своей воли, он вымыл туалет, к своему внутреннему голосу он относился с некоторой опаской. Теперь, взяв в руки карандаш, он уже подумывал, не написать ли ему и в самом деле что-то стихотворное. А то ведь, не дай Бог, придется еще и посуду мыть, а то и картошку до маминого прихода чистить. Было ведь однажды такое, полтора мешка Миша почистил, прежде чем Анна Леонидовна вернулась! Поэтому, заслышав очередную команду внутреннего голоса, Мишутка только вздохнул и мысленно вопросил: «О чем?»

Возвратившись домой, Анна Леонидовна сразу же почувствовала неладное. Уж больно тихо было в детской комнате. Женщина встревожилась. Последние события давали повод для беспокойства. После подсадки к нему генеральской души Миша вдруг ощутил склонность к дрессировке и педагогике. Некоторое время он учил домашнего кота стоять по стойке «смирно», потом начал командовать отцом и матерью, заставляя их ходить по двору строевым шагом. Слава Богу, что тяга к спиртному у него начисто пропала. Анна Леонидовна даже с некоторым удовольствием тянула носочек, отрывая стройную ногу от земли на положенные сантиметры.

Анна Леонидовна прошлась по комнатам и обнаружила сына на кухне. Недовольно сопя, Мишутка мыл полы. Кухня была в длинных мокрых разводах.

— Мишенька! — слабо ахнула Анна Леонидовна. — Что, у нас дома полы помыть некому? Зачем ты себя изводишь?

Миша бросил тряпку, посапывая, протопал в свою комнату и вернулся с листом ватмана, на котором темнели старательные каракули.

— Вот, — сказал он, протягивая лист бумаги матери.

— Что это?

— Стихи, — сказал сын. — Сегодня написал.

Хаты сжирало пламя,

Был небосклон свинцов.

Вышел на бой с врагами

Прапорщик Жеребцов.

Верным он был Отчизне

И заветам отцов.

И любил больше жизни

Родину Жеребцов.

Чтил уставы военные,

Был отцом для бойцов,

Командиром отменным

Был Иван Жеребцов.

— Мишенька, — Анна Леонидовна подняла на сына недоумевающий взгляд. — А кто он, прапорщик Жеребцов?

— Ну ты даешь, мамка, — сказал Миша. — Забыла, что Флобер ответил на вопрос, с кого он писал госпожу Бовари?

Честно говоря, Анна Леонидовна смутно помнила, кто такой Флобер, но вот кто была госпожа Бовари, она не знала. В конце концов, со дня окончания школы не один год прошел, а жизнь заставляла Анну Леонидовну Брюсову больше интересоваться правилами торговли, а не беллетристикой. Она стыдливо поинтересовалась у сына, что именно ее Мишутка имеет в виду.

— Однажды французского прозаика Флобера спросили, с кого он писал образ героини своего романа «Госпожа Бовари», — раздумчиво сказал ребенок. — И знаешь, что он ответил? Он сказал любопытствующим: «Эмма Бовари — это я!»

Глава двадцать пятая

Даосов ночевал у Натальи.

Вроде бы все закончилось, но беспокойство не оставляло Бориса Романовича. Только вы представьте себя на его месте. События последних дней вышибли Даосова из колеи обыденности. А кто бы остался безучастным к происходящему? Правда, о нагло обобравшем его бесе Даосов думал без особого раздражения. Более того, он жалел лукавого! Оказывается, система разлагала не только людей, от системы страдали и бесы. Похоже, что подобное происходило и в верхнем мире. Вот только способы урегулирования своих проблем бес выбрал не слишком корректные. А с другой стороны, что от него еще можно было ожидать, от исчадия ада?

— Слушай, Даосов, — сказала Наталья, закинув на любовника длинную горячую ногу и тем самым отвлекая Бориса Романовича от размышлений. — А почему бы тебе на мне не жениться? Нет, правда, котик, я буду верной женой. И готовить я умею.

Даосов обнял женщину и, не открывая глаз, поцеловал ее в ждущие губы.

— Я подумаю, — пообещал он. — Только не забывай, меня ободрали как липку.

— Не в деньгах счастье, старичок, — Наталья куснула любовника за ухо, дразняще прижалась к его груди.

— Кстати, как твоя нога?

Наталья села, огорченно разглядывая темный синяк на бедре. Синяк впечатлял.

— Болит, — пожаловалась женщина. — Нет, Даосов, ты представляешь, они меня как драную кошку в багажник запихали! Нормальные люди могут так поступать?

— Люди еще и не так могут, — зевая, сказал Даосов. — Слушай, ты меня завтра разбуди пораньше. Кажется мне, что денек не из легких будет!

— А ты не ходи, — сказала Наталья, укладываясь рядом и обнимая Даосова за шею. — В конце концов, ты на себя работаешь, а не на дядю или государство. Позвони своей нимфоманке, пусть она за тебя завтра отдувается.

«Хорошо бы, — сонно подумал Даосов. — Выдернет меня завтра мэр, а у меня ни одной души. Ведь не поверит, посчитает, что я против него играю. Впрочем…» Борис Романович сонно осклабился. Была в этой истории своя прелесть. Кажется, он знал, какую приманку подбросит Брюсову. Знал и не сомневался, что мэр Царицына на нее польстится. Прием был, конечно, не слишком честным, но угрызений совести Даосов не чувствовал.

Тем более что сны ему в эту ночь не снились.

Борис Романович не ошибся. Рабочий день его начался с визита референта главы города. Терентьев подождал реинкарнатора в прихожей, сопроводил Бориса Романовича к машине и даже открыл перед ним дверцу автомашины. По нему было видно, что получил референт указание вести себя почтительно и корректно.

— В общем, так, Боря, — уже в дверях встретил реинкарнатора энергичный мэр. — И не возражай! Все продумано до тонкостей. Воду пить будешь? Или что-нибудь покрепче желаешь? Садись, садись, дружище, нам надо детали обговорить. Значит, так, ты инструктируешь все имеющиеся у тебя души, и мы подсаживаем их в тех, кто может голосовать против меня. В первую очередь, конечно, в учителей и рабочих тракторного завода, завода гидрометизов и некоторых других предприятий. Список я уже набросал. Представляешь, все будут ждать, что они против меня проголосуют, а они будут голосовать за меня! Как тебе мысля? Нравится?

— Мысль неплохая, — осторожно согласился Даосов, пощипывая бородку. — Только вот одна загвоздочка у нас с вами наметилась. Душ-то у меня нет!

— То есть как? — мэр машинально выпил стакан минералки, налитый им Даосову. — Как это нет? Темнишь, Боря? Кинуть меня решил?

Даосов молча протянул ему газету с объявлением, которое было обведено красным фломастером. Брюсов прочитал объявление, поднял глаза на реинкарнатора и некоторое время укоризненно смотрел на него.

— И ты продал? — тоном государственного обвинителя спросил он.

— Если бы! — Борис Романович коротко пересказал мэру события недавнего прошлого.

Мэр слушал его, недоверчиво вздернув левую бровь. По лицу Валерия Яковлевича Брюсова было видно, что ни на грош он не верит сидящему перед ним прощелыге. Загнал по объявлению души, а теперь оправдания ищет, сочувствия.

— Так… — Валерий Яковлевич энергично потер подбородок. — Значит, ваши души уже у него? Я правильно понял?

Даосов кивнул, стараясь не смотреть мэру в глаза.

— Скажите, — Брюсов заерзал в кресле. — Я так понял, что он еще и договора оформляет?

— А вы что, хотите с ним договор заключить? — Даосов искоса глянул на мэра.

Наверное, такое же выражение лица было у доктора Фауста, когда к нему подкатил со своими предложениями Мефистофель. Даже и гадать не стоило, видно было, что Сатана здесь будет править бал. И случится это в самое ближайшее время.

— Ладно, — сказал мэр. — Ты мне скажи, условия договора та сторона выполняет добросовестно?

— Разумеется, — пожал плечами Даосов. — Кто бы с ними договора заключал, если бы они шельмовали! Сами понимаете, им иначе нельзя. И так клиентура редка, а начнешь мошенничать, так последних клиентов растерять можно. Только я вам рекомендую до заключения договора классику почитать. Особенно Данте, у него в «Божественной комедии» очень хорошо муки грешников описываются.

Похоже, говорил он все это в воздух. Не слушал его Валерий Яковлевич. По хитрому выражению на его лице было видно, что мэр напряженно прикидывает, как ему беса кинуть. Занятие это безнадежное, за тысячелетия все лазейки обитателями ада были изучены и надежно перекрыты. Но каждый, кто решается продать свою душу, полагает, что он умнее предшественников. Брюсов исключением не стал. Скользнув безразличным взглядом по потерявшему общественно-политическую ценность реинкарнатору, Валерий Яковлевич вызвал в кабинет референта.

— Значит, так, — сказал мэр, протягивая референту газету с обведенным адресом. — Свяжешься с человеком, который сидит по этому телефону, договоришься о встрече. Да повежливее будь. От него много зависит.

Видно было, что Даосов для них уже интереса не представлял. Все мысли мэра были направлены на встречу с обидчиком Бориса Романовича, он уже мысленно подписывал договор с бесом на выгодных для себя условиях. Можно подумать, что такие условия существовали! Конечно, бес и мурло свое приветливым сделать может, и предложения задвинуть такие, что голова от них кругом пойдет. Бес в помощь, мужики! Каждый, как говорится, делает петлю из веревки, которая ему к лицу.

— Я пойду? — спросил Даосов.

— Конечно, конечно, — Валерий Яковлевич Брюсов рассеянно смотрел сквозь него. — Только это… Обойдемся без предупреждений, Борис… э-э-э… Романович. Сами понимаете, что в таких деликатных делах молчание действительно становится золотом. — Мэр подумал немного и добавил: — Здоровье опять же сохраняется. Да что я вас убеждаю? Вы, Борис Романович, и сами все хорошо понимаете, правда?

— Разумеется, — реинкарнатор неторопливо поднялся. — Не буду давать вам советов, Валерий Яковлевич, думаю, что вы тоже осознаете последствия принятого вами решения.

Он прошел мимо вахтера, упоенно читающего газету, и вышел на улицу. Даже не верилось, что все прошло без излишних осложнений. Нет, все-таки и среди политиканов встречаются иной раз разумные люди! Тут Борис Романович на радостях, пожалуй, и поспешил. Разумный человек не сунется договор с дьяволом заключать. А именно это мэр Царицына как раз и намеревался сделать. Ишь, глазенки-то как загорелись!

Соболезновать мэру Даосов не собирался. Не подросток половозрелый, знает, на что идет! Выборы он, конечно, выиграет, тут и сомнений никаких не может быть… Подумав об этом, Борис Романович остановился посредине улицы, напугав встречную старушку в джинсовом костюмчике. На поводке у старушки крутился вычурно стриженный пудель в попонке из того же материала, что костюмчик старушки.

А вот об этом забывать не стоило. Плохо оказаться между двумя огнями: от одного убережешься, другой тебя обязательно опалит. Борис Романович Даосов некстати вспомнил о своем разговоре с губернатором. Судя по всему, сотрудничества с областной властью избежать было невозможно.

Собственно, ничего опасного в этом сотрудничестве не было. Да и операция, задуманная губернатором, особой сложности не представляла. Смущало то, что несколько дней назад малый российский лама как в воду смотрел. Что он при отлете посоветовал? Помнится, он тогда очень туманно высказался, в том смысле что ежели Жухрай выборы проиграет, то опасности представлять не будет. А почему он не будет опасности представлять? А потому, что в случае проигрыша Даосов должен помочь ему рокировку нужную сделать, чтобы он на коне оставался. «А ведь я ему этого не говорил», — внезапно вспомнил Даосов. Из этого странного разговора вытекало, что все происходило в Царицыне по воле богов или, что выглядело гораздо более вероятным, малый российский лама бегал в одной упряжке с областным руководством.

— Черт! — зло сказал Борис Романович, и пудель, до того смотревший на него любознательными карими глазками, радостно залаял.

— Ходят тут всякие, людей пугают! — обиженно сказала старушка.

Только и забот у Даосова оставалось — старух на улице пугать. Последнее время в основном пугали его. И высовываться особо не следовало, тем более возражать власть предержащим. При воспоминании о своих бытовых противниках Даосов почувствовал неожиданную злость. Ну какого черта они лезли в его размеренную устоявшуюся жизнь? Ладно нижние, им положено было козни строить! А на кой черт нужны Борису Романовичу губернаторские заботы и заморочки жуликоватого царицынского мэра?

Он уже находился у моста через речку Царицу, когда мимо него проехал белый «жигуленок», которым управлял референт мэра. Рядом с победительным видом сидел бес в образе кладбищенского сторожа. Выглядел бес победителем. Достаточно было взглянуть на него, чтобы сообразить — на этих выборах мэр города выиграет и с солидным отрывом. Жалости к Валерию Яковлевичу у реинкарнатора не было, каждый знает, на что он идет. Рыбак должен знать, что иногда крючок могут проглотить с ним самим. Только вот населению города, которым станет управлять тот, кто продал душу дьяволу, можно было лишь посочувствовать.

В офисе было пустынно и прохладно. Леночка, уютно расположившись на своем рабочем месте, читала очередной журнал. А может быть, и картинки просматривала, — судя по внешнему виду, журнал своих читателей лишними знаниями не отягощал.

— Никто не звонил? — поинтересовался Борис Романович.

Оказалось, что никто не звонил.

Даосов прошел в свой кабинет, уселся за стол и некоторое время бесцельно смотрел в окно. Настроение было мерзопакостное.

В кабинет вошла Леночка.

— Борис Романович, — сказала она. — Я на завтра возьму отгул? Праздник все-таки!

— Да, да, конечно, — рассеянно согласился Даосов, но тут же спохватился: — А что за праздник?

— Так ведь выборы завтра, — безмятежно помаргивая длинными ресницами, сказала компаньонка.

— Так ведь не президента выбираем, — резонно сказал Борис Романович, но великодушно предоставил Елене Владимировне испрошенный ею отгул.

Оставшись один, он открыл сейф, достал шкатулку, и некоторое время бездумно рассматривал ее обтянутую шелком пустоту.

Ничто так не ранит душу, как внезапное банкротство. Нищий привыкает к своей нищете, неожиданно лишившийся достатка чувствует себя обворованным. «Может, и в самом деле жениться? — в который раз за последние дни подумал Даосов. — Сказано ведь было, не складывай все в один мешок — не снесешь! Да и Наталья все-таки хорошая баба. Хватит приключений, пора уж подумать о спокойной старости. Деньги у нее есть, за полгода пополню душехранилище, в Европы смотаюсь. Сейчас у нас рачительные немецкие души в цене, а там, наоборот, все духовность искать бросились, Достоевским зачитываются. Вот и наладим обмен душевными ценностями в полном соответствии с запросами…»

В то самое время, когда Борис Романович Даосов предавался философским рассуждениям о роли собственности в жизни реинкарнатора и путях обновления различных народов в результате качественно налаженного душеобмена, заместитель губернатора Царицынской области Куретайло ступал на путь измены областному руководству.

Игорь Дмитриевич хорошо понимал, что обстановка резко изменилась. Можно, конечно, вообразить, что менты на работе напились до того, что им генералы со змеями мерещиться стали. Однако Куретайло не зря пожил в столице, не зря столько времени занимался вопросами областного строительства, а потому он сразу сообразил, что если в реалии жизни начинает вторгаться фантастика, то рано или поздно все изменится, и изменится бесповоротно.

Следовательно, пришло уже время выбирать свой дальнейший жизненный путь. Можно было переметнуться на сторону городского мэра. Тайно Игорь Дмитриевич об этом думал не раз. Однако вступить на этот путь Куретайло не очень хотелось. Ну, представьте себе, что вы перебрались через реку и принялись поливать мост керосином, совершенно не представляя, что вас ждет впереди. На такие безрассудные поступки заместитель губернатора не был способен. Тем более что день выборов, в который выявятся победители и побежденные, неумолимо приближался. Игорь Дмитриевич рисковать не хотел.

Но и оказаться в этот день рядом с губернатором и разделить с ним более чем возможное политическое поражение Куретайло не жаждал. А потому он поступил просто и мудро, как всегда, когда испытывал неуверенность и колебания.

Он лег в больницу.

Уткнувшись лицом в серую наволочку жесткой больничной подушки, Куретайло ощутил спокойствие. Чувство это знакомо политикам и ворам. Суета гонки завершилась периодом философского покоя. Не надо куда-то бежать, не надо рвать страхом жилы и сердце, можно просто лежать, глядя в зарешеченное окно, в котором проплывают облака. Некоторые скажут, при чем тут политики? Но ошибки нет. С некоторых пор понятия «политик» и «вор» являются у нас синонимами. Не верите? Автор тоже не верил, пока не увидел по телевизору, как один из депутатов Государственной думы с трибуны обратился к своим коллегам: «Пацаны! Хорош пустые базары гнать! Поговорим, наконец, без понтов…» И что интересно — коллеги встретили эти слова бурными аплодисментами!

Не стоит ходить далеко, недавно сам премьер-министр с высокой трибуны без тени смущения заявил, что коллеги его заказали и только потому, что многим не нравится, как ложится расклад бабок.

Куретайло лежал на больничной койке и обдумывал, как ему жить дальше, с кого ему, так сказать, дальнейшую жизнь делать?

Впрочем, особо и раздумывать не приходилось. Победит Жухрай — слава Богу, дорогой вы наш Иван Николаевич, я всегда верил в вашу победу, последние дни так переживал, что сердце прихватило, едва инфаркт не получил! Ну, а Брюсов на финише вперед вырвется — тоже ничего страшного. Верите, Валерий Яковлевич, я всегда не доверял этому краснорожему, он, подлец, едва область не загубил, я ему и помогать не хотел, потому и в больницу лег, чтобы не мешать вашей победе, в которой, кстати, никогда не сомневался!

Главное, вовремя показаться на глаза победителю. За годы в политике Игорь Дмитриевич Куретайло этому научился в совершенстве.

Глава двадцать шестая

Еще всего десять лет назад выборы в нашей стране проходили без особого выбора. Это сейчас народу предлагают самых разнообразных политиков из своеобразных людей. Думал ли, скажем, ранее судимый за изнасилование господин Цицуев, ставшей главой концерна «Росич», что он будет баллотироваться на должность губернатора? Видел ли он это в своих мрачных тюремных снах, лежа под шконкой, на которой храпели граждане, совершившие более достойные злодеяния в виде убийства или разбойного нападения на ювелирный магазин, а потому не принимающие порочного насильника в свою компанию? Победа Цицуеву, конечно, не светила, но определенный процент голосов он все-таки набирал. Это вам не прежнее время, ныне все равны перед гражданами, которым в последнее время все равно. В конечном счете всегда выигрывает тот, у кого власть или деньги.

Владелец кафе на царицынской набережной Мартин Цоганович Шабальян в беседе с автором жаловался, что возраст и здоровье не позволяет ему принять участие в предвыборной гонке. Он не сомневался даже, что его бурная биография окажется достаточно достойной народного внимания и, возможно не без оснований, полагал, что в случае участия в выборах хотя бы место в областной думе, на худой конец в городском Совете города Царицын, ему обеспечено.

Как уже говорилось, народ у нас выбирает сердцем. Однако никто не знает, где оно находится у нашего народа. Определенные подозрения есть, но вслух я их не выскажу. Сообразительным гражданам, любящим кроссворды, сканворды и ребусы, порекомендую вспомнить, через что у нас любое мероприятие проводится, любая работа проворачивается.

Утро красит нежным цветом стены избирательных участков, гремит бравурная музыка, и члены комиссий, расположившись над алфавитными списками избирателей, ждут первого посетителя так же терпеливо, как ждут лесные разбойники подгулявшего купчишку. Не то чтобы он им особо нужен был, в конце концов, выборы определяются у нас не активностью избирателя, а хитрой мудростью и сметкой председателей избирательных участков. Появление избирателя означает, что выборный процесс пошел и теперь только стихийное бедствие вроде извержения вулкана или прямого удара молнии этот процесс может прервать.

Избиратели идут на участки, а избираемые наблюдают за процессом из своих избирательных штабов. В холодильниках ждут своего часа водка и шампанское. Игристым шампанским обычно отмечают победы, при поражении, словно горькое лекарство, по стаканам разливается водка. И это правильно, товарищи!

Оба претендента на пост губернатора в равной степени были готовы, как к победе, так и к поражению. Впрочем, не будем лукавить, — мэр города Валерий Яковлевич Брюсов был нацелен только на победу и, надо сказать, для того у него были веские основания. На электорат он особо не надеялся, но надежный союзник, обретенный с заключением тайного договора, в котором подпись проставляется кровью из вены, свое дело знал и действовал в полном соответствии с учебником интриг для бесов 2-го и 3-го разрядов.

Если бы Иван Николаевич Жухрай знал, что предпримет его политический соперник!

Первоначально неожиданный союзник предполагал запустить в воды реки Волги избирательно действующую дизентерийную палочку, которая выводила бы из строя политических врагов мэра и не трогала его последователей.

— Не сходи с ума, — сказал Валерий Яковлевич. — Забыл, что подо мной Центральный гастроном? Им только повод дай, они эту самую палочку у меня в продуктах отыщут. И тогда всему хана придет — и выборы перенесут, и магазины прикроют! Лучше пойдем проторенным путем, души, что ты у нашего реинкарнатора изъял, в наличии? Вот и давай ими воспользуемся. Охватим самые опасные в политическом плане участки.

Бес поморщился. И надо его было понять, кому понравится, что тебя учить начинают, тем более что душ у него уже не было, в тот же вечер он их с сопроводительным письмом по назначению отослал, дал самые нелестные характеристики и тем самым, значит, отрапортовал об успешном выполнении плана. К тому же работа казалась ему не особенно сложной. Ну, отказался клиент от простейшего решения задачи, не требующего магии и потустороннего вмешательства. Что из того? Если знаменитый земной авантюрист Остап Бендер знал двести способов отъема у граждан денег без нарушения положений Уголовного кодекса, то в учебнике интриг способов достижения необходимых политических целей было описано не меньше.

— Ты, братец, не лез бы не в свое дело, — задумчиво листая пухлый фолиант, сказал бес. — Ты меня лучше машиной обеспечь. У меня свое видение проблемы.

И был совершенно прав.

Продавец не должен совать свой нос в дела покупателя. Знать бы только, кто в этой ситуации покупатель, а кто продавец!

Впрочем, с ситуацией бес справился, как это и полагалось профессионалу. К десяти вечера он вернулся в штаб обессиленный, но довольный. Потирая руки, он смотрел на мэра города хищным собственническим взглядом. Тонкие губы его змеились улыбкой, приоткрывая длинные неровные зубы.

— Что, господин губернатор, не терпится? — спросил бес. — Можете пить шампанское!

Не то что Валерий Яковлевич Брюсов не верил возможностям своего новоявленного партнера, но открывать шампанское он остерегся до получения сведений из избирательных участков.

Многих из председателей избирательных комиссий в этот вечер ждали неприятные сюрпризы.

На избирательном участке номер сто двадцать три председатель лично бросил в урну сто двадцать бюллетеней, гарантирующих победу Жухраю. При подсчете выяснилось, что из всех избирателей за прежнего губернатора проголосовало шесть человек. Председателя едва отпоили валокордином.

— Не может быть, — лепетал он, безумно поглядывая по сторонам. — Не может быть… Своей рукой… лично…

На другом избирательном участке к девяти часам вечера проголосовало всего десять процентов избирателей. К десяти часам проголосовало девяносто процентов, но постовой милиционер не заметил, чтобы мимо него в последний час проходили толпы народу. Надо ли говорить, что и на этом участке избиратель голосовал за Валерия Яковлевича Брюсова?

Сведения, поступающие из сельских районов, внушали некоторую надежду. Однако городских избирателей Иван Николаевич Жухрай проиграл. Надо сказать, что дело свое бес знал, а усердия в нем было значительно больше, чем у любого агитатора.

Впрочем, читатель, опустим нудную процедуру свободных выборов. Процедура это нудная и к тому же абсолютно неинтересная широким слоям граждан. Сколько раз мы были избирателями за свою жизнь и искренне считали, что от нашего голоса что-то зависит! Увы! Сильные мира сего знают, как добиваться необходимых результатов, а быть может, каждый из них в разное время заключал договоры с представителями организации, скупающей души с незапамятных времен. Иначе чем можно было объяснить победу бывшего президента России Ельцина на выборах тысяча девятьсот девяносто шестого года? А победу Березовского в Карачаево-Черкесии? Да и ксероксные коробки с долларами выглядят слишком подозрительно. Из нищего бюджета государства взять их было просто невозможно! Знаем, откуда их брали, доллары эти самые! Анатолий Чубайс на Воланда, конечно, не тянет, но приглядеться к нему стоит. Опять же рыжий, а, как известно, Воланд был из немецких чертей — очень уж пунктуален, да и юмор специфический. Но даже если прошлые победы канувших в историю деятелей были следствием исполнения нечистой силой своей части договора, тем интереснее нам будет следить за механизмами, которые были задействованы на выборах губернатора Царицынской области.

Еще интереснее нам будет следить за тем, что происходит в избирательных штабах.

К часу ночи, когда в штабы начали поступать первые сведения о результатах выборов, в штабе губернатора начали понимать, что пора открывать водку. Официальных указаний о том еще не поступало, но первые пьяные уже начали обживать общественные туалеты. В одной из комнат уже звенела переборами гитара, и бородатый активист разнузданно пел Галича. Кто же знал, что по жизни этот активист напоминал настоящую редиску, — под тоненькой красной кожицей скрывалась сахарная белая мякоть.

Жухрай просмотрел подготовленную штабом сводку, бросил ее на стол и криво усмехнулся.

— Где Куретайло? — спросил он.

Увы! Куретайло был в больнице. Впрочем, неудобство от пребывания своей правой руки на больничной койке испытывал лишь губернатор. Сам Куретайло, просмотрев новости по местному каналу, выключил телевизор и достал из тумбочки бутылку коньяка. Итак, он не ошибся. Карта старого губернатора оказалась слишком мелкой, а все тузы оказались у Брюсова. Теперь следовало подумать о том, как строить взаимоотношения с новым губернатором. Несомненно, надо было оказаться полезным ему, и не просто полезным, а жизненно необходимым. Выпив рюмку коньяка, Куретайло обнял подушку руками и начал выстраивать стратегию своих взаимоотношений с новым губернатором.

Жаль, что старый губернатор об этом не знал, в противном случае он не преминул бы сделать достоянием широкой общественности взаимоотношения своего заместителя с фирмой «Аврорус», более того, правоохранительные органы немедленно получили бы команду разобраться с гражданином Куретайло по всей строгости российских законов.

Около двух часов ночи Иван Николаевич Жухрай потребовал водки и устало констатировал, что новая номенклатура одержала сокрушительную победу над старой. Члены штаба старались на смотреть на своего кандидата.

Закусив ломтиком балыка холодную водку, Жухрай обвел взглядом мрачные лица соратников и загадочно объявил, что борьба еще не закончена, более того, с победой соперника она вошла в свою последнюю стадию. Соратники недоуменно переглянулись. Отрыв мэра от губернатора выглядел так внушительно, как выглядели бы результаты забега, в котором участвовали, скажем, заяц и черепаха. Всем показалось, что губернатор сошел с ума. О каком продолжении борьбы могла идти речь, когда надо было бежать в кабинеты, чтобы сжечь служебные документы, которым никак нельзя было попасть в руки врага?

Между тем теперь уже бывший губернатор Царицынской области Иван Николаевич Жухрай приказал разлить водку по стаканам, первым поднял свой и провозгласил тост, показавшийся вначале непонятным и нелогичным даже самым верным последователям проигравшего выборы чиновника. Проигравшего губернатора не поняла даже первый секретарь Царицынского обкома партии Алевтина Опоркина, хорошо знавшая чаяния и желания простого россиянина.

Подняв свой стакан, губернатор подмигнул сразу всем присутствующим.

— За поражение, — сказал он. — За сокрушительное поражение, которое еще обернется оглушительной победой!

Сделав такое загадочное заявление, Иван Николаевич Жухрай вышел в другую комнату, вызвал водителя и сделал ему соответствующие распоряжения.

Отправив водителя, губернатор воровато огляделся и достал сотовый телефон. Еще раз оглядевшись, губернатор набрал номер и, когда собеседник взял трубку, негромко сказал:

— Положение критическое, и я нуждаюсь в вашей помощи. Машина за вами уже пошла.

Посидел немного, негромко и рассеянно насвистывая «Интернационал», потом вновь решительно взялся за телефон. Номер был занят, и Ивану Николаевичу пришлось повторить вызов несколько раз. Наконец на другом конце провода трубку подняли.

Иван Николаевич назвал себя, ласково подышал в трубку, выслушал сказанное ему в ответ и отключился.

Вернувшись в комнату, где уже шло мрачное и неулыбчивое веселье, он сел на пустой стул, налил себе водки и потянулся стаканом к Алевтине Опоркиной. Первый секретарь, страдальчески морщась, мужественно выпила свою водку и торопливо запила ее минеральной водой.

— Что я в Москву сообщу? — горестно сказала Алевтина Васильевна, задумчиво вздернув реденькие брови. — Боюсь, не поймут нас там.

Жухрай лихо выпил, подмигнул мятущемуся секретарю и бодро пропел:

И вновь продолжается бой!

И сердцу тревожно в груди!

И Ленин — такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

— Ах, Иван Николаевич, — вздохнула Опоркина. — Несолидно ты себя ведешь! Какой уж тут октябрь впереди, когда январь на носу! Мы с тобой не выборы, мы с тобой поединок за души трудящихся проиграли!

— Души? — Иван Николаевич Жухрай погрозил партийному руководителю пальцем, потом огляделся и приложил палец к губам. — Ти-хо! Об этом, дорогой мой секретарь, никому ни слова!

И в это время дверь распахнулась, в комнату вошел бородатый гитарист и, взяв несколько неуверенных аккордов, хрипловатым, под Высоцкого, голосом прогнусавил:

Слева бесы, справа бесы,

Нет, по новой мне налей!

Эти — с нар, а те — из кресел, —

Не поймешь, какие злей.

И куда, в какие дали,

На какой еще маршрут

Нас с тобою эти врали

По этапу поведут.[5]

— Это что еще за диссидент? — грозно вскинулся Иван Николаевич Жухрай. — Гоните его к чертовой матери!

— Не шуми, — по-партийному требовательно оборвала губернатора Опоркина. — Не видишь, переживает человек!

Выпили.

Бородатый гитарист попытался спеть неувядаемую песню времен детства Ивана Николаевича Жухрая и комсомольской юности Алевтины Опоркиной, но народ его не поддержал. К выборам готовились основательно, и у большинства это была, возможно, последняя возможность поесть бутербродов с черной икрой и финского сервелата под настоящую московскую водочку с завода «Кристалл». Никто не спорил с тем, что «Орленок» замечательная песня, но петь ее именно сейчас казалось неуместным, все равно, что запеть на свадьбе любимую песню Владимира Ильича Ленина «Замучен тяжелой неволей». Хорошая песня, но явно несвоевременная.

Постепенно веселье набирало обороты. Одновременно оно становилось несколько страшноватым, напоминая неуловимо последнее пиршество немецких генералом перед решительным штурмом их рейхсканцелярии советскими войсками. Будь Кукрыниксы свидетелями этой пьянки, картина бы — ей-богу! — получилась у них не менее выразительной.

Жухрай выпил еще немного, вышел в коридор и закурил.

— Что делать-то будем?

Жухрай огляделся.

Рядом с ним стояла Алевтина Опоркина, по старой, еще целинной привычке, знакомо сминая длинный фильтр «беломорины». Именно такой она в далекие пятидесятые была заснята безвестным кинооператором, делавшем фильм о Никите Сергеевиче Хрущеве. Потом Никиту Сергеевича сняли, признали, что курение вредно для здоровья, и либо по той, либо по другой причине, но демонстрировать кадры с курящей комсомолкой перестали. Тем более что к тому времени многие лица комсомольского возраста начали интересоваться анашой. Чуйская долина, как известно, находилась совсем недалеко от целинных земель, а полноценного косяка без папиросы, это известно теперь даже школьнику, забить невозможно.

— Так что будем делать? — Алевтина Опоркина задумчиво выдохнула клуб едкого дыма в лицо губернатору. — Распишемся в собственном бессилии?

Жухрай разогнал дым ладонью.

— Сдаваться не намерен, — сдавленно сказал он.

— И что ты предлагаешь? — первый секретарь задумчиво дымила, глядя в окно. — Мы, дорогой товарищ, не грызловский «Медведь», нам с Центризбиркомом воевать никто не поможет! Надо, Иван Николаевич, глядеть правде в глаза. Поражение мы, конечно, в этот раз потерпели, но оно нас многому научит. Партия всегда из своих поражений извлекает исторические уроки. Уж таковы мы, большевики!

— Я, Алевтина Владимировна, сдаваться не собираюсь, — глухо сказал Жухрай. — Буду бороться до последнего!

Развить свою мысль Иван Николаевич не успел. В конце коридора показался его водитель. Как всякий водитель, возящий руководителя высокого ранга, личный шофер Жухрая был дороден, нетороплив в движениях и многозначителен в словах.

— Привез я его, Иван Николаевич, — глуховатым баском сообщил он. — В машине сидит. Ждет, как говорится, ценных указаний.

Жухрай достал из кармана пиджака сотовый телефон и торопливо набрал номер.

— Это я, — сообщил он, едва на другом конце провода взяли трубку. — Что скажешь, родная?

Похоже, ответ его удовлетворил. Губернатор отключился, сунул трубку в карман и крепко пожал руку недоумевающему первому секретарю.

— Ты куда? — спросила губернатора Алевтина Опоркина.

— Главное — не сдаваться, — лучезарно улыбнулся Иван Николаевич. — Был когда-то в советские времена фильм. «Бой после победы» назывался.

— Так то после победы, — сказала первый секретарь, жестким тычком давя папиросу о бетонный подоконник. — А у нас — поражение!

— Ах, дорогая Алевтина Владимировна, — уклонился от прямого ответа губернатор. — Так ведь и мы рождены, чтоб сказку сделать былью! И мы ее таки сделаем былью! Обязательно сделаем!

Глава двадцать седьмая

Что такое девальвация чувств?

В старом анекдоте это подмечено довольно верно. Девальвация чувств наступает тогда, когда жена меняет золотую душу своего мужа на железную плоть соседа. Так что известный царицынский поэт Владимир Маковецкий был прав, когда в чувственном порыве писал: Осужденья врагов мне не надо. Сожаленья друзей — не приму! Я ушел, и душа моя рада, Что все вышло у нас по уму…

А вот у бывшего мэра города Царицына Валерия Яковлевича Брюсова по уму не вышло. И то, что испытывала в ночь после выборов его душа, никак не назовешь душевным равновесием.

Интересно, что бы вы подумали, когда в момент упоения заслуженной победой, после обильного возлияния с друзьями, вы возвращаетесь домой, ложитесь на диван, чтобы предаться неге и мечтам, и в это время ваша жена вероломно впускает в дом ненавистного политического соперника и с ним двух неизвестных мужчин? Вы ведь даже не подозреваете, что одной из причин столь странного поступка вашей жены — политические разногласия, имеющие, вполне вероятно, определенную сексуальную подоплеку.

И что бы вы пережили, когда эти двое неизвестных мужчин по команде вашего врага ловко и сноровисто переворачивают вас на живот и сдирают с вас пижамные штаны, открывая молочно-белые ягодицы? Несомненно, вы будете думать, что проигравший на выборах соперник таким образом изощренно пытается отомстить вам.

Валерий Яковлевич боролся из последних сил. Однако водителей себе Иван Николаевич Жухрай умел подбирать. Что может сделать худосочный интеллигент против людей, привыкших на трассах менять колеса КамАЗам? Ну укусить разок жестко держащую тебя руку. Ну вякнуть о правах человека, пообещать, что покусившиеся на святое будут наказаны по всей строгости российских законов. Нападавшие насильники на это ответили грубым смехом и продолжением своих непотребных действий, после которых Валерий Яковлевич ощутил легкое головокружение и полное безразличие к своей судьбе.

Но до надругательства дело не дошло.

Хозяин дома вдруг ощутил резкий укол в одну из ягодиц. «Отравили!» — Валерий Яковлевич с отчаянием обреченного задергался в крепких руках нападающих, промычал нечто оскорбительное в адрес предавшей его супруги и своего политического оппонента, вскинул голову и провалился в спасительное забытье.

— Готово? — спросил Жухрай бледного реинкарнатора, застывшего у постели мэра с иголкой в руке.

Даосов кивнул.

— Давай, братишка, — нетерпеливо и хищно сказал губернатор, берясь за пряжку своего ремня. — Верши социальную справедливость!

Трудно сказать, что явилось причиной относительной неудачи царицынского реинкарнатора — торопливость проводимой операции или качество игл, к которым в последние дни Борис Романович Даосов потерял всяческий интерес. А может, все было во внутреннем противлении Даосова коварной судьбе?

Однако факт остается фактом — полного душе обмена не получилось. Впрочем, ничего страшного в том, что половина души губернатора вселилась в тело мэра, а вторая половина осталась в собственном теле, куда в свою очередь вселилась половина души Валерия Яковлевича Брюсова, реинкарнатор не видел.

Собственно, что такое коммунист? По сути своей — это демократ, зажатый тесными рамками тоталитарной системы. Потому он всегда тоскует о свободе, выплескиваясь пафосом и гневом в кухонных разговорах по душам за бутылкой водки. А что собой представляет демократ? Если заглянуть в его нежную душу, мы увидим уставшего от свобод коммуниста, который за рюмкой коньяка в загородном ресторане тоскует о сильной правящей руке. Говоря образно, это две половинки яблока. Самого настоящего яблока, а не того, о котором подумал сейчас читатель, поднаторевший в политике. Хотя и он в своих мыслях не так уж далек от истины.

Диалектика, господа!

Однако Даосов не подозревал, что происходит, когда обе половинки душ находятся в одном человеке. С ненавистью обозревая друг друга, в один прекрасный момент они замечают, что половинки половинками, но, однако же, они от разных яблок. Если коммунистическая половинка души представляет собой, «пепин шафран» или, скажем, «реддингтон», то демократическое яблоко сортом своим никак не ниже «золотого налива», который, как известно, отличается восковой спелостью, доходящей до прозрачной белизны. У нормального человека несовпадение убеждений половинок души вызывает раздвоение личности. У многих политиков подобное заболевание не в редкость и свидетельствует о широте политических взглядов и гибкости мышления.

Уже в машине Иван Николаевич Жухрай с явной опаской спросил реинкарнатора:

— Ты, Романыч, честно скажи — выпивка не повредит?

Нет, выпивка при душеобмене повредить не могла, более того, она способствовала адаптации души в новом теле.

— Тогда тормози, — приказал губернатор. — Отметим по-рабочекрестьянски, где-нибудь на берегу, коньячком да икоркой с балычком…

Пока на берегу губернатор, следуя незнакомым, но социально близким ему рабоче-крестьянским традициям, подливал реинкарнатору в стакан высококачественный «Хенесси», в доме мэра царило смятение, по масштабам своим не уступавшее происходившему в свое время в доме Облонских. Трудно состязаться в мастерстве с графом Толстым, но еще труднее не попытаться описать все, что творилось в эту ночь в доме мэра.

То ли выпитое шампанское ударило в голову Валерию Яковлевичу, то ли половинка души его соперника начала обживать левое полушарие мозга мэра, но в эту ночь Брюсову снились кошмары.

Снилось Валерию Яковлевичу, что его исключают из партии за публично сожженный партбилет. Вроде бы это его особо волновать не должно было, но отчего-то Брюсову хотелось просить прощения. Может быть, потому что председательствовал на собрании гордый человек в полувоенном френче и в круглой фуражке с маленьким козырьком. Человек выпячивал губы и смотрел на проштрафившегося товарища, как смотрел бы председатель ревтрибунала на попавшегося в лапы революционного правосудия Нестора Махно. Видно было, что на снисхождение Брюсову рассчитывать не следовало.

— Сжег партбилет? — громко спрашивал председатель и, не ожидая ответа, сам же отвечал: — Сжег, негодяй! Однозначно сжег!

Из-за спины его со скрытым злорадством выглядывал проигравший выборы губернатор Иван Жухрай и всем своим видом показывал: плохо тебе будет, Валерий Яковлевич! Ой плохо!

Вызванная в качестве свидетеля Анна Леонидовна вышла за трибуну в красной косынке и, раскрыв черную общую тетрадь на девяносто шесть листов, принялась зачитывать прегрешения, допущенные ее мужем.

Грехи мэра и мужа в черной общей тетради были сгруппированы по принципам Морального кодекса строителя коммунизма, но ежу было понятно, что основной упор сделан был на прелюбодеяния и хищения, благо что и тех и других Анной Леонидовной было учтено более чем достаточно.

Председатель комиссии презрительно выпячивал губы и со значительным лицом кивал.

— Ну, подлец, что скажешь в свое оправдание? — спросил он, едва Анна Леонидовна закончила свое обвинение. — Будешь ли утверждать, что невиновен?

— Да че там говорить, мужики, — сказал плечистый член комиссии в кожаной куртке и черной косоворотке, с хрустом разгрызая зеленое польское яблоко. — К стенке надо ставить эту контру без лишних слов!

— Однозначно! — согласился председатель. — Кто еще хочет добавить к сказанному?

— Ко всему сказанному можно добавить лишь девять граммов из моего именного маузера! — хмуро сказал судья в кожаной куртке. — И этот паразит еще пытался занять место губернатора Царицынской области? Той самой области, которую наш вождь и учитель товарищ Сталин своей грудью защищал, пролетарской крови своей не жалея?

— Интриган, однозначно, — сказал председательствующий и налил в стакан газированной воды, которую, однако, не выпил. — Да ты хуже Немцова! Ты хуже Зюганова! Однозначно хуже! Ты — Троцкий! — Подумал и добавил: — Только я этого никогда в жизни не говорил!

Неподалеку от Валерия Яковлевича, словно примерная ученица, подняла пухлую ладошку его жена.

— Товарищи! — звонко сказала она. — Разрешите мне своей собственной рукой покончить с этим врагом трудового народа! Дайте мне маузер, товарищи! Клянусь, рука моя не дрогнет!

Губернатор Жухрай достал из-под покрытого кумачом стола громоздкую деревянную кабуру и извлек из нее маузер.

— Позвольте, — растерянно пробормотал мэр.

— Не позволим! — радостно вскричал председатель и зачем-то снял шапочку. — Предлагаю почтить память нашего товарища Владимира Яковлевича Брюсова минутой молчания!

Брюсов испуганно проснулся. Во рту стоял металлический привкус, словно перед пробуждением он сосал ствол маузера. В левом полушарии разгоряченного и немного заторможенного мозга ворочались непривычные и оттого пугающие мысли.

— Аня! — слабо позвал Валерий Яковлевич.

Вошла жена, одетая медсестрой, но в высоких с раструбами кожаных сапогах. На крутом бедре ее топорщилась защитного цвета сумка с большим красным крестом.

— Leave me alone; Let me be![6] — сказала она.

Валерий Яковлевич откинулся на подушки. Анна Леонидовна достала из сумки длинноствольный маузер и прицелилась в мужа.

— I get it[7], — сказала женщина.

Валерий Яковлевич испуганно прикрылся пуховой подушкой и замер в ожидании выстрела. «Everything is galling west!»[8] — мелькнуло в голове.

И он снова проснулся.

Анна Леонидовна сидела в кресле напротив тахты и напряженно смотрела на него.

Иван Николаевич с усилием подмигнул ей. Чувствовал он себя отвратительно, от резких движений у него темнело в глазах. Голова была какой-то чужой, и он даже не сразу сообразил, что она и в самом деле чужая.

— Неосторожна ты, девочка, — сказал он. — Ночью с мужем спать надо, а ты у любовника сидишь!

— You went gaga?[9] — спросила женщина.

— Сука! — гневно и неожиданно сказал Валерий Яковлевич. — Так ты, выходит, мне с Ванькой изменяла?

Анна Леонидовна пожала полными белыми плечами.

— That’s your beat![10] — философски сказала она.

— Ты, Валера, не гони, — глухо произнес кто-то рядом. Этот голос Брюсов узнал сразу. Говорил его политический соперник. — Сам знаешь, в каждой женщине сидит дьявол!

— Иди, Иван, иди, — морщась, сказал Брюсов. — У себя в доме я сам разберусь! Сколько же лет вы с Анькой меня за нос водили?

— Нет, товарищ мэр, — глумливо усмехнулся голос. — Ты еще, похоже, не проснулся. Куда же я уйду, если я в твоей голове?

Некоторое время Брюсов молчал, обдумывая услышанное. Женщина между тем поднялась и вышла, оставив мэра наедине со своими и чужими мыслями.

— Это, выходит, ты с реинкарнатором договорился, — тяжело сообразил Валерий Яковлевич. — А Анька тебе помогала… Так?

— У тебя не голова, а Дом Советов, — глумливо сказал из левого полушария Жухрай. — Не мэр, а настоящий Штирлиц! Быстро сообразил!

— Это что же такое получается? — продолжал размышлять Брюсов. — Ты — здесь, я — тоже здесь… Но ведь так не бывает!

— Я тоже так думал, — вздохнул Жухрай. — Похоже, товарищ, нас с тобой обоих кинули. Так сказать, нас в коммуналку утеснили, а в моих хоромах теперь неведомо кто вечеряет! Полный абзац!

— А с чего это Анька начала по-английски изъясняться? — от удивления и внезапно обуявшей его тоски Брюсов даже опустился до переговоров со своим соперником.

— А это, братишка, ты уж сам думай, — хмыкнул губернатор. — Сам знаешь, чужая жена — потемки!

У Брюсова чесались кулаки, но бить было некого. Не станешь ведь самого себя бить кулаками по голове! С каким удовольствием он бы сейчас хрястнул по чисто выбритой физиономии своего ненавистного соперника!

— Вот-вот, — сказал с левой половины Жухрай. — Допер? Мы теперь с тобой одно целое, дорогой мой Валерий Яковлевич! Я тебе что гуторю? Это раньше мы с тобой соперниками были, теперь мы — соратники. Братья, так сказать, по разуму! По мозгам, значит! — Он замолчал, потом осторожно спросил сидящего в правом полушарии Брюсова: — А ты ничего не чуешь?

— Чувствую, — признался бывший единоличный хозяин тела.

— А что ты чуешь? — с интересом поинтересовался из левого полушария Жухрай.

— Морду тебе хочется набить! — Валерий Яковлевич Брюсов сжал кулаки с такой силой, даже костяшки побелели.

Иван Николаевич Жухрай бережно разжал кулаки.

— Не горячись, — посоветовал он. — Сам понимаешь, это все равно что самого себя бить… Ты же, Валера, не мудахист какой, чтобы от собственной боли кайф испытывать? Я тебе про другое гуторю. Лично у меня такое, товарищ, чувство, что я словно бы на части разодранный. Будто часть меня здесь присутствует, а другая часть где-то далеко, далеко…

Валерий Яковлевич поднялся с постели и принялся нервно расхаживать по комнате. Странное дело, теперь ему казалось, что левый глаз видит как-то не так. Более того, теперь Брюсову казалось, что левый глаз и смотрит как-то не так. Было в нем нечто от пристального коммунистического прищура губернатора.

Разговаривать не хотелось. Однако и прежней ненависти к своему политическому противнику Валерий Яковлевич не чувствовал. Глупо ненавидеть то, что живет в тебе. Было ощущение обреченности. Вот ведь влип! Что же теперь, всю оставшуюся жизнь с зашоренным идиотом в голове жить? Он тяжело вздохнул.

— Нет, — сказал он. — Не знаю, как ты, а я вроде бы в целостности. Ну, может, чего несущественного и не хватает. По мелочам, вроде памяти.

— Завидую я тебе, братишка, — сказал Жухрай. — А тут вот сижу, гляжу по сторонам. И все мне не так! Словно бы меня в тыл к американцам забросили. Вроде бы и гуторят вокруг по-нашему, и обстановочка у тебя в квартире, как у меня. А все равно — все неродное. Последний раз я такое испытывал, когда в Германию ездил по обмену опытом. Вот, помню, губернатор ихний из Мюнхенских земель… герр Шредер… вроде и мужик неплохой, и шнапс пьет, как воду, даже без закуси… А все равно все чужое. И коровы не такие, и поля аккуратненькие, как в опытном хозяйстве института земледелия… И колхозники там сытые и толстенькие, как инструктора из моей администрации!

Голос губернатор жужжал внутри черепа, словно пчела забралась в тюльпан, обпилась нектара и никак не могла выбраться наружу. Густой был голос, вязкий такой.

Валерий Яковлевич снова принялся мысленно приглядываться к себе. Никаких отклонений особенных он пока не замечал. Но, положа руку на сердце, кто бы из читателей этих строк смог бы с ходу определить, вся ли его личность на месте, или чего-то в ней не хватает? И неудивительно — ведь все мы живем в дурдоме, именуемом современной Россией. В происходящих событиях в ней трудно разобраться даже квалифицированному врачу-психиатру, что уж говорить о тех, кого всегда именовали простыми людьми! Нас жалеть надо! Такой диагноз, как вялотекущая шизофрения, можно смело ставить двум третям населения страны. Или даже всему населению, ведь все что происходит вокруг нас — это и есть самая настоящая вялотекущая шизофрения. В каждом из нас живет бескорыстный строитель коммунизма и одновременно хапуга, жаждущий личного достатка. И что интересно, — они ведь прекрасно уживаются и стараются друг другу не мешать. Потому как очень хочется жить в достатке и при этом знать, что впереди тебя ждет светлое будущее.

— Знаешь что? — начал Жухрай. — Давай, дорогой мой Валерий Яковлевич, придем к консенсусу. Все-таки нам теперь с тобой придется все делить — от жены до губернаторского кресла. Ты только прикинь, мы ведь вместе такого можем наворотить, чертям в аду тошно станет!

При упоминании ада и его обитателей Валерию Яковлевичу стало нехорошо. Захотелось консенсуса, пусть даже со своим политическим противником.

— Это ты погорячился, — понял его и согласился Жухрай. — Однако не будем нервничать раньше времени, товарищ! Безвыходных положений не бывает! Выкрутимся, браток!

Брюсов вздохнул и снова сел на постель.

— Умные люди всегда договорятся, — сказал Жухрай. — Выше голову, ты же все-таки член партии, хотя и бывший. Вообще-то, братишка, когда выяснилось, что мы с тобой в одном теле обитаем, я попервам шибко расстроился. Никак не мог в толк взять, что дальше делать. А теперь вижу, что различия промеж нас небольшие. Нервный ты только слишком, оттого и выгоды своей сразу ухватить не можешь.

— Так кто из нас теперь губернатором будет? — поинтересовался Брюсов. — Выборы ведь я выиграл!

— Ну ты, брат, и властолюбивый, — отреагировало левое полушарие. — Оба будем. Ты, скажем, по четным числам, я — по нечетным… — легким усилием воли он заставил тело Брюсова подняться. — Ладно, у нас теперь будет время для разговоров. Пойдем, что ли?

— Куда? — удивился мэр.

— Как это куда? — в свою очередь удивился его бывший соперник. — Анну будить!

Глава двадцать восьмая

Борис Романович сел, с трудом приходя в себя. Безумная ночь не прошла бесследно.

Вместе с тем особых воспоминаний она у Даосова не оставила. Все вспоминалось какими-то рваными и бессвязными картинами, от которых к горлу подступала тошнота.

Звонил телефон. На кухне нервно гремела тарелками Наталья. Как она оказалась в его квартире, Даосов абсолютно не помнил, но одно только ощущение того, что рядом находилась родная душа, грело и успокаивало.

Звонки стали настойчивыми. Такими настойчивыми, что Даосов пожалел об отсутствии у него пистолета. С огромным удовольствием он сейчас бы расстрелял аппарат из пистолета! Во рту было сухо и так гадко, словно там у него неизвестный фермер устроил курятник на два десятка кур. Борис Романович сполз с тахты, с трудом добрался до кухни, виновато глядя на любовницу, достал из холодильника бутылку минеральной воды. Минералка приятно холодила руку. Даосов сделал несколько затяжных глотков.

— Хорош, нечего сказать! — с явным осуждением в голосе сказала Наталья.

Замолчавший было телефон ожил вновь. Борис Романович вернулся в комнату, поставил бутылку минералки рядом с телефоном и взял трубку.

— Ну? — спросил он. Не то чтобы он был невежливым, просто на более длинную фразу сил не хватило. — Даосов? — душевно сказали в трубку. — Какая ты сволочь, Даосов!

— Не по-нял? — в три приема выдохнул Борис Романович и снова приложился к бутылке с минеральной водой.

— Чего там не понять, — вздохнул собеседник. — У меня же с Брюсовым контракт был. Только не говори, что ты этого не знал, Боря! Контракт был и, между прочим, кровью подписанный! А ты что наделал? Ну что ты наделал? Зачем ты его душу на два тела разделил? Им ведь и жить теперь по-разному! Как мне теперь его душу в канцелярию представить? — У каждого свои проблемы, — философски сказал Даосов.

Трубку досадливо бросили. Послышались короткие гудки.

Даосов сел на тахту и снова приложился к бутылке.

По-хорошему, надо было срочно уезжать. Больно опасная душевная конфигурация сложилась в телах губернатора и мэра.

В принципе ничего страшного не произошло, однако… Береженого Бог бережет. А в том, что от врагов ему следует ожидать неприятностей, Борис Романович даже не сомневался. Обитатели ада существа мстительные, им на хвост наступать не стоит.

Борис Романович послушал, как на кухне гремит посудой Наталья, и грустно подумал, что чудес на свете не бывает. Если ты родился неудачником, неудачником и помрешь! И тут тебе никакие боги не помогут. Рок, дорогие товарищи! Гезера, как говорят братья-евреи.

В комнату плавно вошла Наталья, села рядом и принялась скорбно и осуждающе молчать.

Даосов посидел смирно, ткнулся носом в плечо любовницы и негромко сказал:

— Может, уедем отсюда к чертовой матери?

Наталья заглянула ему в глаза, взъерошила Даосову волосы и совсем по-матерински сказала:

— Бедненький ты мой! Иди, прими душ, легче станет!

Утро оказалось тоскливым не только для Даосова.

Игорь Дмитриевич Куретайло, покинув больничную палату, чувствовал себя совершенно выздоровевшим. Более того, он был полон энергии и сил, настроение было прекрасным. Вот только на работу Игорь Дмитриевич не особенно торопился. Вместо того чтобы предстать перед очами проигравшего выборы губернатора, Куретайло отправился к мэру. Следовало ненавязчиво, но вежливо и с достаточным тактом поздравить Валерия Яковлевича с заслуженной победой на выборах и дать понять, что в областной администрации его с большим нетерпением ждут люди, которым прежний губернатор не давал развернуться и показать административные свои таланты во всей красе.

В приемной у Брюсова сидело несколько человек, но Куретайло это не остановило. Все-таки он был человеком федерального значения. Заместитель губернатора области — это вам не хухры-мухры, это, скорее, мухры, так сказать, хухры. Можно сказать, большие мухры-хухры.

Игоря Дмитриевича несколько поразил внешний вид мэра. Валерий Яковлевич был бледен, и под глазами у него обозначились синие мешочки подглазников, да и вид мэра казался страдальческим и загнанным. Тут опытному и сведущему в политике Куретайло следовало сообразить, что и к чему, но Игорь Дмитриевич ошибся. Он легкомысленно вообразил, что ничего страшного не произошло, подумаешь, отметил человек свою победу в гонках за счастьем и материальным достатком, и немножечко увлекся. Так не прогулял ведь, не отговорился плохим самочувствием, на работу, понимаете, вышел! Вот такие руководители и должны достойно представлять в Совете Федерации заслуженную область.

— Поздравляю! — Игорь Дмитриевич даже не присел, демонстрируя новому губернатору преданность и уважение. — Честное слово, Валерий Яковлевич! Рад! Честное слово — рад! Искренне рад! Если бы вы, Валерий Яковлевич, знали, как тяжело было работать с этим старым ретроградом! Никакой смелости мысли, одни лишь заезженные коммунистические догмы! Думается, что под вашим руководством дела области пойдут значительно лучше! Люди, они ведь, честно говоря, устали от этого партийного дурака!

Но заместителю губернатора не повезло. Или день был нечетным, или два полушария головного мозга все-таки соединились в едином порыве к власти, но только мэр поднял голову, и Куретайло с ужасом увидел знакомый жесткий прищур.

— Партийный дурак, говоришь? — прогремел мэр. — Старый ретроград тебе надоел?

Ожидавшие приема посетители были несказанно удивлены. Да что там удивлены, шокировала их картина, случайными зрителями которой неожиданно стали. Мэр города Валерий Яковлевич Брюсов с видимой натугой вынес в приемную обезумевшего от ужаса заместителя губернатора, хрипло дыша, приказал открыть дверь и бросил Игоря Дмитриевича Куретайло на ковровую дорожку, прикрывающую бетонный пол.

— И чтобы я тебя больше не видел! — непонятно сказал мэр. — Я тебе покажу заезженные коммунистические догмы!

И это было тем более странно, ведь всем было известно, что Валерий Яковлевич Брюсов твердо стоит на демократической платформе, одно время, когда его гастроном подвергли комплексной ревизии, он даже в правозащитниках ходил, с самим Сергеем Адамовичем Ковалевым вел интенсивную переписку. Присутствующие поудивлялись, но вслух никто из них ничего не сказал. Все помнили малоросскую поговорку и знали, у кого трещат чубы, когда дерутся паны.

Игорь Дмитриевич Куретайло поднялся и как-то странно, крабьим манером побежал по коридору на выход. Даже до свидания не сказал.

Оказавшись на улице, Игорь Дмитриевич обрел способность соображать. Вот, значит, как дело обернулось! Пока он в больнице лежал, а мэр выборы выигрывал, Иван Николаевич Жухрай нашел беспроигрышный ход и вновь стал губернатором! Ничего, ничего, значит, в теле губернатора сейчас находится душа мэра. И это очень даже хорошо! Куретайло откроет Брюсову глаза на грязные махинации своего бывшего руководителя. Он своего добьется! Не знаете вы, гады, Игоря Дмитриевича! Он еще вам покажет! Господи, бок-то как болит…

Пока заместитель губернатора причитал и грозился, добираясь до здания областной администрации, в городской мэрии происходило невероятное. Валерий Яковлевич Брюсов отказался принимать записавшихся на прием предпринимателей и приказал впускать к нему пенсионеров с их неотложными бытовыми нуждами и заботами. Заместители его собрались в кабинете у референта Терентьева. Станислав Аркадьевич был изумлен несколько больше заместителей, ведь он сам организовывал запись бизнесменов на прием и рассчитывал поиметь с этого некоторую выгоду. Теперь надежды лопались радужными мыльными пузырями, оставляя на чисто выбритом лице Станислава Аркадьевича красные пятна.

— Будем перестраиваться, — грустно сказал первый заместитель, у которого и тени сомнения не возникало в том, что ему придется идти вместе с Брюсовым в областную администрацию.

Остальные тактично промолчали. Честно говоря, молчание это было каким-то подавленным. Тоска царила в кабинете. Тоска и уныние пополам с недоумением.

— На кой черт ему эти пенсионеры сдались? — не выдержал самый молодой заместитель, курировавший коммунальное хозяйство, включающее в себя кладбища и похоронный бизнес. Молодой был заместитель и глупый, не понимал, что именно пенсионеры дают ему возможность жить в достатке и сытости. — Ну я понимаю, перед выборами… Тогда это необходимо было — встречаться и обещать. Сейчас-то зачем время тратить?

Первый заместитель укоризненно посмотрел на него. Нет, если по совести, то с мнением коммунального заместителя он был полностью согласен, но высказывать это мнение вслух считал бестактным. Начальству… э-э-э…

Да что там говорить! Никуда начальству заглядывать не следовало. На то оно и начальство, чтобы свою игру на несколько ходов вперед просчитывать.

— Курочке пришел звиздец, — удовлетворенно сказал начальник отдела международных связей Иван Матвеевич Бунша. — Видели б вы, мужики, как наш шеф его нес! Я думал, что у него пупок развяжется! Вынес его в коридор, да как шмякнет об пол! Я сам видел!

— А вот за это, братцы, не грех и выпить, — сказал первый заместитель мэра, которому предстояло вместе с выигравшим выборы шефом идти на повышение.

С заместителем согласились. Пока тот щедро разливал по стаканам остывшую в финском холодильнике водку, в кабинете царило оживление. Как в лесу, когда порыв ветра трогает кроны деревьев. Гомон прошумел и стих так же неожиданно, как и начался.

— Ну, за удачу! — степенно сказал первый заместитель мэра, поднимая свой стакан.

— За продолжение демократических преобразований в масштабе области, — сказал заместитель по промышленности, явно рассчитывая, что мэру сообщат о его лояльном поведении.

Вскоре в кабинете референта воцарилось непринужденная обстановка. Выпили за победу на выборах, потом еще раз выпили, но уже за женщин и любовь. Станислав Аркадьевич, руководивший застольем не в первый раз, за очередностью тостов следил со строгостью грузинского тамады, потому обязательным и уместным оказался тост за родных и близких, не менее правильными показались тосты за мир во всем мире, за синее небо над головой. Да мало ли тостов можно произнести в прекрасный рабочий день в хорошей мужской компании!

Между тем, закончив прием пенсионеров, Валерий Яковлевич Брюсов приказал к себе никого не пускать. Оставшись один, он набрал знакомый номер и после длинных гудков услышал не менее знакомый голос.

— Здравствуй, Ваня, — после некоторой паузы сказал он. — Это тебя твоя вторая половинка беспокоит. Ты один?

— Какой черт один! — взорвались на другом конце трубки. — Этот кретин с утра, как мотылек, понимаешь, бьется в правом полушарии! И ноет, и ноет! Голова от него уже болит. Сам понимаешь, вчера ночь бурная была, а теперь еще и этот ишак достает! Господи, вот ситуация!

— Так вы не договорились? — удивилась левое полушарие мэра. — А у меня клиент вполне сговорчивый попался, к утру мы с ним по всем вопросам общий язык нашли.

— Значит, тебе умная половина досталась, — вздохнули на другом конце трубки. — А моя только ноет. Обидно ему, видишь, что выборы он выиграл, а результатами победы пользоваться не придется! Нет, этот Даосов — сволочь законченная! Он еще у меня умоется горючими слезами! Ты смотри, какую пакость он с нами сотворил!

— А я думаю, что нет худа без добра, — сказала та часть сознания Жухрая, что находилась в теле мэра. — Сам посуди, уникальная ситуация, а?

— А вот возьми и сам с ним поговори! — зло отозвался собеседник. — Или лучше всего, пускай с ним твоя правая половинка переговорит, мэр твой долбаный! Он, конечно, в твоем правом полушарии засел?

— Можно и поговорить, — покладисто согласился Жухрай со своей второй половиной. — Только ты трубочку к правому уху приложи, мой тоже слева ничего не воспринимает. Такой, брат, упертый!

— Упертый… — проворчал его собеседник. — Мой вообще ничего не хочет понимать. Ни справа, ни слева. Только и слышу от него: вы семьдесят лет рулили, теперь дайте и нам порулить… Автолюбитель хренов, все бы ему рулить! Знаешь, что он мне утром заявил? Гуторит, подлюга, раз уж так все получилось, гуторит, раз судьба мне такая в чужом теле остаток жизни провести, я намереваюсь фракцию правых сил организовать. Только мне фракционности в своей голове не хватало! Боюсь, Ваня, подведет он меня под монастырь!

— Ладно, — сказал Жухрай. — Не забудь, трубку к правому уху надо приложить.

Сам же обратился к нетерпеливо ждущему Брюсову.

— Видишь, браток, какая каша завернулась! — озабоченно вздохнул он. — Говорил я тебе, что неполностью мы в этом теле засели! Предчувствия меня не обманули. Ты уж попробуй убедить свою половину, что нельзя нам друг от друга отрываться. Сам знаешь, раздвоение личности — штука опасная, глазом моргнуть не успеешь, как в задницу серу и аминазин колоть начнут! Жалко мужиков, обоих в одном теле в психушку загонят!

Валерий Яковлевич согласился. Он приложил трубку к правому уху тела и негромко сказал:

— Алло? Валерий Яковлевич, ты меня слышишь?

— Губернатор Брюсов на проводе, — знакомым и вместе с тем каким-то чужим голосом отозвалась трубка. — С кем имею честь говорить? Кто это?

— Кто-кто, — усмехнулся Валерий Яковлевич. — Конь в пальто. Брюсов на проводе, вторая твоя половина!

— Это провокация! — немедленно заявил собеседник. — Я вынужден обратиться в независимые средства массовой информации. Коммунисты пользуются недозволенными методами, а вы — провокатор! Я не желаю иметь с вами какие-либо дела!

— Ты подожди, не тарахти, — сказал Валерий Яковлевич. — Ты осознал, кто тебе звонит?

— А вашего так называемого реинкарнатора вообще будут судить, — взвизгнули на другом конце трубки. — За членовредительство. Я кодекс смотрел, есть там такая статья! Вот впаяют ему лет десять, если только терроризм не пришьют! Тела лишил, семьи и должности лишил! Кто я теперь?

Валерий Яковлевич почувствовал раздражение и стыд. Господи! Неужели и он был вот таким — жалким, истеричным и не слушающим голоса разума?

— Ты меня послушаешь хоть немного? — устало сказал он. — Понимаешь, дружище, мы с тобой сейчас вроде семьи, бьющейся за свое воссоединение. Но поскольку ты сейчас в чужом теле, то лучше тебе помалкивать и со своим основным, так сказать, коренным сознанием общий язык искать. Ты меня не перебивай, выслушай внимательно. Я тебе дело говорю. Ты хоть раз видел, чтобы маленькая народность на основную тянула? Видел? Тогда скажи мне, чем этот оттяг закончился? Правильно. Суверенитета тоже надо хапать с умом, а то ведь и подавиться можно. Это хорошо, что ты про Чечню вспомнил! Вот ты теперь и есть такая Чечня в голове бывшего губернатора. Если много выступать, то можно и опухоль на полушарии заработать. И чем тогда дело кончится? Правильно. А чтобы тело не погибло, надо компромиссы искать. Мы же с Иваном Николаевичем в моем теле нашли их!

Слава Богу, этот тугодум начал понемножечку поддаваться. Ныл еще, ворчал, но прислушиваться к своему далекому альтер эго начал.

— Главное, выиграть время, — поучал вторую половинку своего сознания Владимир Яковлевич. — Слышал про коалиционное правительство? Считай, что у вас с Иваном Николаевичем как раз такое правительство и есть. Ты меня понимаешь?

Странное дело, на другом конце провода что-то происходило. Валерий Яковлевич мог поклясться, что слушали его невнимательно.

— Ты погоди… — голос губернаторской половинки души Брюсова вдруг стал напряженным. — Вот дерьмо! Вот гадина! Ты погоди, я тебе попозже перезвоню…

Слышно было, как трубка на другом конце провода легла на стол. Валерий Яковлевич с недоумением вслушивался в происходящее. Если бы Брюсов разговаривал не с главой администрации области, он бы мог поклясться, что на другом конце провода кого-то били. Но этого просто не могло быть! Солидное здание, солидный кабинет, солидные люди!

Наконец трубку кто-то взял. По тяжелому судорожному дыханию трудно было понять, чье именно сознание в данный момент владеет губернаторским телом.

— Алло? — сказал Иван Николаевич Жухрай.

— Что у вас там случилось? — удивленно спросил мэр.

— Ничего особенного. Гнида эта пришла, Курочка, — выдохнул в трубку Жухрай. — Ну и решил, что я теперь — это ты! Прогнуться, сволота, решил! А мы ему дружный отпор дали! Вот так!

— Я его — по уху! — вклинилась в разговор радостно и немного визгливо вторая половинка Валерия Яковлевича Брюсова. — Вот мужик удивился! Даже забыл, что он только что говорил!

— Это точно, — солидно поддержал своего мысленного оппонента губернатор. — Я и опомниться не успел, как он Курочку в приемную вынес и минералкой холодной полил! Смотрю, а у Курочки глаза ошалелые стали, уставился на меня, а потом как заорет: «Один в двух лицах! Один в двух лицах!» — и бегом от меня по коридору…

— Правильно, — вклинился в беседу Жухрай, обитавший в левой половине мозга мэра. — У нас он тоже утром был! Только тут я его об пол хрястнул!

Они поговорили еще немного, радостно перебивая друг друга. Мэр, обитавший в теле губернатора, уже не требовал прикладывать трубку обязательно к правому уху и даже вполне благосклонно воспринимал шуточки своего сожителя по губернаторскому телу. После визита Куретайло стало ясно, что политические и бытовые разногласия бывших соперников не так уж и велики.

Закончив разговор, Жухрай, обитавший в теле мэра, подошел к окну, достал пачку сигарет и закурил.

— А вот этого не надо! — возмутился мэр. — Я никогда в жизни не курил!

— А теперь закуришь, — невозмутимо сказал Жухрай. — Я тебе и так уже столько уступок сделал. Потерпи, браток!

В то же самое время в кабинете его референта веселье достигло своего апогея. Песни не пели только потому, что не желали травмировать неустойчивую психику посетителей мэрии, блуждающих по ковровым дорожкам длинных и узких кабинетов.

Станислав Аркадьевич призвал всех к вниманию, надел очки и, полистав записную книжку, с чувством продекламировал:

Поднимем тост, коль мы еще не пили,

За дружбу — всем недружбам вопреки,

Чтоб, как соломинки в снопе, близки мы были,

И, словно камушки в скале, крепки.

Заместители мэра похлопали референту и принялись обниматься, обмениваясь скупыми мужскими поцелуями. Воспользовавшись этим, Станислав Аркадьевич выскользнул за дверь и прошел в кабинет шефа.

Увидев дымящего сигаретой Брюсова, он на секунду замер в изумлении. Вся мэрия знала, что к курению их шеф относится крайне отрицательно. Справившись с удивлением, Терентьев подошел ближе и негромко кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Чего тебе? — спросил Валерий Яковлевич, брезгливо выбрасывая сигарету в форточку.

— Валерий Яковлевич, — сказал референт. — Там у меня в кабинете ваши замы разгулялись. Я уже несколько раз просил их разойтись. Какое там! Еще немного — и петь начнут!

«Вот дерьмо! — удивленно сказал Жухрай, нащупывая в кармане зажигалку. — Кто это?» — «Кто, кто… — смущенно сказал Брюсов. — Референт это мой, Станислав Аркадьевич Терентьев. Он мне всегда о разных нарушениях сигнализирует!» — «Нет, — сказал Жухрай. — Ты как хочешь, а я сейчас этого стукача с позором выгоню!» — «Знаешь, — подумав секунду, отозвался сожителю Брюсов. — Я уж сам. Мой грех, мне и разбираться…»

Дальнейшими событиями референт мэра Станислав Аркадьевич Терентьев был весьма удивлен. Секретарша, в течение дня наблюдавшая вынос уже второго тела, была удивлена еще больше.

Глава двадцать девятая

Откровенно говоря, Борис Романович Даосов поехал в совхоз «Новонадеждинский», ставший по велению времени акционерным обществом, для очистки совести. Реинкарнатор и сам не мог объяснить, почему он поехал в совхоз. С одной стороны, обществу было бы лучше, если бы такие люди, как Бородуля, вели себя пристойно и не отвлекали сограждан от строительства очередного светлого будущего. Но с другой стороны, слово Даосовым однажды было дано, и не привык Борис Романович данному слову изменять.

События последних дней оказали на реинкарнатора неизгладимое впечатление. Кто бы мог подумать, что в результате неудачного обмена душ губернатор и мэр объединят свои усилия? Такие разные люди, а вот гляди ж ты, — нашли общий язык! Это только говорят, что люди разных политических взглядов не имеют точек соприкосновения. На самом деле все значительно проще. Запах денег стирает не только политические разногласия, он толкает к объединению, казалось бы, абсолютно разных по характеру людей. С момента неудачного душеобмена губернатор и мэр почти не расставались. Тут и гадать не стоило, кто станет правой рукой Брюсова, когда мэр заступит на губернаторский пост.

Бывший губернатор Иван Николаевич Жухрай заговорил о приватизации объектов федерального значения, а пока еще остающийся на посту мэра Брюсов — о национализации городских. Можно было не сомневаться, оба они видели личные перспективы объявленных экономических преобразований.

Также дружно они призывали «жухраевцев» и «брюсовцев» оставить заборотворчество и прийти к желанному консенсусу. «Сделаем наш город садом!» — призывал бывший мэр. «Добьемся для нашей области свободного экономического статуса!» — вторил ему бывший губернатор. Что и говорить, неплохо было бы жить в саду и стричь купоны с необлагаемой федеральным налогообложением экономической деятельности. Пока Брюсов осторожно высказывал одобрение политике президента и говорил о необходимости сильной руки в управлении обществом, Жухрай громогласно заявлял о необходимости дальнейшего развития демократии в обществе. Оба соглашались с тем, что кухарки с управлением государством, естественно, не справятся, но бывшим работникам госбезопасности это вполне доступно. «Построил лагерь, — говаривал Валерий Яковлевич Брюсов, — построит всю страну!». Жухрай с ним соглашался. «Правильно гуторишь, если он „медведей“ сумел построить, то людей по ранжирам поставить — ему раз плюнуть!»

В переходе на улице Комсомольской появились прилично одетые люди, играющие на аккордеонах и скрипках.

Губернатор и мэр

Обирают без мер, —

жаловались они, кивая на поставленный рядом открытый чемодан.

Дорогие прохожие,

Помогите, чем можете!

Все мы были при деле,

Магазины имели…

Мы ворочали тыщами,

А теперь стали нищими.

Бизнесменов жалеючи,

Бросьте хоть бы копеечку.

Стихи были неважные, рифмы довольно неуклюжими, да и мелодия казалась слишком простенькой, но изредка певцам подавали. Даже милиция новоявленных попрошаек не гоняла. Все-таки люди не на новый «мерседес» собирали — на хлеб зарабатывали!

В совхоз «Новонадеждинский» Даосов добрался около десяти часов утра. Узнав о цели визита, директор недовольно покрутил головой.

— Понимаю тебя, Романыч, но навстречу пойти не могу. Да у нас на этом баране все держится! Это ж вожак от Бога! Он на прошлой неделе двух волков загрыз, «уазик» с любителями халявного мясца перевернул! Не могу я его лишиться! И народ меня не поймет… Боря, ты мне, конечно, друг, но порядок в стаде дороже!

Даосов вздохнул.

— Ты, Федор Степанович, извини, но ты сейчас как рабовладелец рассуждаешь. Все-таки это не баран, о человеке речь идет. Пусть Бородуля плохой, но все-таки человек!

— Да с ним пастуха никакого не надо! — с жаром сказал директор. — Его бараны с полублеяния слушаются, овчарки перед ним на задние лапы встают!

— Вот мы его и спросим, — сказал Даосов. — Где стадо?

Стадо паслось на околице села. Живописная была картина. Трава казалась изумрудной, небеса синими, неподалеку сонным зеркалом отблескивал обширный пруд, обсаженный ветлами и тополями, а посреди всего этого великолепия паслись белые и черные овцы, которые, несмотря на предоставленные им свободы, предпочитали держаться рядом с вожаком — круторогим и твердолобым красавцем с выпуклыми и внимательными коричневыми глазами.

Баран скользнул равнодушным взглядом по Даосову и отвернулся.

— Бородуля! — удивленно сказал Даосов. — Да ты что, даже не рад мне? А я, между прочим, за тобой приехал!

Баран величественно поднялся, вскинул гордо голову с большими витыми рогами и пошел прочь, крепко держась на тонких, но мускулистых ногах. Овцы с радостным блеяньем двинулись за ним. Рядом с вожаком услужливо семенили бараньи «шестерки», преданно заглядывая в глаза вожака. Даосов не поверил своим глазам: овчарки, и те припадали на передние лапы, когда Бородуля в своем новом обличье проходил мимо них. Тут и гадать не стоило. Нашел человек свое место в жизни и менять его не собирается.

А потому и все дальнейшие переговоры с Бородулей были излишними.

— Ладно, — махнул рукой Борис Романович. — Заботой меньше.

Директор совхоза облегченно вздохнул и смахнул пот со лба.

— Поехали, — сказал он. — Я тебя, Боренька, сейчас таким медком угощу! Двадцать ульев с африканскими пчелами купили!

В город Борис Романович возвращался в некоторой задумчивости. Конечно, старая поговорка не могла ошибаться и человек всегда ищет, где ему лучше. Однако властность Бородули смущала реинкарнатора. Не верилось, что бывший мафиози остановится на полпути, но в роли директора совхоза Борис Романович Бородулю в его нынешнем обличье решительно не представлял. Вообразилось, как Бородуля, ласково поглядывая на реинкарнатора коричневыми хитрыми глазками, угощает его сочной зеленой травой или пахучим сеном. Борис Романович хмыкнул и помотал головой, отгоняя видение. И своевременно он это сделал, — за железнодорожным переездом у завода буровой техники стояла специфически раскрашенная машина, и двое продавцов полосатых палочек внимательно поглядывали по сторонам, выискивая очередного покупателя.

Заметив проезжающего мимо реинкарнатора, один из сотрудников ГИБДД отвернулся, и сплюнул.

— Вот из-за этого гада меня из «семерки» и турнули, — сказал он товарищу. — Полковника Иванова на пенсию отправили, а меня — на дорогу! Помнишь, я тебе рассказывал? Сначала меня чуть кобра в кустах не укусила, а ребят генерал пьяными заловил. Начали разбираться, блин, оказывается, мы по личной прихоти губернатора Жухрая работали! Нам в службе собственной безопасности и говорят, мол, закон мы об оперативно-розыскной деятельности нарушили. На государство, говорят, пахать можно, а на губернатора нельзя. Он, говорят, как частное лицо выступает, заданий ментовке давать никаких прав не имеет! Я-то откуда знал! Губернатора переизбрали, полковника на пенсию погнали, а меня — на дорогу!

— Не грусти, Игорек, — сказал второй патрульный. — Хочешь, мы этого гада догоним и ошкурим маненько? Двушку, как с куста сдерем, еще и спасибо скажет!

Лейтенант Иванцов сморщился. Испуганно оглядываясь на проехавшую мимо машину, он досадливо сказал:

— Ты думай, что говоришь! Двушку он с него сдерет! Да он нас запросто не то что без штанов с лампасами, без души оставит! Не, Толян, давай кого попроще поищем!

Борис Романович так и не узнал, какая угроза над ним нависла. Проехал мимо и прибавил скорости.

Утром, еще до его отъезда в совхоз, произошло два знаменательных события. Сначала позвонил лама.

— Ну ты, Борис Романович, хитер! — довольно хихикнул он. — Не ожидал от тебя такой прыти! И политическое равновесие в городе установил, и нижним фитиль вставил! Молодец!

Даосов ничего не понимал, но бормотал что-то подходящее к случаю.

— Молодец! — еще раз похвалил его лама. — Готовься, Борис Романович! Будешь работать в Москве! Дело ответственное, но я думаю, оно тебе по плечу!

И отключился, оставив Даосова и Наталью в приятных недоумениях.

Около десяти часов на работу к Даосову приехал злой бес в обличье кладбищенского сторожа и швырнул на стол мешочек с иголками.

— Забирай свои души! — нервно скаля длинные зубы, сказал он. — Что ж ты меня, дубина, не предупредил?

— О чем? — пожал плечами Даосов. Такого поворота событий он никак не ожидал. Пожалуй, в этот момент он был потрясен не меньше беса.

— О том, что твоим душам грехи отпустили, — заорал бес. — Хорошо еще, что Минос их не попустил! Представляешь, что бы случилось, если бы души праведников в ад попали!

Объяснить он не успел, видимо, именно в этот момент беса позвали снизу. На мгновение приняв свое истинное обличье, бес исчез, оставив после себя клубы гари и едкий запах серы. Видно было, что представитель преисподней разъярен. Удивительного в том ничего не было, кому охота вновь возвращаться во второй круг для охраны грешников после почти дипломатической работы!

«А ведь и в самом деле, — сообразил Даосов. — Грехи-то покойникам отпущены были. А раз Бог их простил, то они уже не грешники, им прямая дорога в рай!» Теперь он понял, о каком фитиле говорил ему лама.

Возвращаясь в Царицын, Даосов с тревогой думал о своем будущем. Причин для волнения было более чем достаточно. С одной стороны, еще неизвестно, какие задачи перед ним будут поставлены в столице и справится ли с ними Даосов. С другой стороны, можно было не сомневаться, что пакости со стороны оскорбленного беса обязательно последуют. Мстительность обитателей ада хорошо была известна всем, кто с ними однажды сталкивался.

В то же самое время, когда реинкарнатор возвращался из Новой Надежды в город, в сауне футбольной команды «Статор», распарившись и окунувшись в бассейн с холодной водой, в меланхоличном молчании пили пиво бывший заместитель губернатора области Игорь Дмитриевич Куретайло и бывший полковник милиции Иванов, совсем недавно еще руководивший службой по борьбе с экономическими преступлениями. Компанию им в этот раз составил дьякон Михаил, не раз отпевавший покойников в часовне на Центральном кладбище. И на этот раз присутствие попа было оправданным, уж больно мрачное настроение обуревало его собутыльников, с таким настроением только и отправляться на встречу с ангелами или их оппонентами.

Игорь Дмитриевич хмуро оглядел скудный стол, махом опрокинул в себя полстакана водки и язвительно сказал полковнику:

— Выходит, и ты, Андрей Андреевич, не уберегся. Поперли тебя на пенсию и спасибо за все твои услуги не сказали! Зря ты на два фронта шестерил!

Бывший полковник медленно выцедил водку, пошарил по столу голодным взглядом, ухватил и потянул к себе кусок жареной курицы.

— Меня, по крайней мере, из кабинета не выносили и на пол не роняли.

— Нашел чем попрекать! — Игорь Дмитриевич зябко закутался в простыню и посмотрел на меланхолично жующего дьякона. Редкая рыжая бородка дьякона неторопливо двигалась из стороны в сторону, словно он читал молитву или отпевал кого-то. — Я же как лучше хотел! Я, когда увидел, что Брюсов совсем не Брюсов, сразу в кабинет к губернатору кинулся. Объяснить хотел, предупредить! Я же про него, гада, думал! А он, сука! Веришь, два дня сидеть не мог! — Куретайло хлебнул пива прямо из бутылки. — Кто ж подумать мог, что такое возможно? Ты сам прикинь, много у нас народу сразу в двух телах обитают?

— Мне это без разницы, — сказал Иванов, потянувшись за соленым огурцом. — Я сейчас охранную фирму открываю. «Щит» будет называться.

Дьякон Михаил строго глянул на бывшего полковника и, продолжая чистить вареное яйцо, сказал назидательно:

— Сказано у Екклезиаста: «Хорошо, если ты будешь держаться одного и не отнимешь руки от другого».

— Тупой он твой Екклезиаст, — сразу же отозвался Андрей Андреевич. — К голосу народа прислушиваться надо. В корни заглядывать. А народная пословица гласит: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь!» — бывший полковник тяжело вздохнул и значительно добавил: — Проверено!

Дьякон Михаил вытер правую руку о простыню и неторопливо перекрестил ею заблудшую овцу, не ведавшую, что она творит, а тем более говорит.

— А я в Москву поеду! — горячился бывший заместитель губернатора. — Я им открою глаза на то, что себе позволяют в провинции представители чужеродных конфессий! Сегодня они с нами так обращаются, завтра до самых верхов доберутся! — разволновавшись, он снова плеснул себе водки, хотя, судя по красному лицу обличителя, делать этого явно не стоило. — Мужики знакомые есть, устроят прием к президенту… Я ему открою глаза на происходящее!

— На то сказано у пророка Исаии, — сказал дьякон Михаил. — Вот сильные их кричат на улицах; послы для мира горько плачут… — и пояснил для особо непонятливых: — В дурку отправят!

Полковник Иванов, еще не забывший, что совсем недавно носил погоны, поднял на Куретайло удивленный взгляд.

— Поражаюсь я некоторым, — сказал он. — Что вы все в Москве истины и мудрости ищете? Обыкновенные люди, иной раз даже дурнее провинциалов бывают. Я с ними не раз сталкивался. Слава Богу, не одну комиссию московскую в свое время пережил! Пьют, как лошади, а приказы хуже нас знают. Проверено!

Дьякон Михаил благостно покивал.

— Истину глаголешь, полковник. Бывали и у нас такие: слова елейные, а в сердцах гной.

Игорь Дмитриевич Куретайло в сердцах повернулся к духовному лицу.

— Как у нас с верой, батюшка? — в упор спросил он.

Дьякон Михаил, трогая тонкими сухими пальцами редкую рыжую бородку, ответил столь же откровенно:

— С верой у нас хорошо. С деньгами, сын мой, хреново!

Полковник Иванов вытер краем простыни распаренное красное лицо.

— Я вам так скажу, мужики, — сказал он. — Наша область Богу тоже не свет в окошке. Кто вам сказал, что в столице такой же Даосов не орудует. Вы на Жирика поглядите, он ведь в Госдуме, как проститутка между фракциями крутится, не знает, кому выгоднее отдаться! У этого в теле не одна душа живет, а сразу десять! Или этого мужика, что от имени аграриев выступает, вспомните. Куда ветер подует, туда и его несет. Нет, мужики, я думаю, там тоже уже все схвачено. Есть у них свой реинкарнатор, попомните мое слово! Их счастье, что он сейчас на стороне власти выступает. Да что там гадать, достаточно на результаты выборов посмотреть. И сразу все ясным станет…

Игорь Дмитриевич вспомнил своих друзей и политических союзников по Москве и даже вздрогнул от неожиданной догадки. По телу разлилась слабость, на лбу крупными каплями выступила испарина.

— Я вам так скажу, братцы, — сдавленно сказал он, ужасаясь собственной догадке. — Это еще хорошо, если там реинкарнатор! А если — нет? Если они там все с лукавым повязаны? Деньжищами-то какими ворочают! А откуда деньги? Сколько ни воруй, а столько не уворуешь!

В сауне стало тихо.

Дьякон Михаил испуганно перекрестился, осенил крестным знаменем темные уголки бани и пробормотал:

— И обращу праздники ваши в сетования и все песни ваши — в плач…

Может, и прав был он, цитируя пророка Амоса, только понять и осознать это, мы все сможем в недалеком будущем, ибо ничто не ново под луной, и в народе все так же угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего, и пришельца угнетают несправедливо.

Но хуже всего в этом мире приходится любящей женщине. Особенно если любит она четверых, пусть и в двух всего телах. Анна Леонидовна сидела на кухне и прислушивалась к происходящему в спальне. Невнимание мужа и любовника удручало женщину. Казалось, все должно быть хорошо, а примирение соперников обещало много приятных минут. Вместо этого муж и любовник постоянно уединялись и секретничали. О чем они могли секретничать? Больше всего Анну Леонидовну обижало недоверие любовника. У мужа всегда бывают секреты от жены, но откуда секретам взяться у любовника?

Что тут можно было сказать? Несмотря на свой житейский опыт, Анна Леонидовна была наивной в любви. Будь она немножечко искушеннее, Анна Леонидовна сразу вспомнила бы притчу о двух половинках души, ищущих друг друга по белому свету. Настоящая любовь бывает лишь тогда, когда половинки души находят друг друга и соединяются в целое яблоко. Разделенным душам губернатора Жухрая и мэра Брюсова несказанно повезло — половинки их душ все-таки встретились и соединились. Случившийся союз был прочным. Такой союз был прочнее кровного родства.

Им было что сказать друг другу, нежность и радость встреч переполняла соединившиеся души и заставляла соединиться в единое целое тела. Не было более никаких разногласий, была только радость единения, от наступившего наконец демократически-коммунистического союза, в котором твердый прагматизм играл не последнюю роль.

Души соединились.

Что же оставалось брошенной любовником и мужем женщине? Она сидела на кухне и думала о нелегкой женской судьбе. Мысли ее были печальны.

В соседней комнате сын Мишенька неожиданно закончил давно начатое стихотворение. Последние строчки сквозили все той же грустью.

Вот нам сменили знамя,

Жизнь извратив отцов.

Что будет завтра с нами,

Прапорщик Жеребцов?

Прапорщик Жеребцов, долго воспитывавший из избалованного мальчишки настоящего человека, молчал. Вопрос, заданный Мишенькой, был философским и оттого трудным. Прямого ответа на него не было, а лукавить прапорщик не умел.

Волгоград — Москва — Санкт-Петербург — Царицын,

октябрь 1999 года — июль 2000 года

Примечания

1

Снимался наш Рэмбо до Голливуда в порнофильмах и даже заслужил звание жеребца.

2

Украсть чемодан (жарг.).

3

Корейцы, воевавшие с китайцами. Китайцы до сих пор их не любят.

4

Автор использовал в тексте стихи Е. Евтушенко, В. Высоцкого, М. Абрамова, О. Гегемонова, И. Жеребцова, В. Мамуриной.

5

Стихи А. Галича.

6

Оставь меня в покое (англ.).

7

Я тащусь (англ.).

8

Хана! (англ.).

9

Ты что, обалдел? (англ.)

10

Судьба твоя такая (англ.).

Content

Сергей Синякин
Поезд в один конец
(сборник)

Грустные сказки

Кисть и краски Маленькая повесть с большими преувеличениями

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Жила-была ведьма, или танцы на краю ночного облака

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Вулканолог Званцев и его техноморфы

Прощание

Первое знакомство

Зараза

Средство общения

Отцы и дети

Картежник

Кто, кто…

Отпуск на море

Настоящие друзья

Дворец подводного царя

Спасатели

Саламандра

Успех и удача

Остров обезьян

Деревенская идиллия

О друзьях-товарищах

Возвращение

Поезд в один конец Откровенно хулиганское повествование о смысле жизни и дорогах, которые мы выбираем

Глава первая Таганцев и внутренний голос

Глава вторая Отъезд Таганцева

Сутки первые

Сутки вторые

Сутки третьи (продолжение)

Сутки четвертые

Сутки четвертые (продолжение)

Сутки пятые

Глава третья

Сутки пятые (продолжение)

Сутки пятые (продолжение)

Сутки пятые (продолжение)

Глава четвертая

Сутки пятые (окончание)

Сутки шестые

Сутки седьмые

Сутки восьмые

Сутки последние

Вместо эпилога

Рыцарь лихолетья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Реинкарнатор

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Примечания